Пять слов о покаянии

Оттоле начат Иисус проповедати и глаголати: покайтеся, приближися бо Царство Небесное (Матф.4:17).

Это начало общественной проповеди Христа Спасителя есть вместе существенное содержание и отличительный характер всей его проповеди. Утешал ли Он труждающихся и обремененных, – Он указывал на то, что Христос прииде в мир призвать не праведныя, но грешныя на покаяние, и в Себе Самом обещал им вечное упокоение; обличал ли кого, Он обличал за жестокость и нераскаянность, за упорство и самоуверенность в своей святости и совершенстве, истреблявшую в душе человека и последнюю искру сознания своей виновности и греховности пред Богом; предлагал ли людям, сидящим во тьме и сени смертной, истинное учение веры о Боге, Отце Своем и Отце по благодати усыновления нашем, о Себе Самом, как Спасителе мира, о Духе Святом, как освятителе греховного человечества, – все учение его было проникнуто мыслью о виновности человека пред Богом, о растлении всего человечества, о необходимости обращения к Богу всем сердцем и всем существом своим, одним словом – мыслью о покаянии; раскрывал ли пред своими слушателями тайны Царствия Божия, Он необинуясь свидетельствовал, что мытари и грешницы, кающиеся предварят вступлением в него сынов царствия – гордых и самонадеянных; объяснял ли нравственный закон, напечатленный в совести каждого, но затемненный страстями, а многими и совсем забытый, – Он во главе угла называл блаженными нищих духом, смиренных и сокрушенных сердцем и возвещал горе нераскаянным. Одним словом, первое и главное требование Господа Иисуса Христа от всех есть требование покаяния, сознания себя греховными пред Богом, упования не на свои заслуги или добродетели, а на благодать Божию.

Св. Церковь Христова продолжает дело Христа Спасителя. Искупление, совершенное Господом Иисусом Христом для всего мира, она прилагает к каждому из нас, усвояя каждому искупительные заслуги Его. А потому, по примеру и наставлению Господа, она непрерывно оглашает слух всех верных проповедью о покаянии, а в настоящее время, вводя нас во всечестные дни поста и покаяния, заранее учащает напоминание нам о сей обязанности нашей в своих молитвословиях и чинопоследованиях, в своем чтении и пении. И чем ближе будет к посту, тем больше и чаще будет оглашаться слух наш наставлениями о покаянии. Не неприличным считаем потому посвятить в недели, предшествующие дням постным, по нескольку минут собеседования с вами, возлюбленные о Господе, о покаянии.

Проповедь о покаянии началась еще в раю. Когда злополучные прародители, вняв обольщению хитрого соблазнителя, возжелали быть яко бози, ведуще доброе и лукавое (Быт.3:5), и вместо того, вслед за нарушением заповеди своего Творца и Господа, ощутили себя нагими, совесть тотчас же обличила преступников. Но семя зла, свободно принятое в себя человеком, не замедлило принести плоды по роду своему. Вместо того, чтобы с корнем исторгнуть из себя грех, они заботятся только прикрыть видимое безобразие его.

Милосердый Господь не оставляет и падшее создание свое без своего промыслительного попечения: Он сам вызывает преступников к покаянию. Адаме, где еси? (Быт.3:9) взывал Он, с любовью ища заблудшего, думавшего в ослеплении своем скрыться от вездесущего и всеведущего Бога посреди древа райского. Я не стану повторять пред вами, братья, историю грехопадения прародителей: она всякому известна. Довольно заметить, что на глас любви Божий, призывавший к покаянию, не последовало со стороны грешников искреннего, чистосердечного раскаяния. Когда уже нельзя было больше скрывать своего преступления, человек-преступник думал оправдываться пред Богом, ссылаясь на других: Адам слагал вину на жену, а косвенно и на самого Бога, создавшего жену: жена, юже дал еси со мною, та ми даде..., и ядох (Быт.3:12), а жена в свою очередь на змия: змий прельсти мя и ядох (Быт.3:13).

С сего несчастного времени проповедь о покаянии непрерывно стала оглашать слух падших сынов и дщерей человеческих. Начинает проповедь сию Сам Господь, продолжают ее по повелению Господа избранные им лица.

Первое семя падшего прародителя было не только зараженное грехом по естеству, не только со злым направлением воли – творить зло по произволу, но и с упорством и ожесточением во зле. Каин не сознает своей виновности пред Богом, и когда Господь, желая вразумить его, являет ему видимый знак своего неблаговоления, он, в бессильной злобе отмстить Господу, мстит брату своему. Новосозданная земля, уже лишенная части своего благословения за первое преступление человека, в первый раз делается свидетельницей ужасного злодеяния; еще не запятнанная нечистотами человеческими, она обагряется братоубийственною кровью, и вопиет к Богу об отмщении. Но преступник, заглушивший в себе голос совести, не слышит сего вопля. Долготерпеливый Господь сам более внятным голосом вызывает преступника к раскаянью; преступник отвечает гордым упорством и ожесточением: «разве я сторож брату своему»?

Енох, по слову писания, образ покаяния родом, по свидетельству Св. Апостола, проповедовал нечестивым современникам своим: се приидет Господь во тьмах святых [Ангел] Своих, Сотворити суд о всех и изобличити всех нечестивых о всех делех нечестия их, имиже нечествоваша, и о всех жестоких словесех их, яже глаголаша нань грешницы нечестивии (Иуд.1:14–15). Какой успех имела сия проповедь, можно видеть из того, что при внуке его растлеся же земля пред Богом и наполнися земля неправды и виде Господь Бог землю, и бе растлена (Быт.6:11–12).

