профессор Федор Иванович Успенский

Русь и Византия в X веке

Содержание

I. Научные теории по объяснению происхождения Руси: скандинавская или норманская и славянская теория (несторовцы и антинесторовцы) II. «Русь» и другие этнографические термины для обозначения русской земли III. Элементы русской государственности. Договоры с греками. Морские походы на Византию IV. Культурное и по преимуществу торговое значение сношений с Византией. Св. Ольга V. Внешняя политика Святослава. Значение движения Руси в Болгарию. Угнетенное состояние Византии VI. Какими средствами располагала Византия для укрощения Руси. Образовательная роль Византии в истории VII. Просвещение России христианством

 

I. Научные теории по объяснению происхождения Руси: скандинавская или норманская и славянская теория (несторовцы и антинесторовцы)

В нынешнем году исполняется 900 лет со времени просвещения Руси христианством. Миллионы русских людей будут иметь случай привести себе на память обстоятельства крещения Руси, тысячи проповедников и сотни ученых и литераторов найдут повод вновь подвергнуть рассмотрению и обсуждению события X столетия, приведшие наших предков к принятию христианства из Византии. – Я не мог поэтому колебался в выборе темы для обычной речи, произносимой в собрании Славянского Общества 11 мая. Предметом нашей беседы будут события Русской истории, произошедшие более 900 лет назад.

Русских упрекают за недостаточное знание своей древней истории. Подобные упреки до известной степени оправдываются состоянием, в котором находится наука о древности. В нашей древней истории есть наболевшее место, к которому нельзя приступится без опасения возбудить сильную боль во всем организме. С какой бы осторожностью, и как бы поверхностно ни коснулся кто древней истории, он неминуемо попадет на это больное место и потревожит все здание Русской истории в самых его основаниях. С теоретической точки зрения – это вопрос разума и веры в истории, летописания и исторического творчества. В практическом отношении дело сводится к следующему принципиальному положению: национальными элементами полагается основание русской истории или чужеземными, обозначает ли Русь скандинавское племя, или туземное славянское?

Я желал бы не обременять ваше внимание изложением темных и запутанных вопросов, но судите сами, возможно ли обойти их. На одной дороге, вводящей к истории X века читается надпись: пойдешь по этой дороге, уйдешь в скандинавоманию, сам останешься цел, но будешь долго блуждать и забудешь свой род и племя. На другой надписи читается: эта дорога ведет к славянскую Русь, но где эта Русь находится, никто не знает, кто возьмет этот путь, потеряет коня и вооружение, на него нападут чудовища: скифы, роксолане, хазары, варяги, наконец ему угрожает сильное вражеское нападение на днепровских порогах. Исход сего последнего не известен, третьей дороги нет, а есть лишь глухое предупреждение: будешь сам искать новой прямоезжей дороги, и коня потеряешь, и себя погубишь.

Подобные угрожающие надписи не запугивали, однако, любознательности ради, время от времени снаряжались и снаряжаются путешествия в древнюю русскую историю. Не говоря об обязательных походах русских историков, предпринимаются и добровольные экскурсии в темную область русской старины, даже из иностранных земель. Последний случай этого рода был 10 лет тому назад, когда датский профессор Томсен прочел к Оксфорде три публичные лекции о происхождении русского государства. Он водил своих слушателей и по Скандинавии, и по Варяжскому пути, и по неведомым дебрям славянской России и безбедно прошел мимо всяких опасностей.

Попытаюсь коснутся слегка научных школ или направлений по изучению древней Русской истории.

Точку отправления составляет хорошо известное место начального летописца о призвании князей. И идоша за море к Варягом к Руси... и реши Руси Чудь, Славяне и Кривичи: земля наша велика и обильна а наряда в ней нет придите княжить и владеть нами. Хотя сами по себе эти слова летописца довольно ясны и понятны и во всяком случае ни для кого не обидны, но в них заключается яблоко раздора и непримиримой вражды между научными направлениями. Целая фаланга ученых, начиная с прошлого столетия, боролась до изнеможения, отстаивая всеми силами неприкосновенность этого места летописи. Много таланта и остроумия потрачено было на то, чтобы сделать его недоступным для нападения противников. Борьба около этой своего рода крепости в русской исторической науке не окончилась и по ныне, но не потому, чтобы сея твердыня оказывались действительно неуязвимой против новых орудий исторической критики, а более потому, что враждующие стороны утомились и к тому же сознали, что с завладением этим местом не много выиграет ни та, ни другая партия, так как позади него выросли новые укрепления, господствующие над позицией.

Представляет ли собой упомянутое известие исторический факт, или же легенду, I веке и доверчиво принятую русским летописцем и если это исторический факт, значит Русь иноземного происхождения, именно скандинавского иди норманского, – таково положение норманской школы, приверженцы которой называются несторовцами, так как они стоят за буквальный смысл русского летописца. Если же это легенда, находящаяся притом в противоречии с внутренними фактами древней истории, то Руси не следует искать за Балтийским морем, а где-нибудь в России: на побережье Балтийского, на берегах Черного моря, на Дунае или В Киеве,– таково положение антинорманской школы, представители которой называются то антинесторовцами, потому что отвергают буквальный смысл начального летописца, то приверженцами славянского толка в русской истории, потому что веруют в реальное существование славянской Руси.

Скандинавская школа имеет более длинную и старую историю, чем противоположная ей славянская. Страстность борьбы до известной степени объясняется тем, что первая школа имеет во главе немецкие имена: Байера, Миллера, Шлецера (в прошлом столетии), а вторая – славянские: Венелина, Каченовскаго, Надеждина, Максимовича и др. В новое время центральное положение в антинорманской школе занимают гг. Гедеонов и Д. И. Иловайский. Особенным пылом и воинственным задором отличаются литературные походы на противную партию Д. И. Иловайского. Он зорко следит за движениями неприятеля и, нападая на отдельные отряды, выносит трофеи, о которых нередко можно получат сведения из журналов и газет. Благодаря литературному таланту и известности сочинений г. Иловайского, я думаю не ошибусь, если скажу, что положения антинорманской школы в настоящее время хорошо известны читающей публике. В качестве литературного вождя школы, Иловайский не свободен от духа пропаганды и не редко высказывает сильные упреки русским в особенности молодым историкам за слепое поклонение идолу скандинавомании и за нежелание без предубеждения отнестись к его учению.

Но противников антинорманской школы в настоящее время легион; за немецкими учеными прошлого столетия выступают Погодин, Соловьев, А. А. Куник, К. Н. Бестужев-Рюмин- все это последователи, с небольшими отличиями в частностях, норманской школы. В лице Погодина эта школа имела самого горячего бойца, который до смерти считал своим долгом не оставлять без возражений доводов противника и горько жаловался, что они не дают ему спокойно умереть. Теперь старшинство и авторитет в этой школе принадлежит академику Кунику, а боевая сила и влияние профессору В. Г. Васильевскому. Прибавлю, что почти все профессора русской истории и большинство ученых и литераторов, писавших о начальном периоде русской истории придерживаются воззрений норманской школы.

Таково в общих чертах внешнее положение научных направлений в объяснении древнего периода русской истории.

