Глава XVI. Христианский Восток при Феодосии

Христианские поселения к северу от Дуная, – Ульфила и обращение готов. – Секты. – Совещание 383 года. – Раскол среди ариан и евномиан. – Новациане. – Восторженные секты: мессалиане. – Иконийский епископ Амфилохий. – Григорий Нисский. – Григорий Назианзин. – Епифаний и еретики. – Аполлинарий, его учение и пропаганда. – Диодор Тарсский, Флавиан и Златоуст. – Раскол в Антиохии; Кесарийский собор. – Евсевий Самосатский. – Эдесса и тамошние предания; св. Ефрем. – Палестина. – Кирилл Иерусалимский. – Паломничество: прибытие Григория Нисского. – Руфин и Иероним. – Аравия: культ Марии. Тит Бострийский и его преемники. – Собор 394 года.

Проповедь христианства на Западе почти не переходила границ Римской империи: ей было достаточно дела внутри её, чтобы еще заниматься миссионерством в дальних краях. При том скотты и пикты за пределами римской Британии, саксы, франки и аламаны в независимой Германии были постоянно во враждебных отношениях к империи. Уж достаточно трудно было сдерживать их опустошительный напор, чтобы еще нести в их пределы слово Божие. В некоторых местах, в верхней Германии (Agri Decumates) и к Карпатским горам (Мизия и Дакия) римские поселения перешли за черту Рейна и Дуная, но они погибли при варварских вторжениях середины III века, и в конце концов империя покинула эти слишком удаленные владения. Возможно, что христианство уже кое-где пустило тогда корни, но мы не имеем об этом ни прямого свидетельства, ни косвенных указаний.

Такое положение длилось до конца IV века. За исключением устьев Дуная нигде не слышно о церквах, расположенных за пределами империи, но гораздо больше известий о церквах, разрушенных на её территории набегами варваров.

По ту сторону нижнего Дуная легат нижней Мизии долгое время был стражем проходов между Черным морем и юго-восточным углом трансильванской возвышенности. Под его покровительством стояли на берегу моря различные греческие поселения, города Тира и Ольвия при устье Тираса (Днестра) и Ворисфена (Днепра), Херсонес (Севастополь) и маленькое царство Воспорское (Керчь) при входе в Азовское море. Старинные милетские колонии Тира и Ольвия пришли в большой упадок во времена империи; эллинская культура все более и более падала там под гнетом варварства. После Александра Севера больше не слышно об этих городах, что дает повод думать, что они были разрушены готами. Херсонес и Воспор не разделили их участи: оба эти государства, различные по происхождению и устройству, одно демократическое, другое монархическое, несомненно сильно пострадали от новых варваров и в своей торговле, и в том политическом влиянии, которое они приобрели на скифов и сарматов, однако они уцелели и просуществовали до средних веков. Христианство водворилось там довольно рано: уже в 325 г. на Никейском соборе принимал участие один воспорский епископ⁸⁵⁰, а один херсонесский епископ – на Константинопольском соборе 381 года.

Сами готы уже подверглись влиянию евангельской проповеди с той поры, как водворились поблизости Черного моря. Можно даже сказать, что появление у них христианства связано с теми страшными нашествиями, которые они делали на империю в середине III века. Из своих набегов на Малую Азию они захватили между прочими пленниками много христиан, которые с успехом стали распространять здесь учение Христа⁸⁵¹. Среди них находились и клирики, которые дали организацию первым общинам новообращенных. Воспорская и Херсонесская церкви, а также те, которые находились на нижнем Дунае, не замедлили стать опорными базами для христианской проповеди. На Никейском соборе был епископ из «Готии», по имени Феофил. Некоторые указания дают право приурочить его к группе германцев, осевших после кочевой жизни в Крыму, тогда как вся масса готов и подвластных им племен отхлынула на Запад⁸⁵².

Несколько месопотамских аскетов было сослано в Скифию в последние годы царствования Константина, или, быть может, несколько позднее. Во главе их стоял некий Авдэй. Духовенство обвиняло их, кроме странного образа жизни, в дерзком неповиновении церковным властям, в некоторых ложных учениях, между прочим в антропоморфизме, наконец, в их оппозиции постановлению Никейского собора относительно празднования пасхи⁸⁵³. Аскеты были очень ревностными людьми; обращение готов в христианство показалось им привлекательной задачей; они с жаром взялись за нее и имели некоторый успех; они успели даже устроить монастыри. После смерти Авдэя другой месопотамец Ураний стал во главе управления сектой. Оба они были епископами, правда, неправильно рукоположенными. Они со своей стороны посвятили несколько человек из своих новообращенцев, в частности некоего Сильвана.

Но наиболее замечательными являются труды еп. Ульфилы. Несмотря на свое германское имя, он происходил из семьи пленных каппадокийцев, увезенных при императоре Валериане⁸⁵⁴. В возрасте 30 лет он исполнял обязанности чтеца, несомненно, в какой-нибудь церкви новообращенных, и в это время был назначен готским королем в состав его посольства ко двору Констанция. Придворные епископы заметили его и, вынеся благоприятное впечатление от его способностей, посвятили его в епископы к готам⁸⁵⁵. Вернувшись домой, Ульфила взялся за дело с весьма просвещенной ревностью. Он начал приобщать готский народ к римской и христианской цивилизации. Он составил алфавит, который с успехом заменил старое руническое письмо, и перевел на готский язык большинство книг св. Писания⁸⁵⁶. Большое число его соотечественников приняло христианство. Король Германарих пришел в беспокойство, видя многочисленные обращения своих соратников к религии римлян. Он разгневался и приказал всем миссионерам как Авдэя, так и Ульфилы, уйти обратно за Дунай. Авдэане вернулись на Восток, а Ульфиле и его ученикам, которые последовали за ним в большом числе, было разрешено поселиться в нижней Мизии, близ Никополя. Этот исход относится приблизительно к 349 году. Ульфила прожил еще 33 года. Он был арианином. В 360 г. он заседал на константинопольском соборе и присоединил свой голос к тем, кто одобрил риминийское исповедание. В 383 г., вызванный императором Феодосием вместе с главарями других, отпавших от господствующей церкви, общин, он снова поехал в столицу, где и умер вскоре после приезда. До нас дошло исповедание веры, которое он приготовил и которое было его духовным завещанием; это – чистейшее арианство⁸⁵⁷.

Мера, принятая готским королем против епископа Ульфилы, не остановила окончательно проповеди христианства, шедшей из-за Дуная. Фессалоникский епископ Ахолий очень деятельно заботился о ней. Но времена наступали все более и более трудные. Готы, жившие по Дунаю, поддержали Прокопия в его борьбе против Валента; поэтому последний, освободившись от своего соперника, вступил с ними в войну, которая продолжалась три года (367–369). Проповедники римской религии пострадали от этого столкновения враждующих сторон. К этому времени относятся несколько случаев мученичества. Наиболее полно известна история св. Сабы, утопленного в реке Мусее⁸⁵⁸ в 372 г. Другие были заживо сожигаемы, иногда в большом множестве, в палатках, служивших им церквами⁸⁵⁹.

Будучи подготовлено такими путями, всеобщее обращение готов совершилось вследствие важного политического события. Гунны, перейдя Дон, отбросили готов сперва к Днестру, затем к Серену, угрожая оттеснить их еще далее. Прижатые к самому Дунаю, побежденные просили убежища в римской империи. Их приняли, как гостей и союзников (376 г.), но скоро они стали держать себя хозяевами, и со времени адрианопольской победы (378 г.) их дальнейшая история протекает уже не в соседстве, а внутри самой империи. В момент их вступления в нее, официальное христианство в ней было представлено риминийским исповеданием: константинопольская церковь находилась под руководством арианского епископа. Но это продолжалось недолго; Грациан и Феодосий явно высказались за Никейский символ. С этой стороны варвары не могли испытывать особенного давления. Но у них произошло разделение в епископате. Если епископы в Томи⁸⁶⁰ и Маркианополе⁸⁶¹ были столпами православия, то Авксентий доросторский⁸⁶² был ярым последователем Ульфилы; Палладий ратиарийский⁸⁶³ давно уже был ратоборцем арианского лагеря, и они не были исключениями. Но особенно велико в данном случае было значение Ульфилы. Кто равнялся ему по заслугам перед готским народом и его вождями? С ним христианская религия получила у готов национальное выражение; он ввел в богослужебное употребление готский язык, на обработанном им языке произносились среди готов молитвы и проповеди. Правда, что его символ веры не совпадал с символом теперешних представителей государственной власти, но этот символ был же правительственным при Констанции и при Валенте. Кто мог поручиться, что невозможен новый поворот мнений? Да и нужно ли было изглаживать всякое различие в религиозном отношении между готами и римлянами?

Была ли то обдуманная политика или нет, но факт тот, что по мере того, как арианство теряло почву у подданных римской империи, оно распространялось шире у её «союзников».