Растленная и оскверненная грехами человеческими земля не могла оставаться такой на долгое время; Господь определяет истребить все живущее на земле и омыть самую землю водами потопа. Но, по милосердию своему не тотчас приводит в исполнение Свое определение, a возвещает о нем заранее, желая устрашить нечестивых угрозой казни. Ной по повелению Господа 120 лет проповедует о покаянии и словом, и наконец делом, строя ковчег для спасения от вод потопа. Что же делают оглашаемые сей проповедью? Едят, пьют, женятся и посягают, да глумятся над проповедником, пока не вошел Ной в ковчег и воды потопа не потребили всех от лица, земли.

Страшная кара гнева Божия задержала разлив нечестия и заставила людей быть более внимательными к себе, но ненадолго. Нет нужды перечислять призывные гласы любви Божией к покаянию и исправлению себя и те ответы, какие давали люди на сии призывания. Довольно указать на некоторые более разительные.

Моисей является пред Фараоном с требованием от имени Божия отпустить народ послужить Господу Богу, и в доказательство своего Божия посланничества совершает такие знамения и чудеса, в которых и сами волхвы египетские не могли не признать силы Божией. Что же Фараон? Кто есть, его же послушаю гласа? Я знать не хочу Господа и Израиля не отпущу (Исх.5:2), и с каждой казнью более и более ожесточает сердце свое.

Избранный народ Божий постоянно слышал гласы, призывающие к покаянию и обращению, то от Самого Бога непосредственно, то от нарочито воздвигаемых Им посланников; и не смотря на то, когда последний из ветхозаветных пророков, обличая их за отступление от Бога, говорил: Прогневляющии Бога словесы вашими, они, как немало невиновные, с недоумением спрашивали: о чесом прогневахом его? (Мал.2:17). Когда призывал их от имени Божия к обращению, они в ослеплений вопрошали: как нам обратиться? (Мал.3:7).

Видите, братие, почему проповедь о покаянии непрерывно оглашала слух падшего человека, начиная от первого грехопадения до явления на земле Христа Спасителя. Для спасения нашего нужно было, чтобы мы восчувствовали свою греховность пред Богом, сознали бессилие свое уврачевать себя и возжелали небесного врачевства. Иначе как было врачевать того, кто в гордом самоослеплении или равнодушной беспечности о своем спасении, не сознавал себя болящим и не считал нужным искать небесного врачевания. А этого-то чувства, этого-то сознания и желания и не было в людях долгое время, пока наконец многоразличными путями промысла Божия не возбуждено было в нем желание спасения, так, что если не все, то многие, переиспытавшие все средства ко спасению, с томительным беспокойством стали спрашивать: «что сотворим»?

Но то было в древнем мире, когда еще приготовлялся род человеческий к принятию грядущего Царства Божия на земле. Теперь – другое время. Вера Христова распространилась по всему миру; Царство Божие – Церковь Христова основана и стоит непоколебимо; человечество пришло теперь к убеждению в своей слабости и бессилии для добра. В настоящее время кто, по крайней мере, из христиан, не знает, что он грешен и виновен пред Богом? Зачем же и теперь непрерывно продолжается проповедь о покаянии и по временам, как например, в предстоящие седмицы, Св. Церковь нарочито усиливает для нас сию проповедь? Затем, что и теперь нередко омраченная совесть и лукавое сердце, или совсем не отзываются на глас любви Божией, призывающей к покаянию и обращению, или отзываются одним общим и холодным признанием себя грешником без внутреннего сокрушения о грехах. Есть много и весьма различных греховных состояний, препятствующих истинному покаянию, а иногда и прямо делающих его невозможным. Изображению сих состояний посвятим собеседования наши в грядущие седьмицы. Аминь.

Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче!

Господь Бог, по неизреченной благодати своей, всех и каждого призывает к обращению и покаянию и всегда готов принять к Себе истинно кающихся, но человек-грешник, не всегда способен бывает принести истинное покаяние во грехах своих. На глас любви Божией, призывающий к покаянию и обращению, и омраченная совесть, и лукавое сердце, нередко или совсем не отзываются, или отзываются одним общим и холодным признанием себя грешниками, без внутреннего сокрушения о грехах. Посему-то св. Церковь, приготовляя нас к нарочитым дням покаяния, влагает в уста и сердца наши умилительную молитву к Господу Жизнодавцу, чтобы Он Сам, отверзающий нам двери милосердия своего, отверз силою благодати своей и двери сердца нашего для принесения истинного покаяния: покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче!

Что же препятствует человеку принести истинное покаяние? Есть много и весьма различных греховных состояний, затрудняющих истинное покаяние, а иногда делающих его совсем невозможным.

