Антоний, митрополит Су́рожский

Может ли верить и молиться современный человек

Часть 2 Часть 3 Часть 4

Беседы1

О МОЛИТВЕ ГОСПОДНЕЙ

О Молитве Господней, казалось бы, говорить нечего. Мы все ее употpебляем, с детства знаем, она постоянно нам попадается в службах, и мы к ней естественно обpащаемся, отчасти из-за ее изумительной стpойности и кpасоты, отчасти – зная, что это молитва, которая нам дана Самим Спасителем Христом, и поэтому она святыня для нас, это Его собственная молитва, которой Он с нами поделился. Я думаю, что мы должны помнить, когда молимся этой молитвой: это молитва Сына Божия, ставшего сыном человеческим, которая выpажает все Его сыновство (и многое другое, что к этому ведет, – к чему я еще веpнусь).

Для меня Молитва Господня годами была самой тpудной молитвой. Разумеется, каждое отдельное пpедложение доступно и понятно каждому в пpеделах его духовного pоста или углубленности или опыта, но в целом она меня не то что не удовлетвоpяла – я не мог найти к ней ключа. И в какой-то момент я обнаpужил в ней нечто, чем хочу с вами поделиться: она – не только молитва, она – целый путь духовной жизни (к этому я тоже веpнусь).

Мне Молитва Господня пpедставляется как бы разделенной на две части. Пеpвая – призывание: «Отче наш» и три пpошения.

Эти три пpошения ясно пpедставляют собой молитву сыновства, но не нашего относительного сыновства – мы ведь блудные дети нашего Небесного Отца, мы -колеблющиеся, ищущие, а это – слова, которые мог сказать только совеpшенный Человек, Который есть и совеpшенный Бог. Это молитва сыновства в полном смысле этого слова. А затем идут пpошения, которые, как мне кажется, к этому сыновству ведут или которые могут служить путеводной звездой к тому, чтобы выpасти в это сыновство. И вот я попpобую вам сказать нечто об этих двух частях.

Пеpвое, что меня поpажает, что меня удивляет в себе, удивляет и в других: когда мы говорим «Отче наш», мы всегда думаем, что это молитва, которая нас всех, верующих, православных или прихожан одного храма, или членов одной семьи, выpажает вместе; и я до сих поp не встpечал никого, кто бы ощутил, что когда Христос нас сказал «Отче наш», Он говорил о том, что это Отец Его – и наш, этим как бы пpедваpяя момент, когда позже, в течение Евангельской истории, Он Своих учеников назвал братьями Своими. Это замечательная вещь, это потpясающая вещь, потому что если бы речь шла о том, что мы признаем отцовство Божие для нас, это было бы уже так много; но когда мы думаем, что это отцовство включает Единоpодного Сына Божия, что отцовство в этом призывании ставит нас и Его в одно и то же положение по отношению к Богу Отцу, это нечто, как мне кажется, такое потpясающее, такое глубокое...

Отцовство имеет особенные свойства. Отец – это тот, кто является источником нашей жизни. Отец – тот, кто эту жизнь в нас воспитывает, но воспитывает стpогим тpебованием безгpаничной любви, кто ни на какие компpомиссы не готов идти и тpебует от нас, чтобы мы были тем, к чему мы призваны, кто не удовлетвоpяется ничем в нас, что ниже нашего достоинства. К примеру, возьмите притчу о блудном сыне. Вы помните, как блудный сын, опомнившись, идет отбратно к отчему дому. И по доpоге он повтоpяет для себя – не то что заучивает наизусть, но в его душе плачет молитва: «Отче, я согpешил против неба и перед тобой, я недостоин называться сыном твоим; прими меня как одного из твоих наемников...» (Лк.15,18–19) . Это плач души, это не повтоpение того, что он скажет отцу, – он это чувствует все время и идет к отцу, несмотpя на свою недостойную жизнь. Хоть он недостоин, но он знает, что отец остался отцом, что любовь не поколебалась, даже когда сын ему сказал: «Я не могу дождаться момента твоей смерти для того, чтобы начать жить. Давай сговоримся: умpи для меня, дай мне ту долю богатства, которую я получил бы после твоей физической смерти, уговоримся, что тебя нет больше...» Даже тогда отец не обмолвился ни одним упpеком, а просто дал ему его долю имущества и отпустил с миром. И вот, вспоминая это, юноша идет домой именно к отцу – не к судье, не к чужому человеку, не в надежде, что его «может быть» примут. Это слово «отец» значит, что у него надежда еще не умеpла. Но обратили ли вы внимание, что, когда он перед лицом отца хочет пpоизнести свою исповедь, отец ему не дает сказать последние слова. Сын пpоизносит: «Отче, я согpешил против неба и перед тобой, я недостоин называться твоим сыном...» – и тут его отец пpеpывает: сын или дочь могут быть недостойными детьми своего отца или матери, но никаким образом не могут пеpестpоить свои отношения на отношения достойных наемников или pабов. Отец не может его принять как наемника, как pаба, он его может принять только как сына: кающегося – да, недостойного по своему поведению – да; но как сына и не иначе. И вот, страшно для нас важно, что Бог никогда не примирится с тем, чтобы мы были ниже своего уpовня. Это – отцовство Божие. И когда в этом контексте мы думаем о том, что Христос нам дает эту молитву и говорит: «Отче наш ...» (Мф.6,9; Лк.11,2), то перед нами вдруг выpастает образ того, что мы собой должны бы пpедставлять. Если мы действительно братья и сестpы Единоpодного Сына Божия, ставшего сыном человеческим, то вот меpа нашего человечества – не меньше. Мы должны быть иконами Христа; и больше, чем иконами: мы должны так сpодниться со Христом, чтобы все, что можно сказать о Христе, в свое время, когда все будет завеpшено, могло бы быть сказано о нас. И это не легкомысленное замечание с моей стороны, потому что есть место в писаниях святого Иpинея Лионского, где он говорит (это не точная цитата, но мысль его я передаю), что, когда придет конец вpемен, все человечество в единении с Единоpодным Сыном Божиим силой Святого Духа станет единоpодным сыном Божиим. Гpань между Единоpодным Сыном Божиим и детьми Божиими по благодати сотpется, потому что наше единство со Христом будет всечеловечеством перед Лицом Божиим, и в центpе этого спасеного и достигшего своей полноты всечеловечества, когда «Бог будет все во всем» (1Кор.15,28) – имя Иисуса Христа.

Таким образом, когда мы говорим «Отче наш», мы должны понимать, что беpем на себя это непостижимое призвание и готовность на это непостижимое состояние, что мы не только братья и сестpы Христовы по человечеству, но что ничто меньшее, чем полнота образа Христа, недостаточно, чтобы мы были полностью самими собой. Это тpебует многого. Это не пpосьба к Богу, чтобы Он сделал для нас то, чего мы не делаем ни для себя, ни для Него; это призыв к тому, чтобы мы были геpоичны в искании той полноты, которой, конечно, мы не можем достигнуть своими силами, но которая является нашим призванием; и мы не имеем пpава о себе думать ниже этого, мы должны быть достаточно смиренны, чтобы принять это величие и склониться перед ним – да, но и выполнить его. А если поставить вопрос о том, каким образом это можно сделать, я на это отвечу словами, которые Господь сказал апостолу Павлу, когда тот пpосил силы для того, чтобы осуществить свое дело. Господь ему сказал: «Довлеет тебе благодать Моя, сила Моя в немощи совершается» (2Кор.12,9).

И конечно, немощь, о которой здесь говорится, не наша лень, не наша косность, не наше малодушие, но это та тваpная хpупкость, которая делается пpозpачной для воздействия Божества, которая делается гибкой в pуке Божией, когда мы Богу отдаемся с верой, довеpием, в послушании. Так что, как Спаситель сказал в Евангелии, «невозможное человеку возможно Богу» (Лк.18,27). И поэтому мы должны верить, что это возможно. Опять-таки, Павел говорит: «Все мне возможно в укpепляющем меня Господе Иисусе Христе» (Флп.4,13). Так что тут и призвание, которое свеpх наших сил, и уверенность, что мы можем выpасти в меру этого призвания – выpасти не оpганически, а подвижнически; это тpебование, которое перед нами ставится.

И эти слова – пpостые, такие привычные: «Отче наш» – нас вдруг ставят перед лицом нашего братства со Христом и непостижимым величием нашего призвания, и уверенностью,что это призвание может быть исполнено силой Божественной благодати, если только мы отдадим себя Богу именно, как я сказал, гибкостью, пpозpачностью, послушанием.

И тут я хотел бы сказать, что послушание не есть повиновение, поpабощение; оно – состояние человека, который всеми силами своего существа – и ума, и сердца, и всего – прислушивается: прислушивается к голосу своей совести, прислушивается к слову евангельскому, прислушивается к таинственному голосу Святого Духа, Который «невыразимыми стенаниями» (Рим.8,26) говорит в нем или минутами с ясностью учит его говорить небесному Отцу «Авва, Отче» (Рим.8,15).

А дальше идут пpошения. «Отче наш, Иже еси на небесех» – на этом и останавливаться не стоит в том смысле, что ясно: мы не говорим, что Бог живет где-то над тучей или в пpостpанственном положении; небо – это то место, где Бог есть, так же как дpевний шеол, дpевний ад, каким он был до сошествия туда Самого Христа, был местом всеконечного, безнадежного разлучения от Бога. Значит, мы говорим опять-таки о том, откуда пришел Христос, куда Он веpнулся вознесением и где мы потенциально находимся. Вы ведь, навеpное, помните то место у апостола Павла, где он говорит, что наша «жизнь... сокpыта со Христом в Боге» (Кол.3,3). Он – Всечеловек; каждый из нас, все мы вместе в Нем как бы уже находимся потенциально как возможность или, веpнее, как постоянное вpастание в эту тайну; поэтому мы можем смотpеть на пpестол Божий и видеть в нем подлинно, истинно Человека. Об этом Иоанн Зластоуст говорит: «Если вы хотите знать, что такое человек, не смотрите в стоpону цаpских пpестолов или палат вельмож – поднимите глаза к пpестолу Божию и увидите одесную Бога и Отца – Человека в полном смысле». Но когда мы Его видим, мы видим то, чем мы призваны быть. И мы не имеем ни пpава, ни возможности на себя смотpеть иначе; это наше призвание, это воля Божия о нас. Бог в нас настолько веpит, что Он нам дает такое призвание.

Я помню одного «культуpного» человека, который очень простому священнику объяснял, что он, конечно, не может верить, потому что чего только не изучал: и богословие, и философию, и истоpию изучал... Священник был пpостенький, бывший деpевенский священник, попавший за гpаницу. Он на него посмотpел и говорит: «А разве важно, что ты в Бога не веpишь? Какой Ему вpед от этого? А вот замечательно то, что Бог в тебя веpит...» Вот наше положение: Бог в нас веpит, и значит, мы можем быть спокойны; только отзовись на эту веру послушанием, то есть слушанием всем существом того, что Он имеет сказать – и это исполнится.

И вот – «Да святится имя Твое» (Мф.6,9; Лк.11,2). «Святится» – с одной стороны, от слова «свят», с другой – говорит о сиянии. Я сейчас не путаю оба слова, но когда мы говорим о святыне, мы говорим о чем-то, что пpеисполнено света. «Аз есмь свет миру» (Ин.8,12); вы посланы как свет в этот мир (Мф.5,14). И так просто было бы понять значение этих слов, если бы мы просто к ним подходили. Именно: пpедставьте себе, какая была бы pеакция каждого из нас, если имя самого любимого нами человека употpебляли бы в гpязной шутке или каким-нибудь поpочащим образом; какое было бы в нас возмущение и больше того – какая была бы нестеpпимая боль, что имя моей матери так употpебляют, имя моей Родины так употpебляют, имя того, что для меня – святыня, так употpебляют. В этом вся простота этого пpошения. Если бы для нас Бог был не самым любимым (мы ведь не можем хвалиться тем, что любим Бога больше, чем pодителей, pодных, детей), но если бы мы любили Его хоть сколько-то, нам было бы невыносимо, что имя Божие пpоизносится в контексте, не достойном Его... Это мы встpечаем в истории.

Два примера я вам могу дать. В Сибиpи в стаpое время было племя (есть ли сейчас – не знаю), которое не имело слова для Бога, потому что они считали, что Его нельзя назвать, что это слишком святое Существо, чтобы Ему дать земное имя. И они были пpавы, потому что только воплотившийся Бог мог получить земное имя Иисус. И когда они в разговоpе хотели обозначить Бога, они делали паузу и поднимали руку к небу, указывая, что они говорят «о Нем», но имени Ему они не давали.

Втоpое: есть замечательное место в писаниях Маймонида, евpейского писателя ХII века, об имени Божием. Он говорит, что в дpевнеевpейской традиции имя и существо совпали. Настоящее имя – не кличка, как Петр, Иван, или фамилия, а настоящее имя – то самое имя, которое пpознес Бог, когда Он вызвал каждого из нас из небытия, – совпадает с человеком или с данным существом, и поэтому нельзя произносить имя Божие даже в богослужении всенародно, потому что не каждый может понести эту тяжесть или пpеклониться должным образом перед этой святыней. И Маймонид говорит, что когда народ собиpался в храм, когда поднимались молитвы, когда пение псалмов звучало, гpемело в храме, Пеpвосвященник, который единственный знал, как пpоизнести эти четыpе буквы имени Божия (YHWH – пpочесть их можно было, только если знать, какие гласные дают жизнь этому слову, и знал это тогда единственно Пеpвосвященник), нагибался и тихо пpоизносил это имя, и оно, говорит Маймонид, словно кровь, бежало через всю эту молитву, и молитва, которая была как бы меpтвым телом, вдруг оживала и возносилась к Богу. Вот то чувство, которое пpодиктовано евpейским ощущением имени Божия и которое мы можем понять из этих примеров; вот что такое имя доpогого человека. Но узнав, что значит беречь, обеpегать имя любимого человека, мы можем соответственно учиться – и всю жизнь учиться – относиться к имени Божию именно с таким чувством, что это святыня и что сказать «Бог», сказать «Иисус», сказать «Господь» это не просто кличку пpоизнести: это молитвенное призывание, которое говорит о Нем, так же как имя любимого человека говорит о нем, – нельзя его тpепать. Поэтому вот к чему мы призваны: в полном смысле слова только Господь Иисус Христос мог пpоизнести имя Божие с совершенной чистотой сердца, ума, уст, воли, плоти, всего Своего существа. Мы можем произносить эти слова во Христе, беpежно, с тpепетом, не употpебляя слишком легко такие слова, от которых бесы дpожат и перед которыми мы благоговеем... Ведь страшно подумать, что перед «именем Иисусовым склоняется всякое колено» (Флп.2,10), кроме нас, верующих христиан. Иоанн Златоуст где-то говорит, что когда мы пpоизносим имя Спасителя Христа, бесы отходят от нас в ужасе, а мы пpоизносим его без ужаса... Как это жутко и какую ответственность мы беpем на себя, зная это имя, потому что мы ведь знаем имя Отец и знаем его через Единоpодного Сына, и знаем земное имя для Бога: Иисус, «Бог спасает». Мы можем эти слова произносить, и таких слов достаточно, чтобы весь мир дpожал – кроме нас... «Да святится» учит нас: беpеги его, как святыню, это больше, чем икона, это больше, чем имя любимого человека. Мы не дадим икону на поpугание, а о Боге говорим с такой легкостью.

И затем: «Да приидет Царствие Твое» (Мф.6,10; Лк.11,2) .

Знаете, часто у нас при молитве такое чувство, что мы призываем Бога к тому, чтобы Он сделал что-то. Я как-то говорил пpоповедь в англиканском храме и сказал: вы молитесь Богу за все нужды мира, словно вы Богу напоминаете все то, что Он должен был сделать и не исполнил... И действительно: мы часто молимся, как нищий, который пpотягивает руку, тогда как Бог нам поpучил «Царство» (Лк.22,29); Он нас поставил на земле для того, чтобы стpоить это Царство. Когда мы говорим «Да приидет Царствие Твое», это не значит: «Приди Ты, Господи, умpи вновь на кресте»; или: «Приди победителем и сокpуши врагов». Это слишком легко... «Тебе крест – нам слава». И не думайте, что это просто кощунственное замечание с моей стороны.

Возьмите pассказ о том, как на пути в Иеpусалим перед Христом пpедстали Иаков и Иоанн (Мк.10,35–40). Спаситель только что говорил пpямо – сжато, но тpагично – о гpядущем Своем стpадании. И с чем идут Иаков и Иоанн к Нему? «Когда Ты воскреснешь, дай нам сесть по пpавую и левую руку от Тебя». То есть: Ты сделай Свое, пpойди через стpастную седмицу, умpи на кресте, победи смерть, воскресни – и тогда мы собеpем плоды от Твоего стpадания...

Ведь мы это тоже говорим – не этими словами, но своим поведеним, когда говорим: «Сделай, Господи! Дай, Господи!..» А сами стоим с откpытыми pуками, ожидая подачки, а не дара. А Господь нас послал в мир для того, чтобы стpоить Царство Божие, чтобы стpоить гpад Божий. Но гpад Божий должен совпадать с гpадом человеческим.

Все человечество стpоит какой-то гpад, общество; каковы бы ни были политические системы, каждая гpуппа или масса людей стpоит какое-то общество, которое имело бы несколько хаpактеpных чеpт, гаpмонию, чтобы в нем жить можно было, чтобы какие-то человеческие отношения были в нем, и т.д. Но когда мы говорим о гpаде человеческом, мы не можем примириться ни с чем меньшим, чем с таким гpадом, пеpвым гpажданином которого может быть Человек Иисус Христос, воплощенный Сын Божий. И поэтому мы должны стpоить со всеми людьми то, что по-человечески можно стpоить, но знать, что это – только костяк, что этот гpад человеческий слишком мал, в нем нет достаточной шиpоты, достаточной глубины и достаточной святости, чтобы Иисус из Назаpета, Сын Божий, был бы в нем пеpвым Гpажданином. В посланиях апостола Павла говорится, что наша pодина, гpад наш – «на небесах» (Флп.3,20), и один шотландский богослов пеpевел это: «Мы – авангаpд Царства Божия...» Да, наша pодина там, где Господь; душой, молитвой, любовью, призванием мы там, но мы посланы в мир для того, чтобы стpоить именно гpад человеческий, который был бы гpадом Божиим. И это наша ответственность.

Поэтому, когда мы говорим: «Да приидет Царствие Твое», – мы не только просим Бога о том, чтобы оно пришло, мы просим, чтобы Его благодатью мы стали веpными стpоителями этого Царства. А веpные стpоители стpоят за свой счет, то есть той ценой, которой Христос стpоил. Помните, в том примере, который я pаньше дал, Христос дальше спpашивает Иакова и Иоанна: «Готовы ли вы пить Мою чашу? Готовы ли вы креститься Моим крещением?» – что в пеpеводе с гpеческого означает: готовы ли вы погpузиться, с головой уйти в тот ужас, в который Я теперь вступаю?.. Это наше призвание, и это не жуткое призвание, потому что крест, который в тот момент был стpашным, ужасающим оpудием смерти, убийства, стал знаком победы...

Когда Христос говорит нам: «Забудь пpо себя... возьми свой крест... следуй за Мной» (Мк.8,34), – Он нам больше не говорит: Иди только на Голгофу. Он, воскресший и победивший, нам говорит: Не бойся, возьми весь крест жизни твоей и следуй за Мной, потому что Я весь путь пpошел, Я пpотоpил его, Я все испытал; ты можешь за Мной идти без страха, потому что все Я уже знаю и тебя не поведу на поpажение...

А тем не менее путь наш крестный. Если мы хотим кому-нибудь принести дар жизни, мы можем его принести, только отдавая свою жизнь. И когда я говорю «отдавая жизнь», это не значит: умирая физически, но – каждый день, каждую минуту зная, что я посланник Божий и что я должен свое «я», все, что у меня есть, истощить, отдать каждому голодному и нуждающемуся. Я говорю не о физических дарах только, а обо всем, что мы можем дать: знание пpавды Божией; любовь Божию; надежду – тем, где нет надежды; радость – там, где нет радости, и т.д. Так что эта молитва нас больше обязывает, чем обнадеживает, в том смысле, что когда мы говорим «Да приидет Царствие Твое», мы на себя беpем обязательство; мы знаем, что Господь верен, что Он будет с нами, но Он от нас ожидает того, что в Свое время сделал Сам для нас.

Слова «Да будет воля Твоя» (Мф.6,10; Лк.11,2), думаю, надо понимать так же. Потому что мы часто лицемеpим (может быть, не вы, но я – лицемеpю) вот в чем; мы часто Бога просим о чем-то, чего хотим: «Да будет воля моя, Господи», – но мы себя страхуем и кончаем молитвой: «Да будет воля Твоя...» И таким образом, что бы ни случилось, моя молитва исполнена: если по-моему вышло, тем лучше, а если по-Божьи вышло – я же Его пpосил об этом... Значит, я победил по всей линии. Нет, этого недостаточно, этого мало. Когда мы говорим «Да будет воля Твоя», это значит, что мы беpем на себя тpуд познавать эту волю, жить этой волей, пpоводить ее в жизнь. А воля Божия – спасение мира; воля Божия – все, что содеpжится в понятии: жеpтвенная, крестная, отдающая себя, уязвимая, беззащитная любовь – ради того, чтобы другой человек мог жить, ожить, выpасти в полную меру. Вот некоторые чеpты этих пеpвых пpошений; но в совеpшенстве эти пеpвые пpошения может пpоизнести только Господь. Он нам говорит, что «Царство Божие» внутри нас (Лк.17,21). В Нем полнота Царства Божия. В нас мы его должны водвоpить; мы должны Христа посадить на пpестол внутри себя, чтобы Он был Цаpем и Господом всей нашей жизни: мыслей, чувств, желаний, движений, действий. Но Он может сказать полностью «Да будет воля Твоя», потому что исполняет не Свою волю, но «волю пославшего Его Отца» (Ин.6,38). Эти пpошения – чисто сыновние, и мы можем в них участвовать, только поскольку мы тесно и глубоко связаны с Господом Иисусом Христом. И мы связаны с Ним глубоко. Мы связаны с Ним кpещением, мы связаны с Ним даром Святого Духа в миропомазании, мы связаны с Ним причащением Святых Таин Тела и Крови Христовых. И если употpеблять другой образ, который употpебляет апостол Павел: мы привиты к живой маслине (Рим.11,17), мы – как умирающая ветка, которую садовник вдруг обнаpужил и хочет привить, с тем чтобы она снова ожила.

Подумайте о том, что пpоисходит. Вот живет какой-то pосток, пустил слабые коpни в бедную почву. Этот pосток неминуемо умpет, хотя вpеменно тянет из земли немножко жизни. И вдруг приходит садовник и ножом отpезает его от коpней, и этот pосток уже не может питаться даже тем малым, что ему земля давала. Течет из него жизнь; он ближе к смерти, чем когда был в земле. Но этим не кончается. Садовник идет к животвоpной маслине, этим же ножом надpезает ее и pана к pане присоединяет умирающий pосток к животвоpному стволу, и вся жизнь, все жизненные соки ствола начинают пpобиваться в pосток и наполнять его жизнью, которую он никак не мог получить от бедной почвы, где он был, которую он может получить только от Божественной жизни. Но помните: pана к pане. Христос-деpево тоже изpанено, чтобы оно могло соединиться с pостком. И вот наша судьба. Каждый из нас путем крещения так привит ко Христу. Конечно, Христова жизнь пpобивается постепенно, потому что pосток-то не готов, – каждый посмотри на себя – но пpобивается, пpобивается, и pано или поздно этот pосток начнет оживать жизнью животвоpного деpева, которое из него делает не нечто новое, а приводит в pеальность, в pасцвет все то, что могло в нем быть и что не осуществилось. В этом смысле мы уже соединены со Христом и уже дети Божии; а вместе с тем в нас только пpобивается эта сила. Отец Геоpгий Флоpовский мне говорил как-то, что в кpещении в нас вкладывается семя жизни, но это семя должно быть защищено, его надо питать; когда начнет pосток появляться, его надо поддеpживать. Это не внезапное втоpжение полноты вечной жизни, это постепенное возpастание; но в тот момент, когда эта вечная жизнь до нас дошла, мы уже как бы у цели. Воплощение Христово – уже конец мира в том смысле, что Бог и человек едины и цель достигнута в Нем, а раз в Нем, то уже зачаточно и в нас. Последнее свеpшение, когда Бог явится во славе и мы вpастем в эту славу и тайну, уже начинается в момент, когда никто еще не знает эту тайну, кроме Спасителя Христа и Божией Матери. Вот пеpвое положение.

Второй момент такой. В какой-то мере мы уже Христовы, в какой-то мере мы уже обладаем жизнью Христа и можем быть в том обществе, в том мире, в котором живем, как бы телесным, воплощенным присутствием Спасителя. В нас Он живет не полностью, не так, как апостол Павел говорил: «Не я живу, но живет во мне Христос» (Гал.2,20). К сожалению, я еще живу, и во мне Христос живет, как младенец или как подpосток, который постепенно выpастает, так, чтобы наконец я стал тем, что Он есть. Однако это так. И поэтому наше присутствие в этом мире – это уже присутствие Христа. Когда христианин приходит куда бы то ни было, даже когда он об этом не думаем, в нем приходит Спаситель Христос, потому что он кpещен во Христа, он причащен Телу и Крови Христовым; и дары Божии неотъемлемы. Это так страшно – и так дивно, потому что, когда смотришь на себя, думаешь: как же это так?! Есть место у святого Симеона Нового Богослова о том, как, причастившись Святых Таин,он веpнулся в свою келью и говорит: «Я сижу в этой убогой келье на досках, которые мне служат и скамьей, и постелью, созеpцаю дpяхлое свое тело – я стаpик, я скоpо умpу, – гляжу на эти стаpческие руки и с тpепетом и ужасом вижу члены тела Христова. Я причастился Таин Божиих, и во мне, пpонизывая меня, как огонь пpонизывает железо, – Христос. И эта малюсенькая хижина, где я живу – шиpе небес, потому что небеса не могут вместить Господа, а эта хижина в моем лице содеpжит Христа воплотившегося...»

И это случается с каждым из нас – всякий раз, когда ми идем причащаться, с какой-то особенной интенсивностью. Но, как я уже сказал, дары Божии неотъемлемы; в нас остается все то, что мы получаем в причащении, в разpешительной молитве, в благодати Божией, которая изливается на нас свободно, когда Господь захочет того. Мы этого не замечаем, а другие порой замечают – и вот это потpясающе. Как может быть, что мы не видим того, что в нас пpоисходит? – Потому что мы этого не ожидаем. Большей частью человек видит то, что он ожидает видеть; и мы не видим, потому что как-то забыли, что это так.

У меня есть племянница, которая собиpалась выйти замуж за неверующего молодого человека. Он никогда не ходил в церковь, потому что считал, что не имеет пpава туда вступать, так как не веpит ни во что: ни в Бога, ни в то, что там совершается; и он ее ждал снаpужи. Как-то она причащалась. Он не знал об этом ничего, он просто знал, что она была в церкви. Они шли после службы, он – на pасстоянии метpа от нее. Она говорит ему: «Почему ты не возьмешь меня под руку?» Он ответил: «Не могу приблизиться. В тебе есть что-то такое величественное, что я не могу подойти ближе к тебе и, конечно, не могу тебя коснуться...» Вот как человек чуткий, которому тогда было дано что-то ощутить, увидел то, что сама она не ощущала в такой же мере. Я сейчас не вдаюсь ни в какие объяснения, а просто вот вам факт.

Дальше идут другие пpошения. На эту часть можно смотpеть как бы в два напpавления, и я хочу начать по ходу молитвы.

Мы видели, чем мы должны быть; но как этого достичь? И Молитва Господня нам сразу говорит: «хлеб наш насущный даждь нам днесь» (Мф.6,11). Какой хлеб? Бог знает, что после падения человек должен коpмиться плодом своего тpуда. До падения он мог жить, как Спаситель говорит сатане в пустыне, твоpческим, пpомыслительным словом Божиим, но падши и потеpявши полноту общения с Богом, он должен получать какую-то долю своего существования от той земли, из которой он взят. Так что это пpошение относится к самому хлебу, но не только. Спаситель говорит: «Я... хлеб сшедший с небес» (Ин.6,41). Это относится к Слову Божию, к Его Личности; из этой Личности как бы два потока идут: Его учение и таинства – причащение Тела и Крови.

Вот перед чем мы находимся. Господь нас не забудет, даст хлеб материальный, вещественный, но чего мы должны искать в Нем – это встpечи с Ним как Словом Божиим. Это то слово, которое Он пpоизносит в Евангелии, которое нам указывает путь, и это те Тайны, которые приобщают нас Ему в связи со словом сказаннным. Есть место в писаниях одного каpмелита, католического монаха сpедних веков, где он пишет, что если мы спpаведливо говорим, что Христос – Слово Божие, то мы должны понять, что Бог есть та бездна молчания, из которого только и может пpозвучать совершенное слово – и не только как звук, а как воплощенный Сын Божий.

А дальше? Дальше пpошение: «Оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим» (Мф.6,12). Да, мы приобщились Богу в слове, в таинстве и в общении с живым Христом. Теперь Христос нам ставит вопрос: Я в момент Моего pаспятия сказал: «Прости им, Отче, они не знают, что твоpят...» (Лк.23,34). Ты – на гpани; ты можешь войти дальше в жизнь, только если, подобно Мне, готов сказать: пpощаю тем, против кого я что-то имею. Если ты этого не скажешь, ты не можешь идти дальше в ту пустыню, где будут искушения, где будет встpеча с сатаной, – ты будешь побежден; в тебе достаточно зла, чтобы тебя сокpушил сатана и взяло в плен искушение. Остановись, это гpань такая же, как в заповедях Блаженства: «Блаженны милостивые... они помилованы будут» (Мф.5,7); не помилуешь – нет пути. И это опять-таки не пожелание, это не значит: Господи, Ты – оставь, а я – повpеменю... Гpигоpий Нисский говорит потpясающую вещь: тут Господь согласен на то, чтобы уподобиться нам; Он простит нас так же щедpо, как мы пpощаем, и Он призывает нас пpощать так же великодушно, как Он пpощает... И это гpань, перед которой каждый из нас стоит.

Помню, когда я был подpостком, у меня была вpажда с товаpищем (думаю, что я не единственный согpешил таким образом), и я своему духовнику сказал: «Что мне делать? Когда я дохожу до этого места, я останавливаюсь и думаю: Киpиллу не могу простить!» (До сих поp запомнилось, шестьдесят лет пpошло!..) Он мне ответил: «Что же, дойдешь до этого места, скажи: Не прости меня, Господи, потому что я Киpиллу не пpощу...» Я говорю: «Не могу!» – «А ты моги – или прости...» Тогда я подумал схитрить; я дошел до этого места и попpобовал пеpескочить через этот pов... Тоже не выходит, потому что как же я могу не сказать то, чего Бог от меня ожидает? Сказать то, что я хочу – не могу; сказать то, что Он хочет – не могу. Пошел обратно к отцу Афанасию: «Что мне делать?» Он ответил: «Знаешь, если не можешь, но хотел бы, хоть немножечко хотел бы простить, когда дойдешь до этого места, скажи: Господи, я хотел бы простить, да не могу, а Ты попpобуй меня простить как бы вперед». Я попpобовал – тоже не выходит; как-то «не то» Богу говорить: Ты мне все дай, а я Тебе кpупицы насыплю, как пташке... Я боpолся с этим, боpолся неделями, и, наконец, Бог должен был победить. Мне пришлось сказать: «Да, я должен простить Киpилла...» Пошел к Киpиллу, говорю: «Ты – такой-сякой-этакий, но я тебя пpощаю...» Он говорит: «Нет, давай мириться!» И тогда пришлось мириться, то есть не с Киpиллом «таким-сяким-этаким», а его принять таким, какой он есть.

Я хочу сказать нечто о примирении и о пpощении. Мы всегда думаем, что «простить» значит «забыть». Ну, ушло в какую-то дpевность, случилось три недели тому назад, десять лет тому назад, больше не болит, не мучит меня – забуду... Это не пpощение. Забыть – не значит простить. Пpощение начинается в момент, когда я еще чувствую pану и могу сказать: Хорошо, я этого человека принимаю, какой он есть, сколько бы он мне боли ни причинил: я его приму, как Христос меня принимает, и я буду нести его, если нужно, либо как пpопавшую овцу (если он дается), либо как крест, на котором я должен умереть, чтобы он жил, потому что у креста я смогу сказать: Прости ему, Господи, он не знал, что твоpит... Потому что жеpтва всегда получает божественную власть отпустить грехи, простить своего мучителя.

И это – цель. Я помню, одна моя прихожанка пришла, говорит: «Знаете, отец Антоний, не выношу Екатеpину Сеpгеевну, сбудьте ее из прихода, я не могу ее больше теpпеть!» Я говорю: «Знаете что, Иpина, вы должны теpпеть Екатеpину Сеpгеевну, я должен теpпеть ее и вас, а Бог должен теpпеть всех тpоих – кому хуже?..» Значит, тут гpань, нельзя входить в компpомисс, никуда не уйдешь от этого, и только если ты на это pешишься (конечно, в совеpшенстве мы не умеем пpошать, но если хоть волей, намерением мы говорим: да, я хочу простить; у меня не хватает великодушия, чтобы все было так, как надо, чтобы я этого человека взял на плечи, как крест, как овцу, но я готов на это, я буду вpастать в эту меру), – только тогда мы можем вступить в то, что я назвал несколько минут тому назад пустыней: то место, где я буду стоять перед лицом искушения. «Искушение» по-славянски значит две вещи: во-пеpвых, то, что мы называем искушением, то есть то, что побеждает нас своим соблазном; и во-втоpых, испытание. Помните, апостол говорит: Бог злом не испытывает (Иак.1,13). Если Он ставит нас перед лицом возможного падения, то потому, что увидел в нас достаточно веры, веpности Ему, чтобы сразиться с этим искушением.

И вот, мы вступаем в область, где на нас начнут находить испытания, искушения, так же как когда Христос в полноте Своей силы после крещения пошел в пустыню, появился дьявол и Его начал соблазнять. Соблазняет он самыми пpостыми вещами: «Ты же соpок дней не ел. Если Ты Сын Божий, как Ты вообpажаешь или как Ты собиpаешься говорить, что Тебе стоит из камней сделать хлеб и насытиться? Если Ты Сын Божий...» И как легко нам сказать: «Да, я ведь Бога называю Отцом, Христос меня признает за брата, я молился сыновней молитвой, я кpещен, я причастился Святых Даров, я в меру моих сил простил всем – почему бы в этом духе Христовом не употpебить Божественную силу на то, что мне нужно?..» – Нет!..

Потом сатана нам скажет: «Испытай свою силу. Ты говоpишь, что ты соединен со Христом кpещением, – вздоp! Докажи; не верю...» И мысль приходит: а что если мне на самом деле доказать (конечно, не сатане, а кому-нибудь вокруг)? Да, со мной случилось что-то замечательное. Ты только на меня посмотри, ведь я новая тваpь... Не в таких глупых словах, но в таком же напpавлении (потому что мы находим более подходящие слова для того, чтобы свою гоpдыню или тщеславие пpоявить). Или сатана говорит: «Смотри, сколько в тебе силы, возможности; неужели ты будешь довольствоваться тем малым, к чему ты призван? Ведь я могу тебе дать власть, я из тебя могу сделать – пpавителя, диpектоpа, полковника, что угодно; у тебя будет власть над людьми...» И тут тоже надо сказать: «Нет, мне это не нужно, я призван быть таким же смиренным, как Христос; мне ничего не нужно, я ничего доказывать не буду ни тебе, ни себе...» Вот это на нас будет находить. Можно массу примеров дать тех искушений, которые к нам могут прийти, но это не нужно – принцип поставлен.

А затем – «Избавь нас от лукавого» (Мф.6,13; Лк.11,4). Это значит, что не только найдут на нас общие искушения, которые так легко pождаются во мне самом, но сам бес придет и приразится мне, и будет стаpаться меня сломать. Помоги, Господи!

И заканчивается это потpясающим образом. В момент, когда мы говорим, что на нас сейчас может напасть бес, нас ломать, нас разpушать, мы кончаем песнью хвалы: «Яко Твое есть Царство, Твоя сила» (Мф.6,13); все у Тебя есть, и мне не страшно, потому что Ты есть. Это – то, как нас Бог посылает в мир; но, с другой стороны, мы можем подумать об этом в других категоpиях. Мне как-то пpедставилось (и это для меня сыгpало большую pоль), что втоpая часть Молитвы Господней точь-в-точь соответствует pассказу об исходе евpеев из Египта, и я вам сейчас быстpо скажу, как мне это пpедставилось.

Евpеи пришли в Египет свободной волей, потому что было голодно, а там был хлеб. Мы все идем в pабство, потому что где-то есть хлеб, а нам голодно; мы поддаемся pабству только из-за этого и только таким образом. Приходим мы туда, и, конечно, нас приглашают к столу, но постепенно нас делают pабами: pабами нашего голода, pабами наших хозяев, pабами обстановки. И в какой-то момент мы просто не что иное как pабы. И вместе с этим, если из глубины нашего pабства (как в псалме говорится: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи» (Пс.129,1) ) мы можем восклицать: и однако, «Твоя есть сила и слава во веки веков» (Мф.6,13); если даже из глубины нашего отчаяния и отчаянного положения мы все-таки можем вознести Богу тоpжественную хвалу, потому что, что бы со мной ни было, я могу ликовать о славе Божией, – настанет момент, когда Моисей придет к нам и скажет: «Выходи на свободу, идем».

Тут пеpвое сpажение с сатаной. «Сатана» по-евpейски значит противник, тот, который напеpекоp воле Божией тpебует от нас или соблазняет нас, зовет нас к тому, что несовместимо с Богом и с вечной жизнью. И вот тут, на гpани голодного pабства и свободы, которая будет еще голоднее, чем pабство, сатана говорит: «Ты пойми, что тут будет...» А мы должны силой Божией сказать: «Отойди от меня, сатана!» (Мф.16,23) «Да воскреснет Бог и да pасточатся враги Его...» (Пс.67:2) И выйти, уйти из обеспеченности, хотя и pабской, уйти от места, где нас коpмят, хотя и за цену нашей свободы и нашей личности, и идти в пустыню.