Так было не только на нижнем Дунае. Вдоль всего его течения варвары, окаймлявшие границу, один за другим принимали христианство и именно в арианской форме⁸⁶⁴. Происходило это при одинаковых приблизительно обстоятельствах. В Паннонии, как в Мизии, церкви долго находились под руководством арианских епископов. Если здесь не было деятеля, равного Ульфиле, то надо сказать, что пример го́тов много содействовал обращению других германских племен. В это время для арианства начинается новая эпоха. Готы на Востоке и Западе, бургунды, свевы, вандалы, лангобарды сделали из него свою национальную религию; в тех областях, которые они впоследствии отторгли от империи, они восстановили риминийское исповедание, которое еще в VI и VII столетиях удерживало там преобладание над никейским символом. Впрочем, мы затрагиваем уже события позднейшего времени, и относящиеся притом к западной истории. Пока можно только заметить, что даже внутри империи, как в восточной, так и в западной её половинах, среди римского населения арианству пошла на пользу слава его новых сторонников. Бесполезно было мечтать вывести его из армии; готы заставили признать себя союзными войсками под командой своих племенных вождей; впрочем, даже и в рядах регулярного войска и его главных начальников арианство еще долго имело представителей. С ними приходилось считаться в этом отношении, как и во всем остальном.

Императору Феодосию приходилось заниматься не одними только последователями арианства среди варваров. Было сравнительно легко вернуть церкви православным епископам и сыпать на сторонников Демофила и Евномия соборные приговоры. Но умиротворение умов не достигалось так быстро. Изгнанное из официальных зданий, еретическое учение держалось в частных кружках: дух Аэтия там еще был жив; как ни ссылали Евномия, он всегда находил средство поддерживать религиозную распрю. Особенной силой она отличалась в Константинополе. Прения велись на улице, в общественных местах; не было перекрестка, где бы не спорили с ожесточением о самых неудобопостигаемых вопросах. Меняла, к которому обращались за деньгами, начинал рассуждать о рожденном и нерожденном; булочник, вместо того чтобы ответить вам на вопрос, по чем хлеб, заявляет, что Отец выше Сына и что Сын Ему подчинен. Вы требуете ванну, а банщик-аномей отвечает: «Сын, конечно, происходит из несущаго»⁸⁶⁵.

Феодосию очень хотелось покончить с этими разделениями и не быть вынужденным принимать строгие меры против схизматиков, которые в большинстве были убежденными и спокойными людьми. Он вообразил, что своим непосредственным вмешательством добьется каких-нибудь результатов⁸⁶⁶. После двух соборов 381 и 382 г.г. он созвал в 383 году третий собор, который должен был иметь характер коллоквиума между вождями различных исповеданий; император предполагал выступить в качестве посредника и постараться довести дело до соглашения.

Собор действительно состоялся в июне⁸⁶⁷. Несмотря на свои преклонные годы, Ульфила приехал в Константинополь, где он и умер немедленно по прибытии. До нас дошло его исповедание веры, которое он намеревался передать императору. Евномий в это время жил в Халкидонии; он представил свое исповедание, которое также сохранилось⁸⁶⁸. И другие сделали то же: Демофил – от ариан, Елевсий – от македониан. Судя по исповеданиям Евномия и Ульфилы, каждый из представителей партий ограничился тем, что изложил свое верование, не делая ни малейшего шага к сближению с противниками. Их устные объяснения тоже не свидетельствовали о каком-либо желании прийти к соглашению. По одному преданию, православные будто бы предложили держаться той из формул, которая соответствовала бы учению древних отцов, – тех отцов, которые жили до появления арианства, но это предложение было отвергнуто⁸⁶⁹. При таких условиях оставалось лишь держаться принудительных мер; правительство так и сделало. Новый закон⁸⁷⁰ запретил религиозные собрания, и частные, и публичные, евномиан, ариан, македониан, равно как и манихеев и тому подобных сект. Одни новациане добились терпимости для своих церквей.

Впрочем, ариане и македониане, по-видимому, также пользовались ею, если не по закону, то на практике. Собрания их были воспрещены, но они происходили, несмотря на это запрещение, и полиция смотрела на них сквозь пальцы⁸⁷¹, вопреки жалобам некоторых епископов.

К чему повели бы строгости? Секты сами по себе доживали последние дни. Ежедневно они теряли приверженцев: оставшиеся их члены вступали между собою в споры, ссорились, производили расколы. Когда Демофил умер, ему приискали преемника во Фракии, некоего Марина; другие ариане подали свой голос за Дорофея, лишившегося своей антиохийской епархии. Будучи согласны в основных положениях арианской догмы, обе партии находили пункты, относительно которых разногласили. Мог ли Бог называться Отцом до сотворения Сына? Да, говорил Марин; нет, – объявлял Дорофей. Сирийский пирожник Феоктист горячо поддерживал взгляды Марина, поэтому сторонники последнего получили прозвище псафириан, (пирожники). Они пользовались также поддержкой Селены, готского епископа, преемника Ульфилы. Это обстоятельство придавило им некоторый вес, но не мешало их дальнейшему разделению: ефесский епископ псафириан, некий Агапий, вступил в распрю с Марином. Эти внутренние споры улеглись лишь в 419 году⁸⁷².

Евномиане, которые не менее того были раздираемы распрями, подверглись более жестоким преследованиям. Я уже выше говорил про ряд ссылок их пророка Евномия. Его последователи как будто намеренно подчеркивали различия, которые отделяли их от православия. Они даже изменили чин крещения, исключив из него троекратное погружение и упоминание о лицах Св. Троицы. Установив специальный обряд крещения, они вскоре объявили его единственно спасительным и стали перекрещивать тех, кто переходил к ним из других сект. Против них были направлены постоянно возобновлявшиеся эдикты⁸⁷³, и против них со всех сторон вели полемику православные богословы. Василий кесарийский унаследовал эту полемику от Василия анкирского и его друзей; его брат Григории нисский продолжал его после него⁸⁷⁴. Златоуст в Антиохии произнес против аномеев много проповедей.

Епископам при Феодосии приходилось заниматься не только этими недавними отщепенцами, которые более или менее все были порождением арианской ереси. Старые, возникшие еще во II и III столетиях, секты продолжали держаться и поддерживали рознь в церкви. Новациане, давно уже пользовавшиеся терпимостью⁸⁷⁵, были очень многочисленны в Константинополе и азийских провинциях, Вифинии, Пафлагонии и Фригии. В этих областях среди населения с простыми нравами ригоризм всегда встречал сочувствие. Самыми сильными их общинами, служившими образцом для подражания остальным, были – константинопольская, никомидийская, никейская, котиаиская (Kutahié). Историк Сократ, хорошо осведомленный об этой секте, рассказывает разные истории о новацианских константинопольских епископах, Акесии⁸⁷⁶, жившем во времена никейского собора и, по-видимому, признавшем термин ὁμοούσιος, затем Агелии, подвергшемся преследованию вместе с православными в царствование Констанция и Валента. Агелий был еще жив в 383 году; он принял участие в богословском коллоквиуме, состоявшемся в этом году⁸⁷⁷. В этом маленьком строгом кружке новациан было несколько выдающихся личностей, которые чувствовали себя там лучше, чем в многолюдстве великой церкви, отделившись от неё из семейной ли традиции или из приверженности к более чистому благочестию. В царствование Валента один из таких людей, Маркиан, достигнув значительных степеней при императорском дворце, был посвящен в пресвитеры; он отличался широкой образованностью; его вероисповедание не помешало императору поручить ему воспитание своих дочерей, Анастасии и Каросы. Он воспользовался своим влиянием при дворе, чтобы избавить своих единоверцев от притеснений, от которых они тогда страдали⁸⁷⁸. Его сын Хрисанф был тоже выдающимся человеком; он занимал при Феодосии должность италийского консулярия и викария британских провинций⁸⁷⁹. Другой новацианский пресвитер, Сисинний, слушал некогда вместе с императором Юлианом лекции Максима ефесского. Агелий перед смертью посвятил во епископы Маркиана и Сисинния, поставив, однако, предварительным условием, что Маркиан будет первый управлять епархией, а Сисинний будет его преемником.

Так и вышло. Маркиану много хлопот доставил один из его пресвитеров, Савватий, который произвел раскол по вопросу о дне празднования пасхи. Это был старый спор. У новациан, как и у кафоликов до Никейского собора, было два способа исчислять день праздника: одни вели счет от равноденствия, – таких было большинство; в этом отношении римские и константинопольские новациане были согласны с великой церковью; другие, как Восточные до Никейского собора и авдэане после него, вели счет по еврейскому календарю. Этот обычай был во времена Валента узаконен на одном соборе в местечке Пазе близ источников Сангария, где присутствовали некоторые из новацианских епископов фригийской области. Маркиан не решился вступить с ними в конфликт; на соборе он провел постановление, что каждый будет справлять пасху согласно тому обычаю, какому он больше сочувствует⁸⁸⁰.