Первое из таких погибельных состояний есть состояние духовного нечувствия или сердечного окаменения. Ужасное состояние! Существу живому дойти до бесчувствия значит тоже, что умереть, существу нравственному, каков человек, прийти в состояние окамененного нечувствия, значит заранее осудить себя на вечные мучения в пропасти адской. Образец такого состояния чтимое ныне Евангелие представляет в лице Фарисея. Не замечая за собою тяжких преступлений, которые невольно могут потрясать совесть своею необыкновенностью, встречая такие преступления в других и сравнивая себя с ними, совесть его, усыпленная делами внешнего благочестия, совершаемыми без участия сердца, по привычке, по приличию, иногда по необходимости или по расчетам корыстолюбия и из тщеславия, была покойна, не замечала ежедневных и ежеминутных своих грехопадений, и он с самодовольством останавливает внимание свое на себе. Боже, хвалу Тебе воздаю, яко несмь якоже прочии человецы, хищницы, неправедницы, прелюбодее, или якоже сей мытарь. Пощуся двакраты в субботу, десятину даю всего елико притяжу, (Лк.18:11–12) – говорил с самодовольством в молитве своей к Богу фарисей.

«Ко мне не относится подобное изображение», может подумать иной. Дал бы Бог, чтобы оно не относилось и ни к кому из нас. Братие: но и мняйся стояти должен беречься, чтобы не упасть (1Кор.10:12), заповедует св. Апостол. В том-то и заключается гибельность духовного нечувствия, что оно не дает человеку видеть себя в истинном свете, что человек не сознает своей духовной бедности, не чувствует своего окаянства. Не удивительно потому, что многие, сами не замечая того, стоят близко на краю этой пропасти.

«Безболезненный, или бесчувственный об исцелении язвы разглагольствует, но свою рану всегда растравляет; худо я делаю, вопиет, но паки с охотою на злое прилежит дело. О смерти любомудрствует, но живет, как бы был бессмертен; при воспоминании о разлуке души от тела воздыхает, но сам во всю жизнь дремлет, аки бы был вечный. Хвалит молитву, но сам от оныя яко от бича убегает. Милосердых прославляет, а сам нищих ругает. Много говорит о бдении, и тотчас погружается в сон» (Лествица, ступень 18) – вот некоторые черты, определяющие сие состояние, которые собраны опытными наблюдателями над душой человеческой. Приложим их к себе самим, чтобы видеть, не близко ли и мы стоим к сей пропасти.

Бесчувственный об исцелении язвы разглагольствует, но свою рану всегда растравляет; говорит, что он болен, а, сам не перестает вкушать вредной пищи; худо я делаю, вопиет, но паки с охотою прилежит на злое дело; языком себя бранит, но делом защищает» – вот общее изображение состояния духовного нечувствия. Не знакомы ли и нам сии вопли? Не узнаем ли мы самих себя в этом изображении? Худо я живу, говорит один; дурно я делаю, вопиет другой; грешник я пред Богом, великий грешник, восклицает третий, – но и тот, и другой, и третий так часто и ограничиваются только сими одними воплями: и первый продолжает худо жить, и другой дурно делать, и третий – грешить, как будто одних этих восклицаний достаточно для изглаждения преступлений. Что же это, как не духовное нечувствие и омертвение?.. Правда, здесь есть еще сознание своего греховного состояния; но какое сознание? Холодное, безжизненное, мертвое. Да и это бывает не всегда. Не случается ли, что, произнося по привычке: грешник я, – мысленно мы не находим в себе никаких грехов, тяготящих нашу совесть? А это не есть ли ясный признак, что сердце наше окаменело, совесть наша заглохла?

«О смерти любомудрствует, но живет, как бы был бессмертен; при воспоминании о разлуке души от тела воздыхает, но сам во всю жизнь дремлет, аки бы был вечный». – А мы часто едва ли не заходим далее по гибельному пути нечувствия? У нас и любомудрствовать о смерти считается не всегда приличным, а предоставляется это разве нарочитым проповедникам с церковной кафедры. Мы и воспоминаем о разлуке души от тела разве только при особенных случаях; – но и тогда как редко проторгается искреннее воздыхание сердца! Какой же жизни ожидать после сего? Не жизни, a разве дремоты, в которой и проходит вся жизнь, нередко до последней минуты существования на земле.

«Хвалит молитву, но сам от оныя яко от бича убегает». – Молитва, по словами святых и блаженных отцов, тоже для души нашей, что дыхание для нашего тела. Значит, усердие к ней может служить верным мерилом нашей истинной духовной жизни, а невнимание – нашего духовного омертвения и нечувствия. Посмотрим же, каки мы молимся, если только молимся?

Непрестанно молитесь (1Фес.5:17), заповедует св. Апостол всем христианам. А сколько между нами непрестанных молитвенников? Мы едва понимаем, что такое непрестанная молитва, и как она возможна: до того чужда нам сия заповедь. Снисходя нашей слабости, св. Церковь заповедует всем верующим молиться по крайней мере в урочные времена. Что же? Как воспользовались мы сим снисхождением? Будем беспристрастны к самим себе: отбросим все те молитвы, которые совершаются нами не только без молитвенного духа, но иногда и без сознания о том, что мы молимся и о чем молимся. Суд на таковую молитву давно уже изречен Господом: приближаются Мне людие сии усты своими и устнами чтут Мя, сердце же их далеко отстоит от Мене, всуе же чтут Мя (Ис.29:13).

Господь сердцевидец не приемлет таковых молитв. А за исключением их, сколько останется их у нас? Остаются еще молитвы общественные, церковные. Но молитва в церкви как часто и бывает только молитвой церкви, а не нашей? А при таком состоянии невозможна истинная жизнь духа. Ее и нет действительно: оттого то молитва для нас тяжкий подвиг; оттого то у нас на все достает времени, и нет его только для одной молитвы; оттого то и случается иногда, что и совесть возбуждает человека к молитве и время остается праздным, но какое то внутреннее нерасположение отвлекает его от молитвы; оттого то мы часто и бегаем от молитвы, как от бича.

