Г. А. Острогорский

I. Основные черты развития ранневизантийского государства (324–610)

Источники

Наше знание византийской истории основывается на византийских и невизантийских источниках самых различных жанров. В качестве путеводной нити выступают сочинения византийских историков и хронистов, которые, кто с большими, кто с меньшими талантом, подробностями и точностью, описывают для нас общий ход исторических событий. Затем полученная картина существенно дополняется, а подчас и исправляется, с одной стороны, на основе сведений западных и восточных, а позднее и славянских источников, а с другой – на основе материала, который предоставляют другие византийские источники. Произведения, возникшие по разным случаям, сообщения посольств, письма и речи зачастую могут значительно дополнить и лучше осветить данные исторических сочинений. При той большой роли, которую играла в развитии Византии Церковь, историк должен учитывать и богословскую литературу, прежде всего акты Соборов. Жития святых как источники обладают порой высокой ценностью, в некоторые эпохи они для нас не менее важны, чем собственно исторические сочинения41.

Однако все эти источники совершенно не достаточно информируют нас об экономической жизни, а также о правовом и административном устройстве Империи. Здесь нам приходят на помощь, с одной стороны, различные официальные и неофициальные описания двора, управления, военного дела и экономического устройства, а с другой – законодательные сборники, которыми Византия была особенно богата; далее, папирусы, а для более позднего времени – главным образом документы. Впрочем, последние в достаточно большом количестве имеются в нашем распоряжении лишь со 2-й половины XI в.; от времени Македонской династии их совсем немного, а от более ранней эпохи не сохранилось вообще никаких византийских документов.

И наконец, в качестве особой группы источников следует прибавить археологический материал: памятники искусства, надписи, монеты, печати и т.п. Несмотря на то что монументальный материал в византиноведении использован в гораздо меньшем объеме, чем в антиковедении, в новейшее время византинистами ему уделяется все большее внимание.42

Обзоры источников, которые мы предпосылаем отдельным разделам настоящей работы, имеют в каждом случае цель выделить самое важное, причем в наиболее краткой форме. Полная разработка литературных источников будет предложена в «Истории византийской литературы» Ф. Дёльгера во второй части «Византийского справочника».

Для настоящего раздела, который носит характер введения, мы ограничимся совсем немногими указаниями.

Византийское историописание начинается с Евсевия, епископа Кесарии Палестинской. Как автор «Хроники» (в 2 книгах, до 325 г.) он является одним из первых представителей хронографического жанра, которому в Византии было суждено приобрести особенно большое значение; однако совершенно новый путь проторил он своей обширной «Церковной историей» (в 10 книгах, до 324 г.)43. Ему принадлежит также знаменитая «Жизнь Константина Великого»44. Крупнейшим историком IV в. является Аммиан Марцеллин, толерантный язычник, «История» которого, написанная по-латыни, замышлялась как продолжение Тацита (сохранились только книги 14–31, с 353 до 378 г.)45. Впрочем, уже в это время греческие авторы господствуют в историописании. Следует назвать сочинения трех языческих историков: Евнапия из Сард (для 270–404 гг., сохранилось лишь во фрагментах)46, Олимпиодора из Фив (фрагменты, относящиеся к 407–425 гг.)47 и Зосима (от Августа до 410 г., более подробен с Диоклетиана)48. Из исторического труда Приска до нас дошли ценные отрывки, относящиеся к 433–468 гг., касающиеся истории Аттилы и гуннов49. Церковная история была продолжена по примеру Евсевия Сократом (для 306–439 гг.)50, Созоменом (для 324–415 гг.)51, Феодоритом Кирским (для 325–428 гг.)52; к ним присоединяется также Евагрий, труд которого (для 431–593 гг.) важен также и для светской истории53; то же касается лишь частично сохранившейся, написанной по-сирийски церковной истории Иоанна Эфесского, которая доводится до времени императора Маврикия54. Ценный исторический материал содержат также сочинения великих отцов Церкви, прежде всего Афанасия Александрийского, Григория Назианзина, Василия Кесарийского, Григория Нисского и Иоанна Златоуста. Очень важными для историка являются акты Вселенских Соборов55, из которых пять первых относятся к кратко рассмотренной в настоящем разделе ранневизантийской эпохе. Из числа обширных риторических сочинений особого внимания заслуживают сочинения императора Юлиана56, а также его современников Фемистия57 и Либания58, особенно же относящиеся уже и к V в. сочинения Синесия59.

Великим историком юстиниановой эпохи является Прокопий Кесарийский (из Кесарии Палестинской)60. Он описал в восьми книгах историю вандальских, готских и персидских войн, в которых участвовал сам, будучи советником Велисария (основная часть составлена в 551 г., дополнительная восьмая книга добавлена в 553 г.). В ряду с этим крупным сочинением стоит знаменитая «Тайная история» – пасквиль, направленный против Юстиниана и Феодоры, а также составленное в 554 г. сочинение о постройках Юстиниана61. Хотя Прокопий и не всегда соблюдает объективность (в сочинении о постройках, а также по большей части и в истории войн он – панегирист, а в «Тайной истории» – злобный памфлетист), его сочинения как источники обладают неизмеримой ценностью. Также и по своей манере изложения они стоят на большой высоте. Продолжателя своих трудов Прокопий обрел в лице своего младшего современника Агафия, который в своем сочинении о Юстиниане описывает историю 552–558 гг.62. К нему, в свою очередь, присоединяется Менандр Протиктор, очень важное, но, к сожалению, дошедшее только во фрагментах сочинение которого обнимает 558–582 гг.63. К нему в свою очередь примыкает Феофилакт Симокатта, который в восьми книгах излагает историю императора Маврикия (582–602)64. Так складывается непрерывная цепь сообщений: типичное явление также и для позднейшего византийского историописания. Характерным для всей византийской историографии является ее опора на образцы древнегреческого историописания, что в эту эпоху особенно проявляется у Прокопия, классически образованного подражателя Фукидида, а также и у Агафия и Симокатты. Этой связи с древней греческой традицией не в последнюю очередь следует приписать и то обстоятельство, что византийская историография в целом стоит на очень высокой ступени и намного превосходит западное средневековое историописание.

Рядом с историей в собственном смысле слова стоит второй, для Византии особенно характерный жанр исторического повествования – хронография. Всемирную хронику, которая доходит до последних лет царствования Юстиниана, написал Иоанн Малала65 . Другая, не полностью сохранившаяся хроника, которая, по-видимому, доходила до 610 г., вышла из-под пера Иоанна Антиохийского66 . О Феофане и прочих позднейших хронистах, сочинения которых отчасти имеют значение также и для ранневизантийской эпохи, пойдет речь в связи с последующими разделами.

Наше знание права и системы управления ранневизантийского времени прежде всего основывается на Кодексе Феодосия (Codex Theodosianus)67 и великом законодательном труде Юстиниана, из которого для византиноведов особенно важны Кодекс Юстиниана и новеллы68. О чиновной структуре ранневизантийского государства сообщают возникшие в первой половине V в. Notitia dignitatum69 и составленная в середине VI в. книга о магистратах Иоанна Лида70 . Только во фрагментах сохранились сочинения Петра Патрикия, который с 539 по 565 г. занимал пост магистра оффиций (magister officiorum)71. Особенно важны составленные им описания порядка венчания на царство в V и VI вв., которые Константин VII Багрянородный включил в свой трактат о церемониях (кн. I, гл. 84–95). К концу VI или началу VII в. относится знаменитый военный справочник, сохранившийся под названием «Стратегикон Маврикия» (или Псевдо-Маврикия).