Во Фригии еще уцелел монтанистский кружок в Пепузе; он даже был настолько широко распространен, что против него издавались репрессивные законы: в кодексе Феодосия от времени до времени упоминаются монтанисты, прискиллиане⁸⁸¹, фригийцы, пепузиане, таскодругиты⁸⁸². Они ежегодно праздновали 6 апреля великую панегирию, которая для них заменяла пасху⁸⁸³. Иногда некоторые из них обращались в православие⁸⁸⁴, но чем дальше, тем более эти старые секты замыкались в своей неприступной обособленности. Были также сторонники обязательного энкратизма, сперва разрозненные, а к тому времени уже объединившиеся в братства, занимавшиеся пропагандой, различавшиеся по имени и по обрядностям – энкратиты, гидропарастаты, анотактики, саккофоры⁸⁸⁵. Последние, как показывает их наименование, одевались в мешки. В это же время проявились еще новые мечтатели, – мессалиане или евхиты. Оба эти имени – первое семитское, второе греческое можно бы перевести словом «молитвенники». Это движение, зародившееся в сирийских областях, сопредельных с Арменией, очень быстро распространилось по Сирии и Малой Азии. Епифаний говорит о нем в своем Панарии, написанном ранее смерти императора Валента. Вначале у мессалиан не было никакой организации. Они отказывались от всякой собственности, жили милостыней, бродили всюду, непрестанно молясь и не делая ничего иного. Вечером они ложились спать вповалку, мужчины с женщинами, по возможности на открытом воздухе. На церковные службы и посты они не обращали ни малейшего внимания. Они поддерживали общение с Богом и Его святыми одной молитвой и полным отречением от благ мира сего, и общение настолько тесное, что смело присваивали себе звания ангелов, пророков, патриархов, христов. По их учению, крещение очищало только от прошлых грехов, но оно не препятствует тому, что во всяком человеке от рождения живет какой-нибудь демон, с которым нужно непрерывно бороться. Борьба с демонами составляла их главнейшую заботу; когда она обострялась, они начинали скакать, делать вид, что бросают копья, и даже плясать.

Эти христианские дервиши всем своим поведением внушали беспокойство тогдашним епископам, поглощенным заботой об умиротворении церкви и о поддержании в ней доброго порядка. Первый обратил внимание на эту секту иконийский митрополит Амфилохий: под его председательством собор в Сиде, в Памфилии, сурово осудил их образ жизни. Это постановление было сообщено антиохийскому епископу Флавиану. Последний вызвал к себе на суд, в котором приняли участие и еще несколько епископов, одного из вождей мессалиан, престарелого Аделфия. От него Флавиану удалось хитростью выведать тайны секты, ибо у неё были тайны, тщательно скрываемые. Мессалиане были вторично осуждены. Флавиан, кроме того, озаботился, чтобы его приговор был признан епископами Месопотамии и Малой Армении, в тех областях, где эта странная секта пустила свои первые корни⁸⁸⁶.

Однако эти дисциплинарные постановления и законодательные запрещения, которые за ними последовали, не подавили мессалианства. Эта ересь держалась в Памфилии и на востоке Малой Азии. В Армении она также долгое время подавала церкви повод к беспокойству.

Выступавший в этом деле Амфилохий иконийский был при Феодосии самым крупным церковным деятелем во всей Малой Азии. В нем более, чем в своих близких, Василий нашел себе наследника. На самом деле, Амфилохий был его детищем. Будучи воспитан в школе Ливания, который навсегда сохранил к нему теплую привязанность, и занявшись адвокатурой в Константинополе, он недолго вращался в свете, а затем стал проводить уединенную жизнь с больным отцом в Каппадокии. Жители Иконии в конце 373 года обратились к Василию с просьбой выбрать им епископа. Его выбор пал на Амфилохия, которому было тогда немного более тридцати лет. Как раз в это время город Иконий сделался метрополией новой провинции, именно Ликаонии, образованной из отрезков Писидии и Исаврии. Отсюда произошли некоторые затруднения, вынуждавшие нового епископа часто прибегать к знаниям и опытности своего знаменитого покровителя. Василий не оставлял его без руководства. К Амфилохию адресовано много его писем; между ними – три соборных послания⁸⁸⁷, вошедшие потом в греческие канонические сборники в качестве столь же авторитетных источников, как в латинских сборниках – папские декреталии. Кесарийский епископ не только находил в этом руководительстве пищу для своей пастырской ревности, но и с радостью видел в Амфилохии верного ему человека в центре Малой Азии, полного энергии и преданности. Через его посредство он мог объединить всех благомыслящих людей во Фригии, Писидии и до отдаленнейших провинций Ликии и Памфилии. Амфилохий от времени до времени приезжал в Кесарию, несмотря на трудность путешествия через внутренние степи Малой Азии. Василий тоже выступал в Иконии. В 376 г. он прислал сюда свое сочинение о Св. Духе, которое было прочитано на соборе и заботами Амфилохия переслано в самые отдаленные области как предохранительное средство против распространения ереси пневматомахов.

Под руководством такого человека, Амфилохий, до своего поставления во епископы почти не занимавшийся богословием, скоро стал очень ученым богословом и своего рода оракулом. Однако от его сочинений до нас дошли только отрывки⁸⁸⁸. Мы уже видели, что в 381 г. на него вместе с его соседом, митрополитом писидийским Оптимом, было указано, как на епископов, стоящих в центре всех церковных отношений на западе Малой Азии. Они, по-видимому, оба жили все время царствования Феодосия⁸⁸⁹. Очень дружные с братьями Василия и с Григорием Назианзином, они имели и в Константинополе сильного друга в лице знаменитой матроны Олимпиады, которая впоследствии оказала столько услуг Златоусту⁸⁹⁰. Оптим умер в её доме.

В Каппадокии и в соседних областях дух Василия продолжал жить в лице его родственников и друзей. Еммелия прожила достаточно долго, так что имела случай видеть своего сына уже в сане епископа; после неё старшая дочь её Макрина управляла Аннесийским монастырем на горе Ире, устроенным ими против того места, куда удалялся в пустыню сам Василий. Макрина пережила на несколько лет свою мать и всего на несколько месяцев своего брата. У неё воспитался самый младший из братьев, Петр, который вскоре после её смерти был избран епископом севастийским. Другой брат её, Григорий нисский, присутствовал при её последних минутах: их прощальные беседы послужили темой для его диалога «О душе и воскресении».

Епископ нисский, недавно еще испытавший несколько высокомерное отношение к себе своего великого брата Василия, теперь стал приобретать большое значение. Он был хорошим оратором, и его старались приглашать для больших надгробных слов и иных торжественных речей. Он, которого Василий считал недостаточно умным, чтобы ехать для переговоров к папе Дамасу, получил от собора 381 года⁸⁹¹ очень важное поручение к аравийским и палестинским епископам; правда, он вернулся оттуда без успеха. Он был богословом, писал против Евномия⁸⁹² и Аполлинария; его заслугой было замечательное изложение христианского учения, под названием «Великое Огласительное слово», и много других мелких сочинений. Его жизнеописания св. Григория Чудотворца и св. Макрины отводят ему важное место среди составителей житий святых.

Как все проповедники того времени, он много занимался изъяснением св. Писания. В своих толкованиях все каппадокийцы стояли в зависимости от Оригена. Василий и Григорий Назианзин составили сборник лучших отрывков из произведений александрийского ученого под названием Филокалии. Однако они остереглись заимствовать те его идеи, которые отклонялись от общепринятого учения. Григорий нисский был менее сдержан. Он увлекся теорией конечного восстановления миропорядка (ἀποϰατάστασις), идеей всеобщего спасения, которому предназначено впоследствии стать уделом всех, даже самых злых людей и самих демонов.

Другой Григорий, сложив с себя обязанности константинопольского епископа, удалился на родину в Назианз. Прежде чем покинуть столицу, он составил завещание, любопытный документ, который сохранился среди его сочинений. В Назианзе не было епископа; со смерти Григория старшего кафедра осталась вакантной. Его сын вовсе не мечтал занять ее: мнимое перебежничество, в котором его обвиняли, причинило ему достаточно неприятностей, чтобы он стал помышлять о новой перемене епархии. Однако ему было невозможно совершенно не интересоваться делами этой церкви. Он руководил ею из Арианза, родового имения, где он обычно жил. Его неудача сделала его желчным; горькое воспоминание о ней проглядывает в его переписке и стихотворениях. Писал же он много: почти все его письма относятся к этим последним годам. Случалось иногда, что в течение всего великого поста он не говорил ни слова, и это было конечно большим покаянным подвигом как для него, так и для других; но перо его не останавливалось никогда.

В назианзском духовенстве была аполлинарианская партия, это осложняло положение. Епископы той области, с новым тианским митрополитом Феодором во главе, ничего не имели против того, чтобы епископская кафедра в Назианзе продолжала оставаться незамещенной при таком её руководителе, и оттого-то Григорию так трудно было приискать заместителя своему отцу; но следовало еще опасаться, в случае если епископы согласятся на избрание епископа в Назианз, чтобы им не представили кандидата с сомнительным правоверием. При таких обстоятельствах Григорий написал Кледонию, одному из назианзских пресвитеров, два послания, в которых обсуждает, в противовес аполлинарианам, вопрос о воплощении. Впоследствии эти послания Григория стали так же знамениты, как его поучения о Троице; в спорах, происходивших в последующие века, на них постоянно ссылались. В данный же момент они не оказали никакого влияния в Назианзе. Аполлинариане, воспользовавшись болезнью Григория, вследствие которой он не мог принимать участия в церковных делах, получили себе епископа. Но это уже было слишком дерзким актом: Григорий заявил протест; тогда правитель области освободил его от навязанного ему человека, а каппадокийские епископы наконец заместили вакантную кафедру церкви, находившейся в такой опасности от еретиков.

Григорий прожил еще несколько лет в уединении и аскетических подвигах, не теряя интереса к местным делам и даже вообще к положению церкви. Своими поэтическими произведениями он хотел конкурировать с Аполлинарием; он внимательно следил за его партией, очень деятельной в то время, несмотря на сыпавшиеся на нее осуждения. Аполлинариане пользовались терпимостью Феодосия, который смотрел сквозь пальцы на нарушение законов об еретиках, и леностью Нектария, который, по-видимому, вовсе не был расположен приводить их в действие. Григории счел своей обязанностью из глубины своего уединения послать упрек своему преемнику⁸⁹³. Нет сомнения, что его вмешательству обязаны были аполлинариане законом 388 года, которым их религиозная община была вновь запрещена. Григорий умер в 389 или 390 году.