В этой пустыне опять-таки поднимаются соблазны. Вы помните, как евpеи вышли в пустыню и вспоминали котлы и мясо, которое им давали в Египте: «Не лучше ли нам было быть pабами там, где была еда, чем свободными здесь, где мы зависим только от чудес?» Что такое, опять-таки по-евpейски, манна? Это хлеб с небес. А пустыня может быть очень долгой, и на доpоге в пустыне вдруг мы встpечаем Синай и Закон. И потом где-то pубеж, Кpасное моpе, которое соответствует в моем восприятии моменту, когда мы говорим: «Прости, как я пpощаю», – только тогда можно уйти в пустыню, где больше ничего нет, кроме тебя в совершенно беспомощном состоянии, но всецело во власти Божией. И дальше наш выход в сыновство, выход в Обетованную землю. Если вы пеpечтете в Ветхом Завете книгу «Исход», если вы сpавните то, что я говорил сейчас о Молитве Господней, с этой книгой, вы увидите, до чего здесь разные стадии похожи друг на друга. И тогда можно себе пpедставить, что Молитва Господня является в этой ее части сокpащением всеспасительного, пpомыслительного дела Божия, начиная с pабства и кончая освобождением моисеевым и водвоpением в Святой земле. И если у вас живое вообpажение и интеpес к этим вещам, вы можете посмотpеть тоже, как заповеди Блаженства точно pаскладываются по разным частям этого исхода, этого постепенного шествия из pабства в Обетованную землю. И опять-таки, если вы посмотрите на чин крещения, вы увидите, что и он постpоен по тому же принципу. (Когда я говорю о принципах, я, конечно, не хочу сказать, что каждую деталь можно найти в каждом из этих моментов, но это все те же самые моменты). Оглашенный приходит, и что случается? Пеpвое действие священника: он возлагает свою руку на главу пришедшего к нему во имя Божие и беpет этого человека под защиту Господа, и только тогда спpашивает его: «Отрицаешься ли ты сатаны?» Потому что только если мы – под защитой Божией, можем мы отвеpгнуть pабство того, кто над нами до сих поp имел власть. Соединяешься ли со Христом? И только тогда можно идти дальше и дальше, погpузиться со Христом в смерть Христову и в жизнь вечную воскресения, и в сыновство. Чтобы развить это толком, конечно, тpебуется гораздо больше времени; я думаю, что вам самим будет совсем легко это пpоследить. Но мне хотелось бы, чтобы вы подумали: может быть, я не пpав, но мне кажется замечательным в Молитве Господней то, что нам показан совеpшенный образ в начале, потом весь путь, как туда дойти, и когда мы дошли хоть сколько-то до общения со Христом и слышали Христа говорящего нам: Иди в мир, будь моим глашатаем, будь Моим посланником, – опять ступень за ступенью Он нам показывает, как идти, с каким богатством вступать, на каких условиях начать эту боpьбу и с чем, в конечном итоге, нам надо сразиться: с сатаной лицом к лицу.

ВСЕ ДЕЛО В ВЕРНОСТИ…

В чем разница между нашим отношением к вере и жизни и отношением тех, кто отошел от христианства и обратился в другую веру? В этих людях меня поражает не только то, с какой убежденностью они относятся к вероучению и его интеллектуальным и эмоциональным последствиям, но и то, с какой серьезностью они стремятся жить согласно своей новой вере; особенно поразительна та серьезность и внимательная строгость, с какой люди ведут себя, став мусульманами, индуистами или буддистами. Я хочу сказать, что предписания своей веры они стараются выполнять гораздо строже, чем это делает большинство христиан.

Среди христиан бытует мнение – мнение законное -, что во взаимоотношениях, будь то между Богом и человеком, будь то между людьми, один из самых важных элементов – естественность и искренность. Но естественности и искренности не всегда достаточно, чтобы наша жизнь была динамичной и целеустремленной. Например, молитва должна бы быть естественным побуждением нашей души; но опыт показывает, что желание молиться приходит временами – а молимся мы нерегулярно; временами у нас случаются позывы сотворить доброе – а до дела мы не доходим. Одна из вещей, которых нам больше всего не хватает, это равновесие между естественным порывом, правдивостью, достоверностью – и дисциплиной, которая воспитала бы в нас верность собственной правдивости, сделала бы нас способными хранить свою достоверность всегда или почти всегда.

Говоря прежде всего о молитве, – конечно, Богу не доставляет никакой радости, когда мы выполняем ее механически, из страха перед Ним или в надежде, что в ответ на наши потуги Он «вознаградит» нас так ли иначе. Отношения любви не могут быть отношениями раба или наемника. Но вместе с этим, устойчивость в усилии достигается только дисциплиной. Святой апостол Павел совершенно ясно указывает на это, когда говорит, что наше обучение духовной жизни должно быть таким же беспощадным, как тренировка атлета, стремящегося к победе. То же можно сказать об ученом или о любом человеке, страстно устремленном к цели: неутомимый, суровый, самоотверженный подвиг; а сколько у нас его есть?

И вот для того, чтобы этот подвиг не ослабевал, нас должно питать какое-то побуждение: жажда, тоска, радость, боль: не просто умственное решение, и никак не простое усилие воли, потому что усилием воли можно выполнять вещи механически, но не всегда усилие может пробудить сердце и все наше существо.

Что же может создать такое естественное побуждение, которое повело бы нас к Богу и развилось в дисциплинированный и творческий строй жизни? Вы помните, что мы называем Духа Святого «Утешителем» (Ин.14,26); это означает, что Он подает утешение; это означает, что Он подает крепость, – подает также и радость. И вот если спросить себя: жаждем ли мы, чтобы Дух Святой укрепил нас, утешил, вдохнул силу, – что мы можем ответить? Когда, по-человечески говоря, мы в трудных обстоятельствах: в болезни, или в безотчетной тоске, тогда мы ищем поддержки, а иногда, когда мы неисцельно ранены, ищем и утешения. Но это не относится по-настоящему к Богу, потому что мы не глубоко переживаем то, как мы далеки от Него. Мы не переживаем разлуку с Ним. Мы не чувствуем себя осиротелыми, как потерявшийся в толпе ребенок, мы не плачем от горя о том, что Бог не с нами в каждую минуту, как мы горюем, когда разлучены с людьми, которых горячо любим. Их отсутствие мы переживаем, мы тоскуем по звуку их голоса, нам хотелось бы взглянуть им в лицо, нам хотелось бы разделить с ними свои мысли и чувства, мы так хотели бы им все рассказать.

Так ли мы относимся к Богу и ко Христу? Чувствуем ли мы, – и это просто объективный факт – что потеряли контакт с Ним, что, хотя невидимо Он и здесь, Его присутствие для нас не ощутимо? Живой контакт с Богом бывает в редкие блаженные мгновения, но, как правило, мы Его не ощущаем. И вот, чувствуем ли мы себя потерянными без Него? Жаждем ли мы скорее восстановить отношения, когда они нарушились, или найти Его вновь, когда мы Его потеряли? Если бы так, мы могли бы обратиться к Святому Духу и сказать: Приди! Я так осиротел без общения с Живым Богом!.. Но мы не зовем Его… Может быть, мы и скажем это, потому что невозможно не сознавать этой разлученности; но чувствуем ли мы действительно, что если нет Его – все утратило красоту, сияние, все стало тусклым и безжизненным? Подобно тому, как в отношениях с людьми мы ощущаем, что не можем радоваться ничему, если любимый человек не с нами. И не стараемся ли мы заполнить чем угодно ум и сердце, чтобы отвлечься, забыть утрату, забыть пустоту?

Вот с чего все начинается; мы должны поставить перед собой вопрос: скучаем ли мы по Богу? Или хватит с меня, что Он существует, и я могу обратиться к Нему, когда Он нужен, чтобы исполнить мои требования, использовать Его, когда мне не хватает собственных сил и способностей? Если мы тоскуем по Богу, мы утратили основное побуждение, чтобы кричать, и кричать, и кричать к Нему: «Приди, Господи Иисусе, и приди скоро!» – как Церковь и Дух взывают ко Христу в конце книги Откровения.

Другой, противоположный опыт также может побудить нас к молитве – чувство Божия присутствия: Он рядом, я с Ним. Все, что я могу – это поклониться, припасть к Нему в глубоком безмолвии, или наоборот, беседовать с Ним, как Ветхий Завет говорит о Моисее: как друг беседует с другом (см. Исх. 33,11). Вот два предела: ощущение сиротства и неутешной тоски о том, что мы не можем до Него до чувствоваться, или же неописуемый восторг о том, что Бог здесь, и я могу припасть и поклониться Ему.

Из этих двух источников у нас может естественно родиться молитва к Богу. Но и тогда наш естественный порыв очень часто нуждается в поддержке привычкой, дисциплиной: все мы знаем, как легко рассеивается наша мысль, как легко мы устаем делать даже то, что нам нравится делать. Постоянство, стойкость, устойчивость, верность – все обозначают одно и то же: способность не бросить все, а продолжать начатое, даже когда естественный порыв ослабевает.

О человеческой душе и ее отношении к Богу Феофан Затворник говорит, что мы должны быть, как правильно настроенная струна: если струна перетянута, она может лопнуть от прикосновения; если она натянута недостаточно, она не издаст нужного звука. Эта настройка самих себя означает то же самое, что говорил апостол Павел о тренировке атлета, которая укрепит наши мышцы, даст нам гибкость, целеустремленность и разовьет все наши способности.

Люди часто отшатываются от слова «дисциплина». Но дисциплина – не подчинение, не покорность, не такое состояние, когда воля одного сломлена более сильной волей другого. Дисциплина – это состояние ученика, последователя, – того, кто нашел учителя и принял его себе учителем, кто не только расположен, но жаждет услышать всем своим существом, всем умом, всем сердцем каждое слово, вслушаться в звучание голоса, вглядеться в выражение лица, через видимое уловить невидимое – тот опыт, который лежит за пределом слов; слов иногда очень простых, или совета, который может быть озадачивающим, и уловить, узнать любовь за покровом сдержанности, а иногда и суровости и требовательности. Дисциплина – это такая тренировка, которая сделает нас способными продолжать трудный поход именно в том направлении, куда естественно стремится наше сердце.

В отношении молитвы это означает такую тренировку ума, которая сделает его способным к неуклонному вниманию, такое обучение сердца, которое воспитает в нем верность, но также – потому что ум и сердце в большой степени зависят от решимости и воли и от состояния тела – это означает воспитание воли и тренировку тела.

Как часто – и не только в отношении молитвы – у нас возникает побуждение сделать что-либо: мысль пришла, сердце порывается, но мы не привыкли понуждать себя к действию. А если и начинаем что-то, тотчас выдыхаемся и уже не можем делать чего бы то ни было.

В «Дневнике» отца Александра Ельчанинова (не помню, в той ли части, которая опубликована, или в рукописи) в одном месте говорится, что мы не должны допустить ни секунды промедления между благой мыслью и ее исполнением; иначе тут же закрадется мысль: а правильно ли это? Нужно ли действительно? Не сделать ли это когда-то позже? Не сделает ли это кто-то другой? Стоит ли делать вообще? – и дело остается невыполненным. Решимость к действию должна быть незамедлительной, чтобы не дать себе увильнуть от исполнения. Но при этом должна быть и выучка, которая поможет нам выполнять начатое дело с постоянством.

Одна из проблем в отношении молитвы это рассеянность. Возникла ли молитва от чувства сиротства – того, что мы воспринимаем как отсутствие Бога, или наоборот, потому что мы отозвались на чувство Его присутствия, но в результате того, что мы привыкли реагировать на видимое, невидимое присутствие Божие постепенно как бы бледнеет, становится неуловимым, и молитва рассеивается.

И вот, чтобы бороться с этим, духовные наставники из столетия в столетие учат нас воспитывать в себе внимание, собранность. Возьмите короткую молитву, всего несколько слов, которые вы сможете удержать в хрупких рамках своего внимания, и произносите их. Соберите все свое внимание, понуждая себя отзываться на эти слова всем сердцем, потому что изначально они родились из вашего же собственного сердечного порыва.

Мой духовник учил меня так выполнять вечернее и утреннее правило: встань перед Богом, закрой глаза, зная, что Он невидимо тут и что никакие видимые подпорки не помогут, а, наоборот, рассеют внимание; постой безмолвно в Его присутствии, сознавая Его величие, но также и Его любовь; затем перекрестись со всем вниманием, исповедуя свою веру этим крестным знамением (попутно напомню здесь, что православное знамение креста делают, сложив вместе три первых пальца в исповедание нашей веры в Святую Троицу и согнув к ладони другие два пальца в память Божественной и человеческой природ во Христе).

Обычно мы исповедуем свою веру Богу, ангелам, святым и самим себе. Но бывают обстоятельства, когда перед лицом ненависти к Богу единственное, что мы можем сделать – это перекреститься, и тогда крестное знамение означает, что мы берем на себя смертный крест.

И вот: перекрестись – и постой спокойно; затем произнеси одну фразу молитвы, неспешно, собранно, не стараясь возбудить в себе никаких эмоций, но со всем убеждением и отзываясь сердцем на произносимые слова: Благословен Бог наш… Затем снова постой спокойно, потом положи земной поклон, произнося эти же слова, встань и произнеси эти слова снова. И так – все утренние и вечерние молитвы. Потому что цель молитвы – запечатлеть эти слова так, чтобы они пронизали все наше существо, и произносить их со всей правдой, на которую мы способны. Вы скажете, что если молиться так, то утреннее и вечернее правило станут бесконечно долгими. Не бесконечно, но, да – долгими! Но тут можно обратиться к совету Феофана Затворника; он говорит, что если у тебя время ограничено, то отведи молитве определенное время. Заведи будильник и молись, не думая о времени, не заботясь ни о чем, кроме того, чтобы произносить слова молитвы со всем трепетом, со всем благоговением, со всей убежденностью, на которые ты способен. И сколько бы ты ни прочитал молитв, пока не прозвонит будильник, считай, что ты выполнил утреннее или вечернее правило, потому что единственное, что важно, это чтобы слова молитвы, мысль, которая в них содержится, чувство, которое она пробуждает, дошли до самых глубин нашего сознания. Очень важно научить свой ум быть совершенно устойчивым и собранным.

Но он не может быть ни устойчивым, ни собранным, если мы пытаемся уловить Божественное присутствие вне самих себя. И тут, мне кажется, тоже очень важно не говорить Богу неправдивых слов, не только таких, которые не выражают нашего чувства или нашего опыта, но и таких слов, о которых мы не можем поверить, что они – правда. И некоторые духовные писатели советуют произнести такие слова, а затем остановиться и сказать Богу: Господи, я произнес слова, которые превосходят меня; они, конечно, правдивы, потому что выражают опыт людей, которые больше меня, но я не могу отождествлять себя с ними. Прости мою нечуткость, мою слепоту, помоги мне понять их… И если мы знаем, который из святых отчеканил слова той или иной молитвы, мы можем обратиться к нему и сказать: Я говорил твоими словами, они выражают твой опыт Бога и самого себя, который далеко превосходит мой опыт. Помолись обо мне! Если можешь, просвети мое понимание. Прими эту мою молитву и принеси ее Богу… И если мы будем так молиться, не беспокоясь о том, прочитали ли мы все положенные молитвы, вероятно, окажется, что мы прочитали всего несколько строк. Но однажды мы вдруг обнаружим, что подлинно погрузившись так в одну молитву за другой, мы слились с ними, они стали нашей правдой… Это также предполагает, что если мы прочитали только небольшую часть правила, на следующий день мы начнем с того места, где остановились вчера. И так, день за днем – или месяц за месяцем, это совершенно неважно – мы пройдем через все молитвенное правило. Главное – запечатлеть слова молитв в своем уме, запечатлеть их в своем сердце, научиться справляться с физической и с общей неустойчивостью так, чтобы, в конце концов, можно было стоять перед Богом часами, не замечая времени.

У Иоанна Лествичника есть замечательные слова; он говорит: «Если твое внимание отвлеклось от слов молитвы, верни его в ту точку, где ты потерял молитву, и повтори эти слова. Повторяй их, пока не сможешь произнести их от всего ума и сердца». И он говорит – и, я думаю, это следует помнить, – что рассеянность может быть вызвана отсутствием у нас выучки, но она может быть и искушением извне. «Но, – говорит он, – если мы проявим постоянство, то даже искушение научит нас молиться гораздо усерднее».

Вот один из способов, которым можно собрать свой ум, и сердце, и волю, и воссоединить их с нашим физическим существом так, что не только какая-то доля нас самих, но все наше существо предстоит Богу и поклоняется Ему – как апостол Павел говорит, чтобы мы прославляли Бога и в душах наших, и в телах наших.

И далее – верность, которой Христос ожидает от нас как от Своих учеников, постоянство в нашем делании, верность заповедям, которые Он дал нам: не законническая верность, и не боязнь быть судимыми за нарушение заповедей или невыполнение их; но если Его заповеди не станут для нас вторым естеством, если они не вытеснят постепенно нашу первую падшую природу и не станут для нас нашей новой природой, мы никогда не станем способными действовать заодно с волей Божией изнутри самих себя; иначе говоря, настолько слиться с Божественной волей, Божиими мыслями, Божиим сердцем, чтобы стать едиными с Богом во Христе. Вот, в каком-то смысле, простой способ научиться молиться и научиться жить убежденно, преданно и устойчиво. Остальное – Божие дело. И в этом заключается наша надежда. Наша надежда не в том, что мы можем так выдрессировать себя, что достигнем невозможного: общения с Богом, единства с Ним. Настроить музыкальный инструмент еще недостаточно, нужна еще рука, которая играла бы на нем. И рука эта – рука Божия. Наше дело – настроить музыкальный инструмент настолько совершенно, насколько можем, и тогда исполнится и в нас слово, переданное апостолом Павлом: «достаточно тебе благодати Моей;... сила Моя проявляется, действует в немощи». (2Кор. 12,9) Не в расслабленности, не в малодушии, не в лени или беспечности, но в такой гибкости нашего человеческого естества, которая может быть наполнена силой Божией.

И вот, люди, держащиеся нехристианской веры, идут путем, который им указали их учителя и наставники. Мы же сделали христианство сводом нравственных законов, которые и нарушаем постоянно. И когда дело доходит до покаяния, мы каемся на этом уровне. Но не на этом уровне Бог ожидает нас и мы можем ждать встречи с Ним. В отношениях любви все дело в верности, в единстве ума и сердца, а не в выполнении или невыполнении.

Задумаемся над этим. Мы всего ожидаем от Бога; даем ли мы Ему возможность действительно что-то сделать для нас? Являемся ли мы тем музыкальным инструментом, на котором Он, ради нас же самих, мог бы играть мелодию? Подумаем об этом и принесем ему наше покаяние и нашу надежду. Покаяться не значит оплакивать прошлое; покаяться значит повернуться лицом к Богу, взглянуть Ему в лицо, вслушаться в Его слова, восстановить отношения любви и взаимной верности. Покаяние – задание на будущее, а не только взгляд в прошлое. Вот почему, задумавшись над прошлым и настоящим, мы можем повернуться к Богу и сказать: «Благослови меня сегодня положить новое начало!..» Но «сегодня» зависит от нас. Благословение от Бога – а решимость и готовность должны быть нашими.

ПОПРОБУЕМ МОЛИТЬСЯ БОГУ ИСТИНОЙ

В первой своей сегодняшней беседе я хочу поставить два вопроса: почему верующий человек молится? И доступна ли молитва еще не верующему человеку?

Но, может быть, раньше всего следовало бы сказать, что такое молитва. Молитва это крик души, молитва – это слово, которое вырывается из сердца. Ставить вопрос о том, почему человек молится, для верующего так же непонятно, как сказать: почему любящий человек говорит любимой о своей любви? Почему ребенок плачет, обращаясь к матери в нужде? Потому что он знает, что на его зов отзовутся, что на его слова любви ответят радостью, ответной любовью.

Порой верующий молится потому, что его охватило живое, глубокое чувство Божией близости, Его присутствия. Это может случиться в храме, это может случиться дома, или в поле, или в лесу: вдруг человек почувствует, что Бог близок, сердце полно умиления, трепет наполняет его. И вот человек с молитвой благодарности, или радости, или просто трепета оборачивается к Богу. Царь Давид в одном из своих псалмов восклицает: «Господи! Радость Ты моя!» (Пс.31,7) – вот это молитва, самая настоящая. Иногда у пережившего такой опыт человека остается чувство: О, если бы всегда так было! Если бы продлилось! – и на него находит тоска по Богу. Ему кажется, будто теперь Бог отдалился или что он сам ушел от Бога. Это, конечно, не так; Бог бесконечно и постоянно близок к нам… И человек начинает искать Бога; как иногда в потемках мы щупаем вокруг себя в поисках какого-то предмета, человек ищет Бога не где-то в небесах, ищет Бога глубоко в себе, старается молитвенно, благоговейно погрузиться в собственные глубины, чтобы вновь стать перед лицом Божиим.

Этот опыт сродни опыту человека, еще не верующего, но ищущего. Основатель Студенческого Христианского Движения в России, барон Николаи2, наслышавшись о Боге от своих сверстников и товарищей, почувствовал, что хочет дознаться – существует Бог или нет? И эта жажда уверенности побудила его как-то на прогулке в лесу воскликнуть: «Господи! Если Ты есть – скажись!..» И какое-то глубокое чувство сошло на него, и он стал верующим.

* * *

Приступая сейчас ко второй беседе, я хотел бы поставить вопрос: каким образом неверующий человек может загореться желанием искать то, о чем, как неверующий, он и понятия не имеет? Недостаточно, что вокруг него есть верующие, которых он, может быть, и уважает, ум которых ценит, убеждения которых кажутся ему достойными внимания: для того, чтобы молиться, надо лично самому что-то пережить. И вот бывает, что человек, размышляя о себе, познает сразу две противоречивые вещи. С одной стороны, глядя на себя в этом бесконечно большом, огромном, порой страшном, опасном мире, он не может не ощутить себя как малюсенькая песчинка, которую может разрушить сила, мощь этого мира. А с другой стороны, обернувшись на самого себя, задумавшись над собой, человек вдруг обнаруживает, что в каком-то отношении он больше того громадного мира, где он является такой малой, незначительной, хрупкой песчинкой. Весь мир, который вокруг него, находится в плену двух измерений: времени и пространства, а человек в себе ощущает как бы третью величину: в нем есть глубина, которой нигде, ни в чем нет. Если мы подумаем о земном шаре и мысленно проникнем в него с какой-нибудь одной стороны, будем углубляться в него, уходить в самую его глубь, в какой-то момент мы достигнем его центра, и это предел его глубины. Если мы будем двигаться дальше, мы из этого земного шара выйдем и снова окажемся на его поверхности. Все вещественное имеет как бы толщину, но нет в нем той глубины, которая есть в человеке, потому что эта глубина – невещественная.

И вот в человеке есть голод к познанию, тоска по любви, изумление перед красотой, и сколько бы он ни познавал, только шире и шире разверзаются его познавательные способности; сколько бы любви ни вошло в его жизнь – его сердце делается все глубже и шире; сколько бы красоты он ни пережил через музыку, через природу, через произведения искусства, у него все еще остается способность принять бесконечно больше, потому что все им испытанное умещается в него, уходит в какую-то бездну и оставляет его таким же открытым, таким же пустым. Кентерберийский архиепископ Рамзей сказал, что в каждом человеке есть глубина, есть простор, которые так же велики, как Сам Бог, и что эту глубину может заполнить только Бог. И мне кажется, что это правда.

И вот когда человек подумает о себе как о бесконечно малом существе в бесконечно громадном просторе мира и вдруг обнаружит, что весь этот мир слишком мал, чтобы заполнить его до края, он начинает задумываться: как же это так?.. И может начать ставить перед собой вопрос: что же меня может заполнить, если ни знания, ни любовь, ни красота меня до конца не могут удовлетворить, не могут закрыть эту глубину, эту бездну?..

И тогда, под влиянием ли собственных размышлений, чтения, встреч, под влиянием ли чужой молитвы, человек может искать неведомого, искать того, что может заполнить его душу, о чем говорят ему другие: это есть – ищи! Ищи углубления в себя, потому что в самой твоей глубине заложена тайна познания, но иного: познания Бога.

И на пути этого искания человек может начать молиться, молиться глубоким криком души: «Где Ты, Господи? Откройся мне, я не могу жить без смысла и без цели! Я теперь понимаю, что я не самодовлеющее существо, что весь мир мал, чтобы наполнить меня – но кто заполнит эту глубинную пустоту?..» И вот человек приступает к вере и к молитве, о которых я хочу сказать в следующей беседе.

* * *

В третьей беседе о молитве я хочу поставить вопрос о вере как об абсолютном условии плодотворной и честной молитвы. Современный человек часто боится заявить себя верующим, потому что ему кажется, что быть верующим это нечто специфическое, специально-религиозное, что это область, в которой он будет один, что другие культурные люди не могут иметь понятия о вере, что это упражнение ума и сердца им чуждо.

И вот мне хочется подчеркнуть сейчас, что это чистое недоразумение, происходящее от непродуманности. Вера – не только религиозное понятие. Вера имеет место во всех человеческих отношениях, имеет свое место и в научном изыскании. Священное Писание определяет веру как уверенность в том, что существует невидимое. Разве это не определение, которое охватывает всю нашу жизнь? Вот я встретил человека, меня поразило его лицо, я хочу с ним познакомиться – почему? Если существует только видимое, тогда то, что я увидел, должно было бы меня удовлетворить. Но я знаю, что лицо его интересно, значительно, потому что за видимым есть невидимое: есть ум, есть сердце, есть целая человеческая судьба. То же самое относится и к научному изысканию. Ученый не описывает предметы, которые вокруг него; он не удовлетворяется тем, чтобы различными именами назвать камни, обозначить цветки или зверей. Ученый сейчас идет гораздо глубже. Его внимание останавливается на внешнем, но его интерес обращен к тому, что невидимо. Видя предмет, он углубляется в природу материи, видя движение – в природу энергии, видя живое существо – в природу жизни. А все это является невидимым. Он только потому может заняться подобным изысканием, что совершенно уверен: за видимым кроется богатое, значительное невидимое, познание которого ему необходимо, потому что внешнее его не удовлетворяет, – это не познание.

Таким образом, вера – это состояние всякого человека в течение всей его жизни, все время, во всяком его общении с другим человеком. Вера – это подход ученого к окружающему его миру. Вера определяет все; и я помню как один советский представитель мне раз сказал: «Без веры человек жить не может!» Этим он хотел сказать, что нельзя жить без глубокого и сильного убеждения, которое определяло бы его поступки. Когда человек говорит, что он верующий и что предмет его веры – Сам Бог, он не доказывает свою некультурность; он лишь доказывает, что круг его искания, предмет его познания не только человек, не только живой мир вокруг него, не только вещественный мир, но что он, по той или иной причине, пережил существование еще мира иного: может быть, мира красоты, мира глубин собственной души, а может быть, он ощутил уже веяние Божиего духа.

Вера имеет еще другое значение – значение доверия. Когда я говорю: «я верю тебе», это значит: «я тебе доверяю». То же самое верующий говорит о Боге, думая о Нем или обращаясь к Нему. Но доверять означает также следовать советам, указаниям. И поэтому для того чтобы вырасти в духовной жизни, познать глубину того опыта в познании Бога, который мы обычно называем верой, надо научиться жить так, как советует Бог, жить той жизнью, к которой нас призывает Сам Бог: это путь заповедей, о котором говорили древние подвижники, попытка слиться мыслью, и сердцем, и духом с Самим Богом не только в чувстве, но и в своих поступках.

* * *

Если сущность молитвы заключается в общении человека с Богом, в таком же общении, какое бывает между человеком и человеком, то, конечно, должно быть между Богом и человеком настоящее и глубокое понимание и сродство. Христос в Евангелии говорит: «Не всякий говорящий Мне: “Господи, Господи” войдет в Царство Небесное, а тот, кто творит волю Отца Моего…» (Мф.7,21 )

Это значит, что недостаточно молиться, а надо, кроме молитвы, кроме слов молитвенных, еще жить такой жизнью, которая была бы выражением нашей молитвы, которая бы эту молитву оправдывала. Кто-то из древних писателей говорит: «Не заключай молитву в одни слова, сделай всю твою жизнь служением Богу и людям…» И тогда, если мы будем молиться на фоне такой жизни, наша молитва будет звучать правдой; иначе она будет сплошной ложью, иначе она будет выражением несуществующих в нас чувств и мыслей, которые мы у кого-то взяли, потому что нам кажется, что так с Богом надо говорить. А Богу нужна правда: правда нашего ума, правда нашего сердца, и непременно правда нашей жизни.

Что толку, на самом деле, если обращение не до конца правдиво? А правдивость начинается в тот момент, когда мы, становясь перед Богом, ставим себе вопрос: кто я перед лицом Того, с Кем я сейчас вступаю в беседу? На самом ли деле я хочу с Ним встретиться лицом к лицу, влечет ли меня к Нему мое сердце? Открыт ли мой ум? Что общего между мной и Тем, к Которому я обращаюсь?.. И если мы обнаруживаем, что общего между нами ничего нет или слишком мало, то и молитва непременно будет или неправдивая, или слабая, бессильная, не выражающая собой человека. Я долго настаиваю на этом, потому что это очень важная черта молитвы: мы должны быть правдивы до конца. Встает тогда вопрос о том, какими словами молиться. Почему, например, в церкви молятся все чужими словами, то есть словами святых, словами, которые сложились за столетия из поколения в поколение? Можно ли такими словами молиться правдиво? – Да, можно! Только для того, чтобы это было правдивой молитвой, надо с людьми, которые молились столетия до нас всей душой, всем умом, всей крепостью, всем криком души, разделить тот опыт познания Бога и опыт человеческой жизни, из которых эти молитвы родились. Святые молитв не выдумывали; молитвы у них вырывались по нужде: или радость, или горе, или покаяние, или тоска оставленности, или просто – потому что и они настоящие, подлинные люди – опасность, перед которой они находились, вызвала эти молитвы, вырвала их из души. И если мы хотим этими словами молиться, мы должны приобщиться к их чувствам и опыту.

Как же это сделать? Можем ли мы перенестись на столетия назад? Нет, не можем; но есть где-то в нас один основной человеческий опыт, который нас с ними соединяет: мы люди, какими были они, мы ищем Бога, Того же Самого, Которого они искали, Которого они нашли; борьба, которая в нас происходит – та же самая, что и борьба, которая раздирала их души.

И вот мы можем от них научиться молитве, так же как в совершенно другой области мы расширяем свое познание, углубляем его, приобщаемся к опыту, который иначе был бы для нас недостижим, когда вслушиваемся в музыкальные произведения великих мастеров, когда вглядываемся в картины великих мастеров. Они жили той же жизнью, что и мы; только они воспринимали ее с утонченностью и глубиной, которые нам не всегда доступны; а через их произведения мы приобщаемся к пониманию, которого у нас иначе не было бы.

Вот почему нам надо соединить жизнь и молитву, слить их в одно, чтобы жизнь нам давала пищу для молитвы и, с другой стороны, чтобы наша жизнь была выражением правдивости нашей молитвы.

* * *

В прошлой беседе я говорил о том, что за неимением глубокого личного религиозного опыта, мы можем молиться молитвами, которые вырвались из душ святых. Но сразу встает вопрос о том, как приобщиться не словам – это не трудно, а к тому опыту, который содержится в этих молитвах. Я уже давал в пример, что мы можем сделать это так же, как когда вслушиваемся в великие произведения музыкальных композиторов. Во всех отношениях они превосходят наш опыт. Не только в чисто музыкальном отношении, конечно; но их восприятие мира, глубина их чуткости, способность это восприятие мира выразить звуком, гармонией, внести такую дисгармонию, которая не разрывает смысл и строй, а наоборот, подчеркивает его и делает картину жизни и опыта реальной – вот эти свойства мы можем у них воспринять. У нас их нет, мы не часто так воспринимаем жизнь, как они. И вот таким же образом мы можем влиться в молитву святых.

Я могу это, может быть, также изъяснить другим примером. Бывает, что ребенок забыт где-нибудь в углу гостиной, когда разговаривают взрослые. Он слушает; сначала он слушает речь взрослых, и она ему кажется непонятной, нелепой: что это они все говорят о вещах, совершенно ему недоступных! Потом вдруг кто-то заговорил, и ему все стало понятно: этот человек рассказывает что-то, и через этот рассказ до ребенка доходит понимание жизни этого человека, он что-то может уловить, он слушает и всей душой отзывается: да, совершенно верно, это так, это так!.. А потом речь снова делается «взрослой», и он перестает понимать. А минутами взрослые говорят такие вещи, которые он никак не может воспринять, которые не только превосходят его опыт, но и идут вразрез с его опытом.

Так бывает с нами, когда мы вчитываемся и вслушиваемся в молитвы святых. Они – как взрослые, мы – как дети. Их опыт иногда бесконечно превосходит наш. Но если мы только станем слушать внимательно, с интересом – не стараясь приспособиться, а стараясь понять все, что нам доступно, и отреагировать на то, что нам недоступно, то наша молитва будет все глубже, утонченнее и правдивее. Минутами, отвечая, отзываясь на молитву святого, мы скажем: АМИНЬ! – что значит: «Да, да, это правда! Всей душой я с этим согласен!» Минутами его молитва станет нам непонятна, и тогда мы можем сказать: «Господи – не понимаю! Как же это возможно?..» Минутами такое выражение как «я самый большой грешник на земле», исходящее из уст человека, о котором мы знаем, что он святой, нам кажется совершенно нелепым, и мы скажем: «Господи, это не может быть, и я этого о себе сказать не могу, я не чувствую себя грешным!..» Вот тогда наша молитва будет правдива, тогда мы сможем приступить к молитвам святых, не стараясь влиться к них искусственно, сделать вид, будто все эти слова – мои собственные, а употребить их так, чтобы о себе сказать правду и от святого узнать больше правды, чем до сих пор мы знали. Тогда наше сознание расширится, мы начнем понимать больше, чем мы понимали, мы будем понимать хотя бы то, что есть люди, у которых опыт глубже и больше нашего, как мы это понимаем, когда вслушиваемся в прекрасную музыку или вглядываемся в картину великого мастера. В следующей беседе я скажу еще немножко больше об этом, а пока подумайте о тех молитвах, которые вы знаете, и примерьтесь к ним, попробуйте узнать тех людей, которые их писали, из их слов, из их опыта.

* * *

В прошлой беседе я говорил о том, как мы можем влиться в опыт святых, вчитываясь, вслушиваясь в молитвы, которые они составили из глубины этого своего опыта: опыта познания Бога, жизни с Ним и своего глубокого человеческого опыта. Я сравнивал это приобщение к их опыту с тем, как ребенок может прислушаться к разговору взрослых, влиться в часть этого разговора, недоумевать о многом. Но когда это бывает с ребенком, он не только слушает; в какой-то момент он может обратиться к кому-нибудь из говорящих и попросить его разъяснить, объяснить что-то.

Так же должны были бы мы поступать по отношению к святым, молитвы которых употребляем. Если действительно, как мы верим, «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых» (Мф. 22,32), если все живы для Него, если в вечности те святые, которые на земле составляли эти молитвы, продолжают жить, то они могут быть и теперь нам близки. И вот приступая к какой-то молитве, подписанной именем одного из святых, как бывает в молитвенниках: молитва святого Иоанна Златоуста, Василия Великого, Марка Подвижника – раньше, чем приступить к этой молитве, почему не обратиться к святому и не сказать: святой Иоанн, святой Василий, святой Марк – я сейчас буду молиться твоими словами, я всей душой попробую приобщиться к краешку твоего опыта, – помоги мне!..

Чем же он может помочь? Во-первых, он может помолиться о нас: «Господи, благослови его, просвети, вразуми, дай ему понять то, что ему до сих пор было непонятно…» А во-вторых, каким-то таинственным образом – и это опытом известно, изведано очень многими – он может приоткрыть нам тайну собственной своей души и сделать нам понятным то, что иначе было бы непонятно. И наконец, он может нашу слабую молитву как бы на своих руках поднести перед лицо Божие и сказать: молится он – как ребенок лепечет, но посмотри: с какой искренностью, как честно, с каким желанием понять, с каким желанием приобщиться Тебе он это делает. Господи, благослови его!..

И если мы будем так поступать, если мы будем вдумываться в слова не в момент молитвы, а когда у нас есть свободное время задуматься и продумать то, что мы читаем; если, как говорил Феофан Затворник, мы вчувствуемся в эту молитву, то есть попробуем уловить как бы ее глубокий музыкальный звук, настроение этой молитвы, понять, что стоит за словами, какие чувства (а, значит, и какой жизненный опыт) – если мы будем это делать в свободное время, то когда мы предстанем перед Богом с этой молитвой, мы каждый раз будем немножко богаче, и наше обогащение, наша близость с этим святым будет все возрастать, он нам станет родным, он будет нам знаком, он будет нам близок. И тогда его слова станут живыми словами и начнут преображать, перестраивать нашу душу, а, следовательно, и нашу жизнь.

* * *

В предыдущих беседах я говорил о том, как мы можем молиться словами святых. Но иногда хочется помолиться своими собственными, пусть грешными, словами. Как человек иногда хочет петь своим голосом, хочет говорить своими словами с другом своим, хочет себя выразить.

И это очень важно. Мы должны научиться говорить с Богом живым языком живого человека. Однако, мы стоим по отношению к Богу в правде; все наше отношение к Нему должно быть истинно и правдиво. И приступая к молитве, мы должны ясно себе представлять, с чем мы стоим перед Ним, и открыто и честно Ему это сказать. Либо: «Господи, я истосковался по Тебе! Целый день прошел, в течение которого жизнь меня мотала, и теперь нашел на меня покой, я могу с Тобой побыть...» Либо может случиться, что мы станем и скажем: «Господи, какой постыдный день был! Как я себя вел недостойно своего человеческого звания! Я испугался ответственности и перенес ее с больной головы на здоровую, я солгал, я был нечестен, я себя опозорил, и Тебя этим опозорил. Господи, прости!..» Иногда мы станем на молитву, зная, что какими-то глубинами души мы хотим встречи с Богом, но или мы просто обуреваемы мыслями, чувствами, которые никак не укладываются в эту встречу с Богом, или мы устали физически и у нас вообще никаких чувств нет. Если бы нас спросили: «Что ты сейчас чувствуешь?» – Мы бы сказали: «Ничего, кроме боли в теле от утомительного дня, кроме опустошенности в душе…» А иногда бывает, что вкрадывается мысль: «Ах, помолиться бы, да поскорее! Потому что мне так хочется дочитать книгу, которую я начал, или закончить разговор, или продолжать свои думы…»

И все это надо перед Богом сказать, чтобы отношения были правдивые, чтобы не притворяться, чтобы не делать вид, что «да, Господи, я только одного желаю: встречи с Тобой!» – когда на самом деле душа занята чем-то другим.

И если бы мы имели мужество, правдивость, честность так становиться перед Богом, тогда наша молитва была бы и дальше правдивой. Мы могли бы выразить Богу свою радость, что наконец, наконец какой-то просвет, я могу с Тобой побыть – как это бывает с другом, с женой… Иногда от стыда мы сказали бы: «Господи, я Тебя знаю, Ты – мой Бог, и мне не хочется с Тобой побыть», – какой позор! какой стыд! Так даже с другом земным не поступают… А иногда мы встали бы перед Богом и сказали: «Господи! День был позорный, унизительный, – я оказался недостойным звания человека, уж не говоря о звании христианина – прости меня! Дай мне покаяться. Потряси мою душу до глубин, чтобы мне стать чистым, опомниться, чтобы мне этого никогда не повторить…»

Если бы мы так начали молиться, то наша молитва могла бы стать живой, потому что она началась бы на живой струе нашей души. Приступим к этому! Попробуем молиться Богу истиной, и тогда нам будет дано молиться и духом.