«Милосердых прославляет, а сам нищих ругает». – И мы часто не прочь от того, чтобы ублажить милосердых, – а кто имеет, тот, иногда по крайней мере, и помогает нуждающимся братиям. Но прежде чем признаем себя действительно милосердыми, прежде чем усвоим блаженство, обетованное сострадательным, не забудем припомнить, что не тако зрит Бог, якоже человек; яко человек зрит на лице, Бог же зрит на сердце (1Цар.16:7), отбросим те случаи благотворительности, в которых мы помогали ближним своим или от стыда – отказать просящим, или из желания избыть скорее докучливых их просьбе, или из желания – показать себя сострадательными в глазах других, – словом, все те случаи, в которых мы благотворили ближними не из любви к Богу и ближним: такая благотворительность не имеет цены пред Господом Сердцеведцем. А многие ли воспитали в себе истинную любовь к Богу и ближним? Не чаще ли случается, что мы, подавая руками требующим братиям, в сердце своем негодуем на них, и таким образом сами же разрушаем то, что, по-видимому, созидаем, сами отнимаем у себя блаженство, усвояемое от Господа сострадательным?

«Много говорит о бдении и тотчас погружается в сон». – А между нами редко приходится слышать, чтобы кто и говорил о бдении, да и многие ли знают, что такое молитвенное бдение, о котором здесь речь? Больше знакомы нам бдения, совершаемые церковью во дни нарочитых празднеств. Снисходя нашей слабости, церковь значительно сокращает продолжение сих бдений, – так что вместо бдений в собственном смысле всенощных, каковыми были они в древности, теперь они далеко не занимают и половины ночного времени. Не смотря на такую снисходительность, ни величие праздников, под которые совершаются сии бдения, ни особенная торжественность богослужения на них, ни особенно громкий призыв в сие время к богослужению не в силах пробудить некоторых от духовного нечувствия. И из тех, которые приходят к богослужению, все ли совершают действительно молитвенное бдение? Вместо бдений молитвенных во славу Божию и спасение души, дух века изобрел свои бдения, которые многими посещаются с большим усердием, чем бдения церковные. Святится ли на таковых бдениях имя Божие, приобретается ли чрез них вечное спасение, – об этом лучше знают те, которые часто посещают их. Нельзя только не примечать, что чем более кто предан бдениям мирским, тем менее расположен к бдениям церковным, а это ясный знак, что дух мира как во многом другом, так и в этом, прямо противоположен духу церкви и духу Христову. Отсюда-то происходит, что на погибель души своей многие готовы бдеть всю ночь, а для спасения ее не могут побдеть и одного часа... Отсутствие в сердце расположенности к бдениям молитвенным, по тесной связи всех сил души, переходит нередко и в сознание и обнаруживается прямым отрицанием пользы и необходимости их и разными нападениями на них, как несовместимых с природой человека. А это что иное, как не нечувствие души, и нечувствие окамененное?

Господи, избави мя окамененнаго нечувствя! Если не все, то многие каждодневно повторяют пред Господом молитву сию; но по тому же гибельному нечувствию нередко язык произносит одни звуки сей молитвы, а окамененное сердце не разумеет ни духа, ни смысла ее.

«Пребывай чаще во бдении, размышляя о страшном суде; молись часто при костях мертвых, неизгладимо начертывая в сердце своем их изображения». (Дух. леств. ст. 18), – вот советы опытных в духовной жизни подвижников, желающих избавиться от сего состояния. Аминь.

Всяк творяй грех, раб есть греха.

Другое погибельное состояние, препятствующее истинному покаянию, а в высшей степени делающее его почти совсем невозможным, есть состояние греховного рабства. Раб исполняет волю господина своего нередко против собственной своей воли. Повелит господин идти куда, – идет, хотя бы и не захотелось; прикажет делать то или другое, – делает, хотя бы и сознавал не только бесполезность, но и прямой вред от дела, воспретит что-либо, – повинуется, хотя бы сердце обливалось при этом кровью. Одним словом: он имеет свою волю, но не имеет возможности приводить ее в исполнение, а должен исполнять волю другого, хотя бы она была и несогласна с его желанием. Не говоря уже о том, сколько унизительно и постыдно подобное положение для человека – существа разумно-свободного, – но что если господин, распоряжающийся волею раба, неразумен, своенравен, прихотлив, жесток? Тогда жизнь раба бывает невыносима: она хуже самой смерти.