Остров Кипр был в непрестанном общении с югом Малой Азии. В данный момент он составлял в порядке гражданского управления особую провинцию, метрополия которой, Саламин, имела во главе епископа Епифания⁸⁹⁴, известного за свою святость по всему Востоку. Выбор его киприотами в 307 г. извлек его из его Елевферопольского монастыря в Палестине, где он долго проводил подвижническую и посвященную научным занятиям жизнь. Я уже говорил, что основание этого монастыря связывается с довольно продолжительным пребыванием Епифания в Египте во дни его молодости. Он имел там сношения не только с отшельниками, но встретил также много еретиков, странности которых обратили его внимание. Он даже чуть не свел с ними слишком близкого знакомства. Им заинтересовались некоторые матроны гностического направления и стремились посвятить его в искупительные мистерии своей секты. К счастью, он начал с того, что прочел их книги, которые раскрыли ему глаза на истинные намерения его просветительниц: Иосиф и на этот раз спасся из гарема Потифара. Он отомстил тем, что донес местному епископу на всех сектантов, которых знал; епископ обратился к содействию полиции, и 80 человек были изгнаны из города⁸⁹⁵.

Очевидно, к этому времени восходит зарождение его ярой ненависти к еретикам. Он рано стал знакомиться с их историей и собирать книги и иные документы, способные просветить его в этом отношении. Однако он ничего не писал до своего посвящения во епископы. По просьбе некоторых жителей Сиедры в Памфилии он составил сперва трактат, озаглавленный Анкорат, об ересях того времени в учении о Троице; в конце книги впервые помещен символ, ныне находящийся в церковном употреблении под именем Никейского. Вскоре после того два сирийских отшельника, Павел и Акакий, вызвали его на составление опровержения всех вообще ересей. Он работал над этой задачей несколько лет, с 374 по 377 год; этот второй сборник получил название Панария. В нем были описаны и подверглись опровержению восемьдесят ересей. Их ряд начинается философскими сектами, – стоиками, платониками, пифагорейцами; затем автор переходит к самарянским и иудейским сектам; наконец с Симона начинается ряд христианских еретиков. Древние авторы, писавшие об ересях, именно Ириней и Ипполит⁸⁹⁶, были основательно использованы Епифанием: он черпал материал также из некоторых специальных полемических против ересей сочинений, даже из еретических книг. Наконец о многом, в особенности из того, что касалось современных ему еретических движений, Епифаний говорит на основании собственного опыта. Во многих местах он применяет к делу сведения или факты, собранные им во время его пребывания в Египте. И в те, уже отдаленные от настоящего момента нашего повествования, времена он был таким же простым и наивным человеком, каким оставался всю жизнь. Не одни только женщины из секты Карпократа имели с ним дело. Мелитиане тоже делали попытки привлечь его на свою сторону и рассказывали ему о происхождении их секты. Многому также он поверил относительно Оригена. В то время, как было бы так легко найти истинные сведения об этой личности в сочинениях Памфила и Евсевия, он передает относительно его нелепые предания. Конечно, не приходится упрекать его за отвращение к идеям Оригена. Многие раньше его опровергали их, особенно Мефодий, возражения которого он себе усвоил. Но в глазах Епифания Ориген был автором, ответственным за все ереси, которые при Еппфании раздирали церковь; а потому он не пропускал ни одного случая обрушиться на него со всей яростью. Пять языков⁸⁹⁷, которые он знал, служили для него орудием поносить имя Оригена во всей вселенной.

Весьма преданный православию и страстный поклонник Афанасия, Епифаний не мог не быть сторонником Павлина против Мелетия. Это не мешало ему оставаться в хороших отношениях с Василием и признавать три ипостаси⁸⁹⁸. Хотя в лиде Оригена он проклял эллинскую культуру, но он нисколько не был врагом просвещения; он очень почитал Аполлинария и считался другом св. Иеронима. Падение Аполлинария его глубоко огорчило; но он не поколебался дать Димеритам, как он называл аполлинариан, место в своей галлерее еретиков.

Как мы видели выше⁸⁹⁹, Аполлинарий был в Лаодикии епископом малой церкви, аналогичной церкви Павлина в Антиохии. Это был человек с обширными знаниями и образованием. Из всех тогдашних христианских ученых на Востоке он был наиболее известным, в особенности наиболее плодовитым в литературном отношении. Он боролся за общую веру против Порфирия, против Евномия⁹⁰⁰, при Юлиане он извлек из библии целый сборник классических мест, чтобы заменить ими древних греческих авторов, толкование которых было запрещено христианам. Его толкования пользовались славой. Отвергая древний аллегоризм, которым так злоупотребляли Ориген и его подражатели, он объяснял священное писание по его естественному смыслу. Этот новый прием встретил одобрение, хотя он не был чужд неудобств. Благодаря своему методу, Аполлинарий дошел до вывода из Апокалипсиса пророчеств о тысячелетнем царстве, о земном восстановлении Храма и Закона. Но в то время уже давно прошла пора, когда такие идеи были популярны; на Востоке они давно вышли из моды. Эти иудаистические перспективы повредили даже самому Апокалипсису: многие церкви отказывались признавать его канонической книгой.

Однако Аполлинарий больше всего дал пищу критике своим богословским учением. Друзья Мелетия, подозревавшие общину Павлина в савеллианстве, не стеснялись приписывать Аполлинарию речи, компрометировавшие его в этом отношении⁹⁰¹. Кажется, однако, что по вопросу о Троице ему нельзя было сделать существенного упрека. Его учение вызывало затруднения в другом отношении. Но здесь нужно дать несколько предварительных пояснений.

В тот момент, когда выступил на сцену Аполлинарий, церковь уже нашла те формулы, в каких впредь стало выражаться её воззрение на отношение понятий об единстве Божества и о божественности Иисуса Христа. Божество, явленное в Иисусе Христе, совершенно тождественно с тем единым Богом, которого исповедует христианство; божество Христа отличается от Него, впрочем, одной, конечно непостижимой, особенностью, которая в Новом Завете, каковым руководствуется церковь, выражается по подобию отношений между отчеством и сыновством. Отсюда вытекает различие в лицах, как говорили на Западе, или в ипостасях, как выражались на Востоке. К двум ипостасям, или лицам, Отцу и Сыну, присоединяется таким же путем различения третья ипостась или лицо – Святой Дух. Так сложилась богословская Троица; так было формулировано на философском языке того времени христианское предание, формулировано настолько ясно, насколько оказывалось возможным выразить подобную тайну.

Оставалось разрешить иную задачу. Каково в точности взаимоотношение между человеческим естеством Иисуса и Божеством, которое с ним соединилось? В какой степени можно принимать за подлинного человека того Христа, которого знали апостолы, с которым они жили и беседовали? Христиане, получившие эллинское образование и обратившиеся к церкви в эпоху первоначальной проповеди христианства среди язычников, сперва поддались соблазну объяснения, очень естественного с их точки зрения. Человеческий вид и земная жизнь Христа, включая Его страдания и воскресение, были лишь видимостью. Не так ли бывали видимы боги? Юпитер и другие боги, когда появлялись на земле, принимали телесный образ, чаще всего человеческий вид. Язычники свыклись с мыслью о магических приемах, которые изменяют внешний вид существ и придают невидимым духам осязательную форму. Даже в библии часто говорится о божественных явлениях; истории, подобные рассказу о Товии и его путешествии с архангелом Рафаилом, содействовали общему распространению мысли, что есть невидимые по природе существа, которые могут принимать при случае человеческий вид, казаться тогда принадлежащими к человеческому роду. Не следует удивляться, что уже во времена Траяна св. Игнатию антиохийскому пришлось много бороться против идеи кажущегося воплощения, против докетизма, как называли такие воззрения. Сто лет спустя, его преемник по кафедре Серапион нашел в Антиохии секту «докетов», имеющую свою организацию и свои священные книги. Впрочем, эти воззрения были вскоре же усвоены гностиками и маркионитами, так как они вполне соответствовали их дуалистическим идеям. В VI веке в Антиохии докеты еще были, и мы видим, что интерполятор посланий Игнатия ведет полемику против докетической христологии. В некоторых местах она приняла особые формы: учили, что самая плоть Христа явилась с небес, что она представляла собою физическое истощание божества, что она не имела ничего общего с тем естественным процессом, каким ребенок происходит от матери. Афанасий уже незадолго до своей смерти писал по этому вопросу коринфскому епископу Епиктету, так как это учение было принято в окружавшей его среде. Вскоре затем мы видим опровержение его Василием в одном письме, обращенном к жителям Созополя в Писидии⁹⁰². В основе этого учения лежит убеждение в несовместимости человеческих немощей с божественным величием; это убеждение не исчезло: мы встречаем его в спорах последующих столетий.