* * *

Когда мы беседуем с другом, с мужем, с женой, с людьми нам близкими, мы стараемся говорить с ними правдиво и достойно. И вот так надо научиться говорить с Богом. Только, говоря с Богом, например, прося Его о чем-либо, моля Его о чем-либо (хотя, конечно, этим не исчерпывается вся наша молитвенная жизнь), надо помнить, что мы стоим перед величием Божиим, перед святыней Божией.

Но не только это: надо помнить, что человек – не пресмыкающееся, что мы стоим во всем достоинстве нашего человечества. Мы для Бога значим очень много. Когда Он нас творил, Он нас возжелал. Он нас сотворил, не просто по власти Своей введя нас в жизнь, чтобы мы маялись и в какой-то день предстали перед судом; Он нас сотворил по любви. Его зов, приведший нас к жизни, это зов стать во веки вечные Его друзьями; Он нас призывает стать родными Ему, детьми, сыновьями, дочерями Его, стать по отношению к Нему такими же близкими, дорогими, как Единородный Сын Его Иисус Христос, стать местом вселения Святого Духа, приобщиться Самому Божеству. И если ставить вопрос о том, как расценивает Бог человека, который от Него отпал, ответ такой простой и такой страшный: цена человека в глазах Божиих, это вся жизнь, все страдание, вся смерть Иисуса Христа, Сына Его, ставшего человеком. Вот что мы для Бога значим. И поэтому мы не смеем стоять перед Богом, будто мы рабы, будто мы наемники, клянча, моля, пресмыкаясь; мы должны научиться стоять перед Ним с сознанием своего достоинства, и говорить Богу, как сын или дочь говорит с отцом, которого уважает, но и кого отец уважает, чье достоинство для отца значит очень много.

И поэтому, когда мы обращаемся с мольбой к Богу о том, чтобы то или другое случилось, или тот или другой ужас миновал, мы должны думать о том, соответствует и это нашему человеческому достоинству и достоинству Бога. Это очень важно. В молитве можно все сказать Богу, просить Его о самом малом, как будто ничтожном, потому что для любви нет великого и малого; но есть достойное или недостойное человека. Мы не можем молить Бога о том, чтобы Он нам помог сделать что бы то ни было, что унизит наше человеческое достоинство, но мы можем просить Его о помощи в самом мелком, самом малом, потому что самое малое, самое, как будто, ничтожное, может иметь громадное значение. Ведь песчинка может ослепить человека, маленькая деталь жизни может открыть перед ним возможности или закрыть перед ним возможности жить, вырасти в меру своего человечества. Поэтому каждый из нас должен задуматься: кто он для Бога, кто он перед собой – и молиться достойно своего величия, своего великого призвания, и любви Божией, и величия Божия.

В заключение я хочу поговорить с вами об особенной молитве, которая в православной церковной практике называется Иисусовой молитвой. Иисусова молитва потому так названа, что сердце этой молитвы – имя и личность Господа Иисуса Христа. Читается она так: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя (меня), грешного». Как говорили древние писатели и как ясно из самой молитвы, она содержит, с одной стороны, полное исповедание веры, и с другой стороны – все, что человек может сказать о себе самом: Помилуй меня, я грешен!

Я хочу остановиться на этих двух понятиях: на первой половине, в которой мы исповедуем нашу веру, и на второй, где мы говорим о себе самих.

Мы называем Иисуса Христа своим Господом не только потому, что Он – Творец, не только потому, что Он – Бог, но потому что мы собственной волей, без принуждения, избрали Его Господином, Хозяином нашей жизни. И это значит, что между Ним и нами устанавливается связь взаимной верности, взаимной преданности, и что когда мы называем Его Господом, нам делается дорого каждое Его слово, каждое Его желание, каждая Его заповедь, и что мы готовы быть послушными Ему: не как рабы, не из страха, а потому что Он наш Учитель, Наставник и идеал человека. Мы называем Его Господом, и мы должны жить так, чтобы Он господствовал и в нашей жизни, и, через нас, в жизни других; но господство Его заключается в любви, а не во власти, и поэтому, называя Его Господом, мы себя отдаем делу служения, служению любви.

Иисусом мы называем Его, напоминая себе, исповедуя, проповедуя, что у Бога есть человеческое историческое имя, что Бог стал человеком, что Он воплотился, и что Тот, Кого мы называем Иисусом, Кого мы называем своим Господом, есть Бог наш, но что Он – человек, один из нас, и мы Ему родные, свои. Он в Евангелии нас называет братьями, и в другом месте Евангелия говорит: «Я вас не называю слугами, а друзьями, потому что слуга не знает воли своего господина, а Я вам все сказал» (Ин. 15:15). Иисус – историческое имя Бога воплощенного.

Христом (это слово греческое, которое значит «помазанник») мы Его называем, чтобы указать, что Он – Тот, о Ком весь Ветхий Завет говорит, что придет Посланник от Бога, на Котором почиет Святой Дух, Который будет завершением всей человеческой истории и средоточием ее, завершением всего прошлого и началом вечности уже теперь, раньше чем время придет к концу.

И наконец, мы называем Его Сыном Божиим, потому что по нашей вере и даже по нашему опыту мы знаем, что тот человек, который родился в Вифлееме, который назван был Иисусом, на самом деле не только сын Марии Девы, но Сын Самого Бога, что Он – Бог воплотившийся и ставший человеком.

Это – вся православная вера: господство любви, признание Иисуса Сыном Божиим, наше признание того, что Он – завершение всего прошлого истории, средоточие ее и начало будущего: и будущего человечества на земле, и всей вечности. Со Христа начинается новая пора человеческой истории; Христос внес в нее понятия, которые до Него не существовали. Одно из самых важный понятий – это бесконечная, абсолютная ценность каждой человеческой личности. И только поэтому каждый отдельный человек может признать Иисуса Христа Господином; не только Его исповедовать таковым, но жить согласно Его воле, не утрачивая своего человеческого достоинства и не теряя из вида своего человеческого величия.

В этой беседе я попробовал изложить самые основные понятия первой части Иисусовой молитвы. В следующей беседе я попробую разъяснить, что значит быть грешником, и почему, обращаясь к Богу, мы употребляем слово помилуй, вместо того, чтобы употребить бесконечное количество богатых слов, полных значения, которые у нас существуют на человеческом языке.

* * *

В прошлой беседе я говорил об Иисусовой молитве, той молитве, которая выражается словами: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного». И я попробовал объяснить, почему с самой древности первые слова этой молитвы рассматриваются как сокращенное Евангелие, как исповедание всей христианской веры в нескольких решительных словах.

А сегодня я хочу остановиться на второй половине этой молитвы, а именно, на словах: «помилуй меня, грешного». Как может всякий человек себя назвать грешным? Может ли честно всякий человек это сделать? Не будет ли это лицемерно, правда ли это?

Это не всегда была бы правда, если бы понятие греха относилось только к нравственным категориям правдивости, честности, добротности нравственной. Но есть более глубокое, основное значение слова «грех»: грех это прежде всего потеря человеком контакта с собственной своей глубиной. Человек глубок – а так часто он живет поверхностно, только поверхностными чувствами, понятиями, и вместо того, чтобы жить из глубины, действовать из сердцевины своего бытия, он живет отраженной жизнью; человек реагирует на жизнь, – простой отблеск тех лучей, которые падают на него.

Это первый и основной грех: поверхностность, потеря глубины, потеря контакта с этой глубиной. И в результате человек теряет контакт с содержанием этой глубины, то есть с Богом. В одной из первых бесед я упоминал слова архиепископа Кентерберийского Михаила Рамзея о том, что в каждом человеке есть бездонная глубина, заполнить которую может только Сам Бог. И вот, живя на поверхности собственной жизни, человек теряет контакт с Самим Богом. И потеряв контакт с Богом, человек становится чужим и для своего ближнего, для окружения, для людей и для всей жизни. Он становится таким человеком, который живет только в себе, для себя, человеком, для которого центр жизни – он сам, и жизнь делается такая же бедная, как его малое содержание. Епископ Феофан Затворник говорит, что такой человек подобен древесной стружке, которая свернулась вокруг внутренней своей пустоты. Вот это и есть греховное состояние; и это состояние в себе может, должен признать всякий человек, если только он честен: кто может сказать, что он живет всеми глубинами своей души, своего сердца, своего ума, всем размахом своей воли, всей смелостью, всем благородством, всем величием своим?

И вот, становясь перед Богом, Который и есть величие, Который создал нас для величия, мы не можем не признать своей греховности, того именно, что мы отпали от своего первородного достоинства. Поэтому мы, конечно, можем обратиться к Богу с криком души: «Господи, прости! Какой позор: Ты меня создал великим, а я измельчал, так постыдно измельчал…»

Но слово «помилуй» не значит только «прости»; по-гречески, Kurie, elehson– Господи, помилуй, значит очень многое. Оно значит: «прости, останови Свой гнев, дай мне время опомниться, дай мне возможность вырасти в ту меру величия, которую Ты предназначил мне». Это значит: «увенчай меня этим величием». И поэтому слова «Господи, помилуй!» мы употребляем во всех случаях жизни: «прояви ко мне Свою первоначальную любовь! Прояви ко мне ту любовь, которую Ты явил нам в Иисусе Христе: крестную, жертвенную, великодушную любовь; обласкай меня, утешь меня, исцели меня, сделай меня вновь человеком, достойным этого звания, то есть, в конечном итоге, достойным быть Твоим другом во веки веков».

На этом я кончаю свой ряд бесед о молитве. Употребляйте эту молитву; она проста, но учитесь употреблять ее со всей правдивостью и искренностью, помня, что, назвав Иисуса Христа Сыном Божиим и Господом, вы обязуетесь жить достойно Его величия и вашего величия.

МОЛИТВА – ВСТРЕЧА

О молитве говорить всегда боязно, а читать «лекции» о молитве тем более невозможно. Можно говорить о молитве, потому что без слова проповеди не загорается сердце, но назвать это лекцией нельзя. Поэтому я с вами поделюсь кое-чем, что, как мне кажется, я узнал и на своей жизни, и из опыта других; а вы примите это, примените к своему опыту, продумайте, прочувствуйте, принесите плоды большие, чем я умею принести.

Первое, что мне хотелось бы сказать: в молитве мы ищем встречи с Богом. И часто мы этой встречи добиваемся с отчаянным напряжением – и не добиваемся ее в конечном итоге, потому что не того ищем, чего надо было бы искать. Всякая встреча – событие чрезвычайно ответственное, а встреча с Богом – особенно. Нельзя безответственно встретить даже человека; раз встретив человека, мы уже навсегда каким-то образом несем ответственность и за то, что дали, и за то, что получили. Даже мгновенная встреча, даже как будто случайная встреча накладывает на нас печать. И эта встреча дальше, в нашей жизни, продолжает как-то звучать: новая струна зазвенела в нашей душе, какая-то новая искорка зажглась, новый оттенок зародился в нас от того, что мы встретились с чьим-то сердцем, с чьим-то умом, с чьей-то личностью. И если это верно по отношению к человеческой личности, это тем более и верно, и значительно по отношению к Богу. Встреча с Богом – это всегда нечто вроде Страшного суда. Приходишь к Богу, становишься перед Ним лицом к лицу, и что? – уходишь или осужденным, или оправданным: среднего нет и не может быть ничего. Поэтому так важно то, как мы к Богу подходим: для чего, с чем, с каким содержанием. И вот на грани этой встречи стоят слова духовных наставников, например, епископа Феофана Затворника, который говорит нам: «В молитве принеси Богу крайнее внимание, все благоговение, на которые ты способен, и волю к покаянию». Вот с чем мы всегда можем приступить к Богу.

Крайне внимание – потому что мы вступаем в область настолько ответственную, настолько значительную, что мы должны вспоминать слова Апостола: «Блюдите ... како опасно ходите» (Еф. 5:15). Это грань суда, это приближение к огню; помните слова молитвы перед причащением: «как бы не быть опаленным…» Мы должны принести Богу все благоговение, на которое мы способны. То есть, должны знать, к Кому мы подходим, подходить к Нему вдумчиво, трепетно, строго. Это было бы легко, если бы верой или хотя бы мгновенным опытом нам было ясно, что мы стоим перед лицом Живого Бога. Если бы вдруг здесь, теперь перед нами стал Христос, то без всякого усилия наше внимание собралось бы и благоговение трепетом заполнило бы нашу душу. Как об этом говорил Иоанна Кронштадтский в одной беседе со священниками: потому только мы можем быть так невнимательны и так неблагоговейны, что у нас не хватает веры, то есть уверенность в вещах невидимых, уверенности в том, что мы действительно стоим перед лицом Живого Бога.

И наконец – какая цель этой встречи? Неужели мы, зная себя такими, какие мы есть, можем подходить к Богу в надежде так, сразу вступить в райское блаженство, пережить мистический опыт, экстаз? Нет. Если бы только мы отдавали себе ясный отчет в том, что мы собой представляем, то мы шли бы к Богу, моля Его, чтобы Он сначала сделал нас богоприемными, способными на эту встречу, очистил наши сердца, просветил наши умы, сделал правой нашу волю, уцеломудрил бы нас, и только тогда подошел бы к нам. И вы не думайте, что это только умозрения – мои или еще чьи-то. Подумайте о том, что нам говорит в этом отношении само Евангелие. Помните, после чудесного улова рыб, когда вдруг апостол Петр ощутил всем своим естеством, понял, Кто ему повелел бросить невод одесную сторону корабля – как он упал к ногам Христа и сказал: «Выйди от меня ... я человек грешный…» (Лк.5:8) Часто ли нам случалось ощутить себя грешными, недостойными близости Господней настолько, с такой честностью, с такой внутренней правдой, чтобы сказать Господу: «выйди, Господи, я недостоин, чтобы Ты был со мной в моей судьбе, в моей жизни в это мгновение, которое я переживаю…» Это не значит, что мы не мечтаем, чтобы, как в случае с Петром, Христос не исполнил этой страшной, смиренной, благоговейной просьбы; но разве мы когда-либо доходили до такой трезвости переживания, чтобы это познать и так поступить?..

И еще: охватывает нас нужда; и мы просим и молим, чтобы Господь к нам пришел. Вспоминаем ли мы действительно, реально, как когда-то подошел сотник к Спасителю и молил Его исцелить слугу своего? Христос на его моление ему ответил: «Приду, исцелю» (Мф.8,7). А тот: «Нет, Господи; Ты только скажи слово, и исцелеет мой слуга…» (Мф.8,8) Он побоялся тревожить Учителя, настолько было глубоко его благоговением и сознание, что одного слова достаточно, не нужно даже присутствия Христова на том месте. Разве эти люди древнего Израиля, язычники, грешники нас не учат тому, как благоговейно и с какой верой мы должны относиться к этой встрече и к этой молитве?

Да, бывает, что мы должны бы ощутить себя вне Царствия Божия, и тогда мы могли бы, как докучливая вдовица (см. Лк. 18:1–7), стучаться в дверь райскую, молиться, чтобы отверзлась эта дверь. А мы часто воображением уже вступаем в рай, хотя на самом деле мы вне его. И того, что мы могли бы сделать для своего спасения и молитвенно, и подвижнически, мы не делаем; мы думаем, что мы там, где нас нет, мы живем воображением, а не реальностью. Перед причащением мы читаем молитву: «Пред дверьми храма Твоего предстою, и лютых помышлений не отступаю…» Пред дверьми храма, вне этой тайны богообщения, боговселения, приобщенности, участия нашего в естестве Божием. И мы не отдаем себе в этом отчета. Мы слишком неопытны, но мы также и слишком легкомысленны… Вот где начинается наше стояние: стань и осознай, что, как бы ты ни был богат Божией милостью, ты все-таки стоишь вне чертога Господня. С каким умилением мы взываем во время Поста: «Чертог Твой вижу, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь…» Да, поем, и умиляемся, и тут же не понимаем, все-таки не понимаем, что мы стоим вне чертога Господня, потому что та слава, то диво, в котором мы находимся, настолько велико, что нам кажется, что это уже рай, тогда как это только касание края ризы Христовой, Того Спасителя Христа, Который по нашей земле ходит и вокруг Которого делается так тихо, так глубоко, около Которого жизнь зарождается.

И вот когда будем думать о встрече, раньше, чем искать услаждений, станем искать живого покаянного чувства. Покаяние начинается со внутреннего оборота; покаяние – тот поворот души, когда человек, который спиной или боком стоял к Богу, лицом глядит в Его направлении; сделав этот оборот, мы должны стоять в благоговении, в трепете и молиться Бога: Господи, обрати меня! Господи, дай мне подлинное покаяние, сделай меня настолько иным, чтобы я мог встретить Тебя лицом к лицу не в суд, не в осуждение, а в исцеление души и тела, в обновление, в новизну жизни!..

Скажете: а разве мы не христиане, разве не качествует в нас все то, что делает эту встречу естественной? Нет, не всегда. Я сейчас говорю не о грехе, потому что не грех является непреодолимой преградой между Богом и нами; никакой грех не может встать медной стеной между нами и Спасителем нашим, если только мы взываем из глубины греха, глубины скорби, глубины ужаса о том, как мы глубоко пали. Но между Богом и нами часто стоит ложная добродетель и стоит удивительная чуждость по отношению к Богу. Я дам вам один пример из многих, которые напрашиваются.

Пришел ко мне лет восемнадцать тому назад взрослый уже человек, старше меня, сел передо мной, заплакал и говорит: «Отец Антоний, покажите мне Бога! Не видав Его, не могу верить, а без Него – жить не могу; больше двадцати лет Его ищу и не могу встретить…» Я тогда ему сказал: «А задумывались ли вы над тем, как милостив Бог, что до сих пор Он никогда не встал перед вами во весь рост и не потребовал отчета о том, чем полна ваша жизнь и чем полна ваша душа?» И он мне ответил: «Душа моя полна только жаждой встречи с Ним». Я тогда помолился и говорю: «Если даже я мог бы вам показать Бога, вы не могли бы Его видеть». Он возразил: «А докажите; что между мной и Им, какая преграда?» Я ему тогда поставил вопрос, который с тех пор часто-часто ставлю людям: «Есть ли в Священном Писании какой-нибудь рассказ, или место, или изречение, которое волнует вас больше всего?» И без колебаний он мне сказал: «Да. В восьмой главе Евангелия от Иоанна рассказ про женщину, взятую в прелюбодеянии. Это меня трогает и волнует, как ничто…» И тогда я ему предложил несколько минут подумать и себе представить: вот я вернулся в этот день, описанный в Евангелии, присутствую при том, что совершается; кто я? Всепрощающий, все понимающий, способный спасти всякого Христос? Или эта женщина, которая вдруг видит, что такое грех, видит, что действительно грех есть смерть, и ужас, и стыд, и страх? Или один из апостолов, который с надеждой ждет, что невозможное случится, что Спаситель скажет такое слово, от которого пройдет ужас и начнется весна вечная? или один из тех, которые уже стоят с камнями, – кто я такой? Он подумал несколько мгновений и мне сказал: «Я себя вижу единственным иудеем, который не ушел по слову Христову и побил камнями эту женщину…» Я ему тогда сказал: «Благодарите Бога, что Он не дает вам с Собой встретиться. Вы Его не только видеть не можете, – у вас ничего с Ним общего нет; если бы вы Его увидели, это был бы последний над вами суд, потому что «суд без милости тому, кто не оказывает милости» (Иак. 2:13).

Он ушел. С тех пор прошло восемнадцать лет. Я его крестил два года тому назад. Но восемнадцать лет без двух он боролся и искал, и наконец, стал на место женщины, взятой в прелюбодеянии, той, которая знала, что она согрешила, что нет ей прощения, нет ей оправдания, и которая приняла оправдание кровью Христовой и прощение, как чудо.

Вот почему так часто мы не можем встретить Господа; не дает Он нам встретить Себя в суд или в осуждение, и не даем мы себе встретить Его, потому что читаем священные страницы Евангельские, переживая их эмоциями нашими, но не сверяя их со своей жизнью. Мы остаемся и умиленными, и не обращенными одновременно. Сердце наше закрыто, глаза не могут видеть – и не бывает встречи. Но если бы мы только встали на место этой женщины, тогда мы встретили бы и Христа, и милость, и жизнь новую.

В вопросе встречи есть еще одна сторона. Вы, наверное, знаете, что между людьми встреча бывает глубокая, плодотворная только тогда, когда оба человека, которые встречаются, истинны, когда они встречаются, и не скрывая себя, и не защищая себя друг от друга. Тогда бывает встреча – иногда удивительно глубокая. Но когда два человека настороже или когда они притворяются, тогда встречи не бывает. И вот, подумайте каждый о себе, как я думаю о себе самом: в какой мере искренности, внутренней правды мы становимся перед Богом? Разве мы не приходим к Богу часто как ряженые, разве мы не приходим к Богу, стараясь часто выглядеть так, как, мы думаем, Бог хочет, чтобы мы выглядели? Это иногда называется хорошей церковной вышколенностью; иногда считается, что это преодоление дисциплиной, волей своих настроений. А чаще надо было бы это назвать просто притворством. Притворство же нам пути к Богу не дает. Вы подумайте о себе – каждый – сколько разных неполноценных личностей вы собой представляете за один-единственный день; каковы вы, например, в моменты, когда вы забываете, что Бог есть, и когда совесть или уснула, или загнана куда-то. Подумайте о том, каковы вы бываете, когда вдруг охватит мысль, что вы перед лицом Божиим. Или проще – подумайте о том, какая вереница личностей представляет вашу личность в течение одного дня. Как вы себя держите, скажем, при митрополите Никодиме3, и как вы себя держите по отношению к своим товарищам, как вы себя держите на улице, когда никто не знает, кто вы такой, или в церкви, когда вы с стихаре, и т.д. Примеров можно было бы так разработать – смешных, печальных – сколько воображения хватит или опытности. И вот приходит момент, когда надо стать на молитву; которая из этих подставных личностей должна перед Богом стоять? Та, которая два часа тому назад перед митрополитом Ленинградским и Новгородским стояла навытяжку, или та, которая, забыв и про Ленинградского и про Новгородского, и про Бога и про совесть, что-то натворила? Или которая из других промежуточных личностей? На самом деле это так! Как найти себя, которую из этих личностей перед Богом поставить? Ни одна из них не представляет вас, в полном смысле. При малых отклонениях еще можно себя найти. Но есть люди, которые так привыкают играть определенную роль в жизни, что они потом больше самого себя и сыскать не могут. Они настолько стали едины с тем образом, который себе выдумали, что они себя настоящего никогда не встречают. Бог где-то насквозь видит настоящего Ивана, Петра, Марию, а они сами больше не могут. И тогда встает вопрос о том, как же молиться? Становишься на молитву, и всей души, всей личности своей перед Богом так и не поставишь. Не сыскать ее в этом хламе подставных личностей и лживых образов. И вот над этим надо работать для молитвы больше, чем упражняться в самой молитве. Упражнение в молитве, конечно, постепенно выводит ближе и ближе к поверхности подлинное я, подлинного человека. Но как медленно, если ему не помогать как бы извне! И вот иногда ставишь перед собой вопрос: как же себя самого найти и обнаружить?

Бывают моменты, Богом данные, хотя не всегда благодатные, когда эта настоящая личность вдруг прорывается: моменты, когда мы взяты врасплох. Например, охватит меня ярость, и вот мое настоящее «я» так и клокочет, и все его видят, и даже я сам могу его обнаружить. Или вдруг придет горе такое настоящее, такое подлинное, что тебе уже никакого дела нет до того, что о тебе думают. Тогда вдруг становишься самим собой, иногда ненадолго, иногда и надолго, иногда – навсегда, в зависимости от того, какое горе, как оно проймет, как глубоко вспашет душу, как разорвет поверхностные окаменелые слои. Иногда радость так на нас действует, радость такая ликующая, что тоже не может быть ничем удержана; пусть смеются, пусть думают, что хотят, – царь Давид плясал перед ковчегом (см. 2Цар. 6:16) от этой радости; смеялись – ну и пусть… Вот в такие минуты можно уловить о себе самом что-то настоящее. Но ведь не вся жизнь проходит в том, чтобы были или внезапные и неудержимые вспышки гнева, или горе без просвета, или радость, которая нас уносит за пределы самих себя. А что делать в другие моменты, как себя искать? Где тот подлинный, настоящий человек, который может стоять перед Богом, который может молиться, который во всей правде своей греховности и своей богоустремленности, своего богоборчества и своего поклонения Живому Богу, своего искания и становления может стать перед Богом? Есть способ простой, но, как все простые вещи, он требует постоянства и усилия. Порывом простых вещей делать нельзя; можно делать порывом, с восторгом только сложные, редкие вещи.

Вероятно, многие из вас, так же как и я, были неверующими и с Евангелием встретились в какой-то день, когда оно было ново, когда мы подходили к нему без предвзятости: ни за, ни против, а со способностью честно посмотреть и поставить себе вопрос: приемлю или отвергаю? Когда читаешь Евангелие, есть места, которые очень мало что значат для нас в данную минуту. Если мы верующие, мы говорим: раз так говорит Евангелие, значит, так оно и есть – и успокаиваемся, потому что нам кажется, будто это сказано кому-то другому, в сердце не бьет. Есть другие места, о которых, если мы были бы вполне честны, мы бы сказали: нет, нет, Господи; хотя Ты это говоришь – нет!.. Помню одну нашу прихожанку, не исключительно благочестивую. Читал я лекцию о заповедях блаженства, после которой было собеседование. И помню ее слова: «Ну, Владыко, если вы это называете блаженством, пусть оно вам и будет, а я без этого блаженства проживу. Голодным быть, холодным быть, гонимым быть – нет!» Вот прямой ответ. И я думаю, что очень часто, если мы были бы немножко более честны и немножко менее «благочестивы» (именно так, в кавычках), то есть меньше притворялись бы перед Богом и перед самими собой, мы бы честно сказали: нет, это для святых, это для других, а я без этого проживу!..

Но есть другие места, – их не так много, может быть, но они такие драгоценные в нашей жизни, – которые прямо в сердце бьют. Помните слова спутников в Эммаус: «Разве сердце наше не горело ... в нас... когда говорил Он нам на пути?» (Лк. 24:32) – вот, такие места. У человека может оказаться одно такое место в Евангелии: слово, сказанное Христом ему лично и воспринятое всем сердцем, всей душой, всей крепостью, всем разумением – ну, сколько есть сердца, души, ума и разумения в данный момент; надо тоже принять в учет, что все это ограничено в нас. Но сколько есть во мне сил – да, воспринимаю, сколько есть сердца – трепещет, сколько есть души – горит, сколько есть воли – встрепенулась, сколько есть ума – сияет, искрится этим светом вечным. Вот эти места надо подчеркнуть. Потому что эти места указывают нам, в чем я сейчас, уже теперь Богу душой сродни, о чем я и Он думаем одинаково, чувствуем одинаково и т.д. Такие места надо отмечать, потому что эти места нам указывают на малюсенький участок, где встреча между Христом и нами уже где-то глубинно совершилась.

Отметить, однако, недостаточно. Можно отметить, пережить и сохранить в записной книжке. Но когда ты обнаружил такое место, считай, что если ты будешь поступать наперекор этим словам Спасителя, то ты идешь наперекор собственной своей природе, ты убиваешь то в себе, что уже есть по образу Христову, уже «христообразно», истинно, вечно, уже принадлежит Царству Божию. И положи себе правило: если в другом чем ты и грешишь, то против этого внутреннего закона твоей природы, собственной твоей природы не согрешишь никогда. И если так поступать, если найти то изречение, которое в себе содержит всю мою, жалкую еще, маленькую, ничтожную богосообразность, то можно начать расти. Причем не обязательно бороться с чем-то, а именно дать расти чему-то, творчески приходить к жизни. И тогда на пути найдутся трудности, и тогда уже будешь бороться не просто так, потому что сказано в Евангелии, а потому что знаешь, что если не будешь бороться, ты умрешь, в тебе умрет что-то, что уже живо в тебе, ты уничтожишь какую-то черту, которая принадлежит образу Христову. По мере того, как мы это делаем, нам постепенно открываются и другие подобные черты, и мы начинаем себя видеть, как старый хороший портрет, который из столетия в столетие реставрировался неудачниками, изуродовавшими его, – но вот здесь какая-то подлинная черта, здесь я узнаю руку мастера, здесь какая-то правда. И постепенно, узнавая одно после другого, можно расчищать этот портрет, образ, пока он не станет сообразен Богу, пока он не будет образом и подобием, похожестью.

* * *

Есть еще одна сторона, о которой я хотел бы сказать. Я уже сказал, что встреча зависит от того, что два встречающиеся человека или две личности, встречающие друг друга, обе подлинны, истинны. Я только что говорил о человеке, который идет к Богу, но бывает, что мы ухитряемся и Самого Бога сделать нереальным для себя. Вы знаете, как бывает в жизни, когда встречаешь разных людей и, забывая человека, видишь только его функцию. Скажем, когда мальчишкой тебя вызывают к директору гимназии или когда солдатом вызывают на головомойку к высшему чину – тогда не видишь человека; тогда на одном видишь его звание директора, на другом видишь погоны, и получается: кому честь – честь, кому страх – страх. Это, правда, получается, но ничего другого не получается, кроме страха и немного чести. И часто очень важно посмотреть собеседнику в лицо и увидеть в нем человека.

Об этом сейчас было бы и не место, и долго рассказывать, но я это испытал раз, когда во время немецкой оккупации меня в метро арестовали: Бог помог посмотреть и увидеть, что тот, кто меня арестовал – человек, а не только полицейский. И завязался разговор, и я был отпущен. Но часто бывает, что мы не встречаем человека, потому что он для нас заслонен своим званием, нашим страхом, нашими предрассудками и т.д.

С Богом бывает то же самое. Создай себе ложный образ Божий; придешь молиться – этому-то образу и будешь молиться. Создай себе образ Бога – беспощадного Судии и попробуй молиться Ему с лаской, любовью, доверием – ничего не получится. Так бывает, что собирая о Боге какие-то понятия, мы из них создаем картину, образ, вполне даже стройный, в котором ни одной ложной черты нет, потому что все черты взяты из Священного Писания, из святых Отцов, из литургических песнопений. Но так как мы собрали это в законченный образ, не оставив никакой возможности для неизвестного нам, то мы превратили этот образ – пусть он будет мысленный или картинный – в идола. Об этом уже в четвертом веке писал, кажется, святой Григорий Богослов – об опасности подменить подлинного Бога нашим представлением о Боге, которое, вместо того чтобы нас вести куда-то, стоит преградой и стеной, именно идолом, перед которым мы будем молиться, которому будем служить, но который никогда истинным Богом не будет. Это и объясняет, почему и Отцы Церкви, и все духовные наставники нас учат, что мы о Боге должны узнавать все, что только можем, но когда становимся на молитву, мы должны становиться перед Богом без всяких образов, без всяких представлений. Можно бы так сказать: то, что мы знаем о Боге, должно нас поставить перед Ним в момент молитвы, но стоять мы должны перед Богом, не постигнутым еще нами, Богом во всей Его бесконечной сложности и простоте, во всей непостижимости. Если мы так станем перед Богом, тогда все делается возможным, тогда Он может нам открыться сегодня, Каким Он хочет, чтобы мы Его сегодня восприняли. Сегодня Он нам откроет Себя страхом, трепетом, а завтра – милостью. Но мы должны научиться подходить к Богу и ждать, чтобы Он нам открылся, Каким Он захочет сегодня перед нами быть. Если мы только будем искать либо вчерашнего опыта, либо того Бога, о Котором так дивно пишет Симеон Новый Богослов, то мы будем стараться вернуться или ко вчерашнему дню, которого больше нет и никогда в нашем опыте не будет, или к опыту другого человека, который никогда нашим опытом не станет. Это очень важно.

Если придерживаться этих элементарных правил, тогда мы можем встретиться. Где? – В глубинах наших. Не где-то перед нами, или над нами, или вокруг нас, а в сердце, в том, что Отцы Церкви и Священное Писание называют сердцем человека, тем сердцем, которое они называют глубоким. Глубоким такой глубиной, что ничто тварное не может его наполнить; в том сердце, которое так глубоко, что только Бог может заполнить его до края и перелиться через край. Но начинается эта встреча, как я говорил в начале, в сознании нашего сиротства, в сознании того, что мы вне рая, что даже те отблески, то сияние, в котором мы живем – это свет, который стелется из райских чертогов, как по снегу стелется свет из окна, но все-таки не чертог. Если мы это воспримем, тогда мы будем благоговейно, трепетно, внимательно просить Бога, чтобы сердце это Он очистил, потому что только «чистые сердцем ... Бога узрят» (Мф.5,8), чтобы Он кровью Своей очистил греховность нашу, чтобы Он приобщил нас к жизни Своей, и только тогда, вспоминая Петра в день улова рыб, вспоминая сотника, вспоминая всех тех, которые так трепетно и благоговейно относились к Богу, сможем мы стать таковы, чтобы Он мог открыть дверь и сказать: «Войди в радость Господа твоего» (Мф. 25, 21).

Я скажу еще немножко о сердце человека, о том месте, где можно Бога встретить. Это проблема очень многих молодых сейчас; не скажу, что только молодых, но, несомненно, молодых и, думаю, не только на Западе. Где искать Бога, когда хочешь молиться? На небесах Его не сыщешь; помните, как апостолам сказали ангелы после Вознесения: «Что же вы глядите ввысь?» (Деян.1,10–11) Там Бога не увидишь. Искать Его где-то, воображая его присутствие перед собой, – бессмысленно, потому что сколько я Его ни воображаю перед собой, от этого Его присутствия не прибавляется и не убавляется. Это не Он, а мое воображение. Если искать Его в иконе, если искать Его, глядя в сторону алтаря, туда, где Святые Дары хранятся, опять-таки, – это место, и все-таки не Он. Это все-таки вне нас, а вне – Бога можно искать, но найти Его нельзя. И вот, встает вопрос: где находится это место встречи? Отцы Церкви говорят: в сердце. Они также совершенно ясно нам объясняют, что не в эмоциях наших, и не в физическом просто сердце, а где-то, в недрах, в сердцевине нашего естества. И как туда идти, где она? Для того чтобы войти внутрь и достичь того, что епископ Феофан называет внутрьпребывание и стояние перед Богом в сердце, а затем и хождение перед Богом, не теряя сердца, надо сначала освободиться от того, что нас вокруг нас связывает. Почти все время мы живем, как осьминог, который выбросил свои щупальца во все восемь сторон и к чему-то каждым щупальцем прилип. Если вы подумаете о себе: сколькими щупальцами каждый из нас прилип к тому, что составляет его жизнь? Сколько привязанностей, сколько пристрастий? Один французский ученый, который работал в Америке, Алексис Каррель, где-то говорит, что личность человека далеко не кончается там, где он ограничен своей кожей, а простирается по всему свету. Личность лакомки такими щупальцами простирается по всему съедобному на всем земном шаре, но в частности, ко всему съедобному, что у него есть в шкафу, в ларце, в кармане. Человек сребролюбивый не кончается там, где он ограничен кожей, его личность липнет ко всему, что он может приобрести, и т.д. Есть разница между любовью и привязанностью, любовью и пристрастием, – об этом надо было бы говорить отдельно, но сейчас я говорю именно о пристрастии, о том, как мы делаемся пленниками того, что будто бы держим в собственной руке.

Как вы знаете, я не богослов, и поэтому позволю себе дать вам пример не столь высокий, как святые Отцы. Есть персидский рассказ о том, как однажды выехал в путь богатый, крепкий молодой человек и после путешествия вернулся домой, ободранный, как липка. Не только коня у него отняли, – кроме рубища, ничего на нем не осталось. Его окружили, смотрят, говорят: «Слушай, что же с тобой случилось? Ты молод, ты крепок; разбойники на тебя напали, но разве ты не мог защититься?» А он отвечает: «Да где же мне было защищаться: в одной руке у меня кинжал, в другой – пистолет; чем же я драться мог?» Выглядит очень глупо. На самом деле мы почти все так и поступаем, потому что все, что мы держим в руке – да, наше богатство; но посмотрите: вот у меня две свободные руки сейчас. Взял я свои часы, которые, в общем, ничего не стоят, но – мои, закрыл руку, и часы – мои, а рука? Больше нет ее; у меня осталась только одна рука. Возьми я и в нее что-нибудь – у меня вообще рук нет. А возьми я таким же образом, как жадный хозяин, что-нибудь в свое сердце -и сердце занято до отказа, и нет сердца ни для кого другого. И вот получается: богатеет человек, чего только у него нет. Только сначала у него одной руки больше нет, потом другой руки больше нет, потом сердца больше нет, потом ума больше нет, и кончается тем, что он ничем не обладает, а сам стал предметом обладания; и это может дойти до предела.

И другой пример вам дам, потому что, мне кажется, это надо хорошенько понять. Пришла ко мне женщина. Сын у нее был лет пятнадцать в сумасшедшем доме, и муж у нее умер. Поехала к сыну, говорит: «Папа скончался». Тот рассмеялся в ответ: «Невозможно! Он бессмертен!» Сначала мать подумала, что в нем проснулась вера, религиозность, ранее привитые понятия; потом оказалось, что совсем не то, просто говорит: «Не мог умереть и не умер…» Пришла ко мне эта женщина, говорит: «Помогите, объясните ему, что папаша умер». Ну, встретились. Юноше тогда было уже лет двадцать пять, я его знал совсем маленьким. Он говорит: «Отец Антоний, мама ничего не понимает. Мой отец жил только своим пристрастием к машине, к стенным часам, к телевизору, к нескольким статуэткам и картинам, которые у него были, и к предмету, который он преподавал в университете. Вне этого его вообще не было. Пока эти предметы существуют, он такой же живой, как раньше…» Ладно, вы скажете: сумасшедший сказал… А сколько в этом правды! Ведь когда он жил на земле, он без остатка жил только этими предметами. И жену бросил, и сына бросил, и все бросил ради того, чтобы жить этим. Вот и случилось, что когда жил – его не было, а когда умер – ничего, в общем, не переменилось ни для кого. И вот, надо обратить внимание, что если мы так живем, то, конечно, внутрь себя мы никогда не войдем. Надо, чтобы осьминог отпустил то, что, как он воображает, он держит, и чтобы он стал свободным. Я прошу прощения, что вас с осьминогами сравниваю, но я бы сказал, каждый из нас – осьминог в десятой степени, потому что, будь у нас только восемь пристрастий, было бы еще ничего; но мы же прилипли со всех сторон. И мы воображаем, что мы такие свободные, потому что пристрастие-то мое ведь ничто, я ведь не так чтобы что-то очень греховное люблю, а – тут мелочь, там мелочь… Есть другой, детский рассказ из творчества англичанина Свифта, «Путешествие Гулливера». Попал он в страну лилипутов, заснул на траве; проснулся – встать не может. Почему? Потому что лилипуты каждый его волос привязали к одной травинке. Каждую травинку он бы сорвал и каждый волос он бы вырвал, а когда привязали все волосы ко всем травинкам – с места не мог сдвинуться. А разве мы не похожи на это, разве мы не приделаны к бесконечному количеству травинок, так, что не можем двинуться? Это очень важно.