Но еще хуже, сто крат хуже положение грешника, через долговременное потворство своим греховным привычкам дошедшего до состояния греховного рабства. Грех, овладев душой человека, распоряжается ею с такими самовластием, пред которым требования самого жестокого и прихотливого господина ничто: он ни на минуту не дает ей покоя, мучит и терзает ее, доколе не низведет ее на самое дно адово. Видали ли вы, братия, как рыбари извлекают удилами рыбу из воды? Прикрыв смертоносное острие какою-нибудь пустою приманкою, они закидывают удицу в воду; с жадностью бросается на сию приманку неразумная рыба, схватывает и глотает ее, а с нею вместе и уду, и чувствуя уязвление, начинает метаться туда и сюда, но не может освободиться. Доколе находится в ней поглощенная ею уда, она вполне и всецело во власти ловца, куда захочет он, туда и повлечет ее; когда захочет, тогда и вытянет наружу. Вот живой образ погибельного состояния души, дошедшей до греховного рабства. Грех – это дьявольская удица, которую враги спасения нашего, прикрыв какою-нибудь пустою приманкою, или, как говорит Св. Апостол, временной греха сладостью, забрасывает, чтобы уловить нас в свою его волю. Обольщаясь сей приманкой, человек схватывает смертоносную удицу, – и тотчас же мнимая сладость греха сменяется горечью отравы: уязвленная грехом совесть не дает покоя человеку и он мечется туда и сюда, стараясь заглушить упреки совести. Вот первое неизбежное следствие греха. Здесь еще без большого усилия мог бы человек освободиться от смертоносной удицы, извергнув из себя покаянием дьявольскую отраву, но дьявол как опытный и искусный ловец, – а он весьма искусен, ибо упражняется в этом погибельном занятии целые тысячелетия, – не вдруг дает чувствовать человеку сети, которыми опутывает его; иначе при неглубоко еще вошедшем в сердце острие уды, при силах еще не ослабленных борьбой со грехом, они без труда могли бы еще сорваться с удицы и нанесенная ею язва легко могла бы быть уврачевана. С этою целью он помогает человеку заглушать в себе упреки совести, нарочито на столько распускает свои сети, чтобы человек не вдруг заметил свое погибельное рабство. Мало по малу угрызения совести становятся слабее, и в противоположность тому – представление сладости греха живее. Является новый повод ко греху, – и снова повторяется греховное действие, и снова начинаются те же упреки совести, с тем только различием, что теперь язва душевная стала глубже и человеку труднее освободиться от принятого им яда греховного.

За другими действием совершается третье, четвертое и т.д., так что иногда человек и сам не приметит, как наживет известный греховный навык, с которым уже трудно бороться. А между тем с каждыми повторением греховного действия более и более уязвляется душа, больше и больше ослабляются силы ее для борьбы с грехом, теснее и теснее становится круг ее свободы, – и бывает нередко, что опомнится несчастный тогда уже, когда весь опутан сетями греха, когда вполне состоит уже во власти диавола. Тут-то, братия мои, бывают страшные явления, могущие потрясти душу самого нечувствительного человека: видит человек во всей наготе все безобразие своей страсти, сознает гибельность своего положения, – гибельность не для себя только, а и для близких к нему, для своих семейных, которые от скорби и печали забывают снести хлеб свой и питие свое с плачем растворяют, – для жены, у которой от гласа воздыхания начинают уже изсыхать ее кости и прилипать кость к плоти, – для детей, остающихся без надлежащего призора и воспитания и во цвете юных лет уже заражающихся примером гибельной страсти, а может быть еще до рождения своего уже отравленные в самом естестве своем, – для родных и знакомых, которые еще не отвратились от него; желает освободиться от него, осуждает сам себя, дает всевозможные клятвы и обеты, что не будет больше удовлетворять своей страсти, проклинает сам себя и все-таки не может совладеть с самим собою; плачет и рыдает и все-таки совершает неподобная. Душа его жива уловлена дьяволом в свою его волю, и он, считая его верною добычею своею, издевается до времени над своей жертвой, как бы забавляясь терзаниями и мучениями ее.

Не многие, правда, доходят до такого ужасного состояния. Но когда дело идет о вечном спасении или вечной погибели, там не слишком важно, много ли, мало ли таковых. Кто поручится, что и каждый из нас не дойдет до того же, если станет поблажать своим похотям? И кто знает, не стоят ли уже многие на сем погибельном пути, хотя и не успели еще пройти весь? И мняйся стояти, напоминаю вам слово заповеди Св. Апостола, должен беречься, чтобы не упасть. Если бы кому-либо из дошедших до такого погибельного состояния в самом начале или даже в средине пути было представлено как бы в картине то, до чего дойдет он наконец, он без сомнения с ужасом отвратился бы от сего изображения. Никто не рождается порочным, a делается таковым неприметно, шаг за шагом. Постепенный ход по сему погибельному пути представляет Христос Господь в чтенной ныне евангельской притче о блудном сыне.

Первый шаг по сему гибельному пути, знакомый, конечно, каждому и из нас, состоял в том, что сын юнейший – неразумный, неопытный, потребовал у отца принадлежащей ему части имения: отче, даждь ми достойную часть имения (Лк.15:12). Не скудость или недостаток в чем-либо, не рассчетливая бережливость отца заставили юнейшего сына предъявить отцу такое требование, a своеволие, которому тягостно было быть в зависимости от отца, повиноваться воле родительской. Ему казалось, что он настолько уже опытен, что может, сам распорядиться принадлежащим ему имением, настолько предусмотрителен, что может избежать всех опасностей и провести и без надзора жизнь счастливо и благополучно.

За первым шагом не замедлил последовать и второй! и не по мнозех днех, собрав все, мний сын отыде на страну далече (Лк.15:13). Присутствие отца тяготило своенравного сына. На глазах его он считал себя стесненным, не мог располагать выделенным ему имением по своему произволу. И вот он стремится удалиться из-под родительского крова, чтобы ничто не напоминало ему о его обязанностях в отношении к отцу, ничто не мешало ему употреблять доставшееся ему имение, как ему хочется, ничто не отравляло его наслаждений: отыде на страну далече.