Он важен не только для истории военного искусства византийцев, но и особенно для истории других народов (персов, тюрков, аваров, славян и антов, франков и лангобардов), о способе ведения войны которых, а также и о прочих обычаях здесь приводятся чрезвычайно ценные сведения72.

Что касается нумизматического и сигиллографического материала, назовем здесь в качестве основных публикаций (в том числе и для последующих разделов) следующие: Sabatier J. Description générate des monnaies byzantines. Paris, 1862. 2 vol. (репринт: 1930); Wroth W. Catalogue of the Imperial Byzantine Coins in the British Museum. London, 1908. 2 vol.; Толстой И.И. Византийские монеты (Monnaies byzantines). СПб., 1912–1914. Вып. 1–9 [Вып. 10: Барнаул, 1991]; Goodacre N. Handbook of the Coinage of the Byzantine Empire. London, 1928–1933.3 vol.; Schlumberger G. La sigillographie byzantine. Paris, 1884; Панченко Б. А. Каталог моливдовулов коллекции Русского Археологического Института в Константинополе // И РАИ К 8 (1903). С. 199–246; 9 (1904). С. 342–396; 13 (1908). С. 78–151; Kωνσταντινόπουλος Κ. Βυζαντιακά μολυβδόβουλλα. Aθήναι , 1917; Laurent V. Documents de sigillographie byzantinë La collection С Orghidan. Paris, 1952. О рассеянных в специальной литературе отдельных публикациях монет и печатей, количество которых в последнее время быстро возрастает, см. приведенные на с. 15 (прим. 1) обзоры В. Лорана.

1. Христианизированная Римская империя

Общая литература: Stein. Geschichte, I; Bury. Later Roman Empire I2; Piganiol. Empire chretien; Seeck. Untergang I-IV; Lot. Fin du Monde Antique; Heichelheim F. Wirtschaftsgeschichte des Altertums. Leiden, 1938. Bd. I. S. 766–859; Bd. II. S. 1191–1225; Rostovtzeff. Gesellschaft und Wirtschaft; Mickwitz. Geld und Wirtschaft; Kornemann. Weltgeschichte, II; Bengtson H. Griechische Geschichte. München, 1960 (2. Aufl.). S. 542 ff.; Ensslin W. The Reformes of Diocletian // САН. Vol. XII. 1939. P. 383–408; Burckhardt J. Die Zeit Constantins des GroBen. Stuttgart, 1929; Schwartz E. Kaiser Constantin und die christliche Kirche. Leipzig; Berlin, 1936; Baynes N.H. Constantine the Great and the Christian Church. London, 1929; Piganiol A. L'Empereur Constantin. Paris, 1932; Grégoire H. La «conversion» de Constantin // Revue de l'Univ. de Bruxelles 34 (1930–1931). P. 231–272; Idem. Nouvelles recherches constantiniennes // Byz 13 (1938). P. 551–593; Alföldi A. The Conversion of Constantine and Pagan Rome. Oxford, 1948; Vogt J. Constantin der Große und sein Jahrhundert. Mtinchen, 1960; Baynes N.H. Constantine''s Successors to Jovian // CMH. Vol. I. 1911. P. 24–54; Allard P. Julien l’Apostat. Paris, 1900–1903. 3 vol.; Negri G. L'imperatore Giuliano l'Apostata. Milano, 1902; Geffcken J. Kaiser Julianus. Leipzig, 1914; Bidez J. La vie de l'empereur Julien. Paris, 1930 (нем. перевод: München, 1940).

Римская государственность, греческая культура и христианская вера суть главные источники византийского развития. Без любого из этих трех элементов сущность Византии немыслима. Только синтез эллинистической культуры и христианской религии с римской государственной формой позволил возникнуть тому историческому зданию, которое мы обыкновенно называем Византийской империей. Этот синтез оказался возможен благодаря перемещению центра тяжести Римской империи на Восток, к чему привела кризисная эпоха III в. Свое наиболее наглядное проявление он нашел в христианизации Imperium Romanum и основании новой столицы на Босфоре. Оба эти события – победа христианства и окончательное перенесение центра государства на эллинизированный Восток – знаменуют собой начало византийской эры.

Византийская история – это прежде всего новая эпоха истории римской, а византийское государство – всего лишь продолжение старой Римской империи. Обозначение «византийский», как известно, является выражением поздним по времени, которого сами так называемые «византийцы» не знали. Они всегда называли себя римлянами (Ρωμαίοι), своего императора рассматривали как римского владыку, преемника и наследника древнеримских цезарей. Имя Рима очаровывало их во все времена, пока существовала их Империя, а римские государственные традиции до конца господствовали в политическом мышлении и воле73. Разнородная в этническом отношении Империя держалась вместе благодаря римской государственной идее, а ее положение в окружающем мире определялось римской универсалистской идеей.

В качестве наследницы Римской империи Византия желала быть единственной Империей на земле: отсюда выдвигается притязание на обладание всеми землями, которые некогда принадлежали римскому «кругу» (orbis terrarum), а теперь представляли собой части христианской «вселенной» (ойкумены). Это притязание мало-помалу опровергалось суровой действительностью; однако государства, которые строились в пределах христианской ойкумены на старой римской территории рядом с римско-византийской Империей, ни в правовом, ни в идеологическом отношении не стояли с ней на одной ступени. Развивается сложная иерархия государств, на вершине которой стоит государь Византии как римский император и глава христианской ойкумены74. Борьба за непосредственное господство над «римским миром» (Orbis Romanus) в ранневизантийское время и поддержание этой идеологической супрематии в средне- и поздневизантийский период становится стержнем, вокруг которого вращается политика Империи.

Как бы четко не осознавала Византия свою связь с древним Римом и как бы цепко – по идеологическим и по военно-политическим причинам – не держалась она за римское наследство, тем не менее она с течением времени все больше отдаляется от изначальных римских основ. В то время как в культуре и языке победно шествует эллинизация и одновременно все больше дает о себе знать оцерковление византийской жизни, развитие в экономической, социальной и политической сфере неизбежно приводит к тому, что создается новый экономический и социальный порядок, и уже в раннем Средневековье возникает в сущности новое государственное образование с новой системой управления. В противоположность некогда расхожему мнению, развитие византийского государства отличалось сильнейшей динамикой. Все находилось здесь в движении, в постоянной перестройке и созидании. В конце своего исторического развития Империя византийцев уже не имела ничего общего с прежней Римской империей, кроме названия и традиций с их неосуществимыми притязаниями.

В ранневизантийское время Империя, напротив, еще действительно являлась Римской империей и вся ее жизнь была пронизана римскими элементами. Эта эпоха, которую можно называть как ранневизантийской, так и позднеримской, в равной степени принадлежит и римскому, и византийскому развитию, охватывая три первых века византийской либо же три последних века Римской империи. Это типичная переходная эпоха, которая ведет нас от Римской империи к средневековой византийской и в которой старые римские формы жизни постепенно отмирают, а новые византийские все сильнее прорываются на поверхность.