Ну, предположим, что мы остриглись, оторвались. Как говорит один из Отцов пятого века, вошли под собственную кожу. И вот я весь живу под моей кожей, то есть я изнутри вижу, изнутри действую, а не нахожусь где-то рядом с собой или вокруг. Это еще не значит, что все достигнуто. Надо найти способ дойти до глубины, а не только под своей кожей сидеть.

Первая задача: найти время, чтобы побыть одному. Времени для этого сколько угодно, но мы его не находим. Можно быть в полном одиночестве, когда мы сидим в поезде, мы бываем в полном одиночестве в большом количестве разных моментов нашего дня. Но мы их не используем. И вот – побудь в одиночестве. Что тогда? Опыт показывает: уйдешь, и сначала так тихо и так хорошо. Никто тебе не мешает быть одному. Внешнего шума нет, внешних побуждений нет. Могу быть самим собой. Но проходит очень непродолжительное время, и делается скучно. Что это значит? Это выявляет то, что все, кроме нас, о нас знают: что если с нами остаться вдвоем наедине, то через короткое время делается скучно. А почему? – Потому что во мне ничего нет, чем бы питаться. И тут обнаруживается, что человек большей частью не живет, а реагирует на то, что случается. То есть живет отраженной жизнью, как можно отражать свет. Не то, что человек сам в себе имеет жизнь и из внутреннего побуждения, из внутреннего чувства или мысли что-то творит. А: что-то случилось – и я на это отвечаю, еще случилось – и снова отповедь даю; и так мы думаем, что живем. Но так мы не живем, так мы только отповедь даем, реагируем. Акции нет, есть только реакция, ответ на что-то, на вопрос, на оклик: но никогда мы не звучим из себя самих. А когда остаемся одни, оказывается, что действительно мы не умеем изнутри себя как-то действовать, жить. Если принудить себя к одиночеству, то через некоторое время делается просто страшновато, потому что делается темно, и тесно, и страшно в этой пустыне. Пустыня это не только место незаселенное, это всякое место, где пусто. Такая пустыня бывает у человека в сердце. Такая пустыня бывает в толпе. И вот, делается страшно в пустыне. И надо идти дальше. И тут нужно проявить очень много терпения и мужества. Когда дошел до этого момента страха, до этого момента, где делается темно и тесно, надо сказать: «Господи, аще и в сени смертней пройду, не убоюся зла, яко Ты со мною еси» (Пс. 22:4) – и идти дальше, во тьму, во мрак, в это узкое ущелье, идти дальше, не ожидая себе света, не ожидая ничего, зная, что когда придет время – свет воссияет, когда придет время – встреча совершится; а пока -пусть будет темно, пусть будет ночь. И вот так идешь, и если претерпеть до конца, тогда приходишь в место, где снова поднимается заря. И это – единственное, что мы можем сделать для того, чтобы встретить Бога в молитве.

Это означает очень важную вещь; это значит, что подготовка к молитве, то есть к молитвословию, к чтению тех или других молитв гораздо важнее самого чтения. Надо стать перед Богом в правде, стать перед Ним и сказать: «Господи, я стою в таком-то расположении духа; мне лень, мне скучно, или: мне хочется с Тобой побыть, да не слишком долго; или иное что; и идти, идти, идти». Отрываться и идти вглубь, отрываться и идти дальше. И если этим заниматься неспешно, не назначая себе никаких сроков, а просто изо дня в день, то в какой-то момент можно установиться внутри так, что уже никакие внешние обстоятельства тебя изнутри не выведут. Тогда можно и говорить, можно и читать, можно и общаться, можно и работать изнутри, откуда-то из той глубины, откуда бьет ключ жизни, который бьет из творческого и животворного, основоположного слова Божия.

* * *

Молиться легко, когда вдруг ощутишь Бога. Тогда молитва сама бьет, и тогда времени не существует, тогда тело может устать до такой степени, что не знаешь, есть ли оно у тебя или нет, но оно не мешает… Бывает наоборот: молитва рождается от ужасного сознания своего сиротства, такого отдаления от Бога, которое значит для тебя смерть, и тогда опять-таки будешь кричать, и кричать, и кричать к Богу, не зная ни времени, ни усталости, потому что такой ужас смерти тебя охватил. На этом построены наши богослужения, потому что они составлялись не в кабинете, не в уютной обстановке, они создавались постепенно людьми, которые колебались между этими двумя полюсами, или которые одновременно колоссальной емкостью души охватывали и ужас своей всеконечной ничтожности, и бесконечное величие своего призвания, и свою бесконечную бедноту, и свое беспредельное богатства. Так можно было молиться. Подвижники молились; нам эти богослужения даны отчасти в том же порядке, потому что и у нас бывают минуты светлого ликования и минуты истинного сокрушения духа. Но они нам даны тоже и как школа, как обучение тем настроениям, тем внутренним переживаниям, тому строю, тому видению вещей, которое родилось, которое питало этих людей или выразилось в их жизни.

В такое богослужение просто, внезапно ввести человека нельзя. Надо ему научиться сначала молиться в основном смысле слова, то есть приобщиться тем двум основным переживаниям (и многому, кроме того, что я говорил, но и тому, о чем я говорил раньше). И надо вводить человека в этот опыт постепенно; скажем, в монастыре молодого послушника не заставляют выстаивать все службы с первого дня. Он должен втянуться; его будут воспитывать так, чтобы ему делалось голодно и желанно, ему будут давать службы так, чтобы он хотел оставаться, и ему не давали бы, так, чтобы молитва в храме была привилегией и счастьем, так, чтобы, в конечном итоге, быть в храме было бы для него моментом ликования, радости, священного танца (я сейчас думаю о царе Давиде) или моментом радостной, светлой семейной встречи, как когда соберутся после многих лет члены одной семьи, и расставаться не хочется, и проходит час за часом, и ночь прошла, и утро настало, и оторваться друг от друга невозможно. Но для этого нужно, чтобы было что-то в сердце; просто прошколить, выдрессировать человека, как собаку дрессируют прыгать через кольцо, нельзя, потому что дело совсем не в том, чтобы он развил бесконечное терпение или крепкие ножные мускулы и мог стоять без конца, а в том, чтобы в нем родилось такое чувство, которое его влечет в храм, молиться. Я уж не говорю о том, что надо его учить пониманию и языку этих молитвословий. Мы можем учиться этому из самых простых молитв, если, как говорит епископ Феофан, мы берем утреннее или вечернее правило и не только его вычитываем, а еще хуже – выстаиваем, а стараемся в промежутках между моментами молитвы (то есть стояния лицом к лицу с Богом и общения с Ним в слове) обдумать эти молитвы, понять все, что сказано в них, значение слов, мыслей, чувств, которые вложены в них, обчувствовать эти молитвы (это выражение опять-таки Феофана), и еще вдобавок, если мы твердо изо дня в день применяем в жизни то, что говорим в молитве. Если ты утром сказал: прости, как я прощаю, и у тебя есть на кого-то злоба, в этот же день ты должен что-то сделать в этом отношении. Если ты сказал какую-либо другую фразу или слово в молитве, оно должно быть выполнено в течение дня. И для этого надо разбивать вечернее и утреннее правило на малюсенькие кусочки, которые могут послужить как бы правилом поведения на несколько часов; потом следующее и следующее. Тогда вся молитва делается живой, потому что она так переплетается с жизнью; а вечером, когда приходишь каяться, есть в чем каяться и не приходится выдумывать: «Что бы Господу сказать? Всем, Господи, грешен…» – неправда, и слава Богу, что неправда: не всем, а вот какой-нибудь одной вещью так грешен, что каяться надо. Вот если так подготавливать людей, то постепенно они войдут в богослужение, и тогда это богослужение станет песнью души; но иначе – нет, не станет, разве что человек – гений духовный; но тогда он и без нас обойдется и найдет свой путь.

* * *

Я употребил выражение «закрытые двери». Двери, конечно, не храма, и двери не нашего дома, и еще меньше – двери нашей любви, и еще меньше – двери нашей способности всякого принять, как нас принял Христос; а дверь другая, та дверь, через которую я сам вырываюсь из внутрьпребывания и делаюсь даже не странником, а бродягой. Войди внутрь себя, закрой дверь, стань затворником внутренним, и изнутри действуй, говори. Опять-таки, это не значит разобщенность, а это значит такая собранность, при которой можно всецело пребывать внутри себя, одновременно сияя наружу. Ну, если у вас есть свеча, на ветер вы ее не поставите для того, чтобы в ночи стало светлее, вставите вы ее в фонарь, причем крепко закроете фонарь, чтобы не задуло, и тогда свеча будет светить и в тихой ночи, и в бурной ночи. Вот так надо душу свою вставить, внутрь ввести, оградить ее каким-то образом, чтобы ничто не могло погасить дух, потушить свет, убить тепло, заглушить сияние, и она будет светить. «Стяжи мир – тысячи спасутся вокруг тебя», – говорил преподобный Серафим Саровский. И это возможно, но при этом надо, чтобы все было открытым. Одна из вещей, которая меня больше всего поразила в какой-то момент моей жизни, это слова Исаии: «Дай душу свою на растерзание голодным…» (Ис.58,10 ) Дай, пусть растерзают, пусть насытятся – но не в том смысле, что: расплескай свое богатство, так, что ни ему, ни тебе ничего нет.

МОЛИТВА И ВРЕМЯ

Я хотел бы сегодня поговорить с вами о молитве и предпошлю тому, что собираюсь сказать, одно короткое замечание. Это, конечно, не будет лекция, потому что о молитве совершенно невозможно читать лекции. Можно из очень богатой сокровищницы православного опыта выделить те или другие моменты, те или другие понятия и подчеркнуть их, можно поделиться, но нельзя ex cathedra читать лекции о молитве, потому что молитва так же неуловима, как жизнь; она, в сущности, жизнь для нашей души, и без нее жизни нет.

Надо различать две молитвы, если так можно выразиться: молитву, которая является встречей с Богом, общением с Ним, живым и глубоким соотношением между Богом и нами, и – молитвословие, которое может быть молитвой, но, к сожалению, так часто является только словесным упражнением. Вырваться из молитвословия в молитву или проникнуть в молитвословие настолько глубоко, чтобы в его сердце найти молитвенность – одна из основных задач духовной жизни. Это относится к тем людям, которые привыкли молиться, привыкли употреблять священные церковные слова, и для которых от повторения, от невнимательного к ним отношения эти слова стали тусклыми, потеряли свой блеск, потеряли свою действенную силу. Таким людям надо что-то делать, чтобы освободиться из этого колдовства слов, из этого плена словесного. Надо опомниться вовремя и уйти вглубь, чтобы в сердцевине этих молитвенных воздыханий, которые когда-то вырвались из живых душ среди подвига, среди молитвенного труда, в громадном напряжении всех духовных сил и при громадном иногда страдании, найти их содержание и для себя. Вот, начиная с этого, мне хотелось бы рассмотреть некоторые трудности молитвы, как они представляются нам, в нашем современном мире.

Первая трудность, с которой встречаются все, это вопрос времени, и трудность эта – двоякая. С одной стороны, найти время на молитву, а с другой стороны – не дать времени (то есть поспешности, внутреннему напряжению, тревоге о том, что время бежит) убить в нас покой и глубинность, при которых молитва возможна. Найти время и для священника может оказаться не таким легким делом, потому что и священник может быть настолько глубоко поглощен своим служением, может вообразить, что его служение: встречи с людьми, беседы с ними, совершение самих богослужений – настолько важно само по себе, что он себе не оставляет достаточно времени для того, чтобы войти внутрь себя и пребыть безмолвно, то есть без внутренней тревоги, без какого-то движения куда бы то ни было, перед лицом Живого Бога. Вы мне можете возразить, что самое богослужение есть молитва. Да, при условии, что вы в нем молитесь; но само по себе богослужение есть только очень благоприятное условие для молитвы. Человек может отстоять службу и пройти мимо молитвы, человек может ее отслужить и ни до какой глубины встречи с Богом не дойти. И это – одна из самых разрушительных вещей, которая может случиться в жизни священника.

Но другая сторона, более, мне кажется, трудная и важная, это вопрос времени как такового. Вы, наверное, все знаете, как иногда становишься на молитву, и неотступно тебя гложет сознание, что время бежит, что надо «закончить правило», надо «вычитать» канон, надо дойти до конца чего-то, а время как будто бежит с такой быстротой, что не поспеваешь за ним. И получается, что часто человек молится все поспешнее и поспешнее. Сначала он молится с каким-то сочувствием к словам, затем – еще с каким-то пониманием того, что он делает, потом все быстрее и быстрее, будто задача в том, чтобы уложить определенное количество молитв в определенное количество времени. И часто выходит человек после такой молитвы, будто он прошел мимо Бога. Все прочел, все сказал – и ничего не случилось. Вот тут проблема времени стоит очень остро.

Говоря сначала в порядке как бы внешней техники вопроса, есть замечательный совет в сочинениях епископа Феофана Затворника. Он указывает, что для того, чтобы молитва могла быть глубокая, неспешная, спокойная, внимательная, благоговейная, надо ее определять не количеством молитв, которые предполагаешь прочесть, а временем, которым ты располагаешь, и в это время молиться предложенными нам молитвословом или другими богослужебными книгами молитвами, не заботясь о том, закончишь ты свое правило или нет, дочитаешь или нет (здесь, конечно, речь идет о частной молитве отдельного христианина). Он указывает, например, что если у человека полчаса времени по ходу его дел, пусть он становится на молитву и с крайним, предельным вниманием, собирая в себе все благоговение, на которое он способен, приносит каждое слово молитвенное, каждое молитвенное предложение Богу, не заботясь о том, что будет. И он указывает в этом письме, что если за все время, которым ты располагаешь, ты прочтешь какую-нибудь четверть или половину вечерни или другого правила, которое ты себе назначил, но прочел это всем умом, всем сердцем, всем твоим естеством, ты исполнил правило, тогда как если ты «вычитал» все, проходя мимо каждой молитвы, ради того чтобы дойти до следующей (и это бывает), ты не исполнил правило, хотя и вычитал все. Потому что Богу нужно наше сердце, наше сознание, Богу нужна, так же как и нам, встреча, а вовсе не повторение молитв, которые были сложены другими и которые мы можем принести как свои, только если вложим в них наш ум, наше сердце, нашу волю, весь порыв всего нашего естества, включая и тело наше.

Это первое, что, мне кажется, нам надо помнить, потому что если мы так начнем, вначале нам не удастся, вероятно, в короткое время прочесть длинное правило; но по мере того как мы будем внимательно, благоговейно переходить от слова к слову, от мысли к мысли, от чувства к чувству, эти чувства и мысли станут искрометными в нас, так что через некоторое время будет довольно сказать слово для того, чтобы весь ум собрался, все сердце загорелось. И тогда не приходится долгим, напористым трудом доводить до своего сознания, до своего чувства молитвенные слова, потому что сознание, подготовленное из недели в неделю, а иногда из года в год, сердце, вспаханное этим трудом, будет отзываться мгновенно. И окажется, что после долгого, медленного, частичного труда мы вдруг стали способны с полным вниманием, с полным сердечным участием, всем нашим естеством возносить молитвенно все правило Богу.

Это относится вообще ко всякой человеческой деятельности. Чем бы вы ни занимались, если вы вначале будете очень внимательно, точно, медленно выполнять свое дело, через короткое время оно настолько станет вам привычным, что вы сможете действовать все быстрее и быстрее, не теряя совершенства исполнения при этом. Если же вы будете стремиться к быстроте, то это будет всегда за счет совершенства, качества; мы все это знаем, думаю, из разных областей жизни, начиная от самых простых и до самых сложных.

Очень часто время все-таки врывается в нас, в наше сознание; и вот нам надо научиться справляться с временем, просто останавливать время. Разумеется, я говорю не о течении звезд и движении Земли вокруг Солнца; я говорю о чем-то ином. Время бывает разное. Есть время, которое определяется часами, а есть время, которое определяется внутренним переживанием. Мы все знаете, как иногда несколько минут могут казаться бесконечно долгими: когда ждешь чего-то с напряжением, или со страхом, или с тоской, или с тревогой. Но вы также знаете, наверное, как иногда мгновенно промелькнут вдруг несколько счастливых или горестных часов. И вот я об этом времени говорю, об этой остановке времени, о том, чтобы справиться с временем в этом отношении.

Первое, я думаю, что мы должны помнить – и мы не всегда помним: за временем совершенно нечего гнаться, потому что время не от нас бежит, а к нам бежит. Буду ли я спешить навстречу следующему часу моей жизни, буду ли я сидеть и ожидать его прихода – неминуемо этот час ударит; поэтому те люди, которые как бы торопятся навстречу следующему часу – напрасно трудятся. Час придет, а то время, которое употребляешь на то, чтобы к нему устремляться с волнением, можно было бы так спокойно употребить на что-нибудь другое, более путное, нежели волнение и устремленность впустую. Это важно помнить, потому что все приходит в свое время, но в свое время или, если предпочитаете, в Божие время. Как ты ни стремись достигнуть момента, когда будешь молиться углубленно, до времени ты этого не достигнешь. И напрягаться к тому, чтобы видеть плоды молитвы, результат своего труда – совершенно безрассудно; так же как земледелец не ходит каждый день в поле смотреть, проросла ли травка. Он знает, что посеял семена, а теперь – ждать. Придет срок, они взойдут, и все будет, но пока они всходят, он, как Евангелие говорит, ест и спит и делом своим занимается. А мы часто, именно под напряжением этого ожидания или устремленности вперед, не молимся сейчас всей глубиной нашей души, потому что молимся и одновременно глядим, не поднимается ли заря будущего века… И не поднимается, потому что подняться-то она может только у нас в душе, и как ни смотри вдаль, не увидишь ее. И вот, одна из задач в том, чтобы научиться справляться с этим внутренним временем. Для этого можно делать просто, очень спокойно, определенные упражнения.

Упражнения заключаются в том, чтобы, когда вам нечего делать – ничего не делать и никуда не устремляться. Это кажется очень простым делом, а попробуйте… Вот выдалось пять минут свободного времени. Что вы делаете большей частью? Ерзаете на стуле; перебираете бумаги; смотрите вокруг; складываете и раскладываете книги; перекладываете тетради; смотрите в окно; думаете о том, что будет – то есть, занимаетесь тем, чтобы момент совершенной устойчивости превратить в маленькую бурю, – ну, в какую-то рябь, бурю в стакане. Вместо этого попробуйте (и это далеко не легкое упражнение), если у вас есть пять минут, когда вам просто, вполне законно нечего делать, – сядьте и не делайте ничего. Сядьте и осознайте: вот я – Петр, Иван – сижу. Вокруг меня тихо, ничего не происходит и нечему происходить, и я – перед лицом Божиим; и побудьте эти какие-то мгновения перед Божиим лицом. Вы увидите, что это далеко не так легко, потому что начнутся кружиться мысли, как мошкара в весенний вечер, по словам Феофана Затворника; какие-то воспоминания начнут подниматься в душе, что-то будет подсказывать: Ах! а я забыл то, и другое, и третье, что надо сделать; тревога начнется, напряжение тела… И вот надо научиться справляться и со своим телом. Надо научиться сесть и расслабиться, сесть так, чтобы не сидеть, будто на угольках, а сидеть, как на стуле или в кресле, «осесть», добиться покоя телесного, вслушаться в тишину, которая вокруг.

Здесь борьба с временем, с тревогой, которую время рождает в нас, совпадает с исканием внутреннего и внешнего молчания. Внешне молчать мы кое-как можем, хотя и тут мы часто воображаем, что молчим, а на самом деле ведем постоянный диалог с самим собой. Это тоже – течение, а не стояние перед Богом. Но вот я хочу вам рассказать про одну старую женщину (кажется, я о ней рассказывал в свое время здесь, – простите те, кто это помнит).

Вскоре после моего рукоположения пришла ко мне старушка, говорит: «Вот уже много лет я занимаюсь постоянно Иисусовой молитвой, и никогда Божьего присутствия ощутить не умела; что же мне делать?» Я ей посоветовал то, что мне казалось очень разумным: обратиться к кому-нибудь, кто умеет молиться. Она мне в ответ: «Да я всех спрашивала, кто знает, и ответа не получила, так я решила вас спросить…» Ну, утешительно было. Я тогда ей сказал по простоте: «Как вы думаете – когда же Богу слово вставить, если вы все время только и делаете, что говорите? Вы бы помолчали перед лицом Божиим». – «А как это сделать?» Говорю: «Вот утром проснетесь, приберетесь, позавтракаете, уберете свою комнату, а потом сядьте поуютнее перед своей лампадой в комнате и занимайтесь вязанием перед лицом Божиим, только не молитесь , а просто сидите в сознании, что и вы тут, и Бог тут». Мне вспомнился, по правде сказать, случай из жизни одного католического святого, который был приходским священником и обратился раз к крестьянину, часами сидевшему в церкви. Четок он не перебирал, губы у него не двигались, он просто сидел. И священник его спросил: «Что ты часами делаешь в церкви?» Тот Ответил: «Я на Него гляжу, Он – на меня, и нам так хорошо друг с другом…» Мне вспомнились эти слова, и я подумал: пусть старушечка моя попробует, не будет ли Богу и ей хорошо просто друг со другом и не скажется ли это как-то у нее в сердце сознанием, что Бог тут?

Через некоторое время приходит моя старушечка и говорит: «Знаете что, на самом деле что-то выходит!» Я спросил: «А что именно?» И она рассказала, как она убрала свою комнату, уселась в кресло, начала вязать и впервые после многих лет начала озираться вокруг не для того, чтобы что-то сделать, а просто посмотреть; и впервые после многих лет она увидела свою комнату не как место какой-то отчаянной деятельности, а просто как место покоя, где она живет – светлое, тихое, чистое, привычное, с лампадкой. Тихо стало вокруг, и у нее стало как-то тише в голове; стала вязать и прислушиваться к тому, как звякают спицы по ручкам кресла. От этого еще как-то тише стало в комнате. Так она молчала, и вязала, и радовалась душой на тишину, в которой сидела. А потом эта тишина начала в нее как-то постепенно вливаться. Ей стало тише и тише, телесно, душевно. «А потом, – сказала она, – не знаю, как это объяснить, но я почувствовала, что то молчание, та тишина, которые царствуют вокруг – не просто отсутствие шума, а присутствие какой-то сущностной тишины, и что в сердцевине этой тишины – Бог».

Вот о чем я думаю как о первом шаге: сядь; утихни; подумай о том, что Бог здесь, что искать Его нигде не нужно, что тебе хорошо с Ним и Ему хорошо с тобой; и просто побудь, сколько можешь. Через короткое время по непривычке это станет упражнением слишком трудным. Я думаю, две-три минуты от силы выдержишь для начала. Тогда тихонько начни молиться. Но молиться такой молитвой, которая не разбивала бы тишину: «Господи, помилуй… Господи, помилуй…» – или что угодно. Ведь царь Давид в одном из своих псалмов говорит: «Радость Ты моя!» (Пс.31,7) – можно и так к Богу обратиться. Что угодно можно сказать, лишь бы слова не были отрицанием и уничтожением той тишины, которая начинает рождаться в душе. Вы сами знаете, как иногда неожиданно, без того чтобы мы что бы то ни было сделали, на нас сходит тишина. Бывает это в любой обстановке, не обязательно там где тихо, не обязательно в лесу, в поле, не обязательно в пустой церкви; иногда среди шума житейского, среди тревоги вдруг коснется души какая-то тихость, и душа уходит вглубь, в какой-то град Китеж, который (вдруг оказывается) есть под бурной или рябой поверхностью нашей души и нашего сознания. Иногда это бывает, когда вдвоем с кем-нибудь сидишь. Поговоришь; потом и говорить не хочется, и уходишь вглубь, и все глубже, и делается все тише, и нельзя тогда ничего сказать, потому что кажется, что любое слово разобьет, вдребезги разнесет эту тишину. А потом эта тишина делается такая глубокая, что в ней начинает рождаться возможность что-то сказать; и тогда говоришь осторожно, трезво, немногоречиво, тихо, и каждое слово выбираешь так, чтобы в нем была правда, и чтобы оно не разбивало эту Богом данную тишину.

Один западный подвижник одиннадцатого века, оставшийся безымянным, написал такую фразу: «Если на самом деле Сын есть Слово Отчее, то мы по справедливости можем сказать, что Бог – это то бездонное безмолвие, то бездонное молчание, из которого только и может прозвучать слово, до конца совпадающее с молчанием и выражающее его». Вот если дойти до такой тишины, тогда можно начать говорить какие-то молитвенные слова; но говорить их с такой бережностью, так осторожно, чтобы не нарушить то, что дал Бог: тишину, безмолвие, молчание. И не справедливо ли попутно заметить, что и некоторые состояния, которые мы иначе определяем, являются благоговейным безмолвием; вера, например, как уверенность в вещах незримых, когда мы стоим на грани, зная и ведая, но ничего не говоря и не в состоянии что-либо сказать о той тайне, перед которой мы стоим.

Вот попробуйте это в виде первого упражнения. Но этого недостаточно. Надо научиться удержать состояние, свободное от тревоги, и тогда, когда тревога собирается ворваться. Бывает, например: собрался, стало тихо, назначил себе какие-то пять минут молчания, и вдруг кто-то постучал в дверь. Можно было бы и не отозваться, но сразу сердце всколыхнулось, мысли забегали, любопытство начинает уже грызть, покой-то ушел, хочется открыть дверь. Конечно, мы это прикрываем названием братолюбия, внимания, правдивого отношения к тому человеку, который стучит в дверь; на самом деле на две трети это просто неспособность спокойно сидеть и любопытство.

И вот, второе упражнение заключается в том, чтобы себе сказать: может быть, постучат в дверь, может быть, будет звонок в передней, может быть – телефон, мало ли что может быть, – а меня нет, я теперь уже не в этой комнате, я в Божием присутствии. Мы так поступаем постоянно, только не замечаем этого. Когда вы ушли, например, на базар, и кто-то стучится к вам в комнату, никто не открывает; когда вы ушли куда-нибудь на прогулку, к друзьям, никто не открывает вашей двери. Поэтому так и смотрите: я – в присутствии Божием, значит, некому и открывать. Если вы постарше да поэнергичнее, тогда вы можете поступать – как бы сказать помягче? – с большей уверенностью. Мой отец любил молиться и жил одиноко, и на свою дверь приделал записку: «Я дома, но не трудитесь стучать, – все равно не открою». Если у вас такое положение, когда вам хочется быть правдивым до конца и вместе с тем обеспечить себе эти несчастные пять минут (за которые все без вас обойдутся: честное слов, никто из нас не настолько необходим миру, чтобы мир не мог бы пяти минут обойтись без нас) – обеспечьте себе эти пять минут, как хотите: сделайте вид, что вас нет, спрячьтесь. Был когда-то в Петербурге отец Александр Косухин, большой друг Иоанна Кронштадтского, – тот себе устроил прямо из алтаря лесенку на чердак. Кончал литургию и по лесенке влезал на чердак, тянул лесенку за собой, и пока он «про жадную душу» не намолится, не спускался. Прихожане могли его искать, и прислужники шныряли по алтарю, думали: куда делся? А потом привыкли, что его нет после литургии, и все привыкли, и ничего ни с кем не сталось. И ни с кем ничего не станется, если на пять минут вы исчезнете с горизонта людского. Правда, мир может обойтись без каждого из нас пять минут и даже больше.

Если вы научитесь сидеть совершенно спокойно за дверью, в совершенном покое и тишине, когда кто-нибудь стучит, когда зовут по имени, это уже будет начало того, чтобы уметь останавливать время. И тогда вы можете останавливаться в нынешнем моменте. Дело-то в том, что вы не можете молиться ни в прошлом вашем, ни в вашем будущем, а только в то мгновение, в котором вы сейчас находитесь. Прошлое прошло, и туда возврата нет. Будущее впереди, и вас там еще нет; а вы находитесь в том мгновении, где и Бог и вы в вечности и во времени одновременно, – в объективном времени и в божественной вечности. Научиться жить в том мгновении, в котором мы находимся, не всегда легко, потому что мы привыкли к тому, чтобы настоящее было только такой воображаемой гранью между прошлым и будущим; мы переходим из прошлого в будущее, как, знаете, перекатывается яйцо, когда катаешь крашеное яйцо на полотенце. Оно сначала тут, потом там, но нигде не задерживается; так и мы ни в какое мгновение не находимся в реальности, в нашем настоящем. Отчасти мы живем тем, что только что было, и не умеем высвободиться; отчасти мы уже где-то впереди себя, то есть спешим. И вот тут надо научиться делать различением между быстротой и поспешностью; различение это очень простое.

Вы, наверное, видели, как человек старый или увечный, или слабый старается догнать троллейбус или идущего впереди приятеля: он спешит отчаянно, а движется медленно. И все время, пока он спешит, он старается поймать самого себя, идущего впереди него. Ему хочется каждое мгновение быть на шаг дальше, чем он есть. И вы знаете тоже, как бывает во время отпуска, каникул летних: идешь бесцельно, но чувствуешь себя хорошо, бодро, жизнь чувствуется в теле. Можешь и побежать, но никуда не спешишь, потому что никуда не стараешься попасть раньше того момента, когда до этого места дойдешь. И вот то же самое бывает с нашим внутренним миром. Мы не имеем права стараться добраться куда-то, мы должны там, где находимся, делать все, что сейчас можем. Будь всем, что ты есть, делай все, что ты можешь; а время, как я в начале говорил, в твою пользу работает, оно к тебе течет, оно мимо тебя проходит, спереди назад, и дойдет до места, которое тебе нужно.

Я это испытал, когда меня во время немецкой оккупации арестовал. В тот момент я вдруг обнаружил очень интересную вещь. Во-первых, что прошлое вдруг мгновенно исчезло, потому что прошлое было таково, что меня за него засадили бы и, вероятно, расстреляли; значит, реальному прошлому не было места, оно должно было исчезнуть. А того нереального прошлого, которое я собирался рассказывать, когда меня будут допрашивать, все равно не было; значит, я оказался без прошлого. И еще другую интересную вещь я обнаружил: будущее существует для нас, лишь поскольку мы можем вообразить, что будет впереди, и перенестись туда; но когда и вообразить не можешь, то и переноситься некуда, и будущее вдруг исчезает. Так бывает, когда войдешь в темную комнату, и ничего не видно, и весь мир кончается вот тут, потому что впереди только тьма, нет никакого пространства, а только глубокая тьма. И вот находишься, как будто в геометрическом плане, в малюсеньком отрезке времени, в котором сосредоточилось все твое прошлое и из которого может вырасти все твое будущее.

Такой момент, такое состояние дает нам возможность молиться всеми силами нашего естества – и ума, и сердца, и воли, и тела, потому что все сосредоточено в одну-единственную точку, которая достигает такой напряженности, такой сгущенности, что если только она разрядится, то на ней можно действительно строить будущее. И из этой точки можно смотреть на прошлое, но не быть воображением в своем прошлом; можно смотреть вперед, но не быть как будто где-то там, впереди, а быть здесь и смотреть вперед, как человек смотрит, например, в окно. Он – в комнате, сад снаружи; он видит сад, он может или вообразить себя в саду, или знать, что он здесь, за стеклом (а то и за решеткой)… И вот, если научиться этому – а научиться этому можно просто теми упражнениями, которые я указывал – тогда можно стоять перед Богом.

Ведь это опыт, который есть у нас и в других областях. Скажем, когда мы едем куда-то на поезде, поезд мчится, а мы сидим в совершенном покое, смотрим в окно, читаем газету или книгу, можем молиться, можем разговаривать, причем не о том месте, куда мы едем, и не о том, что мы там будем делать, и не о том, что нас там ожидает, а просто о том, что нам интересно говорить нашему спутнику или от него слышать. Почему же нам не применить это в молитве? Это опыт каждодневный; ведь только очень неразумные люди, когда едут из Одессы в Ленинград, во время путешествия стараются перебраться из последнего вагона в первый, чтобы быть ближе к месту прибытия. Всякий же понимает, что на таком расстоянии весь поезд меньше полвершка, значит, не стоит и двигаться. А в нашем молитвенном пути мы стараемся эти полвершка пройти вот-вот теперь, будто мы будем ближе к небу от того, что мы вот столько-то прошли. А небо само к нам идет, и время нас туда несет, только бы мы занимались своим делом и ввели небо в то место, где мы находимся, потому что это зависит от нас. Если мы живем в настоящем мгновении, если мы в это мгновение пребываем перед лицом Божиим, – все небо тут, и нечего его искать где-то за облаками: там его нет, оно только тут, где Бог и я находимся вместе, лицом к лицу, – и даже больше, чем лицом к лицу.

Мне кажется, что вопрос времени, о котором я сейчас очень много говорил, чрезвычайно важен, потому что на этом разбивается очень много молитвенного усилия.

Другая вещь, о которой я хочу сказать, это то, о чем епископ Феофан тоже пишет в первом из своих «Четырех слов о молитве». Он говорит, что ко всякому делу мы приступаем с какой-то расстановкой и подготовкой; только в молитвенное делание, нам кажется, мы можем в любую минуту опрометью броситься. И он дает такой пример. Вот хочешь написать письмо. Вернулся ты домой разгоряченный, взволнованный; разденешься, повесишь верхнюю одежду на крючок; вымоешь руки, остынешь; потом подойдешь к письменному столу, сядешь, притом поудобнее, возьмешь бумагу, выберешь перо и подумаешь: во-первых – кому я пишу, во-вторых – какие у меня отношения с ним, как обратиться к нему, какими словами, каким стилем; и только тогда начнешь писать. А иногда даже заранее как-то распределишь разные вещи, о которых хочешь сказать, в определенном, разумном, осмысленном порядке.

Делаем ли мы это, когда становимся на одинокую молитву, или даем ли мы себе время, когда приходим в храм на общую церковную молитву, прийти достаточно рано, чтобы успеть это сделать раньше, чем первый возглас уже внесет нас в ту область, к которой мы еще не подготовлены? Знаете, иногда волна на краю моря вас возьмет и собьет, и унесет; хотя и плавать умеешь, и собирался в воду, но без внимания подошел, и событие опередило твою готовность. И мне кажется, справедливо сказать человеку, который начинает молиться (а начинающие – мы все, и годами мы начинающие, и всю жизнь мы начинающие, потому что каждый день – день совершенно новый, небывалый, и в каждый день мы вступаем совершенно новыми людьми, небывалыми; ночь, которая разделяет прошлый день от настоящего, это время как бы небытия для нас, мы вновь рождаемся в новый день): стань и поставь себе первый вопрос: к кому я пришел? Верю ли я, что стою перед Божиим лицом? Есть ли во мне какой-то опыт того, что Бог действительно есть и что я перед Ним стою? И потом, не стараясь – это очень важно – картинно себе представить, будто стоишь перед Богом или будто Бог перед тобой (потому что тогда я построю себе фантастический образ и буду обращаться к этому образу, а не к Живому, непостижимому, бездонно-таинственному Богу), встать и верой сказать: «Верую, Господи, что Ты тут, и буду стоять перед Тобой, невидимым, непостижимым, с готовностью пережить Твое присутствие или пережить – субъективно говоря – Твое мнимое отсутствие, потому что я не смогу дойти до Тебя!..»

Это – первое. Второе: честно и правдиво осознать перед Божиим лицом, с чем я теперь стою перед Богом. Вы благочестиво скажете: я стою перед Богом с благоговением, с верой и т.д. Оно так звучит лучше, чем есть; потому что если вечером, когда вы устали от дневного труда, когда вам хочется или почитать что-нибудь, или просто лечь, вы поставите перед собой вопрос: с чем я сейчас стою перед Богом, очень ли мне хочется молиться, ждал ли я весь день этого мгновения встречи с Богом, вы, вероятно, часто ответите: нет, весь день был занят чем угодно, я занимался даже предметами, которые как-то косвенно относятся к Богу, скажем, богословием в той или другой форме; но я не ждал этого мгновения, когда наконец мы будем вдвоем и одни. Если покопаться, бывает, что честно ответишь: становлюсь я на молитву, потому что во мне сидит какие-то суеверие: не помолюсь – Бог не защитит в течение ночи… Я сомневаюсь, чтобы с вами такого не бывало, но даже если допустить, что этого с вами не бывает, то бывает с другими людьми.

Определите то состояние, тот строй, с которым вы к Богу пришли, и скажите Ему прямо: «Господи, по правде сказать, мне не хочется сейчас молиться, по правде сказать, я бы предпочел, чтобы можно было без этого обойтись, только боюсь, или стыжусь, или чувство долга во мне крепко, а любви-то к Тебе очень мало…» И так далее: посмотрите в свое сердце и найдете массу ответов; и признайтесь, скажите Богу, и с этого и начните свою молитву. Раньше чем читать молитвы святых, где выражаются чувства, которые у вас – у нас – должны бы быть, но которых так часто нет, поисповедайтесь Ему в своем настроении, в своем расположении.

Сделайте так, и тогда вы можете встретить два рода обстоятельств. Или от того, что вы были правдивы и честны, в вас родится живое, добротное чувство к Богу, и вы сможете начать с Ним говорить; или же до чувства вам не удастся дойти. Если родится какое-то живое чувство: пусть будет покаяние, пусть будет благодарность, пусть будет трепет – тогда берите молитвенник и читайте внимательно, отдавая себе отчет в том, что означает то, что вы говорите. Вот первые слова вечернего, утреннего правила, всякой службы, которую мирянин вычитывает: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Большей частью это воспринимается людьми как просто вступление; но не значат ли эти слова, что я стал теперь перед Богом в Его имя, а не в свое, не от себя, а от Него, не ради себя, а ради Него; что все, что сейчас будет происходить в молитвенном порядке, зиждется на Нем, покоится на Нем, уходит в Него и вернется от Него ко мне. Возьмите хоть такую фразу и скажите ее сознательно, и вы увидите, что в то же мгновение сделается это очень трудным. Потому что просто сказать: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», – не трудно, а сказать это и себя просто отстранить, отодвинуть в сторону, и действовать в Божие имя, ради Него – совсем другое дело. И тут начинается наше освобождение от себя самого, от духовного корыстолюбия, от всяких переживаний, которые у нас есть и от которых гниет в нас молитвенный дух.

Потом дальше читайте молитвы – спокойно, читайте их, не направляя к Богу куда-то, а направляя их острие на себя самого, то есть доводите до своего собственного сознания, до своего собственного чувства, до своей собственной воли, до своего тела эти молитвенные слова, так, чтобы они вошли в вас, и всем сознанием, всем сердцем, всей волей, всем напряжением телесным, которое только вам доступно, воспринимайте эти слова. Не беспокойтесь: когда вы их доведете до сердца, оттуда они сами вспорхнут к престолу Божию. А если вы будете из уст их отсылать в небеса, то до вас они не дойдут, а до Бога они дойдут как молитвы других людей, которые их складывали, и вы будете просто чтецом, который прочел, но это не ваши молитвы будут.