Нисколько не смущаясь этим предубеждением, христианская мистика, удачно выраженная Афанасием, горячо держалась идеи, что Бог восхотел взять на Себя все наши немощи, чтобы превратить их в божественную силу, хотел стать человеком, чтобы нас обожить: ἀυτòς γὰρ ἐνηνϑρώπησεν ἳνα ἡμεῖς ϑεοποιηϑῶμεν. Нο если об этом можно говорить на языке религиозного вдохновения, то это трудно выразить философскими терминами. В IV веке много было людей, которые надеялись все уладить, допуская, что Божественное Слово заняло в Иисусе место души и что Христос был составлен из человеческого тела и божественной души. Так думал Арий и не он один. Даже у непримиримых кафоликов, среди окружавших Аполлинария лиц, это учение находило приверженцев. Сам Аполлинарий дошел до несколько иного вывода. Исходя из различия между телом, душой и разумом, он допускал, что Иисус воспринял от человечества одушевленное тело, но человеческий разум (νοῦς) был заменен в Нем божественным элементом. Помимо такой связи понятий, иным путем он не видел возможности отстоять единство личности Христа. Те, кто представляли себе Христа сложенным из Божества и полного человека, казались Аполлинарию безумцами, способными поверить в существование кентавров и иных фантастичных существ.

Однако это воззрение, которое Аполлинарий называл безумным, разделялось в той же Антиохии многими людьми, вовсе не чуждыми богословского образования. Для Диодора и его приверженцев ум в Иисусе казался обыкновенным человеческим умом. Но они не отрицали единства личности Христа и старались примирить его со своей точкой зрения. Быть может, их объяснения оставляли желать лучшего; их впоследствии и пришлось дополнять. В данный же момент именно учение Аполлинария вызвало протест со стороны традиционного воззрения.

Впрочем, потребовалось время, прежде чем дело дошло до разрыва. Во время Александрийского собора 362 года эта теория была уже известна; Афанасий, всецело занятый в то время заботой о мире, по-видимому, поддался аполлинарианской подмене понятий и удовлетворился искусными объяснениями. Аполлинарий уступил ему в том, что Христос имел душу и ум, но точно не выяснил, был ли этот разум божественным или человеческим. Афанасий ничего большего и не требовал. Аполлинарий пользовался таким почетом, старые никейцы на Востоке были так рады иметь в своих рядах столь авторитетного ученого, что старались закрывать глаза на то, что в его учении могло поддаваться критике. Пока жив был Афанасий, кажется, что лаодикийская христология не вызывала соблазна в Александрии⁹⁰³. Даже в Сирии прошло некоторое время, пока разобрали, что следовало поставить ей в упрек.

Впрочем, что касается самого Аполлинария, то вопрос о нем, по-видимому, долгое время развивался в рамках богословской школы и среди её полемистов⁹⁰⁴. Диодор и Флавиан обменялись с Аполлинарием полемическими выпадами; он раскрывал свои идеи и в своих сочинениях положительного содержания. Несмотря на неприятности, причиненные антиохийским кафоликам при Валенте, последние имели время горячо вступаться в такого рода вопросы. Спор принял общецерковный характер лишь тогда, когда один из друзей Аполлинария, Виталий, будучи, как и Диодор с Флавианом пресвитером из общины Мелетия, покинул этих лиц и перешел в общину Павлина. Этой общине он сперва оказал громадную услугу, доставив ей союз с римской церковью. Он отправился в Италию, повидался с папой Дамасом и добился от него послания, в котором тот признал Павлина. Я говорил выше, как Дамас, встревоженный тем, что ему другие рассказали о Виталии, взял свое решение назад и предписал принять Виталия в общение только после выполнения им некоторых условий. Принять эти условия для Виталия значило бы отречься от своего раннейшего поведения. Он остался верен Аполлинарию. Отверженный Павлином и не имея более доступа в общину Мелетия, он не задумался основать новую: его стараниями и в его лиде Антиохия получила третьего епископа, не говоря уже, разумеется, про епископа официальной партии, Евзоия, который был арианином. В это время надумал приехать в Антиохию Епифаний, внимательно следивший за всеми этими осложнениями из своего местопребывания на о. Кипр, желая проверить, что было верного в тех известиях, которые до него доходили. Он беседовал с Павлином, которого Виталий называл савеллианином; Павлин без труда оправдался. Что касается Виталия, Епифаний с удовольствием убедился, что тот отвергает бессмысленные учения, пущенные в обращение докетами разных толков, но с сожалением заметил, что о Христе он учит, как о неполном человеке, в котором Слово заменяло человеческий разум⁹⁰⁵. Он тщетно старался переубедить его и в огорчении вернулся домой.

Между тем папа Дамас, не называя Аполлинария по имени, осудил его христологию, отвергая в то же время и тех, кто разделял Христа на два лица – Сына Божия и Сына человеческого. В этом последнем учении никто на Востоке не был повинен, но аполлинариане всегда старались навязать его своим противникам. Изгнанные в Палестину египетские епископы в свою очередь высказались против Аполлинария⁹⁰⁶. Таким образом против нового догмата восстали и Рим, и православный Египет. Странно, что Виталий и Аполлинарий помышляли о сопротивлении. На что могли они рассчитывать? Все, кто на Востоке объединялся вокруг Мелетия и Василия, давно уже относились к ним подозрительно. Виталий и Аполлинарий ведь были членами малой церкви. Теперь, когда последняя отвергла их, а их покровители в Египте и на Западе открыто осуждали их, на кого могли они опереться?

Однако они пошли на риск. Кроме двух церквей в Антиохии и Лаодикии они организовали третью в Берите, епископом которой был поставлен некий Тимофей. Были посвящены и отправлены в дальние страны еще другие епископы. Начиная с 377 г., Василий горько жалуется на их проповедь; их посланцы расходятся повсюду, стремясь вызвать разделение в церквах. Мы уже видели, что тотчас же после смерти Валента эта партия постаралась овладеть константинопольской церковью и что у неё хватило смелости делать выступления против знаменитого Григория в самом Назианзе.

Эти попытки не могли иметь никакого успеха. Рим, Антиохия, Александрия, и малая и великая церкви, сыпали осуждениями; вселенский собор 381 года включил аполлинариан в число еретиков и в то же время дал на Востоке господствующее положение самым ярым их противникам. Наконец в 383 г. были изданы императорские эдикты⁹⁰⁷, приравнявшие их к евномианам, арианам и македонианам; им было запрещено устраивать собрания и иметь свое духовенство.

Под таким давлением движение остановилось или скорее затаилось: аполлинарианская церковь стала невозможной, если только она когда-нибудь была таковой; осталась лишь богословская школа без видимой организации. Основатель её прожил еще несколько лет в таком мраке неизвестности, что мы тщетно старались бы в него проникнуть. По-видимому, он продолжал свою писательскую деятельность. После смерти Аполлинария его ученики, чтобы спасти его сочинения, придумали ставить на них чужие имена. Таким образом сочинения Аполлинария продолжали распространяться. Были использованы имена Григория Чудотворца, Афанасия, пап Дионисия, Феликса и Юлия, чтобы под их покровом спасти произведения Аполлинария и его школы. Этот обман увенчался большим успехом; он повлек в следующем столетии много жертв⁹⁰⁸.

Оба поборника православия в печальные времена Констанция и Валента, Диодор и Флавиан, стояли теперь во главе церквей Востока: первый был епископом в Тарсе и митрополитом Киликии, второй епископом в Антиохии. До своего поставления во епископы Диодор жил в Антиохии (378 г.) и пользовался там большим уважением. Подобно Аполлинарию, он был ученым человеком, вскормленным на аристотелевской философии, и был погружен в высшей степени солидные экзегетические исследования. Он писал много о всевозможных вопросах, которые только представляли интерес с богословской точки зрения. Его полемика была направлена не только против ариан и Аполлинария; язычники и философы также давали пищу для его пера. Среди соблазнов большого города он находил возможность проводить самую строгую аскетическую жизнь. Его худоба была общеизвестна: он был похож на скелет. Император Юлиан, который знал его, но не любил, полагал, что худоба послана ему в наказание олимпийскими богами⁹⁰⁹.

В то время, когда Юлиан строил такое предположение, изможденному Диодору оставалось жить еще более тридцати лет. Прежде, чем покинуть Антиохию, он воспитал там двух молодых людей, которых ожидала великая слава: Феодора, который, подобно своему учителю, переехал потом в Киликию, где умер епископом мопсуестийским, и Иоанна, впоследствии прозванного Златоустом, предназначенного к такой славе оратора и к таким печальным превратностям судьбы. Феодор мопсуестийский – отец несторианства, а Диодор был его дедом. Ярый противник Аполлинария, он успел в противовес ему утвердить учение о полном совершенном человеческом естестве Христа и таким образом спасти для всех будущих поколений исторический смысл Евангелия. Но ему не удалось найти для выражения отношения между человеческим естеством Христа и Его божественностью такую формулу, которая удовлетворила бы тем требованиям, какие предъявляла догматика к этому важному вопросу. Между двумя «природами»⁹¹⁰ он допускал только нравственную связь. Он избежал употребления выражений: два сына, две личности, но, в сущности, Диодор и его последователи представляли себе Христа как пророка, «одержимого» Божеством, но не частично и временно, как древние иудейские пророки, а непрерывно, постоянно и с совершеннейшей полнотой. Такое представление не соответствовало тому соприкосновению, тому проникновению, которое выражено и в евангельском изречении: «Слово стало плотью», и в мистической формуле: «Бог соделался человеком, чтобы нас обожить». Скорее оно приближалось к воззрениям, которые в Антиохии же отстаивал Павел Самосатский.

Пока не явились критики, которые вскоре выступили против Диодора не только со стороны аполлпнариан, этот последний был одно время богословским оракулом господствующей церкви.