Исходный пункт развития Византии задает Римская империя, какой она вышла из кризиса III века. Экономический упадок кризисного периода особенно опустошительно сказался в западной части Империи. Восток продемонстрировал большую силу сопротивления – обстоятельство, которое определит последующее развитие и объясняет «византинизацию» Римской империи. Тем не менее Восток тоже прошел через тот же самый кризис, который был общим кризисом и государственной системы позднего Рима, и его рыхлой экономической и социальной структуры. Экономический коллапс, сопровождавшийся тяжелыми социальными и политическими потрясениями, не миновал и восточную часть Империи. Если на Востоке уменьшение количества населения меньше бросалось в глаза, а упадок городской жизни и городской экономики был далеко не так безнадежен, как на Западе, то все же недостаток рабочей силы представлял собой бедствие, которое сказывалось на экономической жизни всей Империи, и по всей Империи был заметен упадок ремесла и торговли. В самом деле, кризис III в. означал крушение античной городской культуры75. Общим явлением стало постоянное расширение латифундий. На всей территории Империи крупные частные земельные владения неудержимо росли в ущерб мелкому землевладению и государственным доменам. Следствием упадка мелкого земельного владения было прогрессирующее прикрепление крестьян к земле, которое дополнительно ускорялось из-за острой нехватки рабочей силы. Закрепощение крестьянства было, тем не менее, всего лишь частным эпизодом общего принудительного закрепления людей за их профессией, которое позднеримское государство со времени кризиса III в. практиковало систематически. Принудительная экономика, однако, составляет основу административного государства (Zwangsstaat).

Римский принципат канул в лету в бурях кризисной эпохи и был заменен доминатом Диоклетиана, из которого развилось византийское самодержавие. Старый муниципальный порядок римских городов находился в глубоком упадке. Все государственное управление сконцентрировалось в руках императора и его аппарата чиновников, который, широко разросшись, становится становым хребтом византийского административного государства. Система римских магистратов уступает место византийской бюрократии. Император более уже не является верховным магистратом, но олицетворяет собой деспотическую власть, и эта власть опирается уже не столько на земные факторы могущества, сколько на волю Божию, ибо эпоха кризиса с ее тяжелыми бедствиями и испытаниями знаменует собой эру религиозности и обращения к миру иному.

Впрочем, понятие суверенитета народа не отмирает полностью: и сенат (синклит), и городское население, организованное в партии ипподрома (димы –δήμοι), и войско представляют собой политические силы, в которых император в ранневизантийское время видит реальное ограничение своей власти76. Но все же постепенно значение этих коренящихся в римском прошлом факторов ослабевает перед императорским всевластием. Наоборот, Церковь в качестве духовной силы со временем приобретает в христианском государстве все больший вес. Если в ранневизантийское время император распоряжается в церковной сфере почти неограниченно, рассматривая религию своих подданных, согласно римским принципам, как часть публичного права (ius publicum), то в Средние века Церковь в Византии по необходимости занимает место важного фактора власти и именно в ней вырастают для императорского могущества наиболее серьезные ограничители. Это демонстрируют нередкие в том числе и в Византии столкновения между светской и церковной властью, в которых победа не всегда остается на стороне императора. И все же для Византии характерным было не столько напряжение в отношениях между царством и священством, сколько тесное внутреннее сплочение лравославного государства и Православной Церкви, создающее единый государственно-церковный организм. Характерным является переплетение интересов обеих властей и их целеустремленное сотрудничество в борьбе против покушений на богоустроенный мировой порядок, предпринимают ли их внутренние или внешние враги императора либо же подрывные силы враждебных Церкви ересей. Однако такой союз неизбежно ставит Церковь под опеку могущественной императорской власти. Таким образом, доминирование императорской власти над церковной остается в Византии во все времена типичным и, так сказать, нормальным положением вещей. Император является не только верховным главнокомандующим войска, верховным судьей и единственным законодателем, он также является защитником Церкви и правой веры. Он – избранник Божий и в качестве такового – не только государь и повелитель, но и олицетворение врученной ему Богом христианской Империи. Вознесенный над земной человеческой сферой, он стоит в прямых отношениях с Богом и становится объектом своеобразного политико-религиозного культа. Изо дня в день этот культ практикуется при императорском дворе во впечатляющих церемониальных действах при участии духовенства и всего штата придворных. Он находит свое выражение во всяком изображении, которое воспроизводит христолюбивого владыку, на всяком предмете, который окружает его священную персону, в каждом слове, которое он произносит публично или которое говорится ему77. Подданные суть его рабы. Всякий раз, когда им позволяется лицезреть его, все они, не исключая и наиболее высокопоставленных, приветствуют его посредством проскинезы, простираясь пред ним ниц. И все же великолепие византийского придворного церемониала, так же, как и выражающееся в нем императорское всемогущество, имеют свои основы в римско-эллинистическом мире78. Из этих основ, пронизанных восточными элементами, вырастает особая роскошь византийского императорского двора и те намекающие на их восточное происхождение черты Византийской империи, которые впоследствии получают еще более сильное выражение благодаря заимствованиям с Востока – у империи Сасанидов и арабского халифата79.

С греческим миром византизм связан не только генетически, но еще и посредством глубокого сущностного родства. Как и эллинизм, византизм является унифицирующей, уравнивающей духовной силой. Обоим присуща эпигонская, эклектическая черта, византизму даже в большей степени, чем эллинизму. Тот и другой живут наследием более крупных и творческих культур, и исторические достижения и в том и в другом случае заключаются не столько в собственном творчестве, сколько скорее в синтезе. Как и человек эллинизма, византиец как культурный тип также является эклектиком. Но как эклектизм бывает лишен подлинной духовной свежести, как подражание может зачастую опошлять смысл и содержание образца и изначальную красоту превращать в пустую условную риторику, в той же степени истинно и то, что любовное сбережение античного культурного наследия, забота о римском праве и греческом образовании являются великим историческим достижением Византии80. Две вершины и одновременно два противоположных полюса античности – греческий и римский миры – вместе прорастают на византийской почве, их наивысшие проявления, римская государственность и греческая культура, соединяются в новый живой синтез и нерасторжимо связываются с христианством, в котором старое государство и старая культура некогда находили свое полное отрицание. Христианская Византия не отвергает ни языческого искусства, ни языческой мудрости. Как римское право во все времена остается основой права и правового сознания византийцев, так же и греческая культура остается во все времена основой их интеллектуальной и духовной жизни. Греческая наука и философия, греческая историография и поэзия принадлежат к образовательному багажу даже самого благочестивого из византийцев. Сама византийская Церковь усваивает идейное наследие античной философии и использует ее понятийный аппарат при формировании христианской догматики.

Приверженность античным традициям была особым источником силы Византийской империи. Опираясь на традиции греческой культуры, Византия на протяжении столетий представляла собой наиболее значительный культурный и образовательный центр мира. Опираясь на традиции римской государственности, она как государство занимала в средневековом мире выдающееся положение. Византийское государство располагало уникальным административным механизмом с разветвленным, вышколенным аппаратом чиновников, оно владело превосходной техникой ведения боевых действий, зрелой правовой культурой, высокоразвитой экономической и финансовой системой. В его распоряжении были огромные богатства, все более крепкой становилась финансово-экономическая основа его государственного бюджета. Этим византийское государство принципиально отличается от остальных стран поздней античности и Средневековья с их примитивным натуральным хозяйством. На денежном богатстве основывается, в свою очередь, могущество и авторитет Византии, платежеспособность которой в лучшие времена казалась просто неисчерпаемой. Обратной стороной этого, разумеется, является безжалостный фискальный пресс этого государства, которое все и вся подчиняло финансовым потребностям. Его прекрасно выстроенный административный аппарат также был инструментом самой безоглядной эксплуатации81. Высококвалифицированный штат византийских чиновников, становой хребет бюрократического государства, отличался страшной коррумпированностью. Ставшие притчей во языцех взяточничество и стяжательство византийского чиновничества всегда были для населения тягчайшим бичом. Богатство и высокая культура государства были достигнуты в обмен на страдания народных масс, их бесправие и несвободу.