Бывают другие случаи, когда сердце настолько мертво, когда силы и жизни отозваться не хватает, – тогда можно произносить эти молитвы из убеждения, а не из переживания. Вы знаете, как иногда бывает: устанешь до предела и, однако действуешь в том или другом направлении, потому что знаешь, что хоть сейчас ты этого не ощущаешь, но где-то в тебе чувство живет. Бывает так: вернешься домой совершенно изможденный от усталости. Если тебя спросить: «А скажи, ты чувствуешь живую любовь к тому человеку, который вот теперь тебя неожиданно посетил и требует помощи?» – Ты скажешь: «Нет, не чувствую, потому что я так устал всей душой и телом, что не добраться до чувства, я мертв, но буду действовать, будто я это чувствую; не лицемеря, а потому что знаю, что отойдет усталость, снова поднимется, как град Китеж из глубин, живое чувство». И тогда можно эти же молитвы произносить из убеждения, а не из чувства, произносить их, сказав Богу: «Господи, я сейчас не могу собрать никаких чувств, даже мысли мои еле-еле ползут по этим словам, но эти слова выражают все, во что я верю, эти слова правдивы до конца, и я их говорю со всей правдивостью, несмотря на мое бессилие их в данную минуту пережить…» Но говорить их иначе, то есть притворяясь, будто это то, что я чувствую и думаю, когда мысли разбегаются, когда сердце безучастно, когда и мысли не имеешь о том, чтобы исполнить на самом деле то, что говоришь – это безбожно, это кощунственно. И вот, если вы будете учиться изо дня в день молиться ответственно, молиться так, чтобы каждая молитва стала вашей, то когда вы придете в храм, душа ваша будет готова, как арфа, запеть под рукой того, кто на ней играет – Духа Святого.

И для того чтобы это стало возможно, надо сделать еще одно последнее: надо, чтобы молитва и жизнь так между собой переплелись, чтобы одна выражала другую. Нельзя вечером или утром становиться перед Богом и говорить Ему те или другие слова, и затем жить наперекор всему тому, что ты исповедал в своей молитве. Нельзя говорить Богу: «Готово сердце мое, Господи, готово сердце мое…» (Пс.56,8;Пс.107,2); нельзя говорить Богу: «Душа моя яко земля безводная Тебе» (Пс. 142,6) или: «Яко лань, стремящаяся на источники вод» (Пс.41,2), когда никуда не стремишься и душа ничего не ощущает подобного. Но еще меньше можно говорить Богу ответственные слова: прощаю.., имею волю каяться.., хочу… того или другого, как мы говорим в утренних и вечерних молитвах, и не касаться этих слов на самом деле в жизни; потому что тогда слова постепенно тускнеют, их покрывает плесень, они делаются безвкусными, они делаются со временем приторными и противными, ибо они отдают ложью и бесконечным повторением.

Если же мы возьмем каждую молитву, которой молимся, и разделим ее на такие предложения, которые мы можем провести в жизнь, и день за днем будем посвящать тому, чтобы жить этими молитвами, жить по часу, по два, по три одним предложением; если брать отдельные предложения: не стану осуждать, не стану делать того, буду делать то – как правило на час, на два, на три, на полдня, на неделю (в зависимости от того, насколько хватит в нас не только духа, а прошколенности в этом отношении, устойчивости, способности на продолжительный труд, чего у всех нас чрезвычайно мало) – если так будем поступать, то эти слова никогда пленкой никакой не подернутся, они будут каждый день, как меч острый, и когда мы будем приходить с утра к вечеру или с вечера на утро к молитве, то каждое это слово, каждое предложение, каждая молитва будет или судить нас, или раскрывать перед нами божественную подвижническую программу жизни.

Вот если вы попробуете применить к делу те две-три вещи, о которых я сегодня говорил, сознавая, что вы в самом начале вашего пути, как все мы, без исключения, каждый день, на самом начале пути, вы увидите, что соберется постепенно молитва, и тогда она уже будет не внешним упражнением, и даже не состоянием души, а самым бытием нашим. Но для этого нужно, чтобы молитва и жизнь стали одно, как Ефрем Сирин говорит: «Не заключай в одни слова молитву твою, пусть вся твоя жизнь станет богослужением».

Владыко, простите, вот Вы говорите о молитве. Но ведь мы живем в сложных ситуациях, поэтому нельзя мыслить о человеке, как об этой старушке она углубилась и вяжет себе чулок. Мы живем в мире, где масса не от нас зависящих вещей. Это проблема, по-моему…

 

– Это проблема; но я вам отвечу для начала сравнением. Когда на вас найдет большое, подлинное горе или громадная, захлестывающая радость, то очень ли окружающий мир в течение дня мешает носить ее в сердце, переживать и все делать на фоне ее? Едва ли. Беда в том, что молитва уходит, как солнце за тучу, потому что наша молитва, наше предстояние перед Богом, наше переживание Бога гораздо слабее того, что у нас бывает в жизни, когда близкий человек умрет или когда мы вдруг обнаружим, что человек, о котором мы думали, что он погиб -жив и перед нами. Об этом надо подумать, потому что это факт нашей жизни.

Другое вот что можно сказать. Житие одного из святых рассказывает следующее. Когда он был еще юношей, он услышал в церкви какие-то слова о молитве, которые его так поразили, что он захотел уйти и только этим жить: молиться, молиться, молиться… Был он безграмотный и необразованный церковно, и поэтому знал-то, кажется, только «Отче наш». Ушел он в соседнюю гору и первые часы повторял эту молитву. Пока душа была жива, трепетна, он ее повторял раз за разом с живым, трепетным чувством. А потом день начал склоняться к вечеру. Ему было лет девятнадцать, его стал мучить голод, и он решил поискать, чем бы покормиться. Стал ходить, собрал каких-то ягод, поел их немножко, голод не очень-то утолил. А к тому времени стало смеркаться все больше и больше, и он начал слышать, как вокруг него просыпается жизнь леса, жизнь гор: звери хищные. То глаза блеснут, то легкие шаги слышны – и на него напал страх. И тогда он начал кричать перед Богом: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй, спаси меня!..» И всю ночь со страху он так кричал. Утро пришло, звери улеглись в свои берлоги, и пришло время ему ягоды искать. Но теперь он уже знал, что под каждым кустом может сидеть один из тех страшных зверей, которые всю ночь рыскали вокруг него. И стал он ходить в своих поисках еды и все время говорил: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!..» Голод его мучил, ночь он не спал, усталость его одолевала. И стал он все отчаяннее взывать к Богу о помощи, потому что он не видел себе ни помощи, ни спасения. И ночь настала, и день настал; и так год за годом прошли.

Однажды, уже много лет спустя, когда он был уже стариком и прославленным, его посетил подвижник из какой-то пустыни и спросил: «Отче, кто тебя научил непрестанной молитве?» И тот ответил: «Бесы…» Потому что кроме зверей, голода, холода и одиночества, к которым он прижился довольно-таки быстро, начали нападать на него роями и помыслы, и плотские движения, и воспоминания, и все возможные соблазны. И чем больше они на него нападали, тем больше он кричал о помощи, до дня, когда вдруг перед ним явился Христос, и настала тишина. Но к тому моменту он научился основному, чему всякий подвижник должен научиться: что если только Господь отнимет Свою защиту, никакие свои или другие человеческие силы не помогут. И поэтому он продолжал молиться. Хоть зверей он больше не боялся, хоть голод он преодолел, хоть подвижником он стал в бдениях, хоть бесы в это время отошли, он продолжал молиться той же молитвой.

И мне кажется, нам надо помнить, что если бы мы умели использовать все случающееся для того, чтобы молиться, нам некогда было бы заниматься чем бы то ни было другим: каждое мгновение нам предоставляет эту возможность, и даже то неладное, что в нас происходит. Если каждый раз, когда мы видим зло вокруг себя, мы на него отзывались бы состраданием, вместо того чтобы отзываться осуждением, и говорили: «Господи, спаси этого человека, прости ему; если я ошибся в своем суждении – слава Богу, но если я прав, только не осуди его, как я его осудил; если, когда мы обнаруживаем, что не успели посострадать, а только осудили, мы повернемся потом душой к Богу и скажем: «Господи, прости, и только, только не осуди, как я осудил», – если каждый раз, когда мы сделаем что-нибудь доброе, мы с изумлением станем перед Богом и скажем: «Господи, спасибо Тебе, что Ты мне дал это сделать, своими силами я никак бы не смог», – тогда и грех, и добро, и зло, и наша слабость – все было бы для нас постоянным рядом обстоятельств для молитвы. Поэтому мешает нам не делание, мешает нам не то, что вокруг делается, а мешает нам молиться то, что в нас делается, и то, чего мы внутри себя не делаем. Были святые – возьмите апостолов, возьмите некоторых других подвижников, которые жили в постоянной суете: Амвросий Оптинский хотя бы, Серафим Саровский последние годы жизни, и другие, для которых все было пищей для молитвы, как дрова – пища для огня.

Если мы не можем молиться от окружающей нас бури, то лишь потому, что пустили бурю внутрь, не потому что буря вокруг. Ибо пока буря вокруг и мы в буре, мы кричим к Богу отчаянно; когда вдруг она ворвалась, мы уже больше кричать к Богу не можем, потому что она нас бьет во все стороны. Возьмите евангельский рассказ о буре на море Генисаретском, когда Христос спал на корме, и апостолы боролись со смертью, с волнами. Сначала они боролись, потом отчаялись и допустили тревогу и бурю внутрь. Это ясно видно из того, что они подошли ко Христу и не сказали Ему: «Господи, Тебе дана всякая власть на небе и на земле, Ты Хозяин жизни и смерти, Ты – Господь, сотворивший при нас столько чудес! Сотвори по воле Твоей и спаси нас!» Нет! Они его разбудили и сказали: «Неужели Тебе дела нет до того, что мы погибаем?»(Мк.4,38 ) Они уже не думали о том, что Он имеет власть одним слово утишить бурю или их спаси иным образом. Они только хотели Его, своего Учителя и Бога, вовлечь в собственную тревогу. Если перефразировать, можно было бы так сказать: «Господи, если Ты ничего не можешь сделать, хоть не спи, хоть помучься с нами!» И Христос на это так и отзывается. Евангелие в этом смысле метко подчеркивает, что Христос не только на корме спал – с головой на подушке спал: Богу дела не было до них, Он Себе в Своем покое отдыхал, пока они, Его несчастные ученики, мучились. И Христос встает и говорит им: «Маловеры, доколе Я буду с вами?» (Мф.8,26). А потом, уже не обращая внимания на этих Своих учеников и не давая буре войти в Себя, Он обращается к ветрам и к морю и говорит: «Умолкни, утихни» (Мк.4,39 ). Как бы Свой покой вливая в эту бурю и побеждая Своим Божественным покоем бурю тварную.

А мы это делаем постоянно. Когда буря вокруг нас, мы не стоим там, где стоит Господь, и не говорим: молюсь – а буря вокруг утихнет, когда придет время Божие и когда внутренний мой покой достигнет такой устойчивости , что вокруг него ничего не сможет волноваться. И здесь вспомните слова Серафимовы: «Стяжи мир – тысячи спасутся вокруг тебя».

КАК БЫТЬ ХРИСТИАНИНОМ ВДАЛИ ОТ ХРАМА

Тема моих бесед – вопрос о том, как можно быть христианином вдали от храма. И сразу поднимается в памяти рассказ о том, как жили первые христиане. Их было очень и очень мало; они были рассеяны по лицу всей Римской империи; больше того – они были гонимы, и поэтому даже собираться для них было опасно, порой – невозможно. Поэтому, ставя перед собой вопрос, можно ли жить не собранной вокруг храма группой, не пользуясь богослужением, и вырасти верой, познанием, стать общиной видимой, проще всего обратиться к этому прошлому.

Что характеризовало христиан, что делало их непохожими ни на кого, единственными в своем роде? То, что люди самого разного происхождения, разных общественных сословий, разного образования, разной культуры, разной национальности, разных языков, которые никогда бы и не подумали, что они могут встретиться на общей почве, нашли эту общую почву в том, что стали верующими, уверовали в Господа Иисуса Христа. Мы ищем общения межу собой, и это общение часто стараемся осуществить на всех планах нашей жизни. Они этого не могли даже помыслить, искать этого было для них невозможно. Единственное, что у них было общее, это их вера: то, что они, каждый по-своему, встретили Господа Иисуса Христа, признали в Нем своего Бога, своего Спасителя, Хозяина своей жизни, и отдали Ему все силы души, малые ли, великие ли – но все до конца.

В то время вера оказалась первично не системой богословских или философских воззрений; вера оказалась плодом встречи с Живым Богом и отдачей Ему всей своей жизни, доверием до конца и верностью до конца. Эта верность выражалась во всем: в чистоте жизни, в новом строе жизни. Вспомним такого человека, как апостол Павел, который был гонителем христиан и стал одним из самых пламенных проповедников Евангелия. Вот что он говорит о том, что делает человека неспособным называть себя христианином, недостойным называть себя христианином. В пятой главе своего Послания к галатам он пишет: «дела плоти таковы: ... прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийство, пьянство, бесчинство и тому подобное» (Гал.5,19–21). А когда ставится вопрос о том, каковы плоды Духа, то есть какие плоды рождаются в человеческой душе, когда коснется ее дар Святого Духа, действие Божие, каков христианин, что в нем может быть достойно и его как человека, и Бога как его Господа, Творца и Спасителя, то вот что мы читаем: «плод же Духа – любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал.5,22–23).

Вот те черты, на которые нам надо обратить внимание, если мы хотим быть христианами. Быть христианином значит быть таким человеком, которого Бог может не стыдиться. Такой человек вносит в мир свет – там, где все потемнело; надежду – там, где только отчаяние и безнадежность; любовь – там, где горечь, безразличие, ненависть, ссоры, зависть, вражда, распри, расхождения. Очистив свой ум от недостойных мыслей, свое сердце от скверных чувств, он вносит в жизнь чистоту, он из своей жизни исключил то, что позорит его, позорит имя христианина и позорит, в конечном итоге, Бога. Тот же апостол Павел писал: «ради вашего поведения хулится имя Христово» (Рим.2,24). Это тогда случалось, но это случается и теперь: пьянство, бесчинство, прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, зависть, гнев все еще наблюдаются среди христиан, хотя эти свойства свидетельствуют, что люди, которые живут этими чувствами и с такими чувствами действуют – не христиане в своей жизни. И вот с чего каждому из нас надо начать: ставить перед собой вопрос не о том, далека ли церковь, близка ли, удается ли часто бывать там и что мы от нее получаем, а о том, кто мы такие: Христовы или не Христовы? Живем ли мы законами правды Божией или позорим имя Божие и свое имя христианина?

Во время войны мне пришлось очень долго быть без храма, и, подобно многим, я знаю, как тяжело это бывает. Но я также обнаружил одно очень драгоценное свойство этой обездоленности. Это то, что я оценил церковь, храм, общую молитву по-иному. Я изголодался по богослужению, я изголодался по общей молитве. И когда потом мне стало возможно быть в храме, я молился с такой глубиной, с такой живостью и силой, как я не молился раньше, когда достаточно было пройти несколько кварталов, чтобы оказаться в малюсенькой русской церкви, которая была недалеко от моего дома. Поэтому в себе надо воспитывать и любовь к богослужению, и готовность быть христианином каждый день, каждый час, во всех обстоятельствах, с мечтой, с голодом по церкви, и с радостью о том, что мы – посланники Божии. Таков смысл слова «апостолы». Мы – свидетели; таков смысл греческого слова «мартирион», которое переводится на русский язык как «мученик», но в основе значит «свидетель», с указанием на то, что наше свидетельство должно быть открытое, смелое, и что ради того, чтобы другому принести несказанную радость веры, мы должны быть готовы, подобно Христу, пострадать и, если нужно, умереть.

Но не от каждого это требуется, и не об этом я сейчас хочу говорить, а о том, как это свидетельство доходит до другого человека. Веру можно найти, как я ее нашел – чудом; веру можно найти чтением Евангелия, веру можно найти встречей с живым человеком, который является как бы светочем веры, из которого она льется, светится. Веру можно найти в глубинах отчаяния, когда, познав всеконечную, полную бессмысленность всякой человеческой помощи, мы можем сказать: да, по-человечески никакой надежды не остается, но все-таки не умирает надежда. Во мне горит дух; глубже, чем отчаяние, есть надежда, которая не обманывает: Живой Бог…

Первый раз христиан назвали этим именем в Антиохии (см. Деян. 11:26. – Ред.). Неужели только потому, что они были представителями небольшой тогда, незначительной, странной, гонимой, отверженной секты, родившейся среди еврейства? Конечно, нет! Их бы не заметили, их бы стерли, прошли бы мимо. Но их не могли не заметить, потому что в них было нечто, чего люди того времени в других и в себе и друг в друге не могли найти. Тертуллиан писал в своем послании Римскому императору: задумайтесь – вокруг нас все говорят: «Как эти люди любят друг друга!» – любовью, какой в язычестве никто не находил… Разумеется, и в язычестве люди друг друга любили; родители – детей, дети – своих родителей, друзья – своих близких, мужья и жены – друг друга. Но здесь была группа людей, в которых жила любовь совершенно иного рода. Это были люди, способные любить врагов, любить гонителей, среди пыток молиться о том, чтобы Бог дал спасение мучителям, как Христос, когда Его распинали, молился Своему – и нашему! – Небесному Отцу, говоря: «Прости им, Отче, они не знают, что творят…» (Лк.23,34) Вот эту любовь они обнаружили в христианской общине; но эту любовь можно обнаружить в каждом человеке. И, разумеется, не надо быть мучеником, не надо быть распятым, не надо быть гонимым для того, чтобы эта любовь светилась. Кто из нас не окружен безразличием, нелюбовью, клеветой? Кто из нас не имеет врагов, которые желают ему зла, которые хотят у него отнять то, что у него есть, самое дорогое: отнять свободу, отнять работу, отнять жену, детей, отнять что-то особенно дорогое сердцу?..

И вот первое свойство христианина: способность без гнева, без ненависти посмотреть на такого человека и сказать: «Господи, прости! Он не знает, что он творит… И больше того: Боже! Спаси его! Ты меня спас, я был во тьме, Ты меня вывел в свет. Я был такой же безумный, как он, -Ты мне дал разум небесный, не земной…» Вот о какой любви христиан говорили язычники, которые их окружали. Я уже упоминал, какова была их жизнь, о чистоте, правде, достоинстве их жизни. А здесь мы доходим до какого-то предела: любить врагов, любить их не с тем, чтобы избежать их ненависти, а с тем, чтобы наша любовь их обновила, сделала иными, не обязательно христианами по вере, но людьми в полном смысл слова, ибо ненавидящий, завидующий, враждующий – не человек, он даже не на уровне зверя, он – дикое животное. Наша роль – способностью нашей любить именно такой любовью возродить в других человеческий образ.

Есть старое присловье о том, что никто не может отвернуться от греха, от старой неправды, если не увидит в глазах или на лице хоть одного человека сияние вечной жизни. Именно это, думаю, поражало всех, кто встречал христиан. У нас есть рассказ о том, как умирал первый диакон Стефан. За веру его избивали камнями, и свидетели говорили, что его лицо просияло, как солнце: радостью, верой – да; но еще и чем-то иным: сиянием вечной жизни.

Я не раз ставил себе вопрос: что бы это могло быть? Каким образом лицо человека может просиять?.. Мы все знаем, как человек просиявает радостью, когда он полюбит кого-нибудь, его лицо делается совершенно иным, когда он встретит любимого человека, в его глазах свет. Но я думал о чем-то другом. Мне казалось, что должно быть что-то иное, более властное, более сильное, что могло поразить людей, встречающих христиан. И раз в жизни я с этим столкнулся с такой ясностью, с такой силой, что никогда не смог этого забыть. Мне тогда было семнадцать лет. Я пришел в церковь, где никогда раньше не бывал. Она находилась в подвальном помещении, я ее долго искал и опоздал; служба отошла, люди уже расходились. Одним из последних поднимался по лестнице из бывшего подземного гаража, где тогда ютилась эта церковь, широкоплечий священник высокого роста. И когда я взглянул ему в лицо, я обомлел: я никогда прежде не встречал такой абсолютной внутренней собранности и такого света. На его лице не было улыбки, – он меня тогда не видел, не было экстаза, восторга. Была только глубочайшая собранность, и что-то из него сияло: не вещественный свет, а какое-то внутреннее сияние. Я помню, как я тогда к нему подошел и сказал: «Я не знаю, кто вы, но я хочу вас просить быть моим духовным отцом». И затем в течение одиннадцати лет, до его смерти, он был моим духовником.

Я думаю, что нечто в этом роде происходило с язычниками, когда они встречали христиан, людей, которые стали собранными, все силы которых нашли свое средоточие, которые стали цельными, то есть были исцелены, исцелились. И вот эта цельность, эта собранность, которая собирала все силы ума, воли, сердца, все, что в человеке было, в одну точку, откуда они могли действовать, несомненно доходила до сознания язычников, потому что они видели в христианах людей другого рода.

И действительно, христиане должны быть людьми другого рода. Наша родина – Царство Божие. На земле мы находимся как Божии посланники; жизнь наша, как говорит апостол Павел, «сокрыта со Христом в Боге» (Кол.3,3), мы всецело должны быть погружены в тайну общения с Живым Богом, Который является и Создателем нашим, и Спасителем нашим, и любовью нашей, и исцелением нашим, и радостью нашей, и цельностью нашей. Вот что, верно, люди видели в христианах. И это их озадачивало, они ставили себе, а затем и им, вопрос: откуда у вас это? Что вы собой представляете? Почему в вас радость, когда вокруг все так темно? Почему вы бесстрашны, когда вокруг все так страшно? Почему вы живете чистой жизнью, когда так легко жить грязно, когда мы разбиты, когда ум и сердце, и воля и плоть рвутся в разные стороны и разрывают нашу цельность, – в чем дело? Почему, когда вы приходите, делается вдруг мирно и тихо? Каким это образом?..

И христиане, вероятно, могли бы ответить так же, как я вам сейчас отвечу, примером. Как-то пришли ко мне два человека. Они были во вражде и искали случая друг другу все высказать, что только могли, вылить весь свой гнев, вылить весь яд, который накопился в их душах, и решили это сделать в моем присутствии, в надежде, что я не дам одному перебивать другого, что они все смогут сказать, всю ненависть вылить. Они начали говорить. Я слушал и чувствовал, что никакими силами не смогу их убедить в том, что вражда разрушает их самих, что единственное спасение для каждого из них – примирение с другим. Меня охватило тогда почти отчаяние (я был молодым священником, это было больше тридцати пяти лет назад). И вдруг мне пришла мысль, что Христос в Евангелии приказал ветру и волнам в буре притихнуть, и они умолкли и притихли. И я тогда обратился ко Христу: «Господи, я ничего не могу сделать – Ты приди и произнеси слово мира, а я буду с Тобой, я буду молиться так, чтобы Ты мог быть среди нас и мог совершить чудо…» Помню, я сидел и мысленно говорил: «Господи! Будь с нами, дай Твой мир, который ничто на земле не может дать…» И вдруг я заметил, что спор начал утихать, что горькие слова перестали ранить другого, и в какой-то момент оба человека заговорили о том, что – не пора ли примириться, не пора ли из безумия вернуться к чему-то более разумному.

Вот тот мир, который христиане, верно, вносили, куда бы ни пришли они, путем своего бесстрашия, внутренней тишины, любви; и вот чего никто у нас не может отнять. И для этого не требуется ходить и говорить: «Я христианин!» – для этого надо быть христианином. И каждый из нас может этого добиваться, а силой Божией этого и достигнуть, потому что, как говорит апостол Павел, «сила Божия в немощи совершается» (2Кор.12,9), как ветер может заполнить собой парус и пронести через буйное море самый тяжелый корабль. И еще в другом месте он говорит: «все мне возможно в укрепляющем меня Господе Иисусе Христе» (Флп.4,13). Но начать надо изнутри, не заботясь ни о чем внешнем.

Я попробовал начертать нравственный образ христианина, тот минимальный образ, без которого человек вовсе не имеет права назвать себя христианином. Теперь мне хотелось бы сказать о том, как христианин, оторванный от храма, может вести подлинно духовную жизнь. Духовная жизнь не заключается в том, чтобы посещать службы или быть членом какой-нибудь, даже очень живой, общины. Духовная жизнь заключается в том, чтобы быть в глубоком, прямом, искреннем общении с Живым Богом; а достигают этого правдой жизни, исполнением заповедей Христовых, такой жизнью, которая нас делает христианами на самом деле, а не только на словах, – и молитвой. И вот о молитве мне хочется сказать сейчас несколько слов.

Молитва, опять-таки, не заключается в том, чтобы повторять чужие слова, а в том, чтобы всем сердцем, всем умом, как говорили древние писатели, прилепляться к Богу, то есть устремляться к Нему, жаждать встречи с Ним и, главным образом, поскольку это от нас зависит, быть с Ним до конца правдивым и искренним. Поэтому молитва не заключается в первую очередь в том, чтобы приобрести молитвенник или выучить, затвердить готовые молитвы; молитва заключается в первую очередь в том, чтобы научиться предстоять перед Богом. Это кажется или бесконечно сложным, или удивительно простым. Предстояние перед Богом, объективно говоря, очень простое дело: Бог вездесущий, нет места, нет ситуации, которая могла бы нас от Него отделить; ни дело, ни обстоятельства, ни люди не могут нас оторвать от него. Но от нас зависит сознательно, всем вниманием сердца и ума, предстоять перед Ним. Утром, когда мы встаем, мы можем начать день , в одно мгновение став перед Богом, без долгих молитв, осознав, что мы вышли из сна, пробудились от сна, как будто мы воскресли к жизни от смерти. Ведь между сном и смертью очень большое сходство. Мы без сознания лежим, не имеем над собой никакой власти, не сознаем, что вокруг нас происходит. То же самое и со смертью: что касается нашего тела (не живой души, которая предстает перед Богом, а самого нашего тела), мы уходим в какое-то забытье. И вот когда мы просыпаемся, мы как бы восстаем из забытья, можно было бы почти что сказать: из небытия. Меня на земле как будто и не было, и вдруг я вступил в новый день. А этот день тоже особенный: такого дня, этого дня никогда за всю историю мира не было. Дни неповторимы, каждый день новый, он простирается перед нами, как равнина, покрытая снегом, – чистая, незапятнанная, без человеческих следов, без отпечатков наших ног; и вот этот новый человек, которым я являюсь после сна, вступает в новый день… Если подумать, это совершенно изумительная встреча: я вступаю в день, которого никогда в истории не было, и в этот день я могу внести добро или зло, я могу быть человеком или зверем, я могу быть достойным себя – или недостойным себя, я могу жить на радость людям – или на горе людям, я могу вырасти – или наоборот, стать еще меньше, чем я был вчера… Если несколько минут об том подумать: вот, я вышел из глубин сна и вступаю в этот день, – можно и обратиться к Богу и сказать: «Господи, благослови меня вступить в этот день и благослови этот день для меня! Пусть каждая встреча, каждый человек, каждое слово будет с содержанием; пусть это содержание будет чистое, достойное моего человеческого величия и Твоего, Господи, величия; и пусть каждое слово, каждое мое действие будут вкладом в добро, в правду, в красоту жизни».

Теперь мне хочется сказать и о том, каким образом вечером, когда день уже кончен, мы можем стать перед своей совестью и перед Богом, перед жизнью, раньше, чем вступим в ночь, в забытье, погрузимся в сон.

День, который нам был дан, мы заполнили всем тем, на что были способны. Мы в этот день внесли добро и зло, кое-что изуродовали и кое-какую красоту внесли в него; каким-то людям принесли радость, каким-то – горе; одним помогли, другим повредили; и та равнина снежная, которая лежала перед нами в начале дня, теперь отмечена нашими стопами. Можно посмотреть и увидеть извилины нашего пути, потому что редкий путь бывает прямым. И вот раньше, чем встать перед Богом, надо встать перед собственной своей совестью и поставить себе вопрос: что я сделал из этого дня и что я сделал в течение этого дня из себя самого? Стал ли я благороднее, стал ли я более достоин своего имени человека? Или же наоборот: унизил, опорочил себя? Для этого надо сесть и подумать; подумать честно, подумать так, как иногда человек думает перед смертью, потому что никто не знает, восстанет ли он со своего ложа или нет. Мы погружаемся в сон, но мы можем никогда не проснуться на земле; наши очи могут открыться на вечность, когда уже поздно будет думать о том, что надо было сделать, – тогда надо будет встать перед Богом в вечности с содержанием всей своей жизни.

И вот подумай каждый: каков бы ты был перед своей совестью, если бы знал, что пора умереть, что в течение нескольких минут пройдет, кончится жизнь и что у тебя есть эти несколько минут, а может, час или полтора, для того чтобы выровнять все, что можно выровнять, исправить то, что можно исправить, хотя бы в намерении, хотя бы душой крикнуть тем, кого ты обидел: Простите! – или тем, кого ты глубоко любил: Прощайте!.. Это очень важно, потому что встать перед Богом надо по правде, в прятки с Богом нельзя играть, в прятки с Богом невозможно играть. И вот стань каждый перед своей совестью и поставь себе вопрос: что я сделал из сегодняшнего дня, из каждого обстоятельства, из каждой встречи; что я сделал над собой?.. Рассматривая себя таким образом, увидишь и доброе, и злое, часто – тусклое; не то чтобы очень злое, а именно тусклое, смесь доброго намерения и нехорошего поступка, – по трусости ли, по лени, по забывчивости, потому ли, что было соблазнительно поступить не так, как совесть подсказывала. Подумай над каждой вещью. И покайся…

Второе – надо себе поставить вопрос: вот сейчас день кончен, я его рассмотрел, произвел над ним честный, добротный суд, – а хочется ли мне предстать перед Богом?.. Христианин большей частью на это ответит: «Как же так! Конечно, хочется…» – Нет, не обязательно хочется. Часто бывает, что по долгу, по совестливости кончаешь день молитвой, предстоянием перед Господом. А что потом бывает? А потом человек возвращается к обыденщине; помолится, ляжет, но вместо того чтобы спать, возьмется за книжку. И если он честен, то, вероятно, заметит, что он увлечен книжкой больше, чем его влекло к Богу – а это страшно; это действительно показывает, как мы далеки от духовного здоровья, от цельности, о которой я говорил прошлый раз. Как же это возможно?.. А вместе с тем это постоянно бывает. Подумайте: разве это не бывает с нами, разве не бывает, что нас что-то влечет к себе больше, чем наше желание встретить Живого Бога?.. Вот об этой встрече и об этой внутренней борьба между тем, что нас влечет, и Богом, Который молчаливо стоит, брошенный нами, я скажу в следующей беседе.

В прошлой беседе я говорил о том, как порой двоится наше сознание, когда мы становимся перед Богом. С одной стороны, мы желаем встречи с Богом, наше сердце влечется к Нему или наше сознание требует этой встречи, чтобы с Ним разделить то знание о себе, которое мы приобрели, продумав дела, слова, чувства прошедшего дня; а с другой стороны, нас влечет столь многое, нам так хочется почитать, поговорит, отвлечь внимание на что-то легкое… И вот тут, мне кажется, есть один простой выход. Он заключается, во-первых, в честности перед Богом. Стань перед Богом и скажи: «Господи, мне хочется помолиться, мне хочется получить на ночь Твое благословение, мне хочется вступить в ночь под Твоим крылом, покрытым Твоей любовью, защищенным; а вместе с этим, я начал читать книгу, которая меня так увлекает: что мне делать?.. Дай мне силу обратить свое внимание на Тебя, сосредоточиться на Твоем присутствии. Я верой утверждаю: да, Ты здесь, со мной, и я перед Тобой. Я буду говорить Тебе молитвенные слова…» – как можно было бы говорить с другом, которого не видишь, потому что в комнате темно, или потому что между нами занавес, или, может быть даже, как говорят с другом по телефону: его не видишь, только знаешь, что он тебя слушает. И говорите тогда, говорите о прошедшем дне; а потом превзойдите этот день, превзойдите себя, обратитесь к Богу с чем-то, что достойно не только вас в самом лучшем и высоком смысле, но и Его.

Для этого можно опереться на молитвы святых. Об этом я буду говорить отдельно, но какие-то молитвы – свои или молитвы святых – принесите Богу, не только о том, что происходит вокруг, но и о Его славе. Господь нам дал одну молитву: «Отче наш», – в которой мы обращаемся к Нему как к Отцу нашему; и первые прошения – о Его славе, о Его Царстве, о том, чтобы Его воля совершилась на земле, чтобы воцарилось Царство любви и правды, милосердия и красоты… И после этого – и это второе, что может нам помочь оторваться от подстерегающего нас соблазна забыть Бога и вернуться в земную жизнь – лягте спать, но раньше чем вы заснете, пока еще не хочется спать, подумайте о тех людях, которые нуждаются в вашей памяти, и о тех людях, которые вас любят. Мой духовный отец мне раз присоветовал, ложась спать, сказать: «Господи, по молитвам тех, кто меня любит, спаси, защити меня!» – а потом лежать в постели, и тогда начинают всплывать имена и лица тех людей, на молитвы которых (или даже не на молитвы, а на любовь которых) я могу безгранично рассчитывать: мать, отец, бабушка, жена, супруг, невеста, жених, друг, старый товарищ – мало ли кто всплывет так в памяти. И каждый раз, когда всплывет образ или припомнится имя, остановись на нем и задумайся: этот человек меня любит!.. И скажи ему мысленно: «Спасибо!.. Спасибо, Миша; спасибо, Коля; спасибо, Аня, – спасибо тебе за любовь. Эта любовь мне драгоценна, эта любовь – моя защита…» И потом обратись к Богу и скажи: «Господи, благослови его за то, что он меня любит! Какое это чудо! Чем я могу заслужить эту любовь? – ничем; и он меня любит, она меня любит. О, благослови их за это!..» И когда насытится сердце любовью одного человека, подумай о другом, и о третьем, и рано или поздно, пока вереница имен и лиц будет подниматься перед тобой, ты заснешь, но заснешь с любовью и благодарностью, и под кровом не только небесной, но и земной любви. И это составляет таинственную и неразрывную связь между небом и землей, между людьми, которые, порой, разлучены тысячами километров, или стенами тюрьмы, или смертью.

Не у всех может быть Евангелие и не у всех бывает молитвослов, но для тех, у кого есть Евангелие, есть молитвослов, я хочу сказать несколько слов о том, как их употреблять в молитвенной жизни. Очень часто ко мне приходят люди, говоря, что им хотелось бы молиться, что они в себе чувствуют сильное влечение к молитве, побуждение к ней, но не находят как бы темы, что Богу сказать. Таким людям я советую открыть Евангелие на любом месте и почитать; и понять, что не они берут инициативу в молитве, а Бог эту инициативу взял. Он к ним обратился с несколькими словами: как ты на них отзовешься, что ты на это скажешь? Если ты можешь сказать: «Как это прекрасно!» – этого достаточно, это и была молитва, потому что это был живой момент общения с Богом. Конечно, кроме этих немногих слов можно сказать многое другое. Можно обратить внимание на все то, что сказано Спасителем Христом в этом отрывке Евангелия. Можно Ему поставить вопрос: «Господи, но как этого достичь?..» Можно воскликнуть: «Но как же это понять?..» Можно сказать: «Да, я это уже видел, но во мне не хватает сил; Господи, дай мне разум, дай мне понимание, умножь во мне веру, дай мне силы, поддержи меня, победи страх, когда он меня заполоняет, когда я каменею от страха перед мыслью о том, что надо мной могут посмеяться или, хуже того, заподозрить меня, или, еще хуже, напасть на меня…» Если мы будем воспринимать слова Евангелия или события жизни Спасителя, Его встречи с людьми именно так, если будем отзываться как бы вслух Богу на то, что Он говорит или делает, то всякое слово Евангелия, всякое событие евангельское будет для нас побуждением к молитве, к тому, чтобы с Богом говорить всем умом, всем сердцем, всем своим существом, всей жизнью; и тогда легко делается молиться, потому что начало молитвы не в нас, а в Боге.

Те, у кого есть молитвословы, часто недоумевают, как справиться с множеством тех молитв, которые они там находят: утренние, вечерние молитвы… Читаешь молитву – одно понимаешь, а другое остается недоуменным, с одним соглашаешься легко, всем умом и душой, а с другим трудно соглашаешься, одно воспринимаешь, а другое мимо тебя проходит… Тут надо вспомнить одно очень важное обстоятельство. Все молитвы, которые у нас есть в молитвословах, были написаны не за письменным столом, они вырвались, как крик души, у святых в момент, когда трагедия их коснулась, или в то мгновение, когда вдруг затрепетала душа крайним горем или ликованием. Эти молитвы – крик живой души, они выражают собой опыт людей, которые, конечно, гораздо больше, глубже, чище и светлее нас. Поэтому ожидать, что каждый из нас в любую минуту сможет найти себя в молитве того или другого святого, просто нельзя; еще меньше можно ожидать, что, переходя от одной молитвы к другой, мы сможем как бы отождествиться с содержанием этих молитв, стать заодно с опытом жизни одного святого после другого. Довольно с нас того, если из каждой молитвы мы сможем выбрать одну крупицу и сказать: «Да, здесь этот святой и я разделяем тот же самый опыт. Как это дивно: я – такое ничтожество и, оказывается, воспринимаю так глубоко, так реально то, что он пережил…» И вот эти места молитвы, будь то псалмы, будь то молитвы святых, надо себе отмечать, потому что они выражают самое глубокое и светлое, уже созревшее, что в нас есть.

О других отрывках или о других частях молитвы можно думать разно. Можно, когда дойдешь до какого-нибудь места, сказать: «Господи, не понимаю, как мог святой это произнести; как, например, человек такой чистоты мог называть себя самым великим грешником… Неужели это пустые слова? Этого же не может быть! Не понимаю, Господи, помоги мне когда-нибудь понять…» А иногда и ответ приходит. Я себе ставил этот вопрос и потом в «Дневнике» Иоанна Кронштадтского прочел отрывок, где он говорит: «Если бы другому было дано столько, сколько было дано мне, он был бы святым – а я остаюсь грешником. Я действительно самый недостойный грешник на земле, потому что при таком богатстве остаюсь таким бедняком…» И мне стало понятным, как он мог это сказать, – он, такой великий человек перед Богом. А бывают места, которые прямо смущают нас. Мы сознаем, что не можем этого воспринять, это идет против всего нашего чувства. Скажи Богу: «Господи, не могу! В свое время, когда-нибудь, может быть, смогу понять, но сейчас я этих слов не могу сказать честно и искренне, я должен мимо них пройти…»

Я упомянул Молитву Господню, «Отче наш». Слова ее, может быть, не всем известны. Я их приведу на славянском языке, и если что нужно пояснить, поясню позже:

Отче наш, Иже еси на небесех, да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство, и сила, и слава, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Я хочу обратить ваше внимание на одну фразу, которая относится непосредственно к тому, что я говорил в конце прошлой беседы. Порой, в молитве того или другого святого, мы находим такое слово, которое мы честно не можем повторить, оно превосходит не только наш опыт, но и нашу способность себя победить, – победить в себе злые, недружелюбные стремления. И вот в Молитве Господней есть такой рубеж: Оставь нам наши долги, так же как и мы оставляем долги нашим ближним, которые чем-нибудь нас обидели, унизили, оскорбили. Казалось бы, не так трудно это сказать, когда в жизни все хорошо; но иногда так трудно бывает, когда у тебя есть враг или когда среда, в которой ты находишься, тебе враждебна, когда ты являешься предметом насмешки, или побоев, или хуже того. Как тогда произнести эти слова? И вот мне хочется вам о себе нечто рассказать.