Борьба школ принесла много пользы русской науке, так как она привлекла к себе прямо или косвенно почти все научные силы России. В истории сей есть трогательные эпизоды. Напомню хотя бы недавно происходившее в Москве публичное состязание Д. И. Иловайского с противниками его воззрений. В эту борьбу почтенные и серьёзные люди вступали с пылом увлечения, руководимые благородным чувством – раскрыть истину и убедить в ней других. Очевидно, в норманском вопросе есть такие моменты- которые могут задеть за живое, иначе говоря, школы различаются принципиально противоположными выводами. Если вы придерживаетесь норманской школы, то все события IX и X. в. вы должны приписывать заморским князьям-варягам и не можете извлекать из них почти никаких выводов в приложении к национальной Русской истории. И походы на Константинополь, и договоры с Греками, и Русская Правда – относятся к норманской дружине и не говорят ничего о славянах. Если же вы антинорманист – все эти явления вы считаете произведением русского, т.е. славянского духа, и из них выводите последствия для национальной русской истории. Во всяком случае, никому нельзя уклонится от прямого ответа на вопрос: Русь – славянский народ, славянское слово, или скандинавское и обозначает совокупность завоевателей?

Согласитесь, что с ответом на этот вопрос соединяется нечто весьма существенное: именно, сами мы создавали свою историю или нет?

По отношению к имени «Русь» установлен роковой пробел в древней этнографии. Ни норманисты, ни их противники до сих пор не могли указать ни в Сканданавии, ни где-либо в другом месте этнографический или географический термин, соответствующей воззрениям русского летописца. Ни в Скандинавии, ни в других частях Европы и России не оказалось до сих пор племени или народа, который бы в IX в, назывался Русью.

Наши предки, до образования государства, не называли себя Русью, а имели племенные имена: новгородцы, поляне, кривичи, древляне. Точно также и шведы или норманны, к которым, по воззрению норманистов, относится Русь, не назывались так у себя на родине. При таком положении вопроса, о «Руси» ни та, ни другая школа не имеют за собой особенно важных и неподлежащих спору доказательств, вследствие чего ни норманисты, ни их противники не могут решится на генеральное сражение.

Научные ресурсы обеих партий не составляют тайны, ибо средства для борьбы вычитываются из книг или выписываются из рукописей. К сожалению, находки и открытия В этой области становятся реже. Каждое новое место, где оказывалось упоминание о Руси, приветствуемо было радостными ожиданиями, что вот-вот завеса раскроется и обличится заблуждение. Но увы! После длинных споров и толкований новому месту отводился подобающий ранг, и оно поступало в систему доказательств – равно пригодных для той и другой школы.

В настоящее время подобрано уже достаточное количество упоминаний о Руси у византийских и восточных писателей, этот подбор имел своего рода завлекательность в том смысле, что из него открывалось, что Русь была известна даже ранее основания Русского государства.

Свидетельства, извлекаемые из византийских и арабских писателей, еще и потому должны были получит особую важность, что они почти на 200 лет старше начальной Русской летописи.

Но говоря вообще, накопление новых мест, упоминающих об Руси, далеко не разрешило вопроса, которым обусловливается существование школ, а только заставило норманистов покинут две-три позиции не особенно, впрочем, важных. С 1870-х годов обозначилась средняя научная партия, вызванная капитальным трудом Гедеонова. Представители этой последней признают, что за норманской теорией остаются теперь две твердыни: скандинавские имена первых русских князей и днепровские пороги. Но они делают уступку и антинорманистам, признавая, что норманский элемент в России не обнаруживает почти никакого воздействия на внутреннюю жизнь новгородцев, полян и кривичей не оставив следов ни в языке, ни в обычаях и т. п. Эта средняя школа приняла поэтому следующее положение: пришлые из-за моря люди не были племенем или народом, а составляли сбродные дружины, набираемые отовсюду. Согласно воззрению этой школы скандинавский элемент, вследствие своей малочисленности, должен был без особенной борьбы ассимилироваться со славянами. Я сказал, что средняя школа выделилась недавно и представляет собой не более как попытку примирить два крайние направления. На принципиальный вопрос о происхождении Руси она отвечает не прямо, не объясняет притом самого главного: каким образом дружины иноземного происхождения дали свое имя славянам, составившим Русское государство.

II. «Русь» и другие этнографические термины для обозначения русской земли

Исходный пункт в вопросе о происхождении Руси есть начальная русская летопись и византийские известия, из которых школы заимствуют средства к нападению и защите. А так как византийские известия старше русской летописи, то они имеют и большее значение в нашем вопросе.

Древнейшие упоминания о Руси относятся к первой половине 9 века (Ann. Bert, ар. Pertz. 1.434). Любопытная особенность древнейших известий та, что в них Русь представляется под властью кагана. Если сопоставить с этим, то обстоятельство, что митрополит Илларион в похвальном слове Владимиру называет его каганом нашею земли, то отсюда получается следующий вывод: Русское государство существовало и прежде 862 года под управлением кагана. Эта Русь, которую одни называют черноморской, другие поморской, иные киевской, совершала морские походы и опустошала берега Чёрного моря еще до основания норманнского господства в Новгороде.

Далее целый ряд известий о Руси относится к походу Аскольда и Дира на Константинополь. Важность этих известий усматривается из того, что они идут от такого авторитетного лица как патриарх Фотий (Nauk, Lexicon Vindob. 201; Photii epistolae, ed. Valetta 178) и освещают события 865 и 866 г. Но Патриарх Фотий не думал, что через 1000 лет поднимется горячий спор о происхождении Руси и не сделал никакого намека на то, какая Русь нападала на Константинополь: славянская или скандинавская. Известия Фотия заключаются в следующем. В одной беседе он говорит о Руси: «откуда разразился над нами этот гиперборейский и страшный удар громовый! вышло с севера войско, поднялись племена с крайних пределов земли. Слух не предупредил об их походе, неожиданно было появление их и причинённые нам страдания. Между тем сколькими странами и племенами, и реками судоходными и морями, не имеющими гаваней мы отделены от них»?

В другой беседе характеризуется Русь более типическими чертами. «Это народ неизвестный, не важный, народ причисленный к рабам, не имевший значения, но получивший известность и прославившийся от похода на нас, ничтожный и бедный, но достигший высоты и обогатившийся, народ где-то вдали от нас живущий, варварский, находящийся в кочевом быту, надменный своим оружием, беззаботный, упорный, не признающий военной дисциплины; этот-то народ быстро во мгновение ока, как морская волна, нахлынул на наши пределы».

В 867 г. Фотию еще раз пришлось говорить о Руси в окружном послании к епископам:

«Не только булгаре обратились к христианству, но также и тот пресловутый народ, который всех превосходит грубостью и зверством, то-ест так называемая Русь. Этот народ, поработив соседние племена и чрез то чрезмерно возгордившись, поднял руку и на Романскую империю. Но теперь они переменили эллинскую и безбожную веру на чистое христианское учение, вступив в число преданных нам и друзей». В приведенных местах нет такого признака, который бы давал нам повод извлекать из них доказательства в пользу скандинавской или противоположной ей школы. Оттого приверженцы той и другой объясняют эти места каждый в пользу своей теории.

Но можно по крайней мере видеть, что не достает в известии Фотия этнографического и географического признака: славян подразумевают византийцы, говоря об Руси, или Русь, призванную из-за моря, скандинавскую?

Ряд писателей, свидетельствующих о нападении Руси на Константинополь при Игоре, дает этой Руси название Русь Дромиты из рода Франков (Theoph. Contin., Sym. Magister). Этими местами в сущности нельзя пользоваться для разрешения нашего вопроса, потому что самое слово Дромиты возбуждает много споров, и едва ли не представляет ошибочного чтения (вместо дронгиты от DDDDDDD).