Новые отношения, которые создала кризисная эпоха III в., нашли свое выражение в больших реформах Диоклетиана. Диоклетиан, подведя итог предшествующему развитию и приведя в систему произошедшие изменения, провел основательную реорганизацию всего управления Империей. Реформы Диоклетиана были развиты и усовершенствованы Константином Великим, и таким образом возник порядок управления, от которого берет начало византийская административная система82. В своих существенных чертах система Диоклетиана и Константина просуществовала все ранневизантийское время. Ее основные принципы – самодержавие императорской власти, централизация и бюрократизация государственного организма, – тем не менее, сохранялись все то время, что существовало византийское государство.

В основе мероприятий Диоклетиана и Константина, несомненно, лежит намерение укрепить поколебленный во времена смут авторитет императора и увеличить могущество самодержца. Отсюда стремление не только ограничить влияние сената и прочих коренящихся в республиканском прошлом Рима факторов, но также точно определить полномочия отдельных властных групп и таким образом предотвратить чрезмерное сосредоточение власти где бы то ни было. Гражданское и военное управление, а также центральное и провинциальное тщательно отграничиваются друг от друга. Отдельные ветви управления сводятся воедино в лице императора, который стоит во главе иерархически выстроенного государства и из центра управляет всем государственным аппаратом.

Впрочем, ввиду огромного размера Империи, предпринимается разделение ее территории и власти императора для того, чтобы обеспечить по возможности наибольшую эффективность императорского контроля. Опираясь на известный уже в более раннее имперское время институт совместного правления83, Диоклетиан создает коллегию правителей, состоящую из четырех членов, в которую входили два августа и два цезаря. Один из августов должен был повелевать в восточной, а другой в западной части Империи. Рядом с каждым из них стоял один цезарь, который, не состоя с августом в отношениях кровного родства, а лишь приближенный путем усыновления, должен был избираться с учетом личных способностей. После отставки августов на их место должны были заступить цезари, восполнив тетрархию назначением двух новых цезарей. Впрочем, следствием этой слишком логически выстроенной системы стали бесконечные гражданские войны. Из кровавой борьбы вышел победителем и достиг единодержавного правления Константин Великий, который вновь воссоздал многочленное соправительство, предприняв новое разделение территории Империи. Он, впрочем, отказался от искусственного выборного принципа, введенного Диоклетианом, и на сей раз разделил Империю между своим потомством; однако даже семейное правление сыновей Константина привело к тяжелым и кровавым осложнениям. Тем не менее системы разделения Империи придерживались и далее, и наличие нескольких человек у власти было правилом и впоследствии.

Предпринятое Диоклетианом реформирование провинциального управления подвело черту под особым положением Италии и ликвидировало ставшее бессмысленным разделение провинций на императорские и сенатские. Впредь управление всеми провинциями было подчинено только императору, и подобно всем остальным частям Империи Италия, некогда страна-владычица, была разделена на провинции и подвергнута налогообложению. Не менее показательным является и то, что более крупные провинции были разделены на меньшие по площади. Так, количество провинций значительно возросло: со времени Диоклетиана в Империи насчитывалось приблизительно 100, с V столетия – даже более 120 провинций. Далее, Диоклетиан разделил территорию Империи на 12 диоцезов; к концу IV в. их количество возросло до 1484. И наконец, при Константине Империя была разделена на префектуры, так что каждая префектура насчитывала несколько диоцезов, а каждый диоцез – достаточно большое количество провинций; таким образом, провинции были подразделениями диоцезов, а диоцезы – подразделением префектур: централизованная, иерархически устроенная административная система. Размеры и количество префектур поначалу колебались, и только с конца IV в. их границы стали твердо очерченными.

Огромная префектура Восток (praefectura praetorio per Orientem), которая состояла из пяти диоцезов – Египта, Востока, Понта, Асианы и Фракии, охватывала Египет с Ливией (Киренаикой), Переднюю Азию и Фракию. С ней граничила префектура Иллирик (praefectura praetorio per Illyricum), которая была составлена из диоцезов Дакии и Македонии, т.е. охватывала Грецию и Средние Балканы. К италийской префектуре (praefectura praetorio Illyrici, Italiae et Africae) относились, кроме Италии, большая часть латинской Африки и, с другой стороны, Далмация, Паннония, Норик и Реция. Галльская префектура (praefectura praetorio Galliarum) состояла из римской Британии, Галлии, Иберийского полуострова и противолежащей ему восточной части Мавритании. Таким образом, каждая из префектур распространялась на территорию, которую занимают многие современные государства. Во главе каждой префектуры стоял префект претория, иногда должность занимали на коллегиальной основе два префекта. Префект претория Востока, который имел резиденцией Константинополь, и префект претория Италии были высшими чиновниками Империи; за ними следовали префекты претория Иллирика, который сидел в Фессалонике, и префект претория Галлий.

Главным признаком системы управления Диоклетиана и Константина было принципиальное разделение военной и гражданской власти. Гражданская власть в провинции подчинялась теперь исключительно наместнику провинции, а военная – дуксу (dux), который был командующим в одной или в нескольких провинциях. Этот принцип был тщательным образом проведен в жизнь во всем провинциальном управлении. Даже префектура претория, единственный орган управления, который еще при Диоклетиане обладал как военными, так и гражданскими полномочиями, при Константине окончательно утратила свой некогда военный характер и превратилась в чисто гражданское ведомство. В качестве такового на протяжении всего ранневизантийского периода она обладала чрезвычайно широкими полномочиями85.

Полнота власти, которой префекты претория обладали в качестве императорских наместников и которую стремились дополнительно расширить в конкуренции с органами центрального управления, является характерной чертой ранневизантийского административного устройства, в известном смысле являющейся символом всей системы. С другой стороны, императорская власть все время стремилась ограничить власть префектов претория, сужая круг их компетенции, выдвигая против них их викариев – правителей диоцезов и прежде всего расширяя за счет их полномочий компетенцию некоторых органов центрального правительства. В этой внутренней борьбе отдельных органов правительства друг против друга заключается динамический момент развития ранневизантийской административной системы.

Рим и Константинополь были изъяты из зоны действия префектов претория и подчинялись своим собственным городским префектам. Эти последние после префектов претория занимали среди всех имперских чиновников наивысшее положение. Городской префект считался высшим представителем сената и в известном смысле был воплощением того, что еще сохранялось от старых республиканских традиций городской жизни. Он был единственным имперским чиновником, который носил не военную форму, а римское гражданское одеяние – тогу. Префект, или эпарх, Константинополя (ό έπαρχος τής πόλεως) не только в ранневизантийское, но и в более позднее время играл ведущую роль в жизни византийской столицы. Ему подчинялось судопроизводство в Константинополе, он должен был заботиться о поддержании спокойствия и порядка в городе и его снабжении продовольствием: вся экономическая жизнь столицы, ее торговля и ремесла находились под его контролем.