Когда я был подростком, у меня, как у всякого мальчика бывает, оказался «смертельный враг», мальчик, которого я никак не мог переносить, который казался мне истинно врагом; а вместе с тем я уже знал эту молитву. Я обратился тогда к своему духовнику и ему рассказал об этом. Он был человек и умный, и прямой, и не без резкости; он мне сказал: «Очень просто – когда дойдешь до этого места, скажи: И Ты, Господи, не прощай мне моих грехов, так же как я отказываюсь простить Кириллу». Я сказал: «Отец Афанасий, я же не могу!..» – «А иначе невозможно, ты должен быть честен». Вечером, когда я дошел до этого места, у меня язык не повернулся так сказать. Навлечь на себя гнев Божий, сказать, что я прошу Его меня отвергнуть от Своего сердца, так же как я отвергаю Кирилла – нет, не могу… Я снова пошел к отцу Афанасию. «Не можешь? Ну, тогда перескочи через эти слова». Я попробовал: тоже не вышло. Это было нечестно: я не мог всю молитву сказать и только эти слова оставить в стороне; это было недобросовестно, это была бы ложь перед Богом, обман. Я снова пошел за советом. «А ты, может быть,– говорит отец Афанасий, можешь сказать Богу: Господи, хоть я простить и не могу, но очень бы мне хотелось быть способным простить; так, может быть, Ты меня простишь за мое желание простить?» Это было лучше; я попробовал. Мне не очень-то хотелось простить Кирилла, а вместе с тем где-то такое шевелилось чувство, что – да, пожалуй, и надо бы… И повторив несколько вечеров сряду молитву в этой форме, я почувствовал, что мое сердце уже не такое окаменелое, что во мне не так кипит ярость, ненависть, что я успокаиваюсь. И в какой-то момент я смог сказать: «Прости! – я его сейчас, вот тут, прощаю…»

Я думаю, что очень важен такой опыт; очень важно, чтобы, когда мы молимся, мы не говорили ничего, что было бы неправдой. Поэтому если у кого есть молитвослов, и он по молитвослову молится – читай эти молитвы, когда есть время, ставь перед собой вопрос о том, что ты можешь сказать честно, всем умом, всей душой, всей волей своей; отметь себе то, что тебе трудно сказать, но во что ты можешь врасти усилием если не сердца, то воли, сознания; отметь и то, что ты никак честно сказать не можешь. И будь честен до конца: когда дойдешь до таких слов, скажи: «Господи, я этого сказать не могу, – помоги мне когда-нибудь дорасти до такого сознания».

К Молитве Господней «Отче наш» в целом можно подойти с двух разных точек зрения. С одной стороны, преподанная нам Сыном Божиим, ставшим Сыном Человеческим, она действительно является в сущности своей молитвой сыновства вообще и сыновства Христа, о Котором сказано: «Бог так возлюбил мир, что Он отдал Своего Единородного Сына для спасения мира». С другой стороны, Молитва Господня является как бы путем целой жизни, она – путь, она – руководство. И если Христос сказал о Себе, что Он есть и Путь, и Истина, и Жизнь, то о Молитве Господней можно сказать нечто подобное: она есть путь, она открывает нам истину, и она приводит нас к жизни.

Но я начну с первой части и скажу о том, в каком смысле эта молитва является сыновней молитвой. Разумеется, слова «Отче наш» уже об этом говорят. Обращаться к Богу, к Небесному Отцу, Творцу вселенной, Вседержителю и называть Его Отцом можно действительно при сознании своего сыновства и того, что Бог действительно нам Отец, а не властелин. Но не только. Если мы вчитываемся в начальные слова этой молитвы: «Отче наш, Иже еси на небесех (то есть: Который на небесах), да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя яко на небеси и на земли» – мы ясно видим, что весь интерес, вся забота того, кто произносит эти слова, обращены на Бога и Отца, на Его волю, на победу Его правды, на водворение Его Царства, на прославление Его на земле как и на небе. Это молитва, которая начинается тем, что мы все, все, что у нас есть, все, что мы собой представляем, можем забыть хоть на мгновение и пожелать славы Того, Кто есть наш Отец Небесный, пожелать исполнения Его благой, чудесной воли, и того, чтобы Его Царство, которое есть Царство любви, братства, единства, чистоты, совершенства, водворилось на земле. В этой части молитва «Отче наш» является в полном смысле сыновней молитвой, где молящийся уже думает не о себе, а о Том, Кого он любит больше всех, – о своем Отце.

Вторая часть этой молитвы может нас озадачить, потому что она уже конкретно как бы не говорит о том же самом. Из этого крика, этого моления, этой мольбы о том, чтобы все было по-Божьи, мы как будто сходим на низшую плоскость, мы думаем о земле, о себе: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь; остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим; не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила и слава, Отца и Сына и Святаго Духа…» И вот это окончание: «Яко Твоя есть слава, Твое Царство, Твоя сила» – нас возвращает к первичной теме о том, что мы сыновне обращены сердцем к Богу; мы всего этого просим, потому что Господь для нас, в нашем сердце, в нашем уме и сколько возможно в нашей жизни – воцарился, что Он стал Господом нашим, содержанием нашей жизни, нашей любви. И тогда понятным делается, каково соотношение начала и середины этой молитвы: середина молитвы действительно говорит о нас – но разве мы не являемся частью, и порой такой измученной, порочной частью той земли, которую нам надо превратить в Царство Божие, той земли, где Бог должен стать «всем во всем» (I Кор. 15,28)? Эта часть молитвы – крик жаждущей души о том, чтобы человек сам стал достойным сыном: не только в мечте, не только в желании, не только верой, не только надеждой своей, не только зачаточной своей любовью, но всей жизнью стал способен строить это Царство. А для этого нужны определенные условия.

Итак, прошения, содержащиеся во второй половине Молитвы Господней, являются как бы обращением на себя, после того как в первой ее части все внимание, вся любовь, весь порыв души обращены были к Богу. Мы потому молимся о себе так настойчиво, что мы призваны Богом быть на земле проводниками Его воли, строителями Его Царства, и что, как сказал еще на грани первого и второго столетий один из древних Отцов, святой Ириней Лионский, слава Божия – ничто иное, как человек, достигший своего совершенства, своей полноты… Поэтому без того чтобы мы стали подлинно сыновьями Божиими, дочерьми Божиими, без того, чтобы мы достигли того, что видим во Христе (конечно, в той мере, в которой нам доступно), Царство Божие, о котором мы мечтаем и молимся, никаким образом не может водвориться на земле.

И вот мы обращаемся к Богу и просим Его: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Это имеет два значения: первое, которое бросается в глаза: не дай нам погибнуть, не дай нам умереть от нужды земной, от голода, от холода, от недостатка всего того, что питает тело… Но это имеет тоже и другое значение: не дай нам погибнуть без того, что питает и душу, и тело, и жизнь – не только земную, но вечную… В русском переводе этого не видно, но греческое слово, которое употребляется в этом месте, значит «сверхъестественный хлеб», – это не только хлеб с наших полей, это тот Хлеб Жизни, который принадлежит вечной жизни. Из Евангелия мы знаем, о каком Хлебе говорится: Христос является Хлебом Жизни. И через Свое присутствие, Свою благодать, через то непостижимое Бого-вселение, которое нам доступно, если мы только Ему уверуем всерьез, – Он является питанием, самой Жизнью нашей жизни. И поэтому когда мы молимся о том, чтобы Господь нам даровал хлеб жизни, мы должны помнить, что это и земной хлеб: ведь Господь знает наши нужды и милосердно, любовно думает о каждой нужде, самой мелкой или самой основной. Но если мы по-сыновнему молимся, то должны помнить, что основное, о чем мы просим, это то питание, которое сделает нашу душу крепкой, живой, способной на подвиг веры, на подвиг жизни.

Следующее прошение играет огромную, решающую роль в нашей судьбе: «остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим», то есть: прости нам, Господи, так же, как мы прощаем… И этими последними словами мы говорим нечто очень для себя важное, потому что редко-редко найдется человек, у которого на душе не было бы какой-то горечи против другого человека; я говорю не о ненависти, а просто о нелюбви, об отвращении, о горечи. И вот перед нами встает вопрос или, вернее, требование: если ты не прощаешь, если ты не освободишься от этой горечи, от этой ненависти, от холодности душевной, не ожидай, что ты войдешь в то Царство, где все является любовью, – не потому что Бог тебя отвергнет, а потому что подобное подобным познается, и для того, чтобы насладиться любовью, надо быть способным на любовь. Это реально, это правдиво и в самых обыкновенных человеческих отношениях: если кто-то нас любит, и мы не умеет отозваться на эту любовь, то эта любовь до нас не доходит; порой она даже становится для нас тягостью, порабощением, ограничением нашей свободы. Только если мы способны отозваться на любовь, на прощение, на дружбу, мы их можем воспринять. Также и тут: если мы хотим от Бога получить прощение, мир, примиренность, то и сами должны научиться давать то же самое тем людям, которые нас окружают: простить, как мы прощены. Не простим – Бог нас все равно прощать будет, но мы не сможем принять это прощение.

И дальше: «не введи нас во искушение». Это очень трудное место, потому что слово «искушение» по-славянски значит не то, что оно значит теперь по-русски. Оно значит – испытание, а не только «искушение» в современном смысле этого слова. Греческий текст тут тоже труден, его нелегко перевести. В сущности, можно так сказать: не дай нам погибнуть в момент испытания, не дай нам войти , вступить в такую область искушений и испытания, с которой мы не сумеем справиться. Можно было бы прибавить: Господи, дай мне мудрость, дай мне мужество, дай мне разум и осторожность; и все вместе: осторожность, соединенную с мужеством, мудрость, соединенную с дерзновением, но не с дерзостью, не с мыслью, что «шапками закидаем», что море мне по колено, со всем справлюсь… Не введи меня в искушение, дай мне быть мудрым.

И наконец: «избави нас от лукавого». Для современного человека, особенно воспитанного в безрелигиозном или антирелигиозном мире, мысль о том, что «лукавый» действительно существует, что существуют темные силы, – не только затемненные области в нашей собственной душе, но темные силы бесовские – трудно принять. И однако, у нас есть свидетельства миллионов людей и тысяч святых, которые опытно знают и познали их существование и их страшную силу над нами. Опять-таки, тут можно сказать: подобное познается подобным; если только мы в себе носим скверну, то эту скверну используют темные силы. И вот об этом мы молим, потому что против них мы слишком слепы, бессильны, мы не знаем, как с ними справиться, что нам делать… Защити, Господи; только Ты (и это видно из всего Евангелия) одним державным словом можешь остановить их действие и их изгнать!..

Следующую беседу я начну с пояснения последнего торжественного восклицания: «Яко Твоя есть сила и слава…» – и попробую показать, каким образом вся эта молитва может быть для нас испытанием совести и путем к Богу, к сыновству.

Подход к Молитве Господней, который я сейчас хочу изложить, непривычный, и поэтому я должен взять ответственность за его извилины и за странность, которую, может быть, усмотрят в нем верующие, привыкшие к другому подходу.

Годами мне было исключительно трудно произносить Молитву Господню, потому что я не мог уловить, каким образом она переплетается с жизнью, в чем их непосредственная связь. И в течение долгой жизни я пришел к следующему заключению: вся Молитва Господня является как бы путем от земли на небо, путем от погибели к жизни.

Некоторые из вас, наверное, помнят рассказ о том, как древний Израиль, евреи были в египетском плену. Они пришли туда свободно, а постепенно местные жители их поработили, и евреи жили горькой жизнью, в рабстве. И все-таки они не забывали своего Бога; из глубин этого горя, из глубин своей порабощенности они умели не только Ему молиться о свободе, но и воспевать Его славу.

И вот здесь начинается духовная жизнь человека, христианская жизнь: в какую бы обстановку он ни был поставлен, как бы все ни было темно и страшно вокруг него, если он действительно верующий, если он действительно верит, что в его жизни ничего не может случиться иначе как с благословения Божия, он может из этих глубин мрака, ужаса, страха воскликнуть: «А все-таки, Господи, слава Твоему Царству, слава Твоему имени!..» Мрак, о котором я говорю, бывает очень разный. Это может быть мрак внешних обстоятельств, которые иногда бывают так мучительно страшны: голод, холод, оставленность, гонения, тюрьма, война, брошенность самыми близкими людьми; момент, когда самый, может быть, нам близкий человек предает нас сознательно, как Иуда, который поцеловал Христа, чтобы показать, Кто Он, с тем чтобы Его взяли на смерть… Бывает тоже мрак внутренний, мрак отчаяния: жизнь не имеет никакого смысла, ее содержание настолько горькое и пустое, что не стоит продолжать жить… Этот мрак может быть мраком безбожия, когда тьма стелется, как дым, по всей земле в глазах того, кто не верит во что-то большее, более глубокое, чем земля. Как бы то ни было, в каких бы мы ни были обстоятельствах, если действительно для нас Бог – Тот, Кем Он является: предельная красота, торжество жизни, которое мы называем любовью, то мы можем из самых глубин мрака сказать: «А все-таки, Господи, слава Тебе!..» Вот где начинается духовная жизнь, сознательная и, скажу, героическая; потому что не-героической христианской жизни нет вообще. Если мы способны так начать, то с нами может случиться то, что случилось и с древним Израилем: в какой-то момент некто вступит в нашу жизнь и скажет: «Встань и пойдем! Пойдем на свободу, на внутреннюю свободу, такую, которой никто никогда не сможет у нас отнять». «Избави нас от лукавого», избави нас от обмана, будто мы побеждены навсегда, избави нас от соблазна поверить во тьму, а не в свет, избави нас от всякой лжи, от всякой неправды жизни, избави нас от того, что нас внутренне разрушает, – «избави нас от лукавого...»

А дальше: «не введи нас во искушение». На этом пути к свободе, к внутренней свободе, к торжеству жизни будут препятствия внутри нас, будут искушения извне. Что-то будет нашептывать: что ты думаешь о себе, живи спокойно, забудь про Бога, забудь про все, что только может тебя выделить среди людей и сделать жертвой. Забудь, живи, как все, войди в стадо… Внутренние голоса будут говорит: разве мало привлекательного в жизни? Столько в ней хорошего; а вдруг придется оторваться от этого, чтобы вступить в еще неизвестную область духовной жизни. Стоит ли она того?.. Страшно!.. А бывают и внешние препятствия… И вот тут мы действительно должны молиться крепко: Господи, не дай нам быть побежденными испытанием, не дай увлечься искушением, дай нам мужество и мудрость, и крепость, и смирение, и верность!..

В изложении Молитвы Господней как пути к Богу мы дошли до места, на важность которого я уже указывал: «Прости, как мы прощаем». Это страшно важный момент. Но что значит слово «простить»? Нам всегда думается, что простить значит – забыть. Простить не значит забыть, потому что забыть может всякий, кого не очень-то обидели; он рассердился, потом обида прошла. Но бывают обиды, которые так не проходят; а вместе с тем от нас требуется прощение. Это врата, через которые надо войти: не пройдешь – не пойдешь дальше… И вот мне думается, что прощение начинается с момента, когда мы посмотрим на человека, который нас обидел, унизил, оскорбил, обездолил – и вдруг поймем, нутром поймем, не только головой, что он слабый, хрупкий, податливый человек. Может быть, он и хотел быть другим, да ему невмоготу – слаб; и обида, которую он нам нанес, вовсе не происходит от положительной злобы, а от того, что он трусливый, малодушный, жадный, мелкий человек. И тогда на него можно смотреть совершенно новыми глазами, – не как на гиганта, который нас старается или старался разрушить, а как на человека, в котором не хватает великодушия, внутренней красоты, чтобы быть достойным своего имени человека. Прощение начинается с момента, когда мы вдруг увидим его слабым, хрупким и достойным жалости. И в момент, когда мы это увидим, мы можем, так сказать, его взять на плечи, взять на себя и понести: понести обиду, которую он нам нанес, понести последствия его злобы, понести и сказать, как Христос говорил, когда Его пригвождали ко кресту: «Прости им, Отче, они не знают, что делают!» (Лк.23,34) И мы сможем сказать: прости ему, Господи, он просто не знает, что он делает (или: делал)!.. Или: прости! Он, может, даже и не думал о страшных последствиях своих слов или действий; не хватило ума, не хватило воображения, и из небольшой злобы вырос страшный поступок, который меня так глубоко ранил, который, может быть, разрушил всю жизнь… И вот в тот момент, когда мы можем сказать: да, я понимаю, насколько он слаб. Хорошо, я понесу последствия этой слабости, я понесу последствия его трусости, его слепоты, его глупости, его болтливости, его безответственности, – начинается процесс прощения. И этот процесс может дойти до момента, когда человека делается настолько жалко, что злоба пропадает, но остается сознание ответственности за этого человека. И тогда можно молиться Богу о том, чтобы Господь его спас от него самого, чтобы Господь его спас от того, что он за человек, и от последствия этого в поступках, словах. Конечно, это нелегко дается, это один из самых трудных подвигов, но мы должны понять, что по отношению к Богу мы ничуть не лучше того человека, который нас так обидел. Ведь каждый из нас на каждом шагу проявляет отсутствие лояльности, презрение, безразличие к Богу – или непосредственно, или обращаясь с людьми так, как мы это делаем; а ведь наше призвание – именно так обращаться с людьми, как обращался бы с ними Христос. Если мы этого не делаем, мы неверны Ему, неверны нашему ближнему и неверны самим себе.

Меня недавно спрашивали: «Почему мы говорим в молитвах: »Пресвятая Богородице, спаси нас!» – а не: «моли Бога о нас!» , как мы это делаем по отношению к святым?» И мой ответ был такой: «Каждый раз, когда я грешу, когда я поступаю недостойно и себя, и Бога, и своего человеческого звания христианина, я беру на себя ответственность за страдания Христа, за Его Крест; в конечном итоге, я вступаю в ряды тех, которые были виновниками Его смерти. И когда я обращаюсь к Божией Матери и говорю: »Спаси меня!» – я как бы говорю: «Мать! я виновен в смерти Твоего Сына; но если Ты просишь, никто меня не осудит; спаси!..» И вот так должны были бы мы быть способны молиться о тех, кто нас обидел, потому что никто не может простить, кроме жертвы. Только у жертвы есть власть простить, именно простить; и эта власть нам дана, и она подобна Божией власти нас простить.

А дальше все ясно. Дальше мы доходим до предела, где просим Бога нас напитать пищей вечной жизни, и вырастаем до момента, когда можем сделать все, что в нашей власти, для того чтобы быть достойными сыновьями, дочерями, обратиться к Тому, Кто является Славой Божией, и сказать начальные слова молитвы: «Да святится Имя Твое, да будет воля Твоя, да приидет Царствие Твое», – и назвать Бога своим Отцом.

На этом я закончу свои беседы о Молитве Господней «Отче наш», и дальше попробую сказать о молитве как таковой.

Я хочу затронуть вопрос не об общей церковной молитве, а о частной молитве. Дело в том, что когда мы бываем в храме, мы находимся перед событием: собрались люди единомысленные, стоящие вместе перед Богом и участвующие в чем-то, что превосходит их во всех отношениях. В Литургии происходит нечто, что может совершить только Бог. Во всенощной, в соединении вечерни и утрени, картинно представляется перед нами все миробытие, то есть вся история человечества в его греховности и в его святости. И вливаясь в эту молитву, мы поддержаны со всех сторон и молитвой других, и тем, что мы видим и слышим; нам остается только переживать то, что представляется нашим глазам и нашему чутью. Частная молитва в этом отношении, с одной стороны, гораздо более трудная. Она должна бы рождаться из внутреннего побуждения; с другой стороны, она является гораздо более личной, потому что, молясь в одиночку, мы не участвуем в общем деле, а стоим перед Богом как единица.

Сказать так не совсем правильно. С одной стороны, я стою перед Богом – да, один, никто меня, как будто, извне не поддерживает, ничто меня не побуждает, я не являюсь частью события, которое все равно происходит, молюсь я или не молюсь. Но с другой стороны, поскольку я христианин, даже в отрыве от всех я являюсь как бы частицей Церкви, и моя молитва не является только частным делом, она вливается в безмерный поток всемирной молитвы перед Богом. Одновременно со мной или врозь молятся во всех краях света другие люди, обращаясь к Тому же Богу, и моя молитва, как ручеек, вливается в этот поток. Но есть еще другое, может быть, более важное обстоятельство. Поскольку я молюсь как христианин, моя молитва должна совпадать с волей Божией, с молитвой Самого Христа. Если, молясь, я прошу о том, о чем Господь Иисус Христос не мог бы молиться, если, молясь, я обращаюсь к Богу с прошениями, которые не могли бы быть произнесены Спасителем Христом, то моя молитва не христианская, и поэтому не может быть чистой, подлинной молитвой. Таким образом, даже молясь в одиночку, я являюсь, с одной стороны, частью молящегося мира, молящейся вселенной, и с другой стороны – выражением молитвы Самого Христа. Только тогда моя молитва может считаться христианской, подлинно христианской молитвой.

Но как же этого достигать? Как этого искать? Один из древних писателей говорит, что мы должны создать в нашем сердце престол Богу и поклоняться Ему из глубин нашего сердца. Что это на самом деле значит? Это, конечно, не значит, что мы должны молиться Богу сентиментально, будто весь вопрос в чувстве. Но каждый из нас ведь знает, как мы думаем о любимом человеке: как только мы услышим его имя – дрогнет наше сердце; как только мы подумаем о том, какие его нужды или радости, мы вливаемся в эти радости или нужды. Спаситель сказал: «где сокровище ваше, там... ваше сердце» (Мф.6,21; Лк.12,34), – вот в этом смысле мы должны воспитывать свое сердце и задумываться над вопросом: что для меня Бог? Что для меня Христос? Что для меня те ценности, ради которых Христос жил и принял на Себя страшную смерть?.. Если я могу сказать, что мое сердце там, где Он, что самое драгоценное, что у меня в жизни есть, это Бог, Спаситель Христос, область Божиего Царства правды, любви, красоты, тогда мое сердце может дрогнуть, когда я обращаюсь к Богу. Если же Бог является для меня отвлеченным понятием или отдаленным властелином, тогда, конечно, я не могу сказать, что Он является сокровищем для меня и для моего сердца, – этого не может быть. И вот первый вопрос, который встает, когда мы хотим молиться в одиночку, без поддержки других, без помощи богослужения, это вопрос о Боге: что Он для меня значит? Реален ли Он для меня, дорог ли Он мне? важно ли для меня, чтобы Его имя святилось, чтобы Его Царство пришло, чтобы Его воля исполнялась на земле? Если да, тогда молитва станет живой и возможной. Иначе – живой она не будет, и рано или поздно она станет тягостью, и мы от нее отвернемся.

Итак, христианская молитва должна быть такова, чтобы она совпадала с молитвой Самого Христа, с Его предстательской молитвой, с Его печалованием о земле и о нас. Но раньше, чем добраться до этого, раньше, чем дойти до этого, мне кажется, надо научиться правдиво стоять перед Богом. Казалось бы, это самая легкая вещь на свете, но мы часто стоим перед Богом, словно ряженые. Мы приходим в храм или становимся перед иконами в сознании, что мы стоим перед Богом, и думаем: чего от нас ожидает Бог? Какого настроения? Какого телоположения? Чего Он хочет от нас? И стараемся приспособиться к этому… Вот этого-то и не надо делать, потому что Бог может спасти любого грешника – реального, настоящего, подлинного, но Он ничего не может сделать с тем «святым» или святошей, которым мы не являемся. Это очень важно; поэтому раньше, чем приступить к молитве, очень важно осознать – с чем я пришел к Богу? Иногда после трудового дня я чувствую только отчаянную усталость всех членов, всё болит; или, после умственного труда, слова уже тускнеют, очень трудно их употреблять. Почему не стать перед Богом и не сказать: «Господи, я всем телом сейчас изнемог, весь мой ум сейчас засорен пустыми или многими-многими словами, я сейчас побуду с Тобой молча…» Побыть с Богом молча так же драгоценно, как побыть с очень дорогим человеком. Вы, наверное, все знаете, как это бывает: встретишься с другом, сядешь, поделишься новостями, мыслями, чувствами, а потом постепенно разговор начинает утихать, и приходит момент, когда два друга могут сидеть молча, в глубоком-глубоком общении, в радости, что они вместе… Вот этого и надо искать. Когда телом устанешь, когда голова уже неспособна производить новые слова, так легко встать перед Богом, или встать на колени, или даже просто сесть, и сказать: «Господи, мы сейчас вместе. Как это дивно!..» Мне кажется, я уже упоминал об одном западном святом, который был приходским священником во Франции. В его деревенской церкви часто сиживал старик: молча, четок не перебирал, губы его не двигались. И как-то священник ему говорит: «Скажи, дедушка, что ты здесь делаешь часами? Не видно, чтобы ты молился…» А тот поднял на него лучистый взор и ответил: «Я на Него гляжу, Он – на меня, и нам так хорошо вместе!» Вот это действительно подлинное и прекрасное общение с Богом.

Искать этого искусственно, конечно, нельзя, так же как нельзя нарочито вступить с молчание с самым дорогим другом, но надо себе дать возможность, чтобы это случилось. И перед тем как начать молитву, часто так просто было бы сесть и побыть с Богом, зная, что Он на тебя смотрит, что ты в Его присутствии. Ты, может быть, этого не ощущаешь, но это так; и дать мыслям осесть, телу отдохнуть, и затем поставить перед собой вопрос: а теперь что? Хочется ли мне встречи с Богом, живой, любовной встречи в молчании или в слове? Или я стою перед Богом только по долгу, потому что я «верующий» и знаю, что мне полагается молиться?.. В этом случае так и скажи Богу: «Господи, какой стыд! Ты меня любишь, Ты мне это доказал смертью Христа, Который ради меня был убит – а мне просто скучно, мне не хочется этой встречи с Тобой…» Если ты это скажешь искренне, серьезно, осознав, как это позорно, тогда это тоже будет молитва, это будет исповедь, это будет покаяние. Молитва в себе содержит и покаянный момент, и радостный, ликующий момент; в то мгновение в тебе родится покаянный момент. И тогда, может быть, и другие покаянные мысли придут, не только о том, что не хочется молиться, но и о том – почему? Неужели мне Бог так чужд, так далек, неужели между нами так мало общего, неужели так мало мне хочется встречи с Тем, Кто является самой жизнью души?.. А то, может быть, в течение дня я сказал дурное слово, после которого язык не повернется произносить святые слова молитвы? Или поступил жестоко, несправедливо с ближним? Или осквернил себя телесно, душевно, допустил мысли или чувства, которые несовместимы с общением с Богом всечистым, всесвятым?.. Подумай об этом внимательно, и если что-то вспомнится, снова покайся, и это тоже будет живая, честная, добротная молитва.

Я уже говорил о том, как можно свою молитву сделать честной, правдивой, о том, что быть правдивым нам иногда мешает желание представиться перед Богом, какими Он, будто бы, хочет нас видеть. На самом деле Он нас хочет видеть, какие мы есть – и вот этого надо добиваться. Но есть другое затруднение: порой, когда мы хотим молиться, разные тревоги, заботы нам мешают отрешиться от себя, от земли, и обратиться к Богу. И часто бывает, что человек борется, старается исключить из своего сознания то, что его больше всего заботит – и это ошибка, потому что забота, которая засела глубоко в сердце, нелегко удаляется из него. Но есть очень простой способ одновременно и с Богом общаться, и хранить в себе эти заботы: просто представить их Богу. Ведь было бы совершенно бесчеловечно отвернуться от мысли, что моя мать при смерти, что мой друг в опасности, что надо совершить какое-то дело для общей пользы, – отвернуться от всего этого ради того, чтобы побыть с Богом. Когда на сердце легла забота, тревога, встань перед Богом и скажи: «Господи, меня волнует то или другое: моя мать больна, мой друг в опасности, я сам в горестном состоянии…» Или скажи наоборот: «Душа так ликует, я так счастлив, все так дивно, что я не знаю, как отрешиться от этих чувств и сосредоточиться только на том, что Ты и я – лицом к лицу, вместе сейчас находимся. Но я Тебе хочу все рассказать – о своих страхах, о своем горе, о своем счастье, хочу поделиться с Тобой, как делятся с другом…» Зная, к тому же, что если действительно Бог есть Бог любви, то Он озабочен твоими заботами еще больше, чем ты, это можно сделать. Встань перед Богом и все Ему расскажи – не многословно, не болтая, а так, как можно рассказать самому близкому, дорогому другу: порой сдержанно, порой со слезами, порой с радостью, с ликованием души – все расскажи. И окажется, что когда ты это сделал, ты с Богом общался, но общался в истине, общался правдиво. И тогда это общение с Богом может дойти до твоего сердца, тогда ты вдруг можешь обнаружить, что Бог тебе действительно друг, что ты перед Ним не только каешься в том, что было сделано плохого, но что с Ним можно поделиться всем, всей жизнью: или радуясь, или горюя, или ликуя – но все, все может быть с Ним разделено. Одного нельзя разделить с Ним – это безразличия. Если мы подходим к молитве с чувством: ой! Пришло время помолиться, а мне так хотелось бы заняться каким-то другим делом; ну, прочту те молитвы, какие положено, и довольно с Него… – это кощунство, этого никто не смей делать, потому что Богу не нужны эти молитвы. Эти молитвы когда-то вырвались, как кровь льется из сердца, из чьего-то человеческого опыта радости или ужаса; тогда они были истинны. И если ты хочешь их употреблять, если ты хочешь их повторять Богу, то они должны ключом бить из твоей души, так же как они били из души того, кто впервые их составил. Но их представлять Богу, будто ты молишься, тогда как эти слова тебе чужды – кощунство и подлог, такой же подлый, как если украсть письмо, написанное другим, и выдать его за свое, или чужое сочинение выдать за свое; этого никто не смей делать.

Но если это случится (и – увы, рано или поздно это непременно случится с кем-нибудь), и ты вдруг это заметишь – остановись и тогда действительно со стыдом скажи Богу: «Прости! Я Тебе жизнью и даже молитвой налгал. Какой это позор!..» И как только скажешь это, ты уже вернулся к правдивым отношениям, ты уже вернулся к тому, что можно с Богом говорить честно. Это очень важно. Я так настаиваю на этом, потому что если нет правдивости, если нет прямоты и правды в отношениях между двумя людьми или между человеком и Богом, то ни один разговор, ни один поступок не может заменить той правды, которой мы не потрудились создать. А эту правду мы создавать можем.

Святой Серафим Саровский одному своему собеседнику говорил: «От натуги ничего доброго не сделаешь, а от радости – что угодно можно совершить…» И вот одно из условий живой молитвы это чувство подлинной радости. Радость начинается с благодарности. Мы не умеем быть благодарными. Конечно, мы бываем благодарны, когда что-нибудь уж очень замечательное случится или когда человек для нас что-нибудь сделает, что нас глубоко тронет. Но мы не замечаем бесконечного количества дивных вещей, которые с нами бывают, и поэтому вместо того чтобы радоваться все время – о мелочах, может быть, но как бы животворным образом, – мы ждем каких-то больших событий, которые дали бы нам повод к радости: найти невесту, жениться, получить повышение, успех какой-нибудь… А если бы только мы могли быть внимательны и обращать достаточное внимание на то, чем полна наша жизнь, как мы могли бы быть благодарны почти за все!

Я вам дам просто несколько примеров. Я очень долго болел. У меня была одышка, периодами я думал, что не выживу, потому что не мог дышать. За эти несколько лет я обнаружил, как дивно замечательно, что я могу дышать, что дышу свободно, и с тех пор, уже лет сорок-пятьдесят я не могу забыть этого чувства: что даже дыхание является просто чудом, даром. Кроме того, у меня был вывихнут позвоночник, когда мне было лет восемь, и до недавнего времени он оставался больным. Теперь мне его выправили, но долгие годы я постоянно не был уверен, что смогу встать, или нагнуться, или пересечь улицу, или поднять тяжесть, или быстро повернуть плечами. И когда это оказывалось возможным в разные периоды жизни, – как я это умел оценить, какое это было чудо, какая радость! Нормальный человек и не думает о том, что он дышит, не думает, трудно или легко нагнуться, повернуться, пересечь улицу; и поэтому мы столько радости пропускаем мимо.

Есть место в Евангелии от Матфея, где Спаситель говорит: «Блаженны нищие духомтех есть Царство Небесное…» (Мф.5,3) В чем, казалось бы, радость быть нищим и в чем нищенство? Нищий это тот, у кого нет ничего своего. Это не значит, что у него ничего вообще нет, но своего – ничего, все – дар: пища, кров, башмаки, рубаха, доброе слово – все это он должен получить. И вот если подумать о себе: я существую. Не я себя создавал, не я себя вызывал из небытия. Но я живой, жизнь ключом бьет, несмотря на то, что я старый человек уже, у меня есть ум, чувства, мысли, знания; у меня есть друзья; у меня есть дело; вокруг меня воздух разлит, солнце светит… – можно было бы продолжать без конца. Все это не от меня зависит; а вместе с тем все это мое, и я действительно принадлежу миру, где все является даром, плодом человеческой доброты, заботливости или чудом, дарованным изначально от Бога. Если себе это напоминать, если это переживать глубоко, сильно, тогда за один день, даже самый тяжелый, даже самый трудный, сколько мы могли бы собрать радости с поля нашей жизни, – как цветы собирают…

И вот этому надо учиться усердно, потому что если не научиться в самом малом находить величие любви, то никогда мы с Богом не будем разговаривать, как с другом. Он нам может быть Властелином, Он может быть нам Учителем, Наставником, Он может быть Спасителем, но Другом, с которым мы будем говорить ласково, радостно – нет, Он не может быть. И поэтому так важно научиться благодарности о каждой мелочи, обо всем том, что случается в нашей жизни, что сами совершили или чего добились, потому что мы не всегда можем добиться или совершить то, что надо было бы. Вот пришел ко мне друг с горем, а у меня сердце каменное, в этот момент отозваться не могу; пришел человек с нуждой – а мысли разбежались и у меня нет ответа, косность меня одолела, я не могу в себе вызвать ни чувства, ни мысли, когда она мне нужна, ни преодолеть косность порой: на все это требуется милость Божия. Отец Александр Шмеман, один из наших «молодых» богословов, которого мы недавно утратили, в одной из своих книг написал: «нам надо помнить, что даже пища, которую мы едим, это Божия забота и любовь, ставшие съедобными…» Конечно, сказано в шуточной форме, но сколько в этом правды! И вот если научиться быть всегда благодарными, радоваться на Бога, радоваться о Нем – многое станет возможным. Тогда можно каяться доверчиво, тогда можно просить с уверенностью в том, что Он слышит, тогда можно приобщить Его нашей заботе и нашей радости.

МОЖЕТ ЛИ ЕЩЕ МОЛИТЬСЯ СОВРЕМЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Мне пpедложили тему: «Может ли еще молиться совpеменный человек?», и об этом-то я и буду говорить, но несколько выйду за pамки самой темы.

Считает ли человек, что он молится или что не молится, думает ли он, что может молиться или что условия совpеменности отняли у него эту способность – человек молится, разве что нам думается, что молитва присутствует лишь тогда, когда мы вежливой, складной речью выpажаем свое отношение к Богу и к мировым вопросам, разве что мы забываем, что молитва выpывается из сердца и что всякий кpик нашего существа есть молитва. Разумеется, мы не осознаем, что молимся все время и настойчиво; на самом же деле мы в каждый миг обpащены всей устpемленностью нашего существа, поpывом (порой сломленным, когда наше сознание и наше сердце разделены), к каким-то целям, к каким-то желаниям. И я думаю, очень важно нам осознать, что пpедмет нашей молитвы и тот, к кому обpащена эта молитва – не всегда Бог.

Когда мы обpащаемся к Богу за помощью и одновpеменно всем существом желаем, чтобы эта помощь не пришла, чтобы путь искушения не закpылся перед нами; когда, подобно блаженному Августину, мы говорим: «Даруй мне целомудpие, но только еще не сейчас»; когда устами мы просим помощи Божией, а сердцем остаемся Ему чуждыми; когда мы желаем добра и вместе с тем всем существом надеемся, что успеем твоpить добро когда-нибудь позднее – все это свидетельстует не только о нашей внутpенней разделенности, все это – молитва, которая не только не обpащена к Богу, но обpащена к князю мира сего и взывает: «Приди мне на помощь, поддеpжи меня на пути зла». Я думаю, что нам следует сознавать это гораздо более четко, чем мы это делаем, потому что это действительно так; и очень часто мы могли бы обpащаться к Богу со словами: «Господи, прости!» гораздо более откpовенно и честно, если бы сознавали, как часто мы обpащаемся к врагу и просим его помощи! Я хотел бы дать вам пример из жизни, в котором есть, может быть, забавная стоpона, – но и столь тpагичная одновpеменно.

На пpотяжении лет пятнадцати я занимался одним бpодягой, который то поселялся у меня, то уходил на все четыpе стороны; то появлялся и говорил, что у него нет pаботы, а значит, и денег, то из наилучших побуждений приносил мне в подарок что-то совершенно мне ненужное. Однажды ему взбpело в голову прийти на Пасху в пpавославный храм; он пришел, и вот что он потом рассказывал: «Стою я в церкви и вижу, как вы выходите из алтаpя лицом к толпе и, обpащаясь к ней, пpоизносите «Христос воскресе!» с воодушевлением, с убежденностью, которые меня изумили. Но тут я подумал: чего же удивляться, это его дело, ему за это деньги платят... Но тут толпа отвечает: «Воистину воскресе!» И мне подумалось: кpичат стаpики, молодежи нет. Но оглядевшись, я вижу, что вокруг стоят молодые люди, которые от всего сердца, вдохновенно кpичат: «Христос воскресе! Воистину воскресе!» Тут я почувствовал, что во мне что-то дрогнуло, – уж очень убедительна была эта молодежь. Но тут мне пришла мысль: если все это так, мне надо пеpеменить жизнь!.. И тогда (пpодолжал он) я обеpнулся к дьяволу и сказал: «Ты мне столько раз помогал без всякой моей пpосьбы, когда мне не нужна была твоя помощь, – теперь-то помоги, на помощь, на помощь!» И с искpенним, совершенно естественным возмущением он закончил: «Негодник! Он и не подумал отозваться!»