Флавиан в момент своего избрания на антиохийскую кафедру был уже в преклонных годах, так как он помнил еще речи епископа Евстафия, одного из отцов Никейского собора. Он не стяжал себе славы писателя. Как Нектарий в Константинополе, он был добрым и миролюбивым пастырем. Время острой борьбы миновало для его паствы; старый боец отдыхал. Он мог предаваться отдыху тем безопаснее, что скоро у него нашелся превосходный помощник в лице Златоуста. Как Диодор, Феодор и сам Флавиан, Иоанн происходил из знатной семьи; учился он у Ливания. Ливаний долго радовался на него; говорят даже, что знаменитый ритор, умирая, назначил своего христианского ученика своим преемником по кафедре красноречия. Но Златоуст мечтал об ином поприще. Мелетий его крестил и поставил чтецом; некоторое время он прожил подле своего епископа, затем после ссылки Мелетия жил со своей матерью. В один прекрасный день он бежал в пустыню и поселился с монахами на соседней с Антиохией горе. Приблизительно в это же время Иероним предавался аскетическому изнурению плоти неподалеку, в пустынях Халкиды. Их впечатления от восточных отшельников очень различны. Насколько Иероним горько отзывается о них⁹¹¹, настолько Иоанн увлекается ими. Его прекрасная, молодая, чистая и доверчивая душа замечала всюду только святых людей и поучительные примеры. Но суровая жизнь в пустыне была ему не по силам; через шесть лет расшатанное здоровье заставило его вернуться в Антиохию (380 г.). Мелетий только что возвратился туда. Он снова принял его в свой клир в сане диакона, а Флавиан в 386 г. посвятил его в пресвитеры. Иоанн был уже известен несколькими сочинениями: о священстве, о монашеской жизни, о Провидении; его дар слова обнаружился в нескольких проповеднических опытах. Флавиан дал ему кафедру и поставил его проповедником в старом соборе, Палее, как его называли. Оттуда-то, в течение двенадцати лет, изливался на антиохийское население поток красноречия, ясного, изысканно простого, удивительно приспособленного к потребностям времени, ко вкусам антиохийцев, к их тогдашнему настроению. Обычной темой проповедей была библия, которую Иоанн изъяснял без аллегоричеких тонкостей; иногда оратор нападал на аномеев, которые были тогда еще многочисленны и производили немало смятений, или на евреев, или скорее на христиан, которых привлекали еврейские празднества. Большие праздники христианской церкви, годовщины мучеников вносили от времени до времени разнообразие в ряд его поучений. Случались также необычайные события, моменты общественных волнений, когда тревога целого народа проникала в душу проповедника и, встретясь там с великим спокойствием святого, порождала возвышенные и захватывающие речи. Так в 387 г. народ восстал по поводу какого-то нового налога, ниспроверг статуи императора Феодосия и императрицы Флакиллы, поволок их по улицам и издавал приветственные клики в честь западного узурпатора Максима. Легко было предвидеть, какое последует за этот бунт мщение. Участь Фессалоники еще не была предостережением: тот факт произошел лишь в следующем году. Но строгость Феодосия уже была известна, равно как и его вспыльчивость. В то время, как почтенный Флавиан отправился среди зимы в путь в Константинополь, Златоуст поддерживал антиохийских христиан, подкреплял их и пользовался их душевным волнением, чтобы преподать им полезные увещания. Позднее, в 395 году, пришло известие о том, что гунны заполонили азийские провинции империи, их видели даже в окрестностях Антиохии. Случай был удобен для призыва к покаянию, и Златоуст не упустил его.

Но приближалось время, когда, жертва своей великой славы, он был отнят у восторгавшихся им соотечественников и переведен в столицу. В 398 году Иоанн унаследовал константинопольскую кафедру после Нектария.

Схизма, разъединявшая антиохийских кафоликов, еще не была улажена. Павлин держался вопреки Флавиану, опираясь на поддержку Запада и Египта. Немного времени спустя после отъезда Павла и Иеронима⁹¹², он почувствовал приближение смерти. Очевидно из страха, что его кружок не переживет его и что убедительное воззвание к сердцу и здравому смыслу его последователей воссоединит их с великой церковью, он поставил себе преемника. Выбор его остановился на Евагрии, старом друге Евсевия верчелльского⁹¹³, и он сам посвятил его перед смертью во епископы, один, без участия какого-либо еще епископа⁹¹⁴. Все это было в высшей степени неканонично. Однако «евстафиане» пустили такие крепкие корни в Антиохии и имели такую поддержку извне, что против этого акта не последовало возражений: Евагрий был принят малой церковью.

Само собою разумеется, что последняя привлекала к себе всех недовольных великой церковью. Всякий, кто мог пожаловаться на Флавиана и его духовенство, шел к Евагрию. В особенности женщины постоянно перебегали из одной общины в другую. Обе стороны считали себя правоверующими; предпочтение той или другой зависело от очень слабых оттенков, но это не мешало членам той и другой церквей заводить ссоры, осыпать друг друга ругательствами и анафемами. Это разделение очень беспокоило клир Флавиана⁹¹⁵, но что было поделать?

Евагрий не был признан ни александрийским епископом, ни Западными. Если бы даже посвящение его было правильно, то все-таки Западные, настойчиво протестовавшие против мысли поставить преемника Мелетию, слишком противоречили бы себе, если бы допустили теперь замещение Павлина. Однако они не становились и на сторону Флавиана и продолжали считать его права на кафедру спорными. Амвросий вел эту борьбу против Флавиана со своей обычной настойчивостью. Он хотел в 382 г. вызвать на суд обоих, и Флавиана, и Павлина; теперь он желал, чтобы прислали в Италию Флавиана и Евагрия и не упускал случая приставать к Феодосию с этой просьбой. Но Флавиан не допускал мысли, чтобы кто-нибудь оспаривал его права, для него самого очевидные; ему всегда удавалось избегнуть вызовов на соборы⁹¹⁶. В 391 г. Амвросию показалось, что он достиг своей цели. Он добился созыва большого собора в Капуе, а Феодосий, вернувшись на Восток, вызвал к себе антиохийского епископа. Он сделал ему выговор и хотел отправить его в Италию, но Флавиан сослался на зимнее время, на свою старость, словом, выпросил позволение вернуться на Восток. Собор в Капуе состоялся без него. Утомившись борьбой, на этом соборе решили восстановить сношения со всеми православными восточными епископами, а окончательное решение антиохийского вопроса поручить Феофилу александрийскому. Тот созвал обе партии, но и в этот раз Флавиан избег явки, сославшись на императорские эдикты⁹¹⁷.

Дело было не так просто, как воображал Амвросий. Флавиана и Евагрия нельзя было ставить на одну доску ни по влиянию, ни по степени законности их избрания. Феофил действовал осторожно, и папа Сириций оказал ему свою поддержку в духе умиротворения, что очень содействовало разрешению спора. Александрийский епископ созвал собор в Кесарии Палестинской. Он должен был на нем председательствовать, но в последнюю минуту вспомнил, что борьба, какую он предпринял против богов, требует его присутствия в Александрии: собор, составленный из сирийских епископов, естественно пошел рука об руку с папой в деле умиротворения. Начертывая программу занятий, папа заявил, что не следует противоречить правилу Никейского собора, требующему для посвящения во епископы присутствия нескольких епископов. Это значило осудить Евагрия. Сириций высказался далее, что в Антиохии не должно быть более одного епископа, законно поставленного в согласии с канонами Никейского собора. По этому определению собор признал законным епископом Флавиана и дал знать об этом постановлении Феодосию⁹¹⁸.

Вскоре после того (394 г.) Флавиан, Нектарий и Феофил братски встретились на соборе в Константинополе⁹¹⁹. Естественно предполагать, что Рим не был более придирчив, чем Александрия, и что сношения с Западом были немедленно восстановлены. Депутация от антиохийского духовенства, сопровождаемая верийским епископом Акакием, явилась в Рим⁹²⁰. Феофил в это же время послал туда почтенного пресвитера своей церквп, Исидора. Прием, оказанный им, и полученные ими грамоты положили конец этому давнему спору. Но малая церковь еще держалась. Правда, когда Евагрий умер, Флавиану удалось помешать избранию заместителя ему; но приверженцы Евагрия остались сплоченными вокруг схизматического духовенства. Надо сказать, что и Флавиан не помогал сближению. Он отказывался принимать в число своего клира тех, кто был посвящен Павлином или Евагрием. Такие посвящения в его глазах были недействительны. Его непримиримость не нравилась в Риме: Феофил опять выступил посредником и письмами убеждал своего антиохийского сотоварища быть уступчивее. Он приводил ему разные примеры, между прочим, Амвросия миланского, который не поколебался признать духовенство, поставленное Авксентием⁹²¹. Это дело было во времена папы Анастасия (400 или 401 г.); Флавиан затем вскоре умер, но местный раскол не исчез.