Если самоуправление Константинополя и Рима уже представляло собой чувствительное ограничение полноты власти префекта претория, то еще более ограничена она была благодаря созданию в эпоху Константина Великого центрального управления. Влиятельнейшим чиновником центрального аппарата стал магистр оффиций (magister officiorum)86. Будучи сначала скромным чиновником, он достиг большого могущества, причем прежде всего за счет власти префекта претория. Его наблюдению подлежали все службы (officia) Империи, т.е. практически вся имперская администрация, включая и администрацию префектов, поскольку службы, канцелярии отдельных административных учреждений с их бесчисленными служащими и были, собственно, шестеренками бюрократической управленческой машины. В его собственную службу входили agentes in rebus, которые в качестве императорских курьеров и одновременно государственных агентов объезжали провинции, а в качестве curiosi исполняли службу осведомителей, следя за деятельностью и настроениями в среде чиновничества и подданных. Они составляли собой весьма обширный корпус, который в середине V в. только в восточной части Империи насчитывал 1200 человек. На магистра оффиций была возложена также и забота о личной безопасности императора, и потому он командовал подразделениями лейб-гвардии, называющимися scholae palatinae. В качестве верховного церемониймейстера он ведал всеми церемониями императорского двора, и отсюда проистекала его другая важная для государства функция: он принимал иностранные посольства и управлял прочими сношениями с зарубежными державами. И наконец, с конца IV в. он ведал почтовой службой Империи (cursus publicus), которая первоначально была подчинена префекту претория.

Наряду с магистром оффиций важнейшим чиновником центрального правительства со времен Константина Великого был квестор (quaestor sacri palatii). Он был начальником службы юстиции, к кругу его компетенции относилась разработка законов, им контрасигновались императорские указы. Начальниками финансового управления были два управляющих – фиска (fiscus) и частных императорских имуществ (res privatae), которые со времени Константина назывались комитом священных щедрот (comes sacrarum largitionum) и комитом частных имуществ (comes rerum privatarum). Их значение, правда, было сильно ограничено в силу того, что в провинциях Империи важнейший налог – аннона (annona) – относился к компетенции префектов претория.

Поскольку все, что окружало личность императора, приобретало повышенное значение, то возросло и значение ведомства священной опочивальни (sacrum cubiculum), в ведение которого входило управление личным домашним хозяйством императора, особенно же – забота о императорском гардеробе (sacra vestis). Препозит священной опочивальни (praepositus sacri cubiculi) был одним из высших и влиятельнейших сановников. Если скипетр находился в руках слабого властителя, то начальник его «спальных покоев» зачастую оказывался могущественнейшим человеком Империи. Под влиянием восточных обычаев препозиты священной опочивальни почти всегда были евнухами, из евнухов также состояли по большей части и подчиненные ему личные слуги императора87.

Сложившийся уже при Константине сенат, или синклит, Константинополя представлял собой главным образом совещательный орган. Поскольку уже в римское время сенат, ослабленный растущим императорским абсолютизмом, по большей части утратил свое прежнее значение, в Византии круг его полномочий по понятным причинам сократился еще больше. Тем не менее он не полностью и не сразу утратил свои конституционные и законодательные функции, и прошло немало времени, прежде чем его прежний блеск полностью угас.

Много веков синклит Константинополя, хотя уже и будучи тенью древнего римского сената, играл в византийской государственной жизни заметную роль88. Хотя воля императора была решающей, сенат все же продолжал действовать в качестве консультативного законодательного органа и иногда выступал в качестве места оглашения законов. Он издавал положения (senatus consulta), которым император, если находил их приемлемыми, придавал силу закона. Некоторые законы зачитывались в сенате перед их утверждением. Также сенат по императорскому распоряжению мог выступать в качестве верховного суда. Важнейшим же являлось то, что при смене на престоле сенат имел право избрания и утверждения нового императора. Рядом с императором сенат значил немного: тем большим оказывается его значение в случае вакансии престола. Правда, голос сената оказывался весомым не при каждой перемене власти. Если император заранее называл преемника или же короновал соправителя, его утверждение сенатом было вопросом формальным. Если же наступала вакансия престола, то в том случае, если не был назначен преемник и он не мог быть избран в лице представителя или представительницы императорской фамилии, решение о замещении престола принадлежало сенату и предводителям войска. Изначально членами константинопольского сената в силу наследственного права были потомки сенаторских родов Рима, и хотя уравнение в правовом отношении сената Константинополя с римским произошло лишь при Констанции, уже Константин Великий смог в большом числе переманить представителей римской сенатской аристократии в Константинополь. В дальнейшем доступ в византийский сенат получали главным образом имперские чиновники трех высших классов: иллюстрии, спектабили и клариссимы (illustris, spectabilis, clarissimus). Как правило, сенаторы, происходили ли они из старой родовой аристократии или же из новой чиновной знати, были крупными землевладельцами. Именно в этом и в их положении на императорской службе, а не в принадлежности к сенатскому совету заключался вес этого высшего социального слоя. Большинство сенаторов, число которых уже к середине IV в. достигало почти 2000, предпочитали жить в своих поместьях. В качестве активных членов сената действовали фактически только представители высшей и в численном отношении наименьшей группы – illustres, к которым относились высшие чиновники Империи.

Впрочем, с середины VI в. высшие сановники стали носить вновь введенный титул – gloriosi. Растущая щедрость императора при раздаче титулов привела со временем к снижению ценности обозначений высокого достоинства. Поскольку титул clarissimus давался все чаще и распространялся на все более широкие круги, то его носители переместились в ранг spectabiles, а прежние носители этого титула поднялись до illustres, и потому для прежних illustres пришлось создавать более высокий ранг, gloriosi. Это – типичный пример обесценивания титулов, которому было суждено в поздневизантийский период случиться в еще больших масштабах89.

Наряду с сенатом в качестве более узкого совещательного органа стоял священный консисторий (sacrum consistorium) – видоизменившийся прежний совет принцепса (consilium principis). Постоянные члены этого совета, комиты консистория (comites consistorii), выходили из рядов высших чиновников центральной администрации. Время от времени для участия в совещаниях привлекали и сенаторов, которые не принадлежали к консисторию. Префекты претория, первоначально важнейшие члены императорского совета, напротив, выбыли из него. Своим новым именем коронный совет обязан тому обстоятельству, что его члены должны были стоять в присутствии императора (consistere). Еще более своеобразный свет на отношение совета к своему владыке проливает то обстоятельство, что его «заседания» назывались silentium (молчание) или же, если в них принимали участия сенаторы, silentium et conventus. Это красноречивое обозначение стало в более позднее время названием императорского совета, однако позднейшее σιλέντιον не представляло собой постоянного органа, а созывалось императором при необходимости принимать решения по важным государственным или церковным делам90. Под κονσιστώριον, напротив, в средневековой Византии понимался всего лишь церемониальный выход высших сановников во время празднеств при императорском дворе91.