В сочинениях Константина Порфирородного, который знал об Руси не понаслышке, ибо он принимал у себя княгиню Ольгу и интересовался особенностями русского быта, встречаются разнообразные сведения о Руси X в. Так, из его сочинений узнаем, что Русь играла довольно важную роль в византийской морской службе: в критском походе 902 г. участвовала русская эскадра с 700 человек экипажа: в итальянском походе 936 г. упоминается 415 русских; в другом критском походе 949 г. участвовало 9 русских судов и на них было экипажа 629 человек. Независимо от того, Русь служила в царской гвардии. Но если мы отнесемся и к Константину с запросом – славянская это Русь или скандинавская, то прямого ответа у него не найдем. Ест, правда, одно место, по моему мнению, не достаточно оцененное, в котором можно видеть намек на географическое положение Руси (de Admin, imperio, с. 2): «Русские соседят с Печенегами и последние часто грабят Россию и вредят ей. Русские стараются жить в мире с Печенегами, ибо покупают у них волов, коней и овец, которых в России нет». – В этом замечании как будто видится указание на противоположность между Великороссией и Малороссией: первая и ныне нуждается в хорошем скоте, который доставляется из Малороссии.

Наконец, приведу еще несколько мест, которые тем больше должны иметь интерес, что в первый раз пускаются в научный оборот. Таковы, между прочим, загадки на слово DDD (из бумаг Газе, в Парижской Национальной Библиотеке):

1) Имя мое мученик и в то же время птица. По отнятии трех первых букв, ты увидишь гордое надменное языческое племя DDDDDDD. Загадка дана на слово DDDDDD – и относится к языческой эпохе Руси.

2) Меня производит сладко рождающее животное, одаренное способностью летать. Я часто нахожусь в храмах и пользуюсь вниманием молящихся. Если отнимешь две первые буквы, то три остальные будут обозначат надменной гордости варвара Скифа. Эта загадка дана на слово ООООООО воск, она снабжена притом разгадкой, в которой прямо обозначено, что по отнятии первых двух букв данное слово значит русский народ. Итак, варвар Скиф и русский народ в представлении византийцев X в. сути равнозначащие термины.

Не менее любопытна надпись на пьедестале одной колонны, стоявшей на Тавре, которая толковалась в том смысле, что Русь завоюет Константинополь (Bandurii, Imp. Orient). Это толкование надписи относится к X в. и притом не может иметь в виду той Руси, которая служила во флоте и гвардии византийского императора, ни единоплеменной с ней скандинавской Руси в Киеве.

Итак, византийские известия о Руси вообще не дают ответа на географические и этнографические запросы, не позволяют с точностью определить – норманнов или славян подразумевали византийцы, говоря о Руси. Но мы видели, также, слабый географический намек у Константина, заметили затем параллелизм представлений о Скифе и Русском и наконец отметили, что предсказание о завоевании Константинополя Русью несовместимо с допущением в военную службу той же Руси и в ту же эпоху.

Но в русской и византийской летописи есть другие термины, или заменяющие слово Русь, или параллельно употребляемые. В русской летописи двойник Руси – Варяги, в Византийской Скифы. В нашей летописи «Русь» является заменителем термина «Варяги». Варяги в летописи даже предшествуют Руси: «имаху дань Варязи (859 г.), изгнаша Варязи за море (862), от тех Варяг прозвалася Русская земля». Слово Варяг есть двойник Руси, эти слова находятся в таком тесном родстве, что у нас обычны выражения: варяжские князя, Варяги – Русь, варяжский вопрос и т. п. Византийцам хорошо известен этот этнографический термин, который у них также употребляется (В XI в.) рядом с Русью. В истории борьбы русских школ Варяги составляли своего рода приз, за которым долго гонялись норманисты и их противники. Но так, как и Варягов не удавалось приурочить ни к какой местности в Европе, то понятно, что погоня за этим призом была безуспешна. Ныне вопрос в Варягах утратил свой острый характер, после того как стало известно, что норвежский герой Гаральд (XI в.) был сыном короля Варании (Васильевский, Советы визант. боярина), т. е. что Норвегия называлась землей Варягов. И так как в XI в. византийцы, ставя рядом Варягов и Русь, не смешивают одно имя с другим, то очевидно, что они различали этнографически эти термины, и, следовательно, вопрос о Руси остается еще открытым, хотя и доказано скандинавское происхождение Варягов.

Остается таким образом другой двойник Руси – Скифы. Уже у писателя Льва диакона, принимавшего личное участие в войне с Святославом, Русские называются Скифами и авроскифами. Впоследствии это смешение этнографических терминов становится у византийских писателей обычным. Позднейшие писатели, упоминая даже о походах Руси X века и о чудесной помощи, оказанной Влахернской Богоматерью, называют нападавших Скифами. В одном рукописном слове в честь Богородицы перечисляются враги, против которых она мужественно обороняла Византию, это Персы, Скифы, Агаряне, Болгаре и Латиняне. В XVII в. икона Влахернской Богоматери привезена была в Москву, причем сообщена и история этой святыни, в которой описано место, где потонули кагана скифского корабли (Каптерев, Характер отношений России к востоку, 88 –89).

Вопрос о происхождении Руси, поставленный в близкую связь с скифским, далеко не исчерпывается. Но я не могу долее останавливать на нем ваше внимание. Если бы вы спросили меня теперь, к которой школе сам я присоединился бы охотней, я бы ответил: к норманнской, хотя не без сожаления. На сторону норманнской школы обязывает стать рассудок и логика сохранившихся текстов, но к противоположной школе влечет чувство и опасение пожертвовать живой действительностью, наблюдаемой в жизни и деятельности Руси X века.

Умом России не понять,

Аршином общим не измерить.

У ней особенная стать:

В Россию можно только верить!

III. Элементы русской государственности. Договоры с греками. Морские походы на Византию

В чем же состоит живая действительность, чем заявляет о себе Русь в истории? Всматриваясь в известия о первых русских князьях, нельзя не согласится с противниками норманской школы, что Русь X века имеет в себе уже весьма мало скандинавского элемента. Иностранные имена сменяются славянскими, выдвигается общность интересов княжеских и земских, нет указаний ни на политическую, ни на религиозную вражду между норманнами и славянами. Но выше всего следует поставит – широкое развитие силы и могущества России при первых же князьях, до известной степени благоустройство гражданского быта, торговлю и наконец распространение Русского государства от Новгорода до Крыма, Азовского моря и Дуная. Если все это сделали норманнские князья со своей скандинавской дружиной, то они похожи на чародеев, о которых рассказывается в сказках. Антинорманисты сильно выдвигают этот аргумент против своих противников, формулируя его так: не может быть, чтобы до 862 года Россия оставалась незаписанным листом, на котором первый рисунок стали выводит норманнские пришельцы; напротив, гражданственность на Руси должна была начаться раньше 862 г. и, следовательно, не Варяги – Русь основали государство, а туземная Русь.