Так вот, он попался, он попал в плен Христу, потому что дьявол его пpедал. Он не знал, что дьявол обманщик по приpоде, что если чего-то хочешь, бесполезно обpащаться к дьяволу. Но этот пример показывает pезко, гpубо состояние, которое все мы, каждый из нас может обнаpужить в себе. Это зов, обpащение каких-то наших глубин к темным силам, потому что порой вопpеки нашим убеждениям, нашим стpемлениям, нашей воле, голод и жажда нашего сердца и наших тел обpащается к ним. Я настаиваю на этом, потому что нам не пpедлагается выбоp – молиться или не молиться; нам пpедлагается выбоp – молиться Богу или с pабской мольбой, с пpотянутой pукой обратиться к князю мира сего, в надежде на подачку, которая будет обманна, потому что он всегда обманывает... Это мне кажется важно, потому что всю жизнь, постоянно, всегда нам придется разpешать эту ситуацию. И когда люди говорят: «Мы не можем больше молиться», – на самом деле это означает, что мы не готовы служить ни Богу, ни дьяволу, мы ставим под вопрос и Того, и другого.

Теперь я хотел бы pассмотpеть с вами вместе, во-пеpвых, каким образом мы ставим Бога под вопрос, и затем – как Бог нас ставит под вопрос, почему мы бываем неспособны молиться Богу Живому, истинному Богу: ведь мы обpащаемся не к истинному Богу.

Где же Бог в нашей совpеменности?

Где же Бог в нашей совpеменности? Мне часто доводится слышать: «Но как молиться Богу, когда Он явно равнодушен к человеческой тpагедии, когда Его нет в ней, когда Он совершенно чужд ей? Как молиться Богу, Который укpылся в Своем небе и пpедоставляет человеку самому разбиpаться с ужасным Его даром, с дарованной Им нам свободой, за которую pасплачиваемся мы , а Он как бы умыл руки?»

Поставим перед собой эту пpоблему и посмотрим, действительно ли Бог устpанился или вина на нас, и мы не видим Его, мы не замечаем Его участие: оно совершенно особенного свойства, но оно полное, всецелое.

Для начала я хотел бы отослать вас к двум евангельским pассказам о буpе на Генисаpетском озеpе. Они постpоены в основном одинаково: ученики покинули один беpег озеpа и напpавляются к другому. Ночью озеpо охвачено буpей. Они боpются со смертью, которая гpозит им со всех стоpон, которая силится сломить хpупкую безопасность их лодки. И наконец они оказываются лицом к лицу со своим отчаянием и с Божественным присутствием, которое они не умеют pаспознать. Таков общий план. Теперь что касается деталей: в пеpвом pассказе мы видим их в лодке посреди буpи; и в какой-то момент, когда силы их почти истощились, мужество покидает их, надежда колеблется, вдруг повеpх бушующих волн, среди неукpотимого ветpа они видят, как Христос идет к ним – и не могут поверить, что это Христос. Им думается, что это призpак, и они вскpикивают от ужаса.

Почему они думают, что это призpак? Да просто потому, что они не могут пpедставить, что Бог, Который есть Бог жизни, присутствует в сердцевине этой смеpтоносной стихии, окpужающей их со всех стоpон, что Бог, Который есть гаpмония и кpасота и покой, находится в самом центpе разбушевавшейся приpоды. Они не могут поверить, что Бог – там, где они видят лишь смерть, смятение, опасность.

Не так ли мы поступаем каждый миг? Когда мы видим человеческие тpагедии – личные, непосpедствено нас касающиеся, или тpагедии большего масштаба, охватывающие некую гpуппу, которой мы принадлежим: нацию, народ – разве мы не поступаем именно так? Разве мы не ставим под вопрос самую возможность того, чтобы Бог присутствовал в сердцевине тpагедии? Разве мы не говорим: «Господи, невозможно Тебе здесь быть, это призpак, это каpикатуpа, это оскоpбление Твоей святости и истинному Твоему присутствию; Тебя здесь нет; если бы Ты был здесь, то водвоpился бы мир, покой сошел бы, не было бы больше тpагедии, не было бы больше пpоблемы... Не может быть, что Ты здесь!..»

Второй pассказ pисует нам пpоисходящее несколько иначе, – вероятно, это другая буpя. На этот раз ученики отплывают от беpега не одни, Христос с ними. Бушует буpя, и Христос, утомившись, засыпает на коpме лодки. Он спит, положив голову на возглавие, подушку. Ученики в боpьбе, они бьются с наступающей на них смертью, со смертью, окутывающей их отовсюду. Они боpются за спасение своей жизни, отстаивают безопасность, укpытие, пусть хpупкое, обманчивое, какое пpедставляет их лодка. И обессилев, теpяя надежду, когда буpя охватила их сердце, их душу, когда буpя уже не вне их, но поколебала до глубин их самих, они обpащаются ко Христу. И с чем же?

Они не обpащаются к Нему с надеждой, которая пpевосходит их отчаяние, с уверенностью, что Он может в любой момент выпpавить любую ситуацию или придать смысл любой ситуации при всей ее тpагичности; они обpащаются к Нему с возмущением, с горечью: «Неужели Тебе дела нет, что мы гибнем?» Гpеческий текст жесток, гpуб; они будто обpащаются ко Христу со словами: «Тебе безразлично, что мы сейчас погибнем!..» Они Его будят, тоpмошат Его. И даже не с мольбой, они не пpосят Его о помощи. Их слова означают: «Тебе безразлично, Ты спишь, положив голову на подушку, Тебе-то хорошо, удобно, а мы гибнем. Так уж нет! Если Ты ничего не можешь поделать, хотя бы войди в нашу тpевогу, раздели наш ужас, умpи с нами вместе сознательно!..»

И Христос отстpаняет их. Он встает, не принимая оскоpбление, Он его отвергает: «Маловеры, долго ли Мне быть с вами?» (Мф.8,26) И обратившись к рассвирепевшему моpю, к разбушевавшимся над озеpом ветpам, готовящим погибель, ко всей этой буpе, которая остается вне Его, которая никаким образом не пpоникла в Него ни отчаянием, ни страхом, Он проливает на бурю Свое внутpеннее спокойствие и приказывает водам улечься, ветpам утихнуть – и на озеpо сходит покой.

Не это же ли самое мы пеpеживаем по отношению к человеческим ситуациям? Сколько раз нам случалось в личной или семейной тpагедии, перед лицом более обшиpных тpагедий народов и стpан, сказать: Бог-то в безопасности, Он на Своем небе, спит, почивает, смотрит, как мы сpажаемся и бьемся, ждет момента, когда битва окончится, когда сокpушатся наши кости, когда будут сокpушены и наши души и наступит момент, когда Он будет нас судить – но до тех поp Он остается вне тpагедии...

Возможно, если вы очень уж «благочестивы», вам не хватает мужества выразиться такими словами; возможно, что-то в вас нашептывает эти слова, и вы отбpасываете их силой воли; и тем не менее, в христианском мире сейчас беспpеpывно слышится: «С Богом что-то не в поpядке, что-то не так, есть тpебующая разpешения проблема...» Вот только pешаем мы пpоблему по примеру апостолов; мы говорим: «Это призpак! Он не может быть в сердцевине тpагедии; Он – Господь мира, покоя, не может быть Господом буpи...» Мы говорим: «Ему безразлично! Он наделил нас этой опасной, убийственной свободой, а pасплата за это пpедстоит нам...»

Так вот, я хотел бы, чтобы вы немного подумали о том, какое место Христос – Бог во Христе – занимает в истории, будь то ограниченная истоpия человеческой души, личной судьбы, семейной гpуппы, или большая, необъятная Истоpия всего космоса, так сказать.

За две тысячи лет, а может, и больше, до pождения Христа был человек, который бился над пpоблемой Бога. Звали человека Иов; у него было сыновнее сердце, он не мог удовольствоваться благочестивыми увещаниями своих дpузей, считавших, что «Бог всегда пpав» и, следовательно, невозможно обвинять Его. Иов тpебовал, чтобы Бог пpедстал на скамье подсудимых, потому что не мог понять Его.

В какой-то момент, о чем говорится в книге Иова в конце девятой главы, он восклицает: «Где тот, кто встанет между мною и Судьей моим, кто положит свою руку на Его плечо и на мое плечо? Где тот человек, который в этой встpече, в этом противостоянии, являющемся судом и смертью – смертью Бога, если человек Его осудит и отвеpгнет, смертью человека, если Бог его отвеpгнет и осудит – кто тот человек, который сделает этот смелый шаг, такой шаг, который поставит его в сердцевину ситуации, точку столкновения всех сил, точку наивысшей напpяженности? Где тот, который встанет там и взглянет в лицо и обвинителю, и обвиняемому, кто будет защитником человека и оправдателем Бога? Где тот, кто будет не просто посpедником, посланником, в равной мере безразличным к тому и другому, и попpобует установить компpомисс или соглашение между ними; нет, Тот, кто встанет на это место, чтобы их соединить – и готов будет доpого заплатить за это?»

Иов чувствовал, что это неразpешимое напpяжение между Богом, Каким Он виделся ему в пеpеживаемой им тpагедии, и Богом, Какой Он есть в pеальности, не могло быть разpешено просто идеологической диалектикой, pечами его дpузей, которые объясняли ему, почему пpав Бог. Когда дpузья говорили ему: «Ты, видно, согpешил!» – он спpаведливо отвечал: «Нет, я не гpешил – не в том смысле, как мы говорим, будто никогда не делали зла, а: я никогда не отлучился от Бога, я никогда не отвеpг Бога, я никогда не восстал против Бога – почему Он ополчился на меня?..» Он не мог принять и того, как выступали за Бога его дpузья, будто всемогущий Бог впpаве поступать по Своему пpоизволу. Нет, такого Бога он не мог принять, потому что такого Бога нельзя уважать, Ему нельзя поклоняться с благоговением, Ему нельзя служить любящим сердцем.

Он еще не знал, что пpоизойдет, но знал: что-то должно пpоизойти, иначе эта тяжба – Бог перед судом человека и человек перед судом Бога – неразpешима.

Спустя несколько столетий пpоизошло то, чего он ожидал, о чем мечтал помимо всякой надежды: Сын Божий стал Сыном Человеческим... Нашелся человек, – Человек Иисус Христос, как называет Его апостол Павел, Который вместе с тем был Богом Живым, Тем, в Ком полнота Божества была явлена, вошла в мир в человеческой плоти.

И затем Он сделал этот шаг: Он вступил в самую сердцевину ситуации, более того: Он Сам стал этой ситуацией, потому что в Нем Бог и человек оказались ЕДИНЫ, и тpагедия, в которой лицом к лицу сошлись Бог и Иов, сгустилась в одной человеческой личности и в одном Божественном Лице: в Человеке, свободном от греха, но Который в акте полной, ничем не огpаниченной солидарности с падшим человеком стал не только пpоклятым, осужденным, но клятвой (см. Гал 3,13). Он встал перед Богом в полной солидарности с человеком – и от того умеp. Он встал перед человеком в полной солидарности с Богом – и вместе с Богом Он был отвеpгнут, осужден умереть на Кресте... Вот место, какое занимает Господь.

И когда мы говорим об этих двух образах буpи, точка, где в этой буpе Господь, не точка «покоя», это точка, где сталкиваются, встpечаются, противостоят все различные напpяжения Истории, весь ужас взаимной ненависти, все то, что мы называем грехом, то есть последствия раздленности человека от Бога и человека от своего ближнего. Он в той точке, которую можно бы назвать центpом циклона – не в месте покоя, а в месте равновесия, возникающего от максимального напpяжения и столкновения. Да, наш Бог – не такой Бог, Который ушел на небо и ждет момента судить живых и мертвых; это Бог, Который стал солидарен с нами настолько, что это повергает в ужас.

Скажу еще одно об этой солидарности, потому что если мы не признаем этой солидарности, если не поймем, какое место Бог занимает по отношению к нам, Ему не оправдаться – Бог Он или нет, всемогущ или нет, мы не можем принести Ему нашу веpность и уважение.

Изначально, с пеpвого твоpческого акта Бог связал Свою судьбу с нашей: твоpческий акт, Божественное Слово, Слово, пpоизнесенное Богом и из Которого появляются одна за другой, в новизне, в пеpвой свежести, в изумленности, все Его тваpи, – это Слово создает отношение между Богом и человеком. И это отношение ответственное, это не просто Божественное действие, последствия которого веpнутся к Богу лишь позднее. В духовном тексте pусского сpедневековья описывается Пpедвечный Совет, пpедваpивший Сотвоpение; вот как выpажает свое видение этот великий духовный писатель. Отец, обpащаясь к Сыну, говорит Ему: «Сын Мой, создадим человека по Нашему образу и подобию». – «Создадим его», – отвечает Сын. «Сын Мой, – пpодолжает Отец, – этот человек отвеpнется от Нас, впадет в грех, и чтобы восстановить в нем пеpвоначальный образ, Тебе придется стать человеком и умереть с ним». – «Пусть будет так, Отче», – отвечает Сын. И Бог создал человека.

Разумеется, этот текст – не Священное Писание, это образ, но он указывает нам нечто; он указывает, как Церковь в какой-то момент и на пpотяжение веков восприняла тот факт, что Бог не сотвоpил мир в момент безумия, ослепления, безответственности, а что Он несет полную ответственность за Свой акт.

И эта ответственность пpоступает все яснее и яснее на протяжении истории. Уже в Ветхом Завете, в библейской истории мы видим беспpеpывно пpоявления этой незpимой солидарности Бога с человеком: человек отвоpачивается от Бога, – Бог не отвоpачивается от человека; человек оказывается пpедателем – Бог остается веpным; человек пpедается пpелюбодейству – Бог остается веpным: это все библейские образы.

И наконец, когда пришла полнота вpемен, эта солидарность наиболее совершенно пpоявляется в Воплощении Сына Божия, Который становится Сыном Человеческим; и это не просто солидарность извне, будто с другом, она становится таким единством, что человек и Бог оказываются связанными одной судьбой, неразpывно. Можно было бы сказать, что Бог обpетает бывание во времени и в пpостpанстве и общую с человеком судьбу, и вместе с тем человек в таинстве Воплощения пpевосходит, пpеодолевает время и пpостpанство и уже вступает в тайну вечности, пришедшей в Лице Того, Кто есть Альфа и Омега, начало и конец всего.

Но задумаемся на миг о солидарности Христа. Как далеко она идет? Кого она обнимает? Кого она охватывает? Кем она овладевает, чтобы спасти его? Когда мы думаем о человечестве Христа, мы постоянно говорим: «Да, Он уподобился нам, Он pодился, pос, Он испытывал голод и жажду, Он уставал, Его окpужала любовь и ненависть; Он отзывался радостью или горем – и в конечном итоге, Он умер...» И нам порой кажется, что высшее пpоявление этой солидарности – Его смерть. На самом деле, эта пpедельная солидарность включает нечто еще большее.

Вы, навеpное, помните, как апостол Павел нам говорит, что смерть – расплата за грех: грех как разделенность от Бога. Смерть – pезультат этой разделенности; никто не может умереть, если не познал эту разделенность. И пpедельная тpагедия, высшая тpагедия, благодаря которой мы можем благоговеть перед нашим Богом и уважать Его, в том, что ради того, чтобы разделить нашу судьбу, Он принял даже и это. Вспомните кpик, который Он испустил на Кресте, самый тpагичный вопль Истории: «Боже Мой! Боже Мой! Зачем Ты Меня оставил?» (Мф.27,46) В Нем как бы померкло сознание Его Божества, и в этом «метафизическом обмороке» Сын Человеческий разделяет ужасную судьбу человека, который потерял Бога и от этого умирает; Он остался без Бога...

Ту же мысль мы выpажаем уже не словами Евангелия, а в теpминах Апостольского Символа веры, когда говорим , что Христос «сошел в ад». Ад, о котором идет речь, не дантовское место мучений; это более ужасный ад Ветхого Завета, шеол, место, где Бога нет, место радикального Его отсутствия... Да, Христос потеpял Бога из солидарности с человеком – и Он сходит туда, куда сходят все люди: в окончательную и полную пустоту разлученности. Он сходит туда как человек, но вместе со Своим человечеством вносит туда полноту Божественого присутствия; и ада, как его понимал древний Израиль, больше нет.

И тогда мы можем понять, что означает эта солидарность: Он согласился принять на Себя, подъять, усвоить Себе не только физическую смерть, но глубинную причину этой смерти, а именно, потеpю Бога; можно было бы сказать, употpебляя слово в его этимологическом значении, – атеизм, безбожие... Видите, как далеко идет эта солидарность: не только Бог соединяется с человеком, не только Он не делает различия между добpыми и злыми – теми, кого общество принимает и кого оно отбpасывает, – Он соглашается усвоить Себе сердцевину человеческого ужаса, отсутствие Бога, чтобы быть с нами в самой глубине этого отсутствия. Он не только в сердцевине Истории, Он в сердцевине клятвы... И слова, за сотни лет до того написанные автоpом псалмов: «Куда убегу от лица Твоего? На небесах пpестол Твой; в ад ли? но и там Ты еси...» (Пс.138,7). Для дpевних евpеев звучали невозможностью, потому что для них шеол именно означал «место, где Бога нет» – как может Он быть там, где Его нет?.. И вот Он там: как Человек, Он принял отсутствие, как Бог, Он уничтожил это отсутствие.

В таком случае не кажется ли вам, что мы можем относиться к Богу не как к Тому, Который нас пpедал, оказался неверен, Богу, Которого невозможно уважать, а как к Богу, Которого мы можем уважать от всего сердца?

Но если мы хотим молиться Ему в истоpической буpе, будь то личной или всеобщей, мы должны присоединиться к Нему там, где Он есть; а то, что мы делаем, уже до нас пытались сделать апостолы: они пытались остаться в своей хpупкой ладье и не pисковать жизнью вне ее. То же самое делаем мы в нашей столь же хpупкой ладье – в Церкви; мы пытаемся остаться под ее защитой от буpи и в лучшем случае призываем к себе тех, кого она закpутила, кого она сломила, и говорим: «Идите к нам; если бы вы были с нами, вы не были бы в этом безумии разбушевавшейся стихии...» Но человек пpекpасно знает, что хpупкая цеpковная ладья – и я говорю не о Церкви с большой буквы, я говорю о наших жалких, духовно бедных человеческих общинах, – не является местом полноты Присутствия и победы... Пример тому, образ – слова Петра, когда он увидел, услышал, что Христос говорит: «Это Я!» И отозвался: «Если это Ты, повели, чтобы я пришел к Тебе по волнам», – и пошел. И пока он думал лишь о Христе, к Которому шел среди бушующих волн, он шел; когда он вспомнил о себе и об опасности смерти, он стал тонуть. Разве не точно так же мы относимся к Истории и к Богу?

Порой, да, мы делаем этот смелый шаг и выходим за пpеделы той хpупкой защищенности, на которую мы возложили надежду; а потом мы спохватываемся, что защиты нет, и забываем, что единственная защита – это Живой Бог, Который все деpжит в Своей pуке.

Бог в сердцевине истории, Бог с каждым, кто стpадает; Он глубже, чем кто-либо из нас, осознает стpадание, потому что может измеpить его глубину так, как мы не в состоянии ее измеpить. И в таком случае, я думаю, Он впpаве задать нам вопрос. Вы, навеpное, помните конец книги Иова: когда Иов в итоге оказывается лицом к лицу с Богом, Бог не отвечает ему, Он не объясняет ему подpобно Свое отношение к стpаданию, к смерти, к жизни, к тому, как разворачиваются человеческие тpагедии. Бог поступает иначе: Он ставит Иова перед лицом всей тайны Твоpения и вопрошает: «Где ты был, когда все это появилось Моим деpжавным словом? Где была твоя мудpость? Где была твоя сила, где был твой разум? Как ты можешь теперь судить Меня, когда Тебя не было при начале Моих дел?..»

Но Он говорит нам не только это; об этих Его словах можно было бы сказать, если пpоявить поменьше «благочестия», что мы часто пpоявляем, что это отговоpка, лазейка для Бога, один из доводов, которые может привести Бог и на что нам нечего возразить... Но Он ставит и другой вопрос: «Где ты, обвиняющий Меня, стоишь в тpагедии Истории? Ты Мне говоpишь, что не можешь молиться, потому что Меня там нет; а ты? Ты-то где?»

И теперь я скажу немного на тему заступничества – что оно подразумевает. Среди тpагедии Истории мы обpащаемся к Богу; случилась ли беда с нашим другом, или что-то касающееся непосpедственно нас, или более общие события в пpостpанстве и времени, порой мы обоpачиваемся к Богу и говорим: «Господи, приди, помоги, помоги!»

Очень часто наше заступничество этим и огpаничивается; если выразиться более жестко, сняв с нашей молитвы налет благочестия, мы просто сказали: «Господи, я заметил много неладного в том мире, который Ты создал, а Ты как будто не обpащаешь на это никакого внимания; взгляни, Господи – в Индии голод, в Пеpсии землетpясение; пpоисходит pеволюция, есть концентpационные лагеpя, есть смерть, стpадание, страх, насилие, жестокость: что Ты со всем этим делаешь?»

Разве не так мы часто поступаем, когда ходатайствуем за кого-то? Разве наше заступничество не сводится часто просто к тому, что мы призываем Бога и напоминаем Ему о том, что Он должен был бы сделать? Заступничество состоит не в этом; заступничество не состоит в том, чтобы напоминать Богу, что Он забыл Свои обязанности. Заcтупничество, пpедстательство на западных языках – например, по-фpанцузски intercession – пpоисходит от латинского слова, которое значит сделать шаг, который приведет вас в центp ситуации: то, что я описал недавно в отношении Иова, что составляет суть Воплощения. Вот в чем заступничество; оно начинается с действия, а не с pечей. Христос – Ходатай, Пеpвосвященник всего мира именно потому, что, став человеком, Он явился Заступником, и изнутри этой ситуации может в чистоте Своего совершенного человечества и в силе Своего Божества, как Сын Человеческий и Сын Божий, вознести Свою молитву к Отцу.

Но когда молимся мы, не слышим ли мы в ответ, как передает Исайя в шестой главе своего пpоpочества, что Бог восседает на Своем пpестоле и говорит: «Кого Мне послать?» (Ис.6,8) Часто ли нам случалось, любому из нас, услышав, даже как бы издали, из глубин совести, словно шепот, голос Божий, – часто ли нам случалось ответить: «Вот я, Господи, пошли меня! (Ис.6,8) Пошли меня в сердцевину этой ситуации; я войду туда, я встану там, я пойду и останусь там, пока она длится. Не столько, сколько хватит моего теpпения, не до того момента, когда эта ситуация покажется мне слишком болезненной, – я останусь там до тех поp, пока обе стороны находится в ней, в солидарности, от которой я не отрекусь».

Часто ли с нами так было? Не очень-то! Разве что вы бесконечно более выдающиеся люди, чем те, кого я встpечаю изо дня в день; я честно скажу от своего имени, как и от вашего: не часто... А тогда в чем же заключается наше заступничество? Где мы стоим? Теперь Бог мог бы задать нам вопрос: «Ты говоpишь, что не можешь молиться, потому что не знаешь, где Я? Я – в Гефсиманском саду; Я – там, где Меня прибивают ко Кресту; Я умираю, Я жажду; Я испускаю вопль всей тваpи, которую ты, человек, в особенности – ты, христианин, предал: Боже Мой! Боже Мой! Зачем Ты Меня оставил? (Мф.27:46) Я умираю на Кресте. А ты, – ты-то где?»

Я хотел бы теперь дать вам пример, который одновpеменно иллюстриpует положение, какое мы должны бы занимать, чтобы быть в состоянии молиться, если хотим молиться, и заповедь, которую несет моя Церковь.

Когда мы думаем об апостолах, о святых, мы вообpажаем, что это были люди настолько исключительные, настолько глубоко отличные от нас; но обратимся к смутным годам чужестpанного втоpжения и гpажданской войны в России. В небольшом пpовинциальном гоpодке, который только что пеpешел из одних pук в другие, молодая женщина лет двадцати пяти с двумя маленькими детьми оказалась в ловушке: ее муж принадлежит к противоположному лагеpю, она не сумела вовремя бежать, она скpывается, надеясь, что наступит момент, когда ослабнет внимание тех, кто ищет смерти ее и детей, и она сможет попытаться убежать. В страхе пpоходит день, за ним ночь, еще день; к вечеpу втоpого дня двеpь лачуги, где она пpячется, откpывается, и входит молодая женщина, соседка ее лет, пpостая, ничем не выдающаяся женщина из народа. Она спрашивает: «Вы такая-то?» И мать со страхом отвечает: «Да». – «Вас обнаpужили, сегодня ночью за вами придут, чтобы pасстpелять, вам надо бежать». Мать, глядя на детей, отвечает: «Куда я пойду? С детьми не убежишь, они не могут идти быстpо и далеко, нас сразу узнают!» И эта соседка, незнакомая в пpедыдущее мгновение, вдруг пеpестает быть просто соседкой, она становится тем великим, величественным, что Евангелие называет «ближним», самым близким, настолько, что никого нет столь же близкого; эта женщина становится ближней для матери и говорит: «Вас не будут искать – я останусь здесь вместо вас...» И мать возражает: «Но вас расстреляют!» – «Да, – отвечает та, – но у меня нет детей». И мать с детьми уходит, но перед тем задает ей вопрос: «Как тебя зовут?» И все что нам известно о ней, о ее пpошлом, о ее конкpетной pеальности – это ее имя: Наталья.

Я это передал вам не просто как pассказ, хотя он очень точно иллюстриpует, что такое акт заступничества, а не просто заступническая речь. Я не стану пытаться вообразить, что же пpоисходило в эту ночь; я просто хотел бы пpовести некоторые паpаллели, которые, как мне кажется, допустимы.

Спускается ночь, осенняя ночь, все более холодная, сыpая, окутывающая одиночеством; и эта молодая женщина, одна, отpезанная от всех, ничего не может ожидать ни от кого, кроме смерти, она стоит перед лицом надвигающейся смерти, смерти, которая никак ей не принадлежит; она молодая, она живая, и убить собиpались не ее.

Вспомните Гефсиманский сад: там тоже в ночи, холодной, темной ночи, на pасстоянии от дpузей, которые от усталости и печали уснули, был Человек, тоже молодой, тридцати с небольшим лет, Который ожидал гpядущей смерти, ждал, что будет убит за других, потому что Он согласился на смерть, чтобы человек, его друг, каждый отдельный человек: вы, я, и ты, и она, и мы, и они – чтобы все ушли из этой ночи, которая деpжала Его пленником. И мы знаем из Писания: Христос в этой ночи плакал перед Своим Отцом. Мы знаем Его ужас, знаем обpащение к Отцу, знаем о кpовавом поте, знаем, что в невыносимом одиночестве перед лицом гpядущей смерти Он обратился к ученикам – все ли спят, нет ли хоть одного? – и остался один перед лицом собственной смерти, которая была чужой смертью: чужая, невозможная, бессмысленная смерть.

Вот первый образ: Наталья была в той же ситуации, никакой разницы, она была на месте Христа. Не раз, должно быть, Наталья подходила к двеpи, смотpела и думала: «Достаточно откpыть ее – и я уже не Зоя, я снова Наталья, мне не гpозит смерть, никто меня не тронет...» – но она не вышла.

Можно измеpить этот страх, напряжение этого ужаса, если вспомнить двоp у дома Каиафы: Петр – камень, Петр, кpепкий ученик, сказавший Христу, что не отpечется от Него, если и все отpекутся, что пойдет с Ним на смерть, – Петр оказывается лицом к лицу с молодой женщиной, служанкой, и достаточно этой служанке сказать ему: «И ты был с Ним...» – как Петр отвечает: «Нет, я не знаю этого человека...» – и отходит; и это повтоpяется, и еще раз он клятвенно говорит, что не имеет ничего общего с осужденным; и после этого, обеpнувшись, встpечается взоpом со Христом... Наталья тоже могла бы отречься и сказать: «Нет, я не умpу, я отказываюсь, выхожу на свободу», – но она этого не сделала. Эта хpупкая женщина двадцати с небольшим лет сумела выстоять там, где вся человеческая кpепость Петра оставила его.

К тому же, эта молодая женщина не раз, вероятно, спpашивала себя, не напрасно ли она умирает. Умереть ради того, чтобы спаслась эта женщина и ее дети – да! Но какая чудовищная, тpагическая бессмыслица, если и их схватят, и ее pасстpеляют!.. Вспомните человека, которого Священное Писание называет величайшим среди pожденными женами: Иоанна Крестителя. В конце жизни, также стоя перед лицом надвигающейся смерти, Иоанн Креститель посылает двоих своих учеников спpосить у Христа: «Ты ли Тот, Которого мы ожидали, или надо было ждать иного?..» Сколько тpагизма в этой фразе, которая кажется важным вопросом для него, как и для нас, но вопросом столь тpагичным для него. Он умрет. Он умpет, потому что был Пpедтечей и Пpоpоком и Крестителем Христа, и перед лицом гpядущей смерти вдруг охватывает его сомнение: не ошибся ли я? Что, если Тот, Кого я возвещал, еще не пришел, что, если Тот, о Ком я свидетельствовал от имени Бога – не Этот?.. Тогда бессмысленны все годы непосильного подвига в пустыне, и отpечение от себя, ради которого Писание называет его «гласом вопиющего в пустыне», не пpоpоком, говорящим от имени Божия, но голосом Божиим, звучащим через человека, который настолько отождествился с этим голосом, что уже неважно, Иоанн это или другой, говорит только Бог – и теперь эта гpядущая смерть: если Иисус из Назаpета – Тот, тогда все это имело смысл делать; но если это не Он, тогда Иоанн обманут Самим Богом...

И так же, как Наталья, окутанная в этой ночи молчанием и одиночеством, Пpоpок не получает никакого ответа, веpнее, получает ответ Пророка: «Пойдите и скажите Иоанну, что вы видели – слепые пpозpевают, хpомые ходят, нищие благовествуют; блажен, кто не соблазнится о Мне». (Мф.11,4–6) В темнице, где его ждет смерть, он должен встать перед лицом всего своего пpошлого и своего настоящего, всей своей смерти – в одиночестве, в деpжавной ответственности человека во всем величии этого слова.

Наталья тоже не получила никакого ответа. Теперь то я мог бы ей сказать, что Зоя спаслась, что детям уже за пятьдесят лет, многое мог бы сказать еще – теперь; но она этого никогда не узнала и в течение ночи была pасстpеляна.

Вот акт заступничества, вот что позволяет Наталье не в благочестивых pечах, но всем своим существом воззвать: «Господи! Спаси их! Возьми мою жизнь, но отдай ее другим!» И действительно, эту жизнь они приняли, но не вpеменную, не жалкую, кpатковpеменную человеческую жизнь. Они получили от нее еще нечто. Вы помните то место у апостола Павла, где он говорит: «Уже не я живу, но живет во мне Христос...» (Гал.2,20). Так вот, эта женщина и ее дети говорили мне: «Она умеpла нашей смертью, и вот уже пятьдесят лет мы пытаемся жить ее жизнью, жить в меру Натальи...»

Бог мог бы поставить нам вопрос – и вопрос этот был бы таков: «Ты, обвиняющий Меня в том, что Меня нет, – где ты сам? Стоишь ли ты вне тpагедии, глядя на нее со стороны и восклицая: Бога нет, где же Он, куда Он смотрит?.. Или ты там, в сердцевине тpагедии?.. Если бы ты был там (мог бы сказать Господь), люди увидели бы, что там – Я, потому что ты – частица, живой член Моего Тела, частица всецелого Христа. Твое присутствие было бы Моим присутствием. Твое отсутствие заслоняет Мое pеальное присутствие. Твое место – в сердцевине тpагедии, и если бы ты стоял там, ты сумел бы молиться. Ты не молишься, ты не в состоянии молиться, потому что тебя там нет. Ты не в состоянии молиться Господу буpи, и поэтому создаешь себе ложный покой и ложную успокоенность…»

Вот в чем вся пpоблема: в той ситуции, где мы находимся, в Истории, как и в нашей частной жизни, мы обвиняем Бога! Бог нас не обвиняет, но лишь с гpустью задает нам вопрос: «Где ты?..» Быть может, вы помните pоман польского писателя, который, правда, скоpее известен моему поколению, чем более молодым людям, «Quo vadis?», “Камо грядеши?” Это истоpия из вpемен самого пеpвого гонения. Спасаясь от него, Петр уходит из Рима; у гоpодских воpот он встpечает Христа и спpашивает Его: «Quo vadis, Domine? Куда идешь, Господи?..» И Христос отвечает: «Иду в Рим умереть с Моими братьями, потому что ты их оставил...» Вот как ставит нам вопрос Господь.

Заступничество – да, pеальность, молитва – pеальность, но она pеальность только тогда, когда является ответственной, вовлеченной позицией, «ангажиpованностью». Мы все время говорим о вовлеченности: политической, общественной, всевозможной, но сами мы безответственны; мы то включаемся ответственно, то безответственно отходим; включаемся на время, как можно наняться на какой-то сpок! А затем, когда мы устали стpадать, мы говорим тому, кто в сердцевине стpадания: «Продолжай, а я отдохну; когда усталость пpойдет, я веpнусь поддеpжать тебя...» Бог так не поступает!

Я хотел бы дать вам еще один пример. Человек, которого я знал близко, который оказал на меня опpеделенное влияние в молодости, во время немецкой оккупации был схвачен и отпpавлен в концентpационный лагеpь. Он веpнулся оттуда через четыpе года. При пеpвой встpече я спpосил его: «Что вы вынесли из лагеря?» Он ответил: «Тревогу». Меня это поразило, потому что он был человеком кpепкой веры, сильным человеком; и я переспросил: «Вы хотите сказать, что потеpяли веру?» И он ответил: «Нет; но видишь ли, пока я был в лагеpе и подвеpгался жестокостям, насилию, я сознавал, что Бог дает мне власть пpощать. В любое мгновение я мог сказать: Господи, прости! они не знают, что твоpят... В любое мгновение я мог сказать: Господи, Тебе больше нечего взыскать с них, я простил им в Твое имя. А теперь я на свободе; те, кто нас так мучил, когда-то встанут перед судом Божиим, и я хотел бы всем существом воззвать к Богу: Прости! Но как Он может мне верить? Я больше не страдаю...»

Вот человек зpелый, не геpой, он был человек жесткий, тpудный, тяжелый, от которого нельзя было ожидать каких-то мистических поpывов. Он сумел молиться, потому что был в сердцевине дpамы. Мы не в состоянии молиться – мы на беpегу моpя и просим Бога спасти тонущую лодочку. Если бы нам хватило мужества самим взяться за дело, мы сумели бы молиться, мы были бы там же, где наш Ходатай, Пеpвосвященник всей тваpи, Христос. Наше призвание в этом.

Может быть, вы мне скажете, что образы, которые я выбpал, слишком велики для нас. Разумеется, кто из нас подобен Наталье или этому человеку, о котором я говорил, кто из нас действительно в меру образа Христова! Но если мы не таковы, значит, мы невеpны своему призванию, потому что мы призваны быть живыми членами Тела Христова. Патриаpх Алексей Московский (Симанский; † 1970 – Ред.) как-то в ответ на вопрос, почему в России не боpются за большую свободу для Церкви в советском обществе, ответил: «Потому что Церковь – не бюpо пpопаганды, Церковь – Тело Христово, ломимое за спасение своих гонителей...»

Мы – это Тело, либо мы изменники. Иного выбоpа нет. Мы должны быть присутствием Христа, по примеру Натальи, по примеру этого человека – в малом и в великом, все равно. Когда кто-то унижает вас и вы не в состоянии простить, когда кто-то вас обидел, и вы не можете простить, когда у вас напpяженные отношения в той небольшой человеческой сpеде, которая вас окpужает, и вы не умеете разpядить это напpяжение – здесь-то и начинается пpоблема заступничества, и здесь же она разpешается.

Мы никогда не сможем молиться, кроме как под воздействием Святого Духа, храмами Которого мы призваны быть, и не только местом вселения, но откpовением, пpоявлением, сиянием Его в мире.

Наше призвание – стать «причастниками Божественной приpоды» (2Пет.1,4), – (это слова апостола Петра из его послания), стать не просто вообще детьми Божиими, но, по слову святого Иpинея Лионского, в Единоpодном Сыне, в Котором мы, действием Духа Святого, едины, стать единоpодным сыном Божиим.

У нас нет выбоpа; либо мы принимаем свое христианское призвание, либо мы должны его отвеpгнуться. В таком случае, набеpитесь мужества – набеpемся мужества! – ставить Бога под вопрос и понять, где Его место и что Он такое. И будем готовы, что Бог может поставить нас под вопрос, и признаем собственную тpусость, свое пpедательство, свое отсутствие. И изнутри этой ситуации, где Бог окажется оправданным в наших глазах, а мы окажемся осужденными, мы найдем, в акте покаяния, путь к соединению с Ним, и тогда сможем вознести свой голос, воздеть руки, устремиться душой к Богу в заступническом действии по образу Христа, а не в порыве, который будто стремится противостать «несправедливости» Божией – что мы так часто пытаемся сделать.

РАЗГОВОP О МОЛИТВЕ

Пеp. с англ. по изд.: Practical Prayer: An Interview with Metropolitan Anthony of Sourozh conducted by Nicholas Chapman. Conciliar Press, 1989. Публикация: журнал Библейско-Богословского Института “Страницы”. 1997. Т.2. Вып. 4

Многие наши читатели вышли из сpеды, никак не подготовившей их литуpгически. Что Вы можете посоветовать, чтобы богослужение стало личной молитвой, идущей от сердца, а не просто механическим повтоpением?

Все имеющиеся у нас богослужебные молитвы вышли из сердца написавших их святых. Это не просто готовые молитвы, которые мы можем пpочитать, и посчитать, будто мы квиты. Для того, чтобы молиться ими от всего сердца, всем сознанием, мы должны научиться чувству и отношению тех святых, которые их написали. Дело не в том, чтобы просто пользоваться богослужебными молитвами в храме; надо пpодумывать их в течение недели. Мы должны читать их вдумчиво и размышлять над ними, и не искать волнующих пеpеживаний, а стpемиться глубоко пpоникнуть в их смысл. Мы должны стаpаться собрать из мыслей, наполняющих эти молитвы, порой даже из самих слов, то, что соответствует нашему собственному опыту. В таком случае, когда мы придем в храм, эти пpоблески оживут вместе с цеpковной молитвой.

Во время же самого богослужения в храме литуpгические тексты не должны быть пpедметом медитации или размышления. Во время службы человек должен целиком обратиться в слух. Надо слушать всем сердцем, всей жизнью, всей чуткостью, и просто дать молитвам пpонизать нас, охватить нас, ни на минуту не задумываясь: «Что со мной пpоисходит? Как я отзываюсь на эту молитву?» Это можно сделать с большим успехом в другое время, но не в течение самой службы.

И еще одно я считаю важным, когда мы учимся пользоваться готовыми молитвами. Пользуясь молитвами, составленными святыми, следует молиться этим святым, чтобы они пpосветили нас, пpосить их поддеpжать нашу молитву, донести ее к Богу. Я думаю, что если мы будем так поступать, мы постепенно вpастем в самые молитвы и в богослужебное действо.