В то время как государственный организм благодаря реформам Диоклетиана и Константина стал выглядеть упорядоченным, а государственная власть укрепившейся, широкие народные массы, как и прежде, находились в жалком положении. Колоны, которые составляли большинство крестьянства и были на селе ведущей силой производительного процесса в позднеримском государстве, все больше оказывались в состоянии наследственного прикрепления к земле. Благодаря налоговому законодательству Диоклетиана это развитие еще ужесточается и ускоряется. Прежние денежные подати потеряли свое значение вследствие крушения денежной системы. Отсюда получили повышенное значение натуральные выплаты. Эти чрезвычайные выплаты кризисного времени Диоклетиан превратил в долгосрочное учреждение. Возникшая таким образом аннона (annona) становится на будущее время важнейшим налогом и главным источником дохода для римского бюджета. Его бремя при этом несло только сельское население. Согласно диоклетиановой системе capitatio – iugatio, подушный и поземельный налог как основные составные части анноны согласуются друг с другом92. Единицу налогообложения составляет, с одной стороны, участок земли определенной величины и качества (iugum), а с другой – человек, который ее обрабатывает (caput). При расчете налога iugum и caput считаются раздельно93, но поскольку iugum не может быть обложен, если ему не соответствует caput, то по диоклетиановой системе также и caput только тогда может быть обложен анноной, когда с ним соотносится определенный iugum. Отсюда по необходимости фиск стремится установить равновесие между iugum и caput, т.е. для каждого имеющегося в наличии iugum найти caput. При сильной депопуляции Империи и недостаточной оседлости крестьян, гонимых с одного места на другое нуждой и нестабильностью, это было непростой задачей, и потому государство прилагало все силы к тому, чтобы обнаружившийся caput закрепить за указанным ему iugum. Так диоклетианова система capitatio – iugatio внесла вклад в то, что все более широкие слои сельского населения стали терять свободу передвижения. Горожанин, который не владел земельным участком, не облагался анноной и тем самым поначалу находился в более выгодном положении. Однако уже с Константина на торговое и ремесленное городское население было возложено бремя уплаты очень тяжелого, выплачиваемого в золоте налога – auri lustralis collatio.

Недостаток сельскохозяйственной рабочей силы дал начало также весьма важному для византийской податной системы принципу έπιβολή (adiectio sterilium). Он возник в Египте, где уже в птолеме-евское время лежащая невозделанной государственная земля принудительно передавалась частным землевладельцам для обработки, а на ее получателей возлагалась обязанность платить налоги за полученный участок. С конца III в. эта система нашла применение на всей территории Империи и впредь касалась не только государственных имений, но и запустевших земель частных владельцев.94

Римская денежная система пришла в III в. в полный упадок. Последствием был не только чрезвычайно большой рост цен, но также прогрессирующий переход к меновой торговле и натуральному хозяйству95. На Западе доминирует натуральное хозяйство, которое впоследствии в новых средневековых государствах становится господствующей формой хозяйствования, несмотря на то что определенные элементы денежной экономики продолжают сохраняться еще достаточно долгое время. На экономически более сильном Востоке денежная экономика вскоре вновь получает преобладание, хотя формы натурального хозяйства продолжают существовать достаточно долго. Укрепление денежной системы на византийской территории наиболее ясно проявляется в том, что аннона, а также прочие натуральные подати во все растущем размере подвергаются адэрации, т.е. переводятся на деньги96. Уже Константин Великий смог создать новую, очень стабильную денежную систему. Основу этой денежной системы составлял золотой солид (solidus), нормальным содержанием золота в котором было 4,48 г, так что в фунте золота насчитывалось 72 солида. Наряду с ним имелась серебряная силиква (siliqua), которая весила 2,24 г, и поскольку соотношение цены серебра и золота составляло 1:12, то она представляла собой 1/24 часть солида. Эта монетная система проявила уникальную устойчивость. Целое тысячелетие солид Константина (греч. νόμισμα, позднее ύπέρπυρον) был основой византийской монетной системы и в течение многих столетий пользовался наибольшим авторитетом в мировой торговле. Хотя и его не миновали кризисы97, однако его ценность стала ощутимо снижаться лишь в XI в., когда и сама Империя стала клониться к закату.

Коренные преобразования коснулись во времена Диоклетиана и Константина также и военного устройства98. Армия более раннего императорского времени в сущности была пограничной армией. Почти все вооруженные силы были распределены в качестве гарнизонов крепостей вдоль бесконечно протянувшихся римских границ. Не хватало мобильных войск и достаточно сильного войскового резерва внутри Империи; в качестве такового, собственно, имелась лишь преторианская гвардия в Риме. То, что эта система не может удовлетворить повышенным потребностям обороны, выявилось уже давно, а в эпоху кризиса III в. ее постигло полное крушение. Диоклетиан сначала значительно усилил пограничные войска. Однако прежде всего, и не только с военной, но и с политической точки зрения, было необходимо создание сильной мобильной армии внутри Империи, которая должна была служить как войсковым резервом против натиска внешних врагов, так и охраной императорской власти против подрывных элементов внутри страны. Эту двойную задачу должно было исполнить созданное Диоклетианом и значительно увеличенное Константином войско при императоре – exercitus comitatensis. Части comitatenses имели совершенно другое назначение и другой вес, нежели старая преторианская гвардия: эта последняя из-за ее ненадежности и известной склонности к выдвижению претендентов на престол была сокращена уже Диоклетианом, а Константином после битвы при Мильвийском мосту окончательно расформирована. Новые «войска сопровождения» вскоре стали ядром римской армии, ибо Константин без колебаний вновь заметно уменьшил усиленные Диоклетианом пограничные войска в пользу comitatenses. Тем самым exercitus comitatensis потерял свой первоначальный характер гвардейского корпуса. Самые лучшие его части отмечались титулом palatini, собственно же корпус телохранителей (лейб-гвардии) составляли scholae palatinae под командованием магистра оффиций.

Руководство войсками со времени Константина находилось в руках магистров армии (magistri militum), причем пехота подчинялась магистру пехоты (magister peditum), а кавалерия – магистру конницы (magister equitum). Такое разделение командования, несомненно, основывалось на том соображении, что командующий лишь одного из родов войск не мог быть опасным для императорской власти. Однако это своеобразное разделение было вскоре отменено, и достаточную гарантию безопасности стали видеть в том, что при каждом императорском дворе назначалось по два командующих, которые носили титул презентальных (т.е. присутствующих при особе императора) магистров конницы и пехоты (magister equitum et peditum praesentalis). В восточной части Империи, напротив, появляется даже три командующих отдельными военными округами: магистры армии Востока, Фракии и Иллирика (magistri militum per Orientem, per Thracias и per Illyricum). Они командуют расположенными в их округах частями comitatenses, и, кроме того, им подчиняются дуксы (duces) – командующие пограничными войсками в отдельных провинциях, в то время как два magistri militum praesentales командуют дворцовыми войсками. Так на византийской территории появилось пять главнокомандующих с раздельной компетенцией; все они подчинялись непосредственно императору, который воплощал собой единство верховного командования.

Только с момента создания сильной подвижной армии (comitatenses) пограничные войска (limitanei) также получают значение особой категории войск, которые выполняют специальные задачи защиты границы. Расположенные в областях лимеса солдаты в качестве платы за свою службу получают в собственность участок земли. Таким образом, они представляют собой ополчение оседлых крестьян, которые живут с дохода от своих владений и обеспечивают защиту границы: учреждение, которому в византийской Империи было суждено большое будущее.

Характерным явлением была растущая варваризация римско-византийского войска. Наиболее пригодным и ценимым элементом в императорской армии были варвары, а среди подданных империи – иллирийцы. Число иностранных наемников постоянно росло, и с IV в. знатные варвары во все большем числе проникают в офицерский корпус. Далее, характерным был рост значения конницы в римско-византийском войске, что не в последнюю очередь было обусловлено тем, что Империя должна была приспосабливаться к тактике войск персидской Сасанидской империи, которая главным образом заключалась в использовании конных подразделений.