Сирия по течению Евфрата или Евфратская провинция видела при Константе знаменитого Евдоксия, епископа Германикии, который путем интриг последовательно занимал антиохийскую и константинопольскую кафедры. Во времена императора Валента здесь жил еще знаменитый епископ совсем иного типа, епископ Самосатский Евсевий⁹²², друг Мелетия и Василия, также тесно связанный с движением, направлявшим Восток в сторону никейского православия. Его независимое поведение довело его до ссылки во Фракию (374 г.). Он не был писателем, но хорошим советчиком и человеком большого практического смысла. Глубоко убежденный в важности для церкви иметь хороших епископов, он внимательно следил за всеми посвящениями. В 361 году он принимал участие в посвящении Мелетия в Антиохии, позднее в посвящении Василия кесарийского; после смерти Валента он сам посвятил одного епископа в Эдессе⁹²³. При одном таком посвящении он погиб в Долихе, куда приехал рукополагать нового епископа Мария: когда он проходил по улице, одна старая арианка бросила в него черепицей, которая попала ему в голову и смертельно ранила.

Евлогий, посвященный Евсевием в Эдессе, был, как и тот, возвращенным изгнанником. Он был выслан из Эдессы одновременно с епископом Варсесом, который уже не вернулся из своего места изгнания, отдаленной Филе. Христиане этого поколения помнили святого диакона Ефрема (Афреим) в Нисивии, поэта и выдающегося экзегета⁹²⁴. Когда Нисивия была отдана персам (363 г.), Ефрем удалился в пределы империи и поселился в Эдессе, где продолжал свою писательскую деятельность. Его толкования на библию, бывшие в большой славе в те времена, были вскоре переведены на греческий язык, а позднее на армянский. Для евангелий он держался текста Диатессарон, сборника, где изложение четырех евангелистов было соединено вместе в один связный рассказ⁹²⁵. Это расположение евангельских повествований было очень древним; оно восходило к знаменитому апологету Татиану, уроженцу этих стран, говоривших по-сирийски; Осроенские церкви давно приняли его в свой богослужебный обиход. Василий был знаком с ученым «Сирином» и весьма уважал его⁹²⁶. Более всего прославился он своими стихотворениями. В Нисивии он воспевал подвиги своих соотечественников, осажденных персами, а в Эдессе приложил особые старания в борьбе с еретической литературой. Вардесан и его сын Армоний оставили после себя целое наследие популярных песен, которые распространяли и увековечивали их учение. Ефрем составил иные песни размером семисложного стиха, в которых он энергично нападал не только на вардесанитов, тогда еще многочисленных, но и на маркионитов, манихеев и других еретиков, и насаждал вместе с христианской моралью подлинное церковное вероучение. Он умер в 373 году в тот момент, когда поднималось гонение, отправившее в ссылку и его епископа Варсеса, и столько других осроенских епископов.

Когда миновала гроза, жизнь возродилась. В то время, как харранские монахи почитали память Авраама, эдесские христиане чтили царя Авгаря и апостола Фому. 3а сто лет легенда о царе Авгаре вошла в круг принятых церковью преданий. В старинном дворце эдесских царей показывали резные портреты Авгаря и сына его Ману; там же находился знаменитый источник, который чудесно забил во время осады, заменяя водопроводы, перерезанные персами; священные рыбы плавали там тогда, как и теперь. Но в особенности там хранили, как неоцененную святыню, знаменитое письмо Иисуса к царю Авгарю. Высокопоставленные богомольцы допускались до обозрения его и даже снимали копии. Когда персы приближались к Эдессе, епископ восходил на крепостную стену и торжественно читал священный текст; этого было достаточно, чтобы неприятель тотчас же отступил. Что касается ап. Фомы, то его тело хранилось в огромной и великолепной базилике. Откуда взялось оно? Может быть, было бы не деликатно спрашивать об этом; позднее утверждали, что оно было перенесено сюда из Индии⁹²⁷.

Мало богомольцев пускалось в эти отдаленные месопотамские края, расположенные за пределами эллинизированного мира и постоянно разоряемые войнами. Напротив того, пути, ведшие в Палестину, все более и более наполнялись богомольцами. Это было как бы исполнением древних пророчеств: все народы шли к Иерусалиму.

После Макария, при котором императорское усердие столь много сделало для святой земли, кафедра в Элии была занята престарелым исповедником Максимом, который был хром и крив с тех пор, как император Дайя сослал его в рудники. Элия помнила, что когда-то она была Иерусалимом. Да и как было это забыть в тот век, когда базилики Константина и Елены, переполненные народом, оживляли, придавали новую силу этим почтенным преданиям? Иерусалимский епископ был для кесарийского митрополита слишком внушительным суффраганом, что отражалось на их отношениях, которые, правда, были определены на Никейском соборе, но несколько туманно, и эта их регламентация не уменьшила соперничества между двумя кафедрами. В догматических спорах IV века оба епископа редко бывали на одной стороне. Макарий, по-видимому, не питал к Никейскому собору тех же неприязненных чувств, как Евсевий кесарийский: в 346 году Максим чествовал Афанасия, прибывшего с Запада, и даже по этому поводу созвал собор из 16 палестинскцх епископов. Эта манифестация не понравилась новому митрополиту Акакию. В те времена один из пресвитеров Максима, Кирилл, пользовался славой выдающегося оратора; мы имеем от него целый ряд поучений, произнесенных им великим постом для наставления оглашенных, готовившихся к крещению на пасхе. По вопросу о Троице оратор очень осторожен: он избегает возбуждающего споры термина: единосущный, но его учение правильно и без уступок арианству. Около 350 года⁹²⁸ Кирилл был избран в преемники Максиму, а затем согласно канонам посвящен местными епископами и, разумеется, с согласия митрополита⁹²⁹. В 351 году он написал послание императору Констанцию, сообщая ему о небесном знамении, светлом кресте, появившемся на небосклоне Иерусалима⁹³⁰. Вскоре после этого он поссорился с Акакием из-за юрисдикционных вопросов; столкновение так обострилось, что митрополит потребовал своего суффрагана к себе на собор и низложил его за неявкой на суд. Это было в 357 году; Акакий кесарийский был очень хорошо принят при дворе. Кирилл апеллировал на этот приговор, но не мог сохранить своей кафедры, которая тут же была отдана незаконному ставленнику. Удалившись в Тарс к еп. Сильвану, он сблизился с кружком полуникейцев, – Василия анкирского, Георгия Лаодикийского и других противников резкого арианства. Оправданный Селевкийским собором (359 г.), который разобрал его жалобу, он через несколько месяцев был вновь низложен на Константинопольском соборе, которым руководил Акакий⁹³¹. Он опять появился в Иерусалиме при Юлиане⁹³², но Валент вновь изгнал его, и лишь в 378 году он мог вернуться. Он принимал участие в Константинопольском соборе 381 года и здесь торжественно признан в качестве законного епископа. С тех пор его оставили в покое. Он мог вернуться к управлению своею церковью и даже соседними церквами, так как мы видим, что на кесарийской кафедре водворился один из его племянников, по имени Геласий.

На религиозном состоянии церкви в Иерусалиме дурно отразились эти треволнения. Со времени низложения Кирилла, в течение более двадцати лет разные проходимцы под покровительством ариан сменялись у кормила церковного управления в святом городе. Против них образовалась партия не только среди местных жителей, но и в недрах монастырей, размножавшихся здесь с каждым днем. Эти представители оппозиции имели связи с Египтом, Западом, а в Сирии с партией Павлина и Аполлинария. Разумеется, проходимцы вызывали у них отвращение к себе, но и сам Кирилл тоже не пользовался спмпатиями. Он был недостаточно чист, ему ставили в упрек его сношения с кружком Василия анкирского и Сильвана⁹³³, его связи с Мелетием и Флавианом. Иероним, передающий нам сплетни этих ревнителей, не колеблясь сваливает в одну кучу Кирилла и его соперников: по его мнению, все они были арианами⁹³⁴. Впрочем, если бы монахи даже объединились в общем чувстве преданности Кириллу, – а до этого было далеко, – то они все же остались бы в разномыслии друг с другом по вопросу о Павлине и Аполлинарии, в особенности о последнем: распространение его идеи волновало умы в кельях на Масличной горе. Положение обострилось до того, что собор 381 года счел благовременным послать Григория нисского с особым поручением в Палестину и Аравию, где также были неурядицы.

Григорий увидел вблизи это знаменитое паломничество, о котором до нас дошло так много восторженных отзывов. В душе этого епископа благоговейное восхищение библейскими местностями не подавляло иных, высших интересов. Вернувшись домой, он не выказал никакого рвения относительно святых мест. Как позднее автор «Подражания Христу», он полагал, что шатающиеся по богомольям паломники не стоят на пути ко спасению. Нигде не встречал он столько негодяев, как в Иерусалиме: кража, прелюбодеяние, отравления, убийства были там обычными явлениями. Вместо того, чтобы подвергать опасностям свою добродетель на таких путях, а свою жизнь – в таких трущобах, не лучше ли оставаться в этой прекрасной Каппадокии, где нет недостатка в церквах, а негодяев меньше, чем честных людей?

Можно задаться вопросом, что случилось бы, если бы епископ нисский, вместо того чтобы делиться своими впечатлениями с избранными друзьями⁹³⁵, высказал их перед Меланией, Павлой, Сильванией, Етерией и другими убежденными паломницами. К счастью, его не услышали, и слава святых мест от его критики не пострадала. С течением времени все больше умножались эти святые местности. В Палестине не было деревни, которая не имела бы своих библейских воспоминаний. Конечно, многие были достоверны, по крайней мере в том смысле, что местности, упоминаемые в библии, могли быть отождествлены с городами, местечками, реками и горами, действительно существующими. Но любопытство паломников требовало больших подробностей, и спрос находил удовлетворение; разыскивались вещи самые сомнительные, как напр. гробница Иова и дворец Мелхиседека. Едва выстроят священный памятник, около него собирались монахи, и легенда начинала процветать.