И стал на всей своей воле, соделался полновластными распорядителем самого себя; и без сомнения, радовался, торжествовал, не понимая, что радуется собственной погибели. Чужая дальняя сторона не то, что родительский кров. Там не кому ни совет подать, ни остановить вовремя, ни предостеречь от опасности, а мнимая своя опытность на деле оказалась совершенным бессмыслием, воображаемая предусмотрительность – полным неразумием. Понятно, что должно было выйти отсюда: и ту расточи имение свое, живый блудно (Лк.15:13).

Казалось бы, теперь время одуматься, тем более что в след за растратой имения наступил крепкий голод в той стране, который томительно давал себя чувствовать своевольному сыну. Но какая-то непреодолимая сила влечет несчастного дальше и дальше в бездну погибели, И шед и прилепися к единому от житель страны той, и посла его на село свое пасти свиния (Лк.15:14).

Довольно. Предоставляю вам самим, братие, внимательно обдумать дома дальнейшие шаги блудного сына по пути нечестия, и беспристрастно рассмотреть самих себя, чтобы видеть, не имеют ли какие-либо черты приточного изображения живого применения и к нами. Аминь.

«Множество содеянных мною лютых помышляя окаянный, трепещу страшного дня судного; но надеяся на милость благоутробия Твоего, яко Давид вопию ти: помилуй мя Боже, по велицей Твоей милости».

Вот чувствования истинно кающегося! Искреннее покаяние начинается внимательным и беспристрастным рассмотрением собственных своих мыслей, желаний и действий, из которых слагается вся наша жизнь. Такой обзор своей жизни, если только он произведен внимательно и беспристрастно, сам собою приведет человека к сознанию о множестве содеянных им лютых. Ибо, если, по слову писания, и праведник, внимательно и неусыпно следящий за своими мыслями и желаниями, седмижды на день падает, то что сказать о большей части людей, которые живут, сами не давая себе отчета в том, как они живут? Их грехопадения простираются не до седми крат на день, но нередко до семидесяти крат седмерицею. Живое представление такого множества грехопадений своих в связи с мыслью о страшном суде Божием, на котором потребуется отчет не только за всякое действие греховное, но и за всякое слово праздное и мысль непотребную, и будут не только испытуемые все дела наши, но и истязуемые помыслы и советы сердечные, – не может не действовать на сердце человека; оно заставляет его трепетать при одной мысли о страшном дне судном. Вера во Христа Иисуса, пришедшего в мир грешный спасти, растворяет сей трепет упованием прощения грехов от Бога ради заслуги Единородного Сына Его, и грешник из глубины покаянного сердца с трепетом, но вместе с сыновним дерзновением, вопиет к Богу: «Помилуй мя, Боже, по велицей Твоей милости».

Вот в кратких чертах ход истинного покаяния и существенные условия его: недостаток того или другого из сих условий препятствует, а иногда и прямо делает невозможным истинное покаяние.

И 1), бывает иногда, что человек вовсе не помышляет о множестве содеваемых им лютых. По свидетельству Слова Божия, грешник, пришедши во глубину зол, нерадит. Он до того свыкается с своими грехопадениями что огрубевшее сердце не чувствует язв греховных, заглохшая совесть не поражается ими, человек в таком состоянии пьет, как говорит, писание, пьет беззаконие яко воду, так что ему и на мысль не приходит другой образ жизни, кроме жизни греховной. Это состояние нравственного омертвения, переходящее нередко, при попытках вразумления или обличения, в состояние ожесточения во зле. Возбудить искру покаяния в человеке, дошедшем до подобного состояния бессильны средства человеческие: здесь потребна всемощная сила Божия, животворящая мертвыя и претворяющая сердце каменное в плотяное. Но иногда и всесильная сила Божия бываете бессильна пред упорством и ожесточением человеческим. Некогда пророк Иеремия взывал ко Господу: бил еси их и не поболеша, сокрушил еси их, и не восхотеша прияти наказания: ожесточиша лица своя паче камене, и не восхотеша обратитися (Иер.5:3). Ужасное состояние! Когда бьют животное неразумное, оно чувствуете боль, бежит, или кричит, когда о камень сильно ударяют молотом, он разбивается. А человек! О грешник нераскаянный! Господи, бил еси их, и не поболеша, ожесточиша лица своя паче камене...

2) Еще чаще случается, что человек и знает свои грехопадения, сознает себя грешником, не оправдывает себя никакими обстоятельствами, a более внимательный к себе может даже перечислить свои греховные действия: но сердце при этом не смущается, совесть покойна; он с таким же равнодушием передает историю своих грехопадений, с каким и всякую другую, не имеющую для него никакой важности. И не чаще ли всего отцам духовным приходится встречать такого рода кающихся? На предлагаемые им вопросы они по привычке, по заведенному порядку, отвечают сознанием себя грешниками, – но при этом нет ни живого сознания важности своих грехов, ни сокрушения сердечного об оскорблении ими всеблагого Бога, ни решимости исправить себя. Что же происходит отсюда? Мы оставляем пред отцом духовным длинное перечисление наших грехопадений, и выходим из святилища покаяния с застарелыми язвами души, не очищенными сокрушением сердечным; оттого-то едва успеем отойти от отца духовного, как снова принимаемся за прежние греховные дела, и случается с нами, скажу словами Св. Апостола, истинная притча: пес возвращен на свою блевотину, и свиния омывшися в кал тинным. (2Пет.2:22)

3) Бываете и наоборот: раскрытый пред внутренними очесами совести язвы греховные до того смущают душу, до того потрясают сердце человека, что он теряет упование на благость и милосердие Божие. Это состояние отчаяния. Вящшая вина моя, еже оставити ея ми, (Быт.4:13) говорил первый братоубийца после обличения Богом его греха и, не помышляя об уврачевании души, заботился только о жизни телесной. В наше время подобное состояние разрешается большей частью еще худшими последствиями: человек не заботится и о телесной жизни, а дерзает самовольно прекращать ее прежде времени, чтобы без промедления из бездны отчаяния перейти в бездну адову. Человек, дошедший до такого несчастного состояния, не способен сам воссылать к Богу покаянную молитву: за него обязаны другие собратия его молиться, чтобы Господь, имя же весть судьбами, отверз ему двери покаяния.