Перенесение центра тяжести Империи на Восток было прежде всего обусловлено большей экономической мощью более плотно заселенной восточной половины Империи99, а с другой стороны – новыми задачами обороны, которые возникли у Империи на Востоке: в нижнем течении Дуная, где усилился натиск варваров с Севера, и в Передней Азии, где стал более чувствителен нажим новоперсидской державы Сасанидов. Персидская держава Сасанидов была гораздо более опасным соперником, чем предшествовавшая ей Парфия. Как византийские императоры рассматривали себя преемниками римских цезарей, таким же образом и цари династии Сасанидов считали себя наследниками Ахеменидов и выдвигали притязание на все области, которые ранее входили в персидскую державу. Уже в предвизантий-ское время, с середины III в., и в течение всей ранневизантийской эпохи Империи непрерывно угрожала персидская опасность: борьба с персидскими «великими царями» стала для византийского государства одной из важнейших политических и военных задач100.

Уже Диоклетиан, который оставил за собой восточную половину Империи и главным образом пребывал в своей резиденции в Никомидии, оставив западную половину своему коллеге Максимиану, отдавал себе отчет в том, что положение изменилось. Однако только Константин создал Империи на Востоке надежный государственный центр, приказав расширить и перестроить расположенную на Босфоре старую греческую колонию Византии и подняв ее до статуса имперской столицы. Строительство началось в ноябре 324 г.101, немедленно после победы над Лицинием, которая распространила сферу власти Константина на Восток, а уже 11 мая 330 г. новая столица была торжественно освящена. Основание немногих городов имело в мировой истории сопоставимое значение102. Место было выбрано с гениальной точностью. Расположенная на границе двух континентов, омываемая с востока Босфором, с севера Золотым Рогом, с юга Мраморным морем и доступная по суше только с одной стороны, новая столица обладала уникальным стратегическим положением. Кроме того, она господствовала над путями сообщения между Европой и Азией, а также над морским путем из Эгейского в Черное море и вскоре стала важнейшим торговым и транспортным центром тогдашнего мира. В течение тысячелетия Константинополю в качестве государственного, хозяйственного и военного центра Византийской империи, а также средоточия ее духовной и церковной жизни суждено было оказывать на культурное развитие человечества сильнейшее влияние.

В то время как значение и численность населения Рима постоянно сокращались, новая столица непрерывно росла. Менее чем столетие спустя после своего основания Константинополь обладал уже большим населением, чем Рим; в VI в. он насчитывал почти один миллион жителей103. Он был Новым Римом, которому суждено было занять место Старого Рима и заменить его в качестве нового административного центра104. Даже по плану строительства новая столица во всем была уравнена со старой и в нее перенесли все связанные со Старым Римом предания105. Привилегии, которыми обладал Рим, были даны и Константинополю, и уже Константин Великий не упустил ничего, чтобы увеличить блеск и богатство новой столицы. Он украсил город роскошными постройками и памятниками искусства, которые он приказал привезти со всех концов Империи. Особенно ревностно заботился он о постройках церквей. С самого начала Константинополь получил христианский характер, с самого начала большая часть его населения в языковом отношении была греческой. Посредством христианизации Империи и создания новой столицы на Босфоре Константин дважды подчеркнул историческую победу Востока.

Существует немного вопросов, которые обсуждаются в исторической науке так же горячо и часто, получая самые разные ответы, как вопрос об отношении Константина к христианской религии106. В то время как одни говорят, что Константин был безразличен к вопросам религии и поддерживал христианство только из политических соображений, другие уверены в его обращении и видят в нем причину поворота в религиозной политике Империи. В пользу как одного, так и другого тезиса были выдвинуты многочисленные аргументы, и на самом деле многое говорит в пользу христианских убеждений Константина, но столь же многое, с другой стороны, – в пользу его приверженности старым языческим традициям, а многое даже в пользу того и другого одновременно. Ясно, что политические цели были для Константина решающими. То, что политика гонений, предпринятых против христиан Диоклетианом, потерпела неудачу, было ясно каждому, даже его верному соратнику Галерию, и не могло быть более иллюзий в том, что можно было перенести политический центр тяжести государства на Восток и при этом сохранять враждебные христианам настроения107. Также очевидным являлось и то, что история жизни Константина была чрезвычайно богата религиозными событиями (христианскими и нехристианскими, или же дохристианскими) и что равнодушие к религии несправедливо ставится ему в упрек, главным образом задним числом. При этом нельзя забывать, что эпоха религиозного возбуждения, к которой он принадлежал, была временем религиозного синкретизма, для которого одновременное исповедание нескольких различных культов было вполне естественным. Когда Константин, самое позднее в 312 г., поставил себя под защиту христианского Бога и с тех пор неослабно и со все большей определенностью стал покровительствовать христианству, это не означало, что он полностью предался ему, окончательно порвал со всеми языческими традициями и стал христианином в том смысле, что и его византийские преемники. Известно, что он не отказал языческим религиозным обычаям в своей поддержке и даже был приверженцем некоторых из них; особенно недвусмысленна в этом отношении его подчеркнутая приверженность культу солнца. Ничто не было для эпохи религиозного синкретизма более чуждым и непостижимым, чем свойственная христианству религиозная исключительность. Чужда была она и «первому христианскому императору». Прошло достаточно долгое время, прежде чем победил дух религиозной исключительности и в римском мире утвердилось воззрение на христианство как на единственную религию, которая обладает абсолютной истиной и всякое другое учение исключает как ложное. Конечно, необходимым следствием заданного Константином религиозно-политического направления было то, что христианская вера в конце концов заняла в римско-византийской Империи монопольное положение. До этого, однако, дело дошло существенно позднее (см. ниже, с. 94). Не только сам Константин, но и его преемники до 379 г. удерживали языческий титул pontifex maximus108.

Ярчайшим и с исторической точки зрения важнейшим проявлением христианизации Римского государства во времена Константина было проведение Вселенского Собора в Никее (325), первого из тех Вселенских Соборов, которые заложили догматическую и каноническую основу христианской Церкви. Император, созвавший Собор и руководивший его заседаниями, также в значительном объеме повлиял на его решения. Хотя формально Константин еще не принадлежал к Церкви (как известно, он принял крещение только на смертном одре), он уже был ее фактическим главой, став и в этом примером для своих преемников на византийском престоле. Предметом собеседований было учение александрийского пресвитера Ария, который как монотеист верил, что нельзя признавать равенство между Отцом и Сыном, и тем самым отрицал Божество Христа. Арианское учение было осуждено, был принят догмат о том, что Сын единосущен Отцу (όμοούσιος τώ Πατρί). Так было сформулировано исповедание веры, которое с дополнениями, сделанными на втором Вселенском Соборе в Константинополе (381), представляет собой Символ веры христианской Церкви.

Союз государства и Церкви, основу которого заложил Константин, принес обеим сторонам большую выгоду, однако поставил их лицом к лицу с совершенно новыми трудностями. Римско-византийское государство нашло в христианской религии великую объединительную духовную силу, а императорский абсолютизм – крепкую моральную поддержку. Церковь получила от государства богатые материальные средства, поддержку как в своей миссионерской деятельности, так и в подавлении антицерковных течений, однако именно в силу этого оказалась под его опекой. Государство же, которое связало с нею свою судьбу, было втянуто во все бесконечные противостояния церковных партий. Борьба за веру перестала быть внутренним делом Церкви. Осложненная политическими обстоятельствами, она стала существенной составной частью не только церковного, но и Государственного развития. Не всегда при этом цели государства совпадали с церковными. Сотрудничество Церкви и государства подчас приводило к антагонизму между двумя силами. Все эти моменты – участие государства в церковной борьбе, сотрудничество, но также и антагонизм между Церковью и государством – проявились уже во времена Константина.