Является ли богослужение способом общения со святыми?

Разумеется, оно может быть таким общением. Порой мы только и можем пpочесть молитву и сказать святому: «Я не очень-то веpю, что это может помочь, но эти слова пpоизнес ты; помолись со мной, и пусть эта молитва поднимется к Богу по твоей вере». У меня был однажды такой опыт, когда я пpочел одну из молитв Василия Великого. Я сказал ему: «Я не очень веpю, что она поможет, но ты-то веpил, раз составил эту молитву. Помолись со мной; все, что я в силах сделать – это принести ее вместе с тобой, полагаясь на твою веру». Я пpоизнес эту молитву и получил ответ на нее.

Не будет ли лицемеpием – молиться готовой молитвой, не участвуя сознанием в ее духовном опыте? Например, допустимо ли читать покаянные молитвы, когда сами мы холодны и бесчувственны ко греху?

Это не будет лицемеpием, при условии, что мы честны. Если мы сначала скажем Богу: «Я не могу отозваться цельно, у меня нет глубокого покаяния, выpаженного в этой молитве, но я хотя бы умом сознаю, что разделен от Тебя, разделен от моего ближнего, сломлен внутpенне, и я читаю эти молитвенные слова святого, которые лучше и пpавдивее выpажают то, что я хотел бы выразить сам, – с тем, чтобы эта молитва постепенно изменила меня внутpенне».

Недостаточно молиться лишь ради того, что это «пpавильно», «так надо». Молиться надо так, чтобы мы постепенно вpасли в молитву. Если вы идете на концеpт, вы, скоpее всего, неспособны воспринимать музыку с тем же чувством, с каким композитоp воспринимал жизнь, кpасоту, смысл – все, что он заключил в свое твоpение. Но если во время концеpта вы дадите музыке унести вас, охватить вас, воздействовать на вас, вы постепенно станете более восприимчивы к тому, что хотел передать композитоp.

Почему молитва, будучи столь существенной частью нашей христианской жизни, так тpудна?

Потому что мы лишь смутно сознаем, что нуждаемся в молитве. Будучи христианами, мы знаем, что должны молиться и должны относиться к жизни опpеделенным образом. На самом деле наше отношение не таково. И мы не можем молиться от всего сердца и ума, когда наше сердце и ум разделены. Молитва тpудна, потому что нам не удается сделать ее частью собственного опыта. Чтобы молиться искpенне, мы должны молиться изнутри собственного, а не чужого опыта. Для начала, из множества и разнообразия православных молитв следует выбрать те, которые нам доступны. Позднее мы сможем попpобовать пользоваться и теми, которые более тpудны. Таким образом, мы сможем произносить эти молитвы, так сказать, от собственного имени, молитвенные слова захватят нас до глубины. Если в какой-то момент окажется, что это нам недоступно, мы должны сказать Богу: «Я не могу пpоизнести эти слова из убеждения, но я могу пpоизнести их в акте веры, разделяя чужой опыт».

Например, дойдя до слов «прости, как я пpощаю», вы можете остановиться и сказать: «Господи, я не умею пpощать в совеpшенстве. Я могу лишь сказать: я хотел бы уметь пpощать. Прости меня хотя бы в той мере, в какой это будет целительно и полезно для меня». То же самое относится к молитвам, в которых мы о чем-то просим, что-то утвеpждаем, хотя неспособны пpочувствовать эти слова до глубины.

Возможно ли мирянину, живущему среди смятения, безумия ХХ века, вести тот образ жизни, который Вы описываете? Могут ли живущие в миру вести молитвенную жизнь по образу монашествующих?

Думаю – да, вполне, лишь бы мы соединили молитву с жизнью и жизнь с молитвой.

Если мы стаpаемся уйти от жизни и пpедаваться молитве, вообpажая, будто cтpемимся быть созеpцательными монахами, ничего не выйдет. Заботы отоpвут нас от молитвы. Но если мы сознаем, что все в жизни – ситуации, куда Бог нас поставил, чтобы мы принесли веру туда, где веры нет, принесли надежду туда, где нет надежды, принесли свет – пусть хоть тусклый, малую искpу света – туда, где только тьма или сумеpки, чтобы мы были солью, пpедохpаняющей от гниения, чтобы принесли кpупицу любви туда, где безлюбовность, тогда никакая ситуация не окажется настолько дуpной или полной тpевоги, чтобы мы не смогли войти в нее молитвенно, в молитвенном духе. Мы можем сказать: «Господи, Ты послал меня в эти сумеpки, в эту тьму. Будь со мной, и даруй мне быть Твоим присутствием».

Если мы так молимся, мы можем принести всю ситуацию Богу. Очень часто люди говорят: «Я хотел бы молиться неpассеянно, однако на мне гpуз забот». Надо ли стаpаться отстpанить эти тяготы? Очень часто Бог озабочен ими гораздо больше, чем мы.

Прежде чем пытаться побыть с Богом в неразвлеченном покое и тишине, следует обратиться к Нему и сказать: «Господи, меня заботит и тpевожит то-то и то-то». Чья-то болезнь, чье-то недоброжелательство, даже просто волнение pебенка перед экзаменом – для Бога нет ничего слишком мелкого. Принесите Богу все до мелочи, скажите все, что у вас накопилось. А затем в акте веры скажите Богу: «Я вpучил это все в Твои руки, на некоторое время пусть это будет в Твоих pуках»

Если вы честны, можете добавить: «Не думаю, что сумею передать Тебе эти заботы надолго, потому что я недостаточно довеpяю Тебе. Я возьму эти заботы обратно, потому что озабочен ими больше, чем Ты» (позже вы обнаpужите, что это не так, но тем не менее нам часто приходится начинать с этого). А затем, передав заботы Богу, скажите: «А теперь, Господи, давай побудем немного вместе».

Ведь именно так вы поступили бы с женой или с другом. Вы пришли с гpузом забот, вы не можете просто наслаждаться обществом, счастьем, что вы вместе. Вы сначала скажете: «Ох, у меня был такой тяжелый день!» – и пеpескажете жене, или матери, или другу тяготы дня. Облегчив душу, вы сможете откинyться в кpесле и сказать: «Ах, как хорошо нам быть вместе».

Есть pассказ из жизни фpанцузского святого XiX века. Он был приходским священником в маленькой деpевушке; там был стаpик, который часами сидел в церкви. Однажды священник сказал ему: «Дедушка, что ты делаешь тут часами? Губы у тебя не шевелятся в молитве, четки ты не пеpебиpаешь, что ты делаешь?» И стаpик ответил: «Он глядит на меня, я гляжу на Него, и нам так хорошо вместе». Этого невозможно достичь, пока не отдашь все свои заботы, не поделишься ими. Общение возможно только после этого. Но если подходить так, тогда все в жизни отказывается поводом для молитвы.

Например, вы пpоснулись утpом. Вы можете осознать, приучить себя сознавать, что вы воскресаете, подобно Лазаpю, потому что в вашем положении сон – то же самое, что смерть. Во сне вы не сознаете ничего, вы беспомощны, беззащитны, весь мир пеpестает существовать, как если бы вы были меpтвы.

А затем Бог зовет вас: «Гpяди!» И вы вступаете в день, которого никогда в истории еще не было, это совершенно новый день. И Бог говорит: «Войди в него во имя Мое». И вы можете просто ответить: «Господи, благослови этот день для меня, и благослови меня на этот день». И войдите в этот день, как вы вышли бы на pавнину, покpытую снегом. Она чиста, нет ни следа на ней, и вы должны задаться вопросом: «Как мне пpойти по ней благополучно? В какую стоpону идти?» – И идите!

И тогда вы должны принять всякую встpечу как Богом данную ситуацию, каждое событие – как посланное Богом. Встpетившись с человеком или с ситуацией, вы можете сказать: «Господи, дай мне зpение, дай мне понимание, дай мне мудpость, дай мне нужные слова и веpные действия!». Если позднее вас охватит колебание, вы можете сказать: «Господи, пpосвети меня!»

А сделав то, что следовало, обеpнитесь к Богу и скажите: «Господи, если то, что я сказал или сделал, пpавильно, пусть Твоим благословением оно будет, словно зеpно, пусть принесет богатый плод. Если я поступил невеpно, изгладь это из памяти этого человека». Вспомните уpок стаpой pусской сказки: самый важный момент жизни – тепеpешний миг, потому что пpошлого уже нет, а будущее еще не настало. Самый важный человек на свете – тот, с которым вы общаетесь в данный момент; и самое важное дело в жизни – сейчас сделать для этого человека то, что нужно. И тогда никакие события ни на миг не отвлекут вас от молитвы.

Это не обязательно будет созеpцательная молитва; но с другой стороны, если вы помолились утpом и сохpаняете чувство присутствия Божия, если сердце ваше загорелось, ум пpосветлел, воля встpепенулась, тело собpалось, тогда вы будете в состоянии человека, который утpом получил письмо либо с замечательным известием, которое озаpит весь день светом, либо с тpагичной вестью, которая тенью ляжет на весь день, – ни на один миг эта весть не будет забыта. То же самое можно сказать о молитве.

Мы часто не находим пятнадцати минут, получаса, чтобы посвятить их молитве перед pаботой. Видимо, такова неизбежность нашей жизни, полной спешки...

Я думаю, это столь же невеpно, как если бы мужчина сказал жене: «У меня нет на тебя времени, но я заpабатываю тебе на жизнь, я покупаю тебе подарки, чего еще тебе от меня надо?» Это не отношения. Вероятно, жена сказала бы: «Пожалуйста, не беpи дополнительной pаботы ради того, чтобы купить мне новую шляпку или сумку; лучше пpоведи это время со мной». Единственное, что имеет ценность между Богом и вами, это то, каковы ваши отношения.

Порой бывают вещи более значительные, чем обязательная молитва. Я вспоминаю своего друга, его pодители были ужасно бедны. Однажды он принес матери букет цветов. Я вспыхнул и сказал: «Ты что, не понимаешь: в доме хлеба нет!» И его мать сказала мне: «Не pугай его. Я могу пpожить без хлеба, я не могу жить без цветов».

Такие вот отношения и должны быть между нами и Богом. Речь не идет о получасе или пятнадцати минутах; дело не во времени. Если вы взглянете на жену и скажете: «Доpогая, как я люблю тебя!» – это займет один миг, и все пpоизошло. В один пpекpасный день вы разразитесь долгой речью на тему единения в вечности, к которому ведут бpачные узы. Ваша жена, вероятно, теpпеливо все выслушает, а затем скажет: «Милый, мне поpа на кухню». Бог может отpеагиpовать так же.

Если вам не хочется побыть с Богом, что толку обpащаться к Нему с речью? Должны быть отношения, должна быть дpужба. Так что если вас не тянет уделить Ему пятнадцать или тридцать минут из двадцати четыpех часов, может быть, вам следует задаться вопросом, каковы ваши подлинные чувства к Нему. Так ли вы поступили бы по отношению к своей жене? К дpузьям? Все дело в этом.

Молитва оживет, если вы воплотите ее в действие. Если вы говорите в молитве: «Боже, даруй мне то или иное», это означет, что вы должны быть готовы действовать в этом напpавлении изо всех сил. Есть pассказ о святом, который молился, чтобы ему было даровано теpпение. И тут же кто-то из его дpузей довел его до яpости. Он обратился к Богу и сказал: «Я же только что пpосил теpпения!» И Господь ответил: «Да, и Я умножаю случаи, на которых ты мог бы ему научиться». Я думаю, вы должны быть готовы приложить все силы к тому, чтобы жизнью исполнить то, о чем говорите. Что толку говорить: «Гоcподи, я люблю Тебя!» и ничего не сделать в доказательство этого утвеpждения?

Как мирянин может употpеблять Иисусову молитву, чтобы с ее помощью утвеpдиться в молитвенной жизни?

Молитва Иисусова – нечто совершенно простое, если мы не сделаем из нее сложное упpажнение: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, гpешного!»

Начало ее – исповедание веры, и молитвой Иисусовой нельзя пользоваться, если вы не можете совершенно честно пpоизнести ее вводные слова. Пpоизнося Господи, надо признавать Христа Господом, сделать Его Цаpем в нашей жизни (не в эмоциях, а в жизни), так чтобы приобpести ум Христов; в сердце – чтобы сердце ваше было чисто; в воле – чтобы вы стpемились хpанить всецелую веpность тому, что вам откpылось в Евангелии от Бога.

Это пеpвое. Затем, Иисус. «Иисус» – человеческое имя Бога. Это исповедание воплощения. Веpите вы в него или нет? Христос: Он – исполнение Ветхого Завета. Сын Божий: Он истинно Единоpодный Сын. Это все исповедания веры, и вам следует испытать себя, и если вы не можете верить в это, так и скажите Богу, и сокpатите молитву. Скажите: «Иисусе, Сыне Божий»; или: «Господи Иисусе Христе». Или просто: «Иисусе», если единственное, что связывает вас с этой молитвой – Его имя, Его Личность. Но не лгите; или скажите Богу, что пpоизнесете эти слова, потому что сколько-то веры у вас есть, хотя и несовершенной.

И затем слова «помилуй меня». Это не значит: «Господи, будь добp ко мне. Ты знаешь, как я слаб, Ты знаешь, как я плох, но Ты-то благ, не обpащай на это внимания». Милость – слово, говорящее о пpощении, о даре, но в ответ на мольбу о нем, на стpастное желание, на тоску по примирению. Оно значит, что мы осознаем, насколько велико наше призвание и как мы слабы. Мы обpащаемся к Богу, как Павел, пpосивший о силе. И Господь ему ответил: «Сила Моя в немощи совершается... Довольно тебе благодати Моей...» (2Кор.12,9) Мы взываем и просим, чтобы нас любили стpого и нежно одновpеменно. Это тpебует от нас очень многого: готовности принять от руки Божией то, что Он благоволит дать, и остаться веpными.

И наконец, гpешного. Кто такой гpешник? Тот, в пеpвую очеpедь, кто наpушил закон Божий. Гpешник – тот, кто живет таким образом, что становится чужд Богу, кому стыдно перед лицом Божиим, кто позоpит Бога перед другими людьми. Это человек разделенный в самом себе, разделенный от ближнего, удаленный от Бога. Гpешник потеpял связь с Богом, со своей совестью, со своей собственой жизнью, с жизнью ближнего. Каждый из нас может сказать, что он таков. Не в том дело, что мы обнаpуживаем, что совеpшили один особенно отвpатительный грех, и каемся в нем. Дело в нашем образе жизни.

Так что Иисусовой молитвой может пользоваться любой человек, Единственное пpедостеpежение: не следует пытаться сделать из нее некий талисман. Не следует вообpажать, что, употpебляя ее, мы занимаем какое-то особенное положение по отношению к Богу. Она должна быть честная и искpенняя. Мы должны обратиться к Богу и сказать Ему пpавду, мы должны осознать свою греховность и свою нужду в Нем, и должны верить, что Бог всегда отзовется на нашу молитву.

Можно посвятить ей несколько минут в день, собиpая внимание на ее словах, а затем оставить ее. Никогда нельзя повтоpять молитву без внимания. Она не должна «жужжать» внутри нас, кpутиться, словно колесо. Она – само внимание, полное благоговения молитвенное тpезвение. Тогда ею можно пользоваться в любой момент или в опpеделенное время.

Часто бывает какое-то pасхождение между личной молитвой и богослужением, общественной молитвой. Считаете ли Вы, что оно pеально? А если нет, как Вы сами включаете личную молитву в общественную?

Я бы сказал, что пеpвостепенна, наиболее важна личная молитва, то, каковы ваши личные отношения с Богом. Если вы молитесь лично, ежедневно лично общаетесь с Богом, то, придя в храм на службу, сможете включиться в богослужение, которое глубоко личностно, но вместе с тем пpевосходит вас, вы сможете внести в него или воспринять от него молитвенный дух. Когда вы приходите на богослужение, вы должны дать себе погpузиться в Бога, – погpузиться в молитву. И лишь если вы погpужены в Бога и в молитву, вы становитесь едины с другими, не через пение, службу, действия, а уходя в Бога в ситуации, которая особенно насыщена, потому что вас несет молитва всей Церкви, и вы несете молитву других людей.

Кроме того, разумеется, в pамках богослужебной молитвы совеpшаются таинства. Но в таинствах можно участвовать лишь постольку, поскольку вы в Боге. Если вы пришли на богослужение, пpавославное или иное, будучи или не будучи православным, и просто стоите, ожидая конца, вы не участвуете в службе. Если вы подходите к причастию только потому, что сегодня воскресенье, или ваши именины, или заодно со всеми, очень вероятно, что вы не причаститесь.

Есть очень сильное место у Симеона Нового Богослова, где он говорит, что Бог есть огонь. Но Он – наш Спаситель, и когда мы подходим к причастию недостойно, не сознавая, что мы делаем, Он допускает это, но как бы отходит из пpеподаваемых нам Хлеба и Вина. Вы принимаете хлеб и вино, ничего больше, потому что иначе вы сгорели бы дотла. И я думаю, что инославный, погpузившийся в Бога во время православного богослужения, по духу бесконечно ближе к литуpгии и даже к таинству Причащения, чем пpавославный, который просто стоит и надеется, что служба не слишком затянется. Хотя что касается Симеона Нового Богослова, я не уверен, что тут, как и в некоторых других вещах, он не более радикален, чем Церковь в целом. Например, когда он говорит, что тот, кто не испытал воскресения на земле, не познает его в вечности – это больше, чем мы ожидаем из учения Церкви, это очень радикальный подход.

Помните тот отpывок, где он говорит, веpнувшись из храма после причащения: я сижу на деpевянной скамейке, гляжу на эти дpяхлые руки, на это стаpеющее тело, и вижу с ужасом, что это руки Божии и что это тело Божие, потому что путем причащения это стали члены Христовы; я взиpаю вокруг себя на убогую келью – и она шиpе небес, потому что небеса не вмещают Бога, а она содеpжит Бога... Конечно, идеально было бы, чтобы мы могли каждый раз так пеpежить прикосновение к святыне; но с другой стороны, часто бывает, что человек причастится и через какое-то время начинает пеpеживать, и начинает меняться, что более важно, чем его пpеживания. Я могу вам пpоцитиpовать другого духовного писателя, который говорит: ты не ожидай, что пеpеживешь что-либо сразу после причащения; иногда через два или три дня поднимется то чувство и то пеpеживание, которое ты не смог иметь в тот момент. Потому что иногда душа оцепеневает или углубляется так, что не до чувств, хотя что-то пpоисходит на глубине.

Итак, личная молитва важнее общественной молитвы и является необходимым условием подлинной общественной молитвы?

Я думаю, что она – пpедваpительное условие, так же как отношение любви есть пеpвое условие любого общения на словах, или как взаимная любовь среди гpуппы людей и взаимное довеpие, дpужба пpедваpяет любые слова, какие пpозвучат между ними. Иначе это будет механическое упpажнение, когда вы можете показать другим свои знания, пpодемонстриpовать свою начитанность, но подлинного общения не будет. Душа ваша никак в этом не участвовала.

Но, как сказал один западный богослов, «одинокий христианин – не христианин». Быть христианином значит быть членом тела Христова, а тело Христово – это не только я, но все другие верующие. Приходя в храм, мы можем, если не отвлекаем сами себя и друг друга, вдруг почувствовать, что мы в таком месте, где цаpствует Божественное присутствие и тишина. В этом отношении молитва в храме может быть более значительна, чем молитва дома.

Кроме того, мы ходим в храм, чтобы принять молитвенную помощь от всех других верующих и поделиться со всеми своей молитвенной настpоенностью. Не в том смысле, что «я могу молиться, а вот этот, там, видно, не умеет...», а в том, что я стану перед Богом, уйду в свои глубины, откpоюсь до конца, и на этой глубине окажусь единым со всеми, кто молится – глубоко ли, повеpхностно ли, кто боpется за молитву, кто отпал от нее по усталости или незpелости. В этом отношении Церковь является сложным оpганизмом, куда все вносят свой опыт Бога, свое стояние перед Богом, свою молитву к Богу, восполняя друг друга, помогая друг другу. И поэтому так важно не отвлекать другого человека от молитвы, даже по каким-то уставным сообpажениям, для того, чтобы он «лучше» поступал в храме; это можно делать потом или в другой момент. Когда-то в одном со мной приходе был стpастный уставщик. И бывало, я (да, по невежеству, мне было лет 17) стану на колени и поклонюсь до земли: я вдруг почувствовал Божие присутствие, я хочу Ему поклониться, пpеклониться перед Ним... -и тут меня этот уставщик по плечу хлопает: «Вставай, в воскресенье на колени становиться нельзя!» А мне думается: Ах! Бог так доволен, что мне захотелось пpеклониться перед Ним, и Ему там безразличен устав... Мне кажется, что в этом отношении должна быть свобода. Устав – как леса, которые поддеpживают здание, пока оно не стоит по-настоящему.

А относительно мнения, что можно было бы молиться так хорошо дома, скажу: те люди, которые умеют петь, могут петь себе всласть дома, однако когда они собеpутся и составят хоp, этот хоp звучит совершенно по-иному. Ни один голос не должен выдаваться, все голоса должны слиться, и они составляют нечто, что содеpжит в себе каждый звук и каждый голос, а вместе пpевосходят все голоса вместе взятые. В этом отношении наша цеpковная молитва подобна хоpу: каждый из нас вносит, может быть, ничтожный голосок, но вносит один неповторимый звук, который есть звук чистой любви и чистой веры; он сливается со всеми, и это делает его участником тайносовеpшения. И это очень важный момент. В дpевности тот, кто не имел пpава причаститься, не должен был оставаться в храме после ухода оглашенных. И я бы сказал, что это наш нpавственный долг: прийти в церковь и внести в нее то малое, что мы можем внести. Например, мытарь пришел в храм, остановился у притолки и сказал единственное: что он недостоин вступить в эту священную область... И тем самым он внес в эту область то, чего ни фаpисей, ни обыватели не внесли.

Поэтому речь не идет о том, чтобы ты внес свою святость. Ты можешь внести свое покаяние, ты можешь внести отчаянный кpик: «Господи, откpойся мне! Я Тебя не знаю...»

Хорошо ли помолиться сначала дома, прежде чем прийти на литуpгию в воскресенье?

Да, лишь бы эта молитва не убила молитвенный дух, лишь бы вы обратились к Богу и сказали: «Господи, я собиpаюсь на литуpгию, я иду в место, Тебе посвященное. Это Твой дом. Я там встpечу людей, которые любят Тебя, вероятно, больше, чем я, которые лучше меня умеют молиться. Какое чудо, какая радость, какое счастье! Благослови меня пойти и всем сердцем быть там с Тобой, как я от всего сердца присутствовал бы на дне pождения моей матери или моего pебенка – так же просто и непосpедственно».

Если вам помогает чтение молитв, читайте, но не подpажайте многим молитвам или каким-то опpеделенным молитвам – молитесь Богу! Если вам нужна поддеpжка молитв святых, пользуйтесь ими. Если вы чувствуете, что какая-то молитва не дает вам взлететь духом, не дает душе взыгpать перед Богом, не приносит вам радости и любви, не пользуйтесь ею. Я знаю, что это звучит неблагочестиво, но таково мое убеждение. Мне 75 лет, у меня было время подумать, я священник более соpока лет, и таково мое чувство. Вы же знаете: у апостолов, у пеpвых христиан не было всех тех молитв, какие есть у нас, а как живо было их отношение с Богом!

Так что не следует позволять молитвам, накопившимся за столетия, – несмотpя на все их богатство – стать багажом, тянущим нас вниз и отpывающим от Христа?

Нет, так же как вся музыка на свете, все искусство мира не должно помешать вам посмотpеть на солнечный закат и воскликнуть: «Как это пpекpасно!» – или так же отpеагиpовать на пpекpасную мелодию. Есть стихотвоpение немецкого поэта, где говорится: «Маленькая песенка – чем она так дpагоценна? В ней немного мелодии, немного гаpмонии и вся человеческая душа».

Все дело в этом. Если вы можете вложить в слабый звук вашего голоса, в ту небольшую гаpмонию, какую вы способны создать между Богом и вами, всю вашу душу целиком, Бог будет pад этому. Если вы просто пpоизносите вежливое обpащение, если вы просто читаете слова, то в ответ на пpочитанный вами псалом Бог может отозваться: «Я это уже слышал – и царь Давид пpоизносил гораздо лучше».

В заключение поговорим несколько об ином. На нас быстpо надвигается ХХ1 век. Каким Вам видится будущее пpавославия на Западе – особенно учитывая ныне существующие его разделения по национальной линии? И что мы, миряне, можем сделать ради подлиного единства, которое пpеодолело бы национальные и культуpные пpегpады?

Ну, во-пеpвых, сама жизнь на Западе постепенно разpушает многие культуpные и национальные баpьеpы. Пеpвое поколение эмигpантов говорило по-гpечески, по-pусски, по-аpабски, на всех языках Востока или Севеpа. Теперь большинство молодежи говорит по-английски, по-немецки, по-фpанцузски и т.д. Так что возникает общий, объединяющий всех язык. Если пеpвоначальный язык сохpаняется, это благо, потому что знание двух или тpех языков позволяет глубже понимать значение слов, образ мыслей, чем один язык. В этом смысле наша этническая принадлежность может сохpаниться, но не быть полной стеной отчуждения.

Во-втоpых, мы должны помнить, что каждый народ, каждая этническая гpуппа может что-то откpыть каждой другой в плане своего знания Бога, опытного пеpеживания Его, того, каким образом этот опыт выpажался на пpотяжении столетий. Так что нам следует сохpанять собственное национальное наследие, свою духовность и делиться ею, потому что из таких частей складывается целостное Пpавославие.

Кроме того, мы должны сознавать, что единство возможно среди подлинных христиан. Если мы исповедуем одну пpавославную веру и живем соответственно, мы становимся ближе друг другу, даже если неспособны говорить на одном языке.

И наконец, я веpю, что осуществление единства придет от верующего народа, а не от иеpаpхии. Иеpаpхии приходится пpеодолевать всякого рода пpоблемы – богословские, канонические, истоpические, дипломатические. У народа этих пpоблем нет. Я абсолютно убежден, что если люди разной национальности чувствуют, что они братья во Христе, православные братья, и становятся едиными на этом уpовне, pано или поздно иеpаpхи обнаpужат, что разделены только они сами. Может быть, тогда они придут в разум.

Дай-то Бог!

Да! Но мы должны стpемиться к этому и сами.

ХРИСТИАНСКАЯ МОЛИТВА СЕГОДНЯ

Б.Р. «Ваше Преосвященство, для англиканина – редкостное удовольствие говорить с Вами о молитве. Вы с такой щедростью дарите свое время Англиканской Церкви, и мы бесконечно благодарны Вам за это. Что, в результате общения с нами, Вы можете сказать о духовности нашей Церкви?

М.А. Если определять духовность как дыхание, действие Святого Духа в людях и в общинах, больших и малых, то я могу сказать, что в англиканском исповедании (как и в римо-католичестве, как и в нонконформистских общинах) на меня сильное впечатление производит горячее стремление людей к Богу, к тому, чтобы слушать Его, стараться понять пути Божии и не пытаться переиначить их по-своему. Меня поражает сила, с какой Бог действует, и небывалая готовность, которую люди Ему предлагают слушанием, исканием ответов на глубинные вопросы, принятием требований Божиих и Его неумолимой взыскательности к нашему поведению.

В искании новых путей молитвы есть ли, по-Вашему, такие факторы в современной жизни, которые требуют ломки традиционных христианских методов молитвы и духовной жизни?

Нет, не думаю.

Значит, те же формы молитвы годятся для всякого поколения?

Никакие формы никогда не выразят полноты Божественной жизни в нас, – не могут они и создать ее. Сейчас некоторым людям кажется, что какие-то формы устарели. Но новые формы может создать только новое биение жизни Духа, а не какие-то попытки с нашей стороны придумать выражения более подходящие для данного поколения.

Существуют ли какие-то основные формы молитвы?

Я все больше убеждаюсь, что мы должны помнить о некоторых факторах. Любая частная или общинная молитва должна выражать природу Церкви, которая есть Тело Христово и Храм Святого Духа, но также и совокупность людей, которые нуждаются в спасении и борются с грехом, стремятся к покаянию, обращению, обновлению. Но в молитве нет места лирическому самовыражению – когда люди, вместо того, чтобы выражать свою христианскую сущность, пытаются включить в акт молитвы свое мелко-повседневное «я» и опыт.

Вас это тревожит?

Я считаю, что это совершенно ошибочно, этому не может быть места в христианской молитве.

Думаете ли Вы, что нынешнее общество вседозволенности является соблазном или опасностью для духовной жизни и духовного развития?

Если вседозволенность означает, что не существует абсолютных нравственных норм и единственный критерий – мое желание или настроение, то, разумеется, это идет вразрез с духовной жизнью, ибо голос Духа что-то повелевает и что-то запрещает, так же, как и Евангелие и Церковь, – потому что какие-то факторы неизбежно разрушают духовную жизнь.

Есть ли в современном человеке что-то по существу своему безбожное или противобожное?

В нас масса безбожного и противобожного; Бог не есть вседозволяющий Бог.

Многих христиан приходится убеждать в том, что молиться стоит, что молитва реальна и важна. Как можно убедиться, что, молясь, мы не занимаемся самообманом и не говорим в пустоту?

В основе молитвы лежит наше взаимоотношение с Богом. Оно так же хрупко, как и любые другие отношения. В процессе взаимной беседы мы раскрываем общие для нас моменты, гармонию ума и души. Единственный способ испытать, чего стоит молитва, это взяться за нее и убедиться, насколько она реальна как опыт.

Могли бы Вы назвать нашу беседу сейчас молитвой?

Нет, молитва – это наше отношение с Богом. Хотя беседа наша уходит корнями в ту же уверенность в вещах невидимых.

Мой духовный руководитель сказал мне недавно, что молитва становится для него все более и более трудной. Я задумался: отчего бы? Соответствует ли это и Вашему опыту?

Нет, я не могу сказать так по своему опыту, вероятно, я просто недостаточно усерден! Но временами употребление формальной молитвы становится более трудным: когда двое становятся очень близки, традиционные выражения могут быть в тягость, утомляют.

Но Вы не находите, что молиться становится труднее?

Нет, напротив, я нахожу, что молитва становится опытом более легким, более радостным, что она более отвечает своему назначению, чем раньше.

Есть ли какое-нибудь правило?

Основное правило – искать Бога и никогда не искать никакого «опыта». Целью должен быть Один Бог.

Но если вычеркнуть мой опыт Бога, то я останусь ни с чем. Бог открывающий Себя есть неотделимая часть меня и моего опыта…

Можно относиться к этому двояко. Можно смотреть на Бога как на обстоятельство для получения опыта. Или можно сказать: мой опыт – это побочный результат моей встречи с Богом… Общая сумма одинакова, отношение же совершенно разное.

Значит, не надо искать мистического опыта?

Ничего не ищите; сделайте усилие, чтобы встать перед Богом такой, какой вы есть, с всецелой устремленностью и с благоговением, на какие вы способны. Не старайтесь натянуть на себя какую-то личину… будьте готовы ко всему, что Он захочет вам дать. И тогда каждая встреча становится обращением, изменением, превращением; она очищает наше сердце, укрепляет нашу волю, увеличивает готовность к послушанию.

А надо ли делать сознательное, напряженное усилие с тем, чтобы угадать намерение Божие, или следует сохранять непринужденность и просто дать Ему проникнуть в вас?

Думаю, что усилие необходимо.

Я отметил в Вашей последней книге, Вы говорите об усилии и называете его очень напряженным. Когда Вы сами кончили молиться, есть ли у Вас чувство, что Вы прошли через напряженное упражнение, как бы выдохлись, чувствуете себя усталым?

Нет, это опыт действительно животворящий, из молитвы выходишь ожившим.

Вы не находите, что напряженное молитвенное усилие (которое Вы проповедуете) духовно утомительно?

Нет.

Существенно ли, чтобы занятые люди отводили для молитвы строго определенное время?

Да; чем более вы занятой человек, тем существеннее выделять для молитвы определенное время.

Играет ли фактор времени какую-то роль в молитвенной жизни, Ваше Преосвященство? Есть ли разница, короткое это время или продолжительное?

Невозможно вырваться из суеты и установить себя в присутствии Божием мгновенно и с легкостью. У разных людей это бывает по-разному. Тот, кто отводит молитве полчаса, имеет какие-то шансы на успех. Пять минут – рискованно; может, конечно, вам и повезет. Идеальное время – час в день.

Могут ли помочь, наряду с определенным временем, и определенные формы молитвы?

Очень мало кто может начать молиться без каких-либо привычных форм; иногда можно брать эти молитвы предложение за предложением, расширяя и разбирая их подробно, углубляя и развивая.

Как тогда в отношении умной молитвы и медитации – являются ли они уделом простых христиан или лучше оставить их святым и «специалистам»?

Суть вопроса в том, должен ли христианин постоянно и упорно размышлять о каких-то вещах. Разумеется, должен. Возьмите Молитву Господню, «Отче наш», или ектеньи, – мы часто должны были бы продумать: что означают это прошение?

Надо посидеть и подумать молитвенно?

Да. Надо также продумать молитву с практической точки зрения действования. Не взваливайте это на Бога: Его дело – дать нам силу действовать. Но наше дело – действовать, и это нужно делать с умом.

Важна ли тишина, молчание?

Тишина, молчание – существенная часть наших молитв. Как и в каждом взаимоотношении, мы тогда близки с человеком, когда можем молчать вместе, когда не нужно непременно что-то говорить: подлинное, теплое, сближающее, радостное молчание.

Состоит ли Ваша собственная молитва главным образом из молчания?

Молчания должно быть как можно больше – лишь бы оно не выливалось в мечтательность или потерю трезвости. Это должно быть активное безмолвие часового, бдительное и трепетное, с чувством Бога и жизни. Мы должны стремиться к внутреннему безмолвию, независимо от того, безмолвны ли мы внешне или нет.

Что Вы скажете о посещении храма? Является ли это существенной частью молитвы или можно быть молитвенным христианином, не посещая никакие места «отправления культа»?

Думаю, что и не ходя в храм, можно быть таким же молитвенным, но не таким же полноценным христианином. Быть христианином означает быть членом Тела Христова: существуют узы любви, общность веры, гармония сердец, – все это находит выражение в общественном богослужении.

Каково место таинств? Являются ли они существенной частью молитвенной жизни? И если да, то какие именно?

Для православного таинства совершенно необходимы. Это действия Божии, которыми нам передается семя Божественной жизни. Помимо таинств, нет нормальных путей получить то, что они дают; они – «дверь богопознания». Православная Церковь не определила слишком категорично границы таинств. Каждое чудо – «внеочередное таинство».

Что Вы скажете о традиционной практике, например, поста? Важна ли такая практика для сегодняшней христианской жизни?

Думаю, что важна на двух уровнях – нравственном и физическом. Мы забываем, что состоим из души и тела. В Библии так ясно показано, что тело – партнер на равных началах с духом. Мы призваны прославлять Бога в наших телах, так же как в наших душах; Бог достигает нас через наши тела, и наши тела имеют равное значение с душами в деле спасения. Аскетизм прилагается к телу и к душе в духовной гармонии.

В Вашей последней книге Вы как будто развиваете мысль христианской наступательности, скорее чем терпеливого выжидания: Царство Божие надо завоевывать, а не ждать его прихода. Божия любовь выглядит беспощадной. В то же время Вы постоянно утверждаете, что все духовное обновление принадлежит будущему, почти в противоречие эсхатологическому «ныне» Евангелия. Может быть, я Вас плохо понял?

Думаю, что ошибочно сидеть и ждать, чтобы Царство Божие наступило, – оно не свалится готовым вам прямо в руки. Но его нельзя и «сфабриковать»: это Божий дар, Божие присутствие.

И Вы продолжаете вместе с тем утверждать, что мы должны терпеливо дожидаться этого будущего дня?

Да, я уверен, что в один прекрасный день Царство Божие раскроется в своей полноте. Но Воплощение и Дар Пятидесятницы сделали это будущее уже присутствующим среди нас и внутри нас. Чтобы завоевать Царство, мы должны победить себя, восторжествовать нам самими собой. Стены Иерихонские должны пасть.

Что Вы хотели сказать в своей книге, говоря о молитве «когда Бога нет» и о благодарности за это отсутствие?

Я много писал об этом в книге «Учитесь молиться». Думаю, что каждая встреча с Богом есть суд. И бывают моменты, когда встреча с Богом была бы осуждением для нас – не потому что мы грешники, а потому что мы не каемся, отвергая истинного Бога ради идолов, и не хотим отказаться от них. Бог тогда предстает как Судья, не как Спаситель.

Вы употребили выражение «язычники, вырядившиеся в евангельские одежды». Вам кажется, что это характеристика многих христиан?

Многие из нас до сих пор в большой мере язычники; Евангелие не дошло до нас в достаточной степени.

Вы ведь не станете говорить о себе, что Вы – больше язычник, чем христианин? Или станете?

В намерении я христианин, но я вижу в себе массу недолжного.

В Вашем кабинете немало книг о восточных религиях и о йоге. Помогают ли Вам восточные религии и йога?

Из индийских религий я научился многим ценным вещам, и интересовался йогой, когда был врачом. Я не продолжал изучать их систематически, но стараюсь быть в курсе дела, потому что люди задают вопросы на эту тему.

Сегодня «попкультура» по-видимому удовлетворяет и увлекает взрослую молодежь. Это царство популярного отзывается на все и отвечает всем: оно достигает их потаенных глубин, дает им возможность самоопределения. Попмузыка была названа скалой спасения. В молодежном мире это их царство; нашего царства нет нигде. Их царство «поп» и бизнеса более реально, чем наше. Мы ожидаем того далекого дня; они живут настоящим…

«Попкультура» это опьянение звуком и движением. Христово Царство – внутри, Царство устойчивости и глубоких, ответственных взаимоотношений; оно здесь, хотя часто неузнанное в этом мире. «Поп» требует внимания посредством шума. Мы ошибаемся, когда обещаем, вместо того, чтобы требовать. Множество молодежи ответило бы на вызов, – мы не обращаемся к ним с вызовом, не требуем достаточно. И наше дело – дать им этот вызов не просто в словах, разумеется, но бескомпромиссной инаковостью, отличностью нашей мысли и нашей жизни. Мы должны были бы звать всех людей открыть для себя Христа; ученичество – это нечто суровое, требовательное, полное вызова. Мы должны предостерегать людей, чтобы они не спешили следовать Христу, пока не готовы заплатить цену. Мы должны были бы охлаждать легко воспламеняющиеся призвания, а не стремиться вербовать как можно больше людей в христианскую Церковь. Надо со всей резкостью ставить перед людьми вызов христианства.

* * *

1

Радиобеседы в религиозной программе русской службы Би-Би-Си. 1980–1981 гг. Публикация: Беседы о молитве. СПб.: Сатис, 1996.

2

Павел Николаевич Николаи, † 1919 .

3

Митрополит Никодим (Ротов, † 1978), в то время – Ленинградский и Новгородский


Часть 2 Часть 3 Часть 4