Среди поселений, основанных латинянами, более всего привлекали внимание и даже возбуждали молву колонии на Масличной горе и в Вифлееме. Первая была древнее. Она возникла в последние годы царствования имп. Валента. Там жили Мелания и Руфин; и та, и другой были окружены благочестивыми людьми своего пола, свято проводя время в посте, молитве и изучении св. писания. Через десяток лет Павла и Иероним поселились в Вифлееме в такой же обстановке. Руфин и Мелания сперва побывали в Египте; новоприбывшие из Антиохии поселенцы тоже не упустили совершить паломничество к нильским пустынникам. Иероним воспользовался этим путешествием, чтобы побеседовать в Александрии с престарелым и почтенным Дидимом⁹³⁶, который, будучи слепым с детства, сумел приобрести, однако такие познания в богословских науках, что Афанасий поручил ему руководство школой для оглашенных. Дидим оправдал доверие своего епископа. Спокойно, несмотря на происходившие кругом смуты и волнения, он учил о Троице согласно самым последним и наиболее православным формулам, держась в общем системы Оригена, уже подвергавшейся тогда значительным нападкам. Он был великим аскетом; св. Антоний, который посетил его гораздо ранее Иеронима, выразил ему свое уважение; у него было много почитателей среди нитрийских пустынников. Впрочем, на своей родине он не всем нравился: многих беспокоила его приверженность к Оригену.

Этот оригенизм, конечно, не внушал подозрений Руфину, который ранее Иеронима слушал уроки Дидима. Иероним также не смущался им. Ученый александрийский слепец увеличил собою число тех греческих наставников, которыми тщеславился Иероним⁹³⁷, – Аполлинарием и Григорием Назианзином. Ориген продолжал быть для него великим светочем церкви; не компрометируя себя близостью к его специальным воззрениям, как и раньше к воззрениям Аполлинария, он беспредельно восхищался им и со своей обычной мягкостью называл бешеной собакой⁹³⁸ всякого, кто позволял себе критиковать александрийского учителя.

В таком настроении вернулся он из Египта и вновь принялся в своем вифлеемском уединении за свои труды по изучению текста библии и его толкованиям. В часы досуга он переводил Оригена и Дидима. Руфин, разделявший увлечение своего друга Оригеном, сходился с ним как по вопросу об Аполлинарии, учение и пропаганду которого они оба не одобряли, так и в антиохийском вопросе: оба они принадлежали к партии Павлина, не считая, однако, себя вправе ссориться из-за этого с епископом Иоанном, преемником Кирилла, состоявшим по его примеру в общении с Флавианом. У них, следовательно, не было причин к раздору, кроме только той, что их было двое и оба они стояли во главе колоний одинакового происхождения, а потому подверженных искушению соперничества. Наконец, подле Руфина жила Мелания, женщина самовластная и непреклонная; сам же он при всей своей учености и благочестии иногда страдал отсутствием чувства меры и такта, между тем как нужно было иметь очень много и того, и другого, чтобы не задеть самого раздражительного человека в мире, которого судьба дала им в соседи.

В провинции Аравии, по ту сторону Иордана и Мертваго моря, епископы, за редкими исключениями, шли вслед за различными эволюциями восточной группы епископата. С 363 года они присоединились, как Акакий и Мелетий, к никейскому исповеданию. Митрополичья кафедра в Востре была тогда занята Титом, выдающимся писателем, перу которого принадлежит один трактат против манихеев⁹³⁹. Тит и его духовенство могли пожаловаться на Юлиана Отступника. Вследствие каких-то беспорядков, произошедших в Востре, епископ довел до сведения императора, что хотя христиан здесь так же много, как и язычников, но он ручается, что удержит их в повиновении долгу. Юлиан поставил ему в преступление это заявление, которое он нашел оскорбительным для жителей Востры, и старался поднять их против епископа. Уж не Юлиан, конечно, был виноват в том, что вострийцы не сделали Титу ничего худого⁹⁴⁰.

В то время, когда Аполлинарий волновал Восток, в Аравии появились новые странные учения, которые, может быть, и не имели большого местного значения, но интересны в том отношении, что бросают свет на работу тогдашней мысли. Впервые попадаются сведения о культе Марии, Матери Спасителя. Как естественно, ввели его женщины. По-видимому, они заимствовали его из Фракии и Скифии. Этот культ выражался в ежегодном празднике: поклонники собирались вокруг престола, поставленного на колеса, и Богородице-Деве приносили пирожки, особым образом приготовленные и называемые «коллириды». Был целый чин литургии, отправлять который могли одни женщины. Столь сведущий в таких делах Епифаний выводил отсюда секту коллиридиан и тщательно опровергал ее, как в особом послании, адресованном в Аравию, так и в своем большом сочинении против всех еретиков. Но в то же время и в тех же произведениях ему пришлось заняться еще другим проявлением еретической мысли, которое, может быть, было вызвано предыдущим движением, и во всяком случае отличалось противоположным характером. Это – так называемая ересь антидикомарианитов. В общем, это были люди, учившие, как Гельвидий и Иовиниан, что раз в Евангелии говорится о братьях Господних и Иисус называется первородным, то Мария должна была иметь после Него и других детей.

Более серьезная распря возникла из-за преемника Титу. Некий Вагадий, будучи избран и поставлен на кафедру Востры, вскоре натолкнулся на очень энергичную оппозицию, с которой согласился и епископский суд, состоявший из двух епископов, Кирилла⁹⁴¹ и Палладия. Эти два епископа низложили Вагадия и поставили на его место другого, Агапия. Но Вагадий не помирился со своим низложением и явился в 381 году на большой Константинопольский собор так же, как и Агапий. Собор, будучи не в состоянии разобраться в их споре, поручил Григорию нисскому отправиться в Востру и уладить дело. Григорий потерпел неудачу; распря продолжалась. Замешанные в ней лица перенесли дело в Рим, откуда вернулись на Восток с посланием папы Сириция, поручавшим епископу александрийскому Феофилу окончательно порешить бесконечный спор.

В последние годы царствования Феодосия самым видным сановником в восточной половине империи был префект претории Руфин, человек честолюбивый, алчный и жестокий. Феодосий питал к нему полнейшее доверие и ему поручил охрану своей семьи и восточных владений, когда в 394 г. вынужден был отправиться в Италию на борьбу с узурпатором Евгением. Честолюбивые планы Руфина не знали границ. Ему приписывали виды на императорский престол, и кажется, что он действительно прочил в женихи своей дочери Аркадия, старшего из сыновей Феодосия, давно возведенного в соправители империи. Пока Феодосий вел войну против Арбогаста и Никомаха Флавиана, Руфин проводил свободное время в празднествах, устраивавшихся в честь него самого. Так как он представлялся очень благочестивым, то выстроил на своей вилле под Дубом, в трех милях от Халкидона великолепную базилику в честь апостолов Петра и Павла. Папа прислал ему часть их мощей. Когда здание было окончено, он решил отпраздновать его освящение большим торжеством, на которое пригласил главных епископов Востока, Нектария константинопольского, Феофила александрийского, Флавиана антиохийского, Амфилохия иконийского, Григория нисского, Феодора мопсуестийского, митрополитов: кесарие-каппадокийского, анкирского, тарсского, кесарие-палестинского и многих других, всего 37 архипастырей. Он воспользовался этим случаем, чтобы принять крещение, и хотел иметь своим крестным отцом одного из самых почитаемых нитрийских пустынников, Аммуна, того самого, который обрезал себе ухо, чтобы избежать поставления в епископы⁹⁴². Святой человек был привезен из Египта и выполнил на празднике Руфина предназначенную ему роль.

Что касается епископов, то они воспользовались съездом, чтобы устроить собор. Для этого они переехали в Константинополь в крестильню св. Софии. Из дел, которые там обсуждались, мы знаем лишь одно – вопрос о вострской кафедре. Оба претендента на нее были налицо. Феофил, исполняя поручение папы Сириция, доложил собору об этой известной распре. Поведение епископов, низложивших Вагадия, встретило суровую оценку; некоторые из участников собора предлагали даже проклясть их память. Но руководители собора были против того, чтобы выносить какой бы то ни было приговор мертвым,

Из нескольких уцелевших до нас строк соборного протокола мы не видим, как именно было решено вострское дело⁹⁴³. Впрочем, значение этого собрания епископов состоит не в том пышном празднестве, которое подало повод к нему, и не в постановлениях, какие могли быть на нем сделаны, а в том, что оно служит свидетельством умиротворения умов на Востоке. Общецерковный мир водворился: Флавиан сидел рядом с Феофилом; последний со своими восточными сослужителями шел навстречу желанию папы Сириция; раскол в Аравии был улажен; антиохийская схизма сократилась до размеров местного разногласия, не отражавшегося отныне на отношениях между великими церквами. Это был праздник мира, – но увы, – накануне весьма смутных дней. Едва через год после этого Руфин, устроитель этого торжества, пал жертвой политического убийства. В 403 году его базилика стала свидетельницей низложения Златоуста, и это насилие породило жестокие распри. Но и они впоследствии улеглись. Имя Феодора мопсуестийского напоминает о других распрях, отзвук которых раздавался в течение целых веков. Собор, организованный Руфином, был лишь передышкой на скорбном пути.