4) Бывает, наконец, в противоположность сему и излишнее упование на благость и милосердие Божие. То, что по преимуществу должно бы располагать человека к искреннему покаянию, к сокрушению о грехах своих, для невнимательного и беспечного служит мягким возглавием, на котором он спокойно засыпает. Господь благ и милостив, рассуждает беспечный; он знает немощь нашу и по милосердию своему простит грехи мои. Так, Господь благ, безконечно благ, но или о богатстве благости и кротости и долготерпении Божии нe радиши, не ведый, яко благость Божия на покаяние тя ведет, (Рим.2:4) говорить Св. Апостол? по жестокости же твоей и не покаянному твоему сердцу собиравши себе гнев в день гнева и откровения праведного суда Божия (Рим.2:5). Господь милосерд, бесконечно милосерд, но только к истинно кающимся. Не рцы, говорить премудрый, согреших, и что ми бысть? Господь бо есть долготерпелив, щедрота Его многа, множество грехов моих очистить. Милость бо и гнев у Него, и на грешницех почиет ярость Его (Сир.2:4–6). Кто и что защитит грешника от сего гнева и ярости на страшном суде Божием, если он здесь не покается, не сокрушит окаменелого своего сердца и не будет выну взывать к милосердому Господу покаянным гласом Давида: помилуй мя, Боже, по велицей Твоей милости?

Не мало уже, братие, перечислили мы различных состояний душевных, препятствующих истинному покаянию. В обыкновенном житейском быту, когда предпринимают что-нибудь важное, то заранее обдумывают дело со всех сторон, наперед соображают все трудности и препятствия, какие могут при этом встретиться, и в случае каких-либо недоумений, обращаются за советом к другими людям, которым предпринимаемое дело более известно. Мы вступаем в подвиги поста и покаяния, готовимся очистить совесть свою от мертвых дел чрез таинство св. покаяния. Дело, как всякий видит и знает, чрезвычайной важности. Нужно потому заранее внимательно обдумать, к чему готовимся приступить, беспристрастно обозреть жизнь свою, вникнуть в состояние души своей, испытать совесть свою по заповедям Божиим. Неудивительно, что многие, по непривычке, не сумеют сделать подобного самоиспытания; у других, по неопытности, могут возникнуть при этом различные недоумения. За разрешением их нужно обращаться к людям более нас опытным в духовной жизни. Дело, повторяю, стоит того; ибо от него зависит вечное спасение или вечная погибель души. Аминь.

«Аз есмь, Аз есмь заглаждаяй беззакония твоя Мене ради, и грехи твоя, и не помяну. Ты же помяни, и да судимся: глаголи ты беззакония твоя прежде, да оправдишися» (Ис.43:25–26).

Так никогда утешал Господь избранный народ свой чрез Пророка своего, предрекая им об имеющем открыться в свое время спасении. Так и теперь, по совершении дела искупления, утешает чрез Св. Церковь свою всякого истинно кающегося и смущаемого совестью грешника – уже не обетованием только прощения грехов, но действительным изглаждением их. Во гресех твоих стал еси предо мною, говорит Он к каждому из нас, и в неправдах твоих. Аз есмь, Аз есмь заглаждаяй беззакония твоя и грехи твоя, и не помяну.

Обетования Божии, братия, по слову Апостола, суть ей... и аминь (2Кор.1:20), непреложны и неизменны. Обетовал Господь загладить беззакония наши, и заглаждает действительно; обещал даже не вспоминать о грехах наших, и не вспоминает о них ни в сей век, ни в будущий, лишь бы только мы со своей стороны выполнили то условие, какое требуется от нас.

Какое условие? Tы же помяни... глаголи ты беззакония твоя прежде. Если, по заповеди Св. Церкви, каждый христианин, отходя ко сну, ежедневно должен пересмотреть в уме все, сделанное им в течение дня, то тем необходимее сие для готовящихся приступить к таинству св. исповеди и причащения животворящего тела и крови Христовой.

Итак, готовящийся к исповеди грешник, если истинно желаешь принесть искреннее, вседушевное покаяние во грехах своих и получить прощение в них, помяни прежде всего пред своею совестью грехи твои и потом глаголи их пред служителем Божиим, – и оправдишися.

Что же именно – какие дела свои нужно пересматривать и вспоминать в себе самом кающемуся грешнику? На это лучше всего каждому может отвечать собственная совесть. Впрочем, чтобы для непривыкших к подобному самоиспытанию несколько облегчить труд сей, можно указать некоторые общие стороны, с каких можно рассматривать дела свои.