Элементы гражданственности, присущие Руси X века, действительно заслуживают внимания. После тёмного предания о том, как началась Русская земля, первоначальный летописец вставляет в свое изложение известные договоры с Греками. Если возможны сомнения относительно того, как принимать известия летописи о начале русского государства, то в приложении к договорам такие сомнения неуместны. Они имеют официальный характер и подтверждаются греческой летописью. Договоры с Греками несомненно переведены с греческого языка, чем объясняются многие непонятные в них места, хотя б эта фраза: равно другого совещания, которая потому и темна, что составляет слишком близкий перевод греческих терминов ООООО копия и DDDDDDDDDD-договор. Договорами свидетельствуется, прежде всего, что уже в начале X в. Русь находилась на довольно значительной степени развития гражданственности, если с ней могло вступить византийское государство в правильные международные сношения. Договоры, подобные записанным на первых страницах русской летописи, составляют неведомые факты не только в тогдашней славянской, но и в западноевропейской истории. Договоры важны как исторические документы, рисующие формы русского общежития. В них трактуются способы торговых сношений между Русью и греками, устанавливаются формы судопроизводства по тяжебным делам между русским гостиным двором на Босфоре у монастыря св. Мамонта и Греками. Если с греческим кораблем случится несчастие у русских берегов на Черном море, то русские обязываются продать судно и груз, и вырученные деньги переслать в Константинополь. Особенно любопытны те статьи в договорах, которые говорят о распространении русского элемента до Крыма и устьев Днепра, этими статями подтверждаются попытки русских утвердится и Крыму и завладеть Корсунью еще в начале X в. Все это очень трудно согласовывается с теорией, что начало русской государственности положено на севере В 862 году. Затем, договорами обрисовываются внутренние стороны торговых и дипломатических сношений Руси с Византией.

Для предупреждения недоразумений и неприятностей византийское правительство требует, чтобы Русские, отправляющиеся в Константинополь, имели при себе грамоту от князя, в которой было бы обозначено, сколько идет людей и на скольких кораблях. Это было необходимое условие для того, чтобы в Константинополе принимали русских людей как гостей, т. е. купцов, а не как неприятелей. Если-же бы случилось, что Русские пришли в Константинополь без княжьей грамоты, то византийское правительство вольно задержат таких людей и дат о том знать русскому князю. Русским указано было для жития определенное место, предместье св. Мамы, входить в город они могли не больше как по 50 человек вместе. Русский квартал находился в ведении особого чиновника, который обязан был устраивать и блюсти взаимные отношения между греками и русскими. Словом, договоры с греками есть акт международной политики, они могли быт заключены между правительством русским и византийским, так как обеспечивают интересы государственные, а не частные. Ест даже в договорах пункт о взаимном союзе на случай опасности от внешнего врага. Греки обязываются послать вспомогательный отряд, если заявлено будет на то желание со стороны Руси, и Русские с своей стороны принимают на себя подобное же обязательство. Эта статья договоров подтверждается не раз историей X века. Русские ходили на помощь Византии при Святославе и Владимире, приняв христианство, Владимир отправил в Константинополь шеститысячный корпус.

Договоры показывают, что Византия находила возможным вступать с Русью в международные сношения, как с государством, правильно организованным. В государственном архиве империи хранилась формула письменных сношений с русским князем.

В сношениях Руси с Византией находим ключ к уразумению задач внешней политики русских князей. С X веком совпадает героический период Русской истории, нашедший себе выражение в сказке, песне и оставивший по себе память в летописи. Морские походы на Византию, завоевание Корсуня, движение за Дунай, занятие Болгарии и стремление перенести сюда столицу русского государства, наконец переход через Балканы и осада Адрианополя – вот какие широкие перспективы открывает героический период! Нас отделяет теперь 900 лет от этой эпохи, и мы можем беспристрастно отнестись к столь отдаленным событиям; но, всматриваясь в ход развития русской истории, я не могу не отметить явления, к которому трудно оставаться равнодушным, так как оно кладет общую печать на нашу историю:

1) Русскими князьями X века намечены были в общих чертах главнейшие факты внешней истории России,

2) но уже в конце X в. мы должны были поступится своими политическими притязаниями и вспомнили об них не ранее XVIII века.

Так как в этом нельзя не усматривать очень важного начала, заправляющего историческим движением России, то я позволю себе остановится здесь на некоторых подробностях. Морские походы Руси на Византию обращают на себя внимание не только по своей смелости, отваге и грабежам. Они более любопытны по своей организации и численности сил, которыми могли располагать русские князья.

Не забудем, что походы предпринимались против государства которое владело сильным флотом: в 902 г. для одного похода Визания могла без особого напряжения выставить морскую эскадру с 23.000 экипажа. Своим флотом византийские цари постоянно одерживали перевес над германскими императорами в южной Италии. Флот не раз спасал империю от Персов и Арабов. Следовательно, мы имели бы не совсем правильное представление о ходе дел, если-бы в походах Олега и Игоря весь успех объясняли быстротой и неожиданностью нападения или если бы всю цель походов ограничивали жадностью к добыче и грабежам. Русь Аскольда и Дира была под Константинополем на 200 судах, Олег имел 2000. Неудачный поход Игоря всего лучше может показывать, что морские нападения Руси были далеко не легкомысленные предприятия, рассчитанные на сбор добычи и поспешное отступление. Уже и то значительно изменяет взгляд и дело, что византийцы были предупреждаемы о движении Руси и могли принять своевременный меры к защите. Из описания морского сражения с Игоревой Русью видно, что византийский адмирал имел в своем распоряжении большие суда, называемые дромонами, которые имели до 300 человек экипажа, да и малые суда византийского флота могли вмещать не меньше 60 человек. Само собой разумеется, против таких судов не могли с успехом борется лодки однодеревки, каковыми мы привыкли представлять себе русские суда. С другой стороны, ход дела, даже под пером византийца патриота, далеко не представляется решительным. Цепь русских судов была, правда, прорвана, греческий огонь нагнал страх на Русь, но она не упала духом. Русские суда пристали к азиатской стороне на Босфоре, сошли на берег и стали наводить ужас на прибрежные селения. Можно думать, что русские находили здесь поддержку в многочисленной колонии южных славян. Понадобилось сухопутное войско, чтобы бороться с Русью, но она успешно держалась от июня (15) по сентябрь месяц. Когда стали наступать холода, Русские сели на свои лодки и пошли назад. На море снова встретил их византийский флот, чтобы отрезать отступление. Но русские, хотя и не без потерь, проложили себе дорогу. (Theoph. cont. de R. Lee. c. 39). В таких чертах излагаются обстоятельства неудачного похода при Игоре. Разве это не показывает, что материальная обстановка морских походов Руси должна была иметь известную организацию, т. е. что русские располагали значительных размеров судами, опытными моряками, вооружением и всякими запасами?

IV. Культурное и по преимуществу торговое значение сношений с Византией. Св. Ольга

В походах Руси на Византию нельзя далее не отметить очень важного культурного элемента. И Святослав между прочим, желает перенести свою столицу на Дунай в той мысли, что туда свозятся лучшие и дорогие произведения из разных стран, и походы на Константинополь вообще имеют целью установить правильные торговые сношения между Россией и Византией. Во всех договорах торговые интересы представлены очень рельефно, и выгоды русских купцов отстаиваются весьма последовательно.

Но для меня имеет в этом отношении особенное значение путешествие в Константинополь Св. Ольги. Прежде всего есть одно странное обстоятельство в византийском рассказе о приеме Ольги в Константинополе. Статья надписана совершенно также, как озаглавлена беседа патриарха Фотия: на нашествие Руси, т. е. посещение Ольги обозначено на греческом языке выражением, имеющим смысл нашествия с враждебной целью или военного похода. Так как известия русской летописи в этом случае расходится с византийским, ибо первое все внимание сосредоточивает на крещении Ольги, а второе ничего не говорит о Крещении, то давно уже высказано было мнение, что может быть Ольга два раза была в Константинополе. Следует еще присовокупить, что византийское известие не может возбуждать против себя никаких сомнений, ибо это есть дворцовый журнал, описывающий парадные приемы послов и посетителей из иностранных государств. Русские, посещавшие Константинополь в конце XII века, находили еще там некоторые воспоминания об Ольге. Итак, Новгородский архиепископ Антоний говорит, что ему показывали в храме Св. Софии между другими святынями и драгоценностями «блюдо велико злато служебное Ольги Русской, когда взяла дань, ходивши ко Царьграду». (Савваитов Путешествие Новгородскаго архиепископа Антония в Царьграде, стр. 58).

Какою целью руководилась Ольга, предприняв путешествие в Царьград, об этом ничего нельзя сказать точного, догадки же сосредоточиваются главнейшее на том, что она желала в Константинополе крестится.

Независимо от того, в церемонии приема Ольги есть несколько любопытных для нас черт. Торжественный прием ей сделан был 9 сентября 955 г. По обычаю, Византийского этикета, Ольга должна была пройти по многочисленным залам и галереями императорского дворца, прежде чем попасть в тронную залу, великий триклиний Мангавры, где стоял Соломонов трон. Этот трон был чудом искусства, которое не могло не поразить воображения. Иностранца, подходящего к трону для поклонения императору, окруженному блестящей свитой военных и придворных людей в парадных мундирах, поражал сюрприз за сюрпризом. Прежде всего раздавались звуки музыки золотых и серебряных органов, скрытых от глаз занавесями и коврами. Затем на золотом троне поднимались золотые львы и страшно рыкали, по золотым деревьям вокруг трона золотые птицы начинали гармонические песни.

Нет сомнения, что византийский двор по блеску и роскоши превосходил все, что знала тогдашняя Европа и что этикет придворных церемоний, на исполнении которого византийцы очень сильно настаивали, должен был производит импонирующее впечатление.

Ольгу приняли с соблюдением всех церемоний, может быть утомительных, причем ей оказана была особенная честь в том отношении, что за приемом у царя последовал прием у царицы, менее парадный, в её собственных покоях; на втором приеме был и царь, и вся царская семья, и здесь Ольга могла запросто разговаривать с царем и царицей. В этот же день был парадный обед в Юстиниановской зале. Ольга была посажена не за царским столом, а за ближайшим к царскому, за которым сидели первые придворные дамы. Во время обеда пели придворные певчие, и давались сценические представления. Отличие от обыкновенных обедов и здесь было в том, что сладкое было подано за отдельным столом, где заняли места члены царской фамилии и куда приглашена была Ольга. В тот же день, в другой зале дворца давался обед для свиты Ольги.

18 октября дан был во дворце другой обед в честь Ольги и её свиты. В одной зале, где обедала свита Ольги, присутствовал царь, в другой же, где обедала Ольга, царица с семьей.

Есть возможность вычислить как велика была свита Ольги, потому что в придворном журнале указано, кому какие дары сделаны были после обеда. Оказывается, что мужской персонал свиты, приглашенный к обеду, простирался до 88 человек, женский до 35. Княгиня Ольга получила в подарок от двух до трех сот рублей и золотое блюдо, может быть, то самое, которое видел в храме Св. Софии архиепископ Антоний.

В свите Ольги находилось, между прочим, духовное лицо, священник Григорий. Все заставляет думать, что этот священник привезён был Ольгой из России что, следовательно, она была уже христианкой, когда прибыла в Константинополь. Если же это так, то общепринятое мнение о крещении Ольги в Константинополе имеет за собой мало достоверности, или, чтобы, отстоят его, следует предполагать еще другое путешествие ею в Константинополь.

По моему мнению, Ольга посетила Константинополь не ради принятия христианства и не с военною целью. Цель её посещения может быт понята, если обратим внимание на состав её свиты, принимаемой во дворце и награждаемой подарками. Без сомнения, во дворце принимали не всех прибывших с княгиней, – о матросах, например, нет и помину, военные люди представлены в небольшом количестве. Из 88 человек, приглашенных к столу, было 44 торговых людей, или по тогдашнему выражению гостей, и 22 поверенных или послов от русских бояр (οι αποχρισιαριοι τϖν αρχοντων Ρωσιας). Очевидно, главнейший элемент в свите был не военный, а торговый; 22 представителя от бояр могут указывать на такое же число городов или волостей по которым сидели подчиненные русскому князю правители. Мы усматриваем, таким образом, здесь выраженными торговые и земские интересы, которые уже в X веке находились в значительной зависимости от правильных сношений с Византией. Путешествие Ольги иллюстрирует договоры с Греками, в которых также сильно выступает стремление установит мирные сношения с империей.

Ольга, принимая под свое покровительство эти интересы, могла иметь, конечно, и свои личные цели при посещении Царьграда. Русское предание приписывает Ольге высокую мудрость, необыкновенный ум и административные способности. Я буду иметь случай доказать, что высочайшая политическая мудрость князей X века заключалась в том, чтобы сблизить Русь с Византией более тесными узами и перенести в Россию культурные начала из византийской империи. Я выражусь согласно со всеми преданиями об Ольге, если скажу, что она своей поездкой в Константинополь должна была произвести в умах своих современников такой же переворот взглядов, как поездка Петра в Западную Европу. Византия могла поразить воображение не только своим придворным церемониалом, но формами общежития и складом всей жизни. Если лучшие люди X века могли составлять себе идеалы, то эти идеалы они могли находит в лучших формах общежития и в культуре образованнейших народов, а для той поры Византия была образцом недосягаемым.

Что особенно привлекало в этом отношении русских людей, это бесспорно святыни цареградские, религиозные обряды и торжественное богослужение. Мы имеем несколько описаний путешествия в Царьград из позднейшего времени и по ним можем судит, как Св. София со всем её великолепием и торжественной обстановкой могла действовать на чувство. Кто раз видел в ней торжественное богослужение и слышал художественно исполняемые церковные песни, тот не мог не испытать сильного потрясения. Не одни русские послы Владимира вынесли из Св. Софии то впечатление, что там Бог пребывает с людьми и что присутствуя в византийском храме забываешь на небе или на земле находишься: с теми же впечатлениями уходили и армяне, и грузины, и богаре. Ольга испытала эти сильные впечатления, и её приближенные дамы и свита запаслись в Константинополе новыми воззрениями, которые скоро должны были произвести переворот в жизни русского государства.

V. Внешняя политика Святослава. Значение движения Руси в Болгарию. Угнетенное состояние Византии

Политические идеалы X века всего наглядней выражены в деятельности Святослава, типические черты этого князя так хорошо известны, что мне нет нужды напоминать их, а достаточно будет подобрать из них то, что относится к освещению международной политики Руси.

Святослав первый открывает для России окно в Европу и заявляет притязание поставить Россию в число европейских государств. Для языческого народа, каким была Русь, это была неосуществимая задача. Чтобы быт европейским народом в X веке, для этого нужно было принять христианство. Все государства, образовавшиеся на развалинах римской империи, полагали основания своей государственности актом принятия христианства. Миновать этого было также трудно тогда, как теперь нельзя претендовать на государственность без одобрения таковой великими европейскими державами. Религия в X в. имела ту же силу, что политика В XIX. иначе говоря, религия с политикой шла об руку.