Помяни, прежде всего, все, что сделано тобою против закона Божия, начиная от первого проблеска сознания в детстве до настоящего времени. Помяни все неодобрительные поступки детства твоего, в которых проявлялся первый зародыш превратного направления твоей воли, но которые и сам ты, a нередко и окружающее тебя, скрывали под преступным названием детских шалостей; помяни, далее, все бурные порывы юности твоей, когда ты по пустому растрачивал силы твои, как бы не чая, когда и как изжить их; помяни все порочные дела зрелого мужества, более, по видимому, спокойные и более рассудительные, но зато и более преступные, – все беззаконные деяния дряхлой старости, содеянные уже не по какому-либо мгновенному увлечению, а по нажитой и укоренившейся привычке. Позаботься, чтобы все это, едва мерцающее в памяти твоей, предстало пред тобою живо, как бы сейчас соделанное тобою, чтобы ты увидел все это, как бы в одной целой картине, – и тогда ты, может быть, ужаснешься самого себя и из глубины души воззовешь покаянным мытаревым гласом: Боже, милостив буди ко мне грешному!

Но это только одна часть греховных дел наших. Припомни не только то, что соделано тобою против закона, но и то, что опущено или не соделано по требованию закона. Помяни, сколько раз ты не радел о богатстве благости Божией, и кротости, и долготерпении, ведших тебя на покаяние; сколько раз противился зову благодати Божией, с любовью искавшей твоего спасения; сколько случаев к добродетели, подаваемых милостью и любовью Господа, пренебрежено тобою; сколько даров естественных и благодатных без пользы зарыл ты в землю, как раб ленивый и неблагодарный; или, что еще преступнее, сколько из них расточил ты понапрасну, как блудный сын, упоминаемый в Евангельской притче, с тем только важным, но невыгодными для тебя различием, что ты не пришел в себя и не раскаялся в этом пред Отцом Небесными! Припомни все это, частью забытое тобою по невниманию и небрежению, частью не считаемое за грех по привычке и окаменению, – и ты невольно из глубины души воздохнешь и воззовешь с кающимся Царем – пророком: помилуй мя, Боже, по велицей Твоей милости!

Помяни, наконец, и те прегрешения ближних твоих, которых ты был ближайшей или отдаленейшей причиной. Помяни те праздные, а иногда и гнилые или кощунственные слова твои, которые, казалось, исчезли в воздухе вместе с произнесением их, но которые незримо для тебя оставили впечатление в сердце другого, слышавшего их. Припомни всех тех, которые твоим дурным примером или вызваны были к осуждению тебя, или – что еще хуже – соблазнившись им, увлеклись к подражанию тебе. Вспомни все те случаи, когда ты мог обратить грешника от пути нечестия, но пренебрег этими; когда твой совет мог принести ближнему существенную пользу, а ты не захотел дать его; когда твое вспомоществование могло предохранить бедность и нищету от порока и преступления, а ты не захотел отказать себе в своих излишних прихотях; словом, все те случаи, в которых ты прямым или отдаленным образом был виною гибели других, – и ты невольно воззовешь: Боже мой! Какое множество содеянных мною лютых! Согреших, Господи, согреших паче числа песка морскаго. Умножишася беззакония моя, и несмь достоин воззрети и видети высоту небесную от множества неправд моих (Мол. Манас.).

От обзора внешней истории жизни твоей обратись к обозрению внутренней жизни души твоей и рассмотри беспристрастно, из чего большей частью слагается она. Занята-ли душа твоя единым на потребу, или взыскивает помыслов многих, обуревающих и смущающих ее попеременно чрез всю жизнь? Не гнездится-ли в сердце твоем чего-либо прямо порочного, сокровенного от других, а иногда не совсем явного и для тебя самого? А из прошедшей жизни твоей помяни, сколько раз душа твоя болела неправдой, зачинала болезнь и рождала беззакония, хотя по обстоятельствам внешним и не могла проявить его вне себя; помяни все преступные пожелания и порочные похотения души твоей, коими она услаждалась внутренно, хотя и не привела их в исполнение; помяни те не всегда вполне чистые, а иногда и прямо нечистые, своекорыстные и самолюбивые побуждения и цели, которым удерживали тебя от порочных действий, побуждали к той или другой добродетели.

Нельзя не сознаться, что подобное самоиспытание очень нелегко. Когда, освободившись от всех развлечений, войдешь в себя самого, пересмотришь беспристрастно все дела свои и представишь всю жизнь свою, как бы в одной целой картине, то становишься мерзостным в собственных своих глазах, душа невольно отвращается от собственного своего образа и желала бы навсегда закрыть от себя картину собственной своей жизни. Но да не устрашает никого, братие, подобная трудность! Это болезнь души, но болезнь не к смерти, а к жизни. Это томление души при взгляде на свои греховные действия и есть залоги нашего уврачевания: потому что оно рождает печаль по Бозе, которая покаяние нераскаянно во спасение соделовает (2Кор.7:10). После сего остается только с искренним сокрушением исповедать все свои прегрешения пред отцом духовным, воспользоваться его советами, – и благодать Божия, даруемая в таинстве, загладит все грехи наши, потребит все неправды наши, и они не воспомянутся ктому ни в сей век, ни в будущий. – Да не смущает никого тяжесть греховных деяний или застарелость душевных болезней: ибо нет греха столь тяжкого, который бы побеждал человеколюбие Божие, нет столь застарелой болезни, которой не мог бы уврачевать небесный Врач душ наших. Аще исповедаем грехи наша, верен есть и праведен, да оставит нам грехи наша, говорит возлюбленный ученик Христов. Кровь Его очищает нас от всякого греха (1Иоан.1:7–9). Аминь.