Первый шаг Святослава в указанном направлении сказывается в его болгарских походах. Походы Святослава в Болгарию и переход Русских за Балканы В 968 – 973 г. уже потому имеют глубокую важность в истории международной русской политики, что эти походы связывают в нашем представлении X и XIX столетия.

Движение Русских к Дунаю в X веке не сопряжено было, впрочем, с такими политическими затруднениями как в XIX в. Между Русью и Болгарией не было чуждых этнографических элементов, тогда еще не существовало Молдавии и Валахии, или Румынии: для русской колонизации была открыта в этом направлении свобода. В одной летописи позднейшего, впрочем, происхождения между русскими городами показаны: Иддин, Силистрия и молдавский город Сочава.

Давно уже выступил поэтому в русской науке вопрос об определении границ древнейших русских поселений на юго-западе: в самом ли деле русский элемент простирался до Дуная? – Вот что оказывается по расследованиям разных ученых. В прошлом столетии в Трансильвании было четыре селения, в которых говорили по-русски. Что это не были не новые поселенцы, видно из того, что в XIII и даже XII в. упоминаются в придунайских областях русские. Часть их, под именем Бродников, принимала участие в борьбе Болгар с Византией. Таким образом, можно приходит к выводу, что в X веке между Днепром и Дунаем было славянское население, которое не затрудняло, а облегчало движение Руси на юго-запад.

Царь Никифор Фока послал к Святославу правителя Корсунской области Калокира с предложением начать войну с Болгарами. Для Византии важно было только отвлечь силы болгарские к Дунаю, и едва ли Никифор Фока ожидал серьёзных последствий от русского вторжения. Но посол его Калокир несколько выступил из своих полномочий и указал Святославу на политические и торговые выгоды движения Руси к Дунаю. Говорят, что и сам Калокир задумывал отложится от царя Никифора и основать независимое владение. В первый поход Святослав является другом империи. По русской летописи он имел с собой не больше 10000 человек, по иностранным известиям видно, что он вторгся в Болгарию не один, а с союзниками: Венграми, Печенегами и Славянами. В Болгарии началось сильное движение, против ожидания Фоки успех Святослава был громадный: он захватывал болгарские города, оставлял в них гарнизоны и по-видимому начинал домогается полного завладения Болгарией. Тогда Никифор Фока подкупил Печенегов, и они напали на Киев.

В 971 году, похоронив свою мать, Святослав пошёл снова в Болгарию, и на этот раз уже по собственному почину. Но теперь положение дел в Болгарии совершенно изменилось. Прежде всего на византийском престоле вместо Никифора Фоки был Иоанн Цимисхий который совсем не разделял взглядов своего предшественника на болгарские дела и успел не только примирится с болгарским царем, но и убедить его, что Святослав опасный соперник для самостоятельности Болгарии, между тем как Византия не посягает на эту самостоятельность.

Таким образом, если в первый поход Святослав имел на своей стороне даже Болгар, во второй он нашёл в них союзников греческого императора и должен был каждый шаг брать с боем. Занятые им в первый поход города теперь не хотели впускать его, и он должен был прибегнут к суровым мерам, желая страхом удержать Болгарию в повиновении. В Болгарии началось сильное движение против Русских, которого Святослав не понял и которое его выводило из себя: за измену он преследовал Болгар суровыми карами. Понимая, однако, что изменившееся расположение Болгар имеет свое объяснение в византийской политике, Святослав слишком самонадеянно двинулся за Балканские горы. В дальнейшем русские и византийские известия расходятся, первые сильно восхваляют доблести Русских, вторые выставляют на первый план победы Греков. Но что Святослав за Балканами имел большой успех, на это мы имеем разнообразные и неподлежащие сомнению указания, почерпаемые притом из византийских источников.

Царь Иоанн Цимисхий понял, что Святослав опасный соперник и уведомлял его о своей готовности вступить с ним в мирное соглашение, но Святослав потребовал слишком много отступного и с похвальбой сказал, что иначе он дойдет до Константинополя и поставит шатры свои перед воротами столицы. – Этого мог Святослав достигнуть, если бы была обеспечена верность Болгарии; у него правда и была своя партия, но она оставалась ему верна только до тех пор, пока перевес был на стороне Русских. Русский гарнизон остался в больших городах, как Великая Преслава, Силистрия, но Святослав не принял мер к защите Балканских проходов – это и погубило Русских.

За Балканами были большие сражения около Филиппополя и Адрианополя. По русским известиям адрианопольская битва имела решительное значение, она очищала русским дорогу к Константинополю и произвела в столице переполох: «и одолел Святослав, и бежаша Греци, и пойде Святослав ко Граду, воюя и грады разоряя, яже стоят и до днешнего дне пусты». По византийским известиям победа осталась за Греками и десяти тысяч русских убито было под Адрианополем.

Здесь было бы неуместно входит в критическую оценку известий. Я думаю, что ни русские, ни греки не были сознательными и заведомыми искажателями фактов. Дело в том, что сначала было в южной Болгарии успешное движение русских вперед, – оно и отмечено русской летописью, а потом последовало отступление, когда в тылу показалась византийская армия, отступление с потерями и уроном, – оно отмечено в византийских известиях.

Но независимо оттого, мы имеем любопытные отрывки греческой лирики, в которых весьма наглядно изображено состояние умов того времени и которые не оставляют сомнения, что Святослав доходил до Константинополя. Вот, например, отрывок из стихотворения Иоанна Геометра, писателя X века.

«То, что делается на Западе, какое слово это выскажет? Толпа Скифов как будто на своей родине рыщет и кружит здесь по всем направлениям. Они с корнем вырывают крепкую породу благородных мужей, и меч делит пополам младенцев. Прежде крепкие города – обратились в груду развалин; табуны лошадей – там, где жили люди. Так истребляются страны и села. А ты, царственный очаг, Византия, скажи мне, до какой участи дошёл ты, город, столько же теперь превосходящий других бедствиями, сколько прежде счастием. Ты ежедневно потрясаешься, и рушатся самые твои основания. И твои обитатели, вместо светлых и красивых дворцов, осуждены жить на пустынных островах, притаив дыхание».

Угнетенное состояние Византии по случаю военных успехов Святослава выражено еще в надписи на гробнице царя Никифора Фоки. Неудачи первых лет Цимисхия, в особенности страшные бедствия, причинённые Русскими, естественно вызывали в современниках чувство сожаления к Фоке, убитому Цимисхием. Это в самом деле был необыкновенный человек, как это выражено в одном произведении: «Не наводи красками изображение владыки, а смешай алмаз, золото, серебро, камень, медь и железо и вылепи из этой массы статую. Сердце его сделай из золота, бюст из блестящего серебра, руки из меди, мышцы из адаманта, ноги из камня, голени же и спину, и голову из железа». К этому-то герою сделано следующее обращение, вызванное страхом Святославова погрома:

«Тот, кто прежде был крепче мужей и не боялся меча, сделался легкою добычей женщины и меча. Тот, кто держал в руках власть над всей землей, покоится теперь на маленьком кусочке земли. Но встань, царь! Устрой твое пешее и конное войско, фаланги и полки. На нас устремляется русское все оружие; скифский народ в бешеном порыве наносит убийство, разоряет твой город! Не покидай нас, сбрось камень, который держит тебя. Если же нет, то хоть вскрикни раз своим голосом, может быть одно это рассеет их. Если же тебе и того неугодно, то прими нас всех в свою гробницу»!

Автор этого произведения, намекающий между прочим на коварную измену царицы, которая затем вышла замуж за Иоанна Цимисхия, конечно, не поставил своего имени под сочинением и не мог его сделать известным (Cramer, Anecd. IV) но вопрос об имени для нас мало имеет значения; в произведении во всяком случае выражено сильными чертами состояние византийского общества в период войн Святослава. В этом, в конце концов, я не могу не видеть важного доказательства в подтверждение известий русской летописи.

Иоанн Цимисхий воспользовался тем, что у Святослава не было достаточного прикрытия. Морем он подвез войска в Силистрию, а сам выступил против передовых русских отрядов во Фракии. Отступление было отрезано и тем, что Балканские проходы оказались в руках Болгар, которые теперь открыто стали за Греков. К этому периоду войны относятся блистательные страницы истории Льва диакона, читая которого нельзя не переносится к героям Троянской войны.

Тому же греческому писателю мы обязаны живым описанием наружности Святослава в момент свидания его с Цимисхием. «Святослав переезжал Дунай в скифской лодке и, сидя за веслом, грёб наравне с прочими. Он был среднего роста, ни слишком высок и ни слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами, с плоским носом, брил бороду и носил большие усы. Голова была совсем голая и только на одной стороне висел локон волос, означающий знатность рода. Шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и диким. В одном ухе висела золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами. Одежда на нем была белая, ничем кроме чистоты от других не отличающаяся».

VI. Какими средствами располагала Византия для укрощения Руси. Образовательная роль Византии в истории

Если только я сумел достаточно ясно выразить свою мысль, то вот какое заключение можно выводить из отношений Руси к Византии. К концу X века языческая Россия порывалась к Византии всеми необузданными влечениями своей беспокойной природы. Столица империи не раз дрожала перед русскими полками. Составилось убеждение, перешедшее в мистическую литературу, что городу не устоят и что в конце концов он будет взят Русью. В многочисленных церквах наполненного святынями Царьграда читали акафист Богородице, восхваляя оказанную против Русских помощь и умоляя о спасении против новых нападений. Святослав дал новое направление походам Руси на Константинополь, показав, что при лучших обстоятельствах можно подойти к Константинополю с суши и притом с Болгарами. Но Русь врывалась в Византию не только своими завоевательными стремлениями, она давала о себе знать и некоторыми человечными сторонами: желала во что бы то ни стало установить правильные торговые сношения, выхлопотать привилегии для обмена своих произведений на греческие, интересовалась устройством быта и в особенности верой. – Что же думала тысячелетняя империя и её мудрые патриархи, цари и вельможи об юном народе, который так настойчиво привлекал к себе внимание их? Уж не в том ли вся тайна дипломатии византийской – подкупать и вооружать один варварский народ против другого и строить свое благо на погибели слабейших?

Нет, Византия нашла другие средства укротить Русь. Она медленно шла к своей цели и без оружия достигла того, что Русь принесла ей повинную голову и поступилась своими широкими политическими притязаниями.

В византийской литературе я не знаю более изящного выражения той мысли, что культура и духовные преимущества нации в конце концов всегда возобладают над варварством и дикой силой, как следующее место просвещеннейшего эллина XII в. Михаила Акомината. Приводимые слова имеют в виду латинян, завоевавших Константинополь и Грецию В 204 году.

«Запустели города, в которых водились хоры муз и властвовала фемида и процветала философия. Но нам не следует предаваться унынию и ограничиваться сетованиями. Те, которые считают себя нашими повелителями, столько же понимают в словесном искусстве, как ослы в музыке. А мы не будем забывать философии и не перестанем украшать себя добродетелью и образованностью, в этом мы найдем действительное средство властвовать над нашими повелителями как над дикими зверями. Захватив крепости и замки, они думают повелевать посредством насилия, отнимая у нас имущества и пищу. Но там не может быть надёжного и прочного господства, где победители не обладают ни природными, ни приобретенными преимуществами. Никто же не скажет, что львы, леопарды, или волки властвуют над людьми, хотя бы они когтями и зубами достигали того же, чего и наши повелители. И никогда не удастся им вполне победить нас, хотя бы они присвоили себе все наши стяжания, хотя бы ставили нас нагими или коснулись бы самой плоти нашей»!

Итак, Византия хорошо сознавала высокие преимущества своей культуры и образованности и, уступая внешней силе, не выпускала из рук орудий нравственного влияния. Вы догадываетесь, что я подхожу к вопросу о византийских влияниях на Россию.

В Русской литературе на этот счет нельзя указать установленного и господствующего мнения. Чаще, впрочем, раздаются порицательные приговоры о Византии и высказываются неблагоприятные мнения на счет качеств наших заимствований от греков.

Очень незначительное меньшинство ученых и литераторов говорят о византийском влиянии на Россию со всею сдержанностью, ссылаясь на то, что у нас очень мало сделано для оценки этого влияния. В самом деле, прежде чем составит себе понятие о количестве и качестве византийских влияний на Россию, нужно предпринять ряд отдельных исследований по специальным вопросам: о влиянии Византии на древнюю русскую литературу, о заимствованиях из Византии по части художественных идеалов, нашедших применение в искусстве, об обмене в области юридических понятий, в устройстве государственности, в домашнем быту и т. п. Понятно, что для общих заключений по этим вопросам у нас нет еще материала.

Для России в X веке не настояло еще надобности в тех обширных заимствованиях из Византии, которые впоследствии ручьем стали вливаться непосредственно через греческое духовенство, посредственно через южнославянские литературные произведения. В X веке Россия не могла не быть вовлеченной в общий исторический поток; для всех европейских новых народов представлялась одна и таже альтернатива: или принять христианство и тем положить начало к созиданию государственности, или уступить свое место другому. – В этом отношении заслуги византийской империи бесспорны, и никакая научная теория не вычеркнет их из истории.

По преимуществу на долю Византии выпала воспитательная роль новоевропейских народов. Признавая её заслуги, оказанные человечеству тем, что она имела благодетельное влияние на дикие орды варваров, воспитанные ею в исторические народы, мы не должны забывать и понесенных ею великих жертв на пользу всей Европы. Следует ли перечислять последовательный ряд варварских вторжений в Европу, которым Византия ставила преграды и полагала пределы? – Мало того, что устояв против врагов, она долгое время оставалась очагом и светочью просвещения, она старалась частично убеждением, частично проповедью христианства и цивилизующим влиянием укротить и облагородить дикарей, приучив их к выгодам гражданской жизни. Под её влиянием разрозненные славянские колена и племена, равно как болгарская и мадьярская орда – выросли в исторические народы. Словом, она сослужила для восточно-европейского мира туже благодетельную миссию, какую Рим для галлов и германцев. Восточные народы обязаны ей верой, литературой и гражданственностью.

Нам не идет повторять без оглядки фразу, которая в сущности исторически не верна, что мы приняли из Византии не настоящее просвещение и, не разобрав хорошего от дурного, стали слишком рабски воспроизводить испорченные идеалы византинизма. Прежде всего, иных организующих начал нам не откуда было принять, кроме того – Западная Европа того времени была ниже Византии, и сама пользовалась плодами эллинской культуры. Один из германских императоров X в. совершенно добродушно старается счистить грубость саксонской натуры и раздует в себе искорку любви к греческой науке. Один славянский князь ищет откуда бы позаимствовать лучшие учреждения для своего народа и находит их в Византии, так как отсюда на все страны распространялся добрый закон.

Византия исполняла свою миссию с полным самоотвержением, – и в этом величайший успех греческого духовенства и разнообразных влияний Византии между восточно-европейскими народами. Она не налагала тяжёлого и неудобоносимого ярма на новопосвящённых, отличалась значительною терпимостью в делах веры: припомним хоть то, что греческое духовенство на Руси не имело политического значения и не стремилось к организации, ограничивающей светскую власть. Какая разница в средствах действия латинской и греческой церкви: одна с мечем идет на помощь империи и при помощи оружия распространяет свою паству, другая достигает не менее широкого распространения своих пределов нравственным влиянием и проповедью. Где господствует латинская церковь В IX и X в., там раздается шум оружия; не то на Востоке – греческие проповедники не подчиняют новопосвящённых византийскому царю, а служат религиозной идее. В этом, на мой взгляд, сказались народные и психологические черты, отличающие систему римских завоеваний от процесса эллинской колонизации.

Таким образом, в том обстоятельстве, что Россия приведена была в ближайшие сношения с Византией, я не могу не усматривать глубокой важности для нашего просвещения и культурного развития. Что мы весьма медленно усвояли себе заимствованную культуру, в этом нельзя слагать ответственность на греков.

VII. Просвещение России христианством

В виду угрожающего положения, занятого Русью по отношению к Византии, и страшной коалиции, которая могла составится из Русских и Болгар – Византия должна была поспешить принятием решительных мер, не останавливаясь даже перед важными уступками, чтобы сделать Россию безвредной.

Русские и византийские известия слишком скупо освещают наши внешние отношения конца X века. В самые последние годы освежающая струя привнесена была восточными известиями, на основании которых является возможность рассматривать акт крещения Руси в связи с политическими обстоятельствами того времени.

Владимир возобновляет те-же притязания к Византии, какие заявляли его предшественники. В 985 и 986 году с флотом и сухопутным войском Русские направились в Болгарию и действовали здесь уже в качестве союзников болгарских против Греков. Следствием этого похода было поражение, нанесенное Грекам при Сардике-Средце в 986 году и угрожающее движение Болгар и Русских за Балканы. С другой стороны, Владимир лишил Византию последнего оплота на северном берегу Чёрного моря, отняв у них Корсунь в 989 г.

Что это были важные факты, оставившие по себе следы в общественном сознании, доказывается тем, что византийские летописцы рассматривали наблюдавшиеся тогда небесные знамения (появление кометы и огненные столбы на небе) как указания на великие бедствия, угрожающие Византии от Русских и Болгар. Эти бедствия и испытаны были Византией на двух пунктах её северных границ: в Болгарии и в Крыму.

Я не имел притязания совершенно рассеять туман, покрывающий наши отношения к Византии при Владимире Святом. На событиях 988 и 989 годов все еще лежит печать тайны, которую едва-ли в состоянии раскрыть историк при настоящих научных средствах. Потребовалась бы не малая доля воображения и поэтического чутья, чтобы облечь в реальные образы те указания и намеки, которые пробегают кое-где как тени. Вот, по моему мнению, самое реальное изображение условий, при которых произошло обращение Руси к христианству. Оно заимствуется из арабского писателя «И стало опасно положение царя Василия и истощились его средства и побудила его нужда послать к царю Руссов, врагов своих, чтобы просить у них помощи. И согласился он на это. И заключили они между собой договор о свойстве, и женился царь Руссов на сестре царя Василия, поставив ему условием, чтобы крестился он и народ его, а они народ великий. И послал к нему царь Василий митрополитов и епископов и они окрестили царя и его народ, и отправил к нему сестру свою и она построила многие церкви в стране Руссов».

Известно, что после Владимира Русские не претендовали на Корсунь, не предпринимали морских походов на Византию, а что касается до Болгарии – то они совершенно предоставили ее во власть византийского императора и на долго забыли предания юго-западной политики первых князей. «Западные волки» как называет Русских один писатель, «так были укрощены, что обратились в послушное стадо овец. Русь стала теперь оберегать Византию от нападения зверей».

Не оружием, не воинскими доблестями одержала Византия эту победу, а своим моральным воздействием на Русь и удовлетворением её духовных потребностей.

Ближайшие ко времени Владимира русские писатели пытались разъяснить мотивы обращения его к христианству, но никаких положительных сведений не могли передать, и это тем более знаменательно, что некоторые известия относятся к первой половине XI в. Но соображения Илариона и монаха Иакова важны для нас хотя бы и по тому, что на основании их мы можем утверждать, что обращение Владимира произошло без той почти обязательной в подобных случаях обстановки, какая наблюдается в сказаниях об обращении языческих князей. Мы тем настойчивей подчеркиваем эту мысль, что она отмечена самым близким к Владимиру писателем, который, намекая на эту обстановку, заявляет: «без всех сих притече ко Христу, токмо от благаго смысла и разумения». Акт крещения Владимира до такой степени был делом личной воли его, что он остался совершенно не ясным ближайшим за ним поколениям: через сто лет уже не могли Русские сказать, где он крестился – В Киеве, Василеве, Корсуни или, может быть, В Константинополе?

Я думаю объяснить это именно тем, что крещение Владимира было вызвано политическими отношениями, которые сложились наиболее благоприятно для Руси и гибельно для Византии между 986 – 989 годами. Русь выступала с притязаниями играть роль между христианскими европейскими государствами и порывалась завоевать себе твердое положение на Дунае и на Черном море. Куда могли направится её дальнейшие планы, об этом можно догадываться по гордым вызовам, посланным к Грекам Святославом и Владимиром. – Но уже расширение политического кругозора Руси должно было привести ее к сознанию, что в старой вере отцов нельзя иметь влияния ни между Греками, ни между Болгарами. Владимир искал в христианстве средства устроить свою землю на подобие греческого и болгарского царства. К Константинополю привлекали его столько же торговые и политические выгоды, сколько религиозный авторитет греческой церкви. – Но я весьма сомневаюсь, что бы Владимир шёл на встречу тому, что действительно встретило его в христианстве. Это уже всецело нужно приписать первым его руководителям в духовной жизни, что он почёл суетой свои прежние планы и из волка обратился в агнца.

Пусть другие произносят обвинительный приговор над Византией, для нас это было бы святотатственным поступком. В конце X в. эллинский гений, сделав последнее напряжение, пахнул на великий народ, населяющий обширные земли к северу от Чёрного моря. Русские люди уже с XVI столетия начали высказываться об оставленном нам Византией наследстве, с которым связаны громадные обязательства. И теперь, в конце XIX в., мы можем смело сказать, что не угасили в себе живого духа, передавая на отдаленный восток просветительные начала. Когда через 100 лет будет праздноваться тысячелетие просвещения России христианством, тогда, надеюсь, будут популярней византийские занятия, тогда будут открыты в университетах и академиях кафедры по Византии, будут действовать учёные общества, занятые византиноведением, в журналах будут печататься статьи по византийской истории и литературе. Ученые и ораторы, будущие говорить через 100 лет после нас, будут доказывать, что XX столетие открыло в изучении Византии клад, обогативший русскую науку, и давший ей национальное содержание. – Мм. Гг., мы отнимем у этих ораторов лишний повод бросить на наш счет красное словцо, когда публично засвидетельствуем, что и мы, современники 900 летнего юбилея крещения Руси, понимали, что в изучении Византии заключаются насущные потребности Русской науки и нравственный долг Русского народа.