Арианство не было искоренено осуждением Никейского Собора; император, который поначалу, как кажется, недооценил силу противной партии, изменил тактику и добился возвращения Ария к общению с Церковью. Тем самым он вступил в конфликт с православным клиром, прежде всего с Афанасием Великим, который с 328 г. пребывал в сане архиепископа Александрийского и, сменяя одно место ссылки на другое, до конца своей жизни (373) упорно боролся за православие.

Также из-за проблемы вероисповедания усилилась размолвка между сыновьями Константина и одновременно углубилось расхождение между двумя половинами Империи. Констанций, правивший в восточной части, исповедовал арианство; правившие на Западе Константин, рано ушедший из жизни (340), и молодой Констант поддерживали никейское вероисповедание. Превосходящие силы младшего брата, который после гибели Константина повелевал всем Западом, принудили Констанция к уступкам и восстановлению изгнанных епископов на их кафедрах. Вследствие этого побежденное политически арианство распалось на два лагеря: так называемые полуариане хотя и не признавали единосущие, однако выступали за подобосущие Отца и Сына (όμοιούσιος вместо όμοούιος), в то время как радикальное крыло во главе с Евномием, как и прежде, отстаивало совершенное различие сущностей. Однако ситуация изменилась, когда Констант погиб в борьбе с узурпатором-язычником Магном Магненцием (350), а Констанций в чрезвычайно кровопролитном сражении одолел узурпатора (351).

Победа восточного императора вновь вывела на первый план значение восточной части Империи. По примеру своего отца Констанций радел о конституционном уравнении Константинополя с Римом, что фактически означало принижение старого полуязыческого Рима со стороны новой христианской столицы. Визит, который император нанес в Рим, сопровождался актом, олицетворявшим закат старого мира: из зала заседаний римского сената он приказал удалить алтарь Победы. Одновременно победа Констанция означала триумф арианства. Воля императора должна была неограниченно господствовать в Церкви так же, как и в государстве. Он разгромил противостоящую ему оппозицию во главе с Афанасием Александрийским и на Соборах в Сирмии и Аримине провозгласил арианство государственным вероисповеданием (359). Теперь уже и среди полуариан произошел раскол: более умеренные из них перешли в оппозицию и с того времени все более сближались с никейцами, другие же вступили в союз с евномианами и под предводительством императора превратились в господствующую партию. С исторической точки зрения большее значение, чем кратковременная победа арианства в римско-византийской Империи, имело при этом то обстоятельство, что во времена господства арианского учения началось обращение в христианство готов, и вследствие этого германские племена приняли новую веру в ее арианской форме. Переводчик Библии на готский язык, Ульфила, принял епископское посвящение в 343 г. от арианина Евсевия Никомидийского, и еще долго после разгрома арианства в Византии большинство германских племен придерживалось арианского вероисповедания.

Состояние религиозного брожения при Констанции сменилось языческой реакцией при Юлиане (361–363)109. Так проблема сосуществования старой культуры и новой веры, одна из ключевых проблем византийского культурного развития, вступила в стадию острого кризиса. Очарование уходящего мира, страстная любовь к его искусству, образованию и мудрости заставили последнего представителя дома Константина объявить войну новой вере. Бесплодные распри христианских церковных партий, казалось, сулят успех его предприятию. Численно язычники все еще были сильны, особенно в западной части Империи, в том числе и в Риме, языческой по большей части оставалась сильно варваризированная армия. Число тех, кто теперь отпал от христианства, было также немалым. Однако враждебность Юлиана к христианству не смогла создать сильного движения. В борьбе против новой веры он оставался прежде всего выразителем идей высшего образованного слоя язычников из числа философов-неоплатоников и риторов, к кругу которых он сам принадлежал. В восточной части Империи и особенно в Антиохии, которую он избрал себе резиденцией, император испытал тяжелое разочарование. Внутреннее бессилие его реакционных попыток совершенно явственно проявилось в том, что при организации нового языческого клира он копировал устройство христианской Церкви. Рвение, с которым он работал над восстановлением старых языческих священнодействий, собственноручно принося богам жертвы, не только у христиан вызвало насмешливое отчуждение. Как и Всякая реакция, которая вдохновляется старым как таковым и борется с новым как таковым, его предприятие было обречено на провал. Когда он во время дерзкого похода против персов был смертельно ранен копьем и скончался в походном лагере, вместе с ним умерло и его дело. Его быстрый крах был окончательным доказательством того, что в победе христианства заключалась историческая неизбежность.

2. Эпоха переселения народов и христологических споров

Общая литература: Stein. Geschichte. Bd. I; Bury. Later Roman Empire. Vol. I2; Кулаковский. История. Т. 1; Seeck. Untergang. Bd. V-VI; Demougeot E. De l'unité à la division de l’Empire romain, 395–410: Essai sur le gouvernement impérial. Paris, 1951; Schmidt L. Geschichte der deutschen Stämme bis zum Ausgang der Volkerwanderung: Die Ostgermanen. München, 1941; Schmidt L. Geschichte der Wandalen. München, 1942 (2. Aufl.); Lot F. Les invasions germaniques. Paris, 1905; Courtois Chr. Les Vandales et l’Afrique. Paris, 1955; Thompson E.A. A History of Attila and the Huns. Oxford, 1948; Altheim F. Attila und die Hunnen. Baden-Baden, 1951; Harnack A. Lehrbuch der Dogmengeschichte. Bd. III. Tübingen, 1909; Duchesne L. Histoire ancienne de l'Eglise. Vol. III. Paris, 1911; Lietzmann H. Geschichte der Alten Kirche. Bd. IV. Berlin, 1953; Ensslin W. Die Religionspolitik des Kaisers Theodosius des GroBen. Munchen, 1953; Das Konzil von Chalkedon // Hrsg. von A. Grillmeier und H. Bacht. Bd. I. Würzburg, 1951; Baynes N.H. The Dynasty of Valentinian and Theodosios the Great // CMH I (1911). P. 218–249; Güldenpfennig A. Geschichte des oströmischen Reiches unter den Kaisern Arcadius und Theodosius II. Halle, 1885; Ensslin W. Marcianus // RE XIV/2 (1930). S. 1514–1529; Idem. Leo I. // RE XII/1 (1924). S. 1947–1961; Barth W. Kaiser Zeno. Basel, 1894; Brooks E.W. The Emperor Zenon and the Isaurians // English Historical Review 8 (1893); Brooks E.W. The Eastern Provinces from Arcadius to Anastasius // CMH I (1911). P. 457–286; Rose A. Kaiser Anastasius I. Die äußere Politik des Kaisers. Halle, 1882; Rose A. Die byzantinische Kirchenpolitik unter Kaiser Anastasius I. Wohlau, 1888; Charanis P. The Religious Policy of Anastasius the First. Madison, 1939; Ensslin W. Theoderich der Große. München, 1959.

Из-за религиозных споров и частых гражданских войн, в которых римская армия истекала кровью, могущество Империи по отношению к внешним врагам было подорвано. Уже при Констанции наметилось сильное превосходство персов в районе северной Месопотамии. После трагического исхода экспедиции Юлиана Иовиан (363–364), христианский преемник последнего языческого владыки римлян, заключил с персами мирный договор, который предусматривал отказ Империи от преимуществ в Армении, а также повлек за собой чувствительные территориальные потери в Месопотамии.

С началом эпохи переселения народов в Империи возникли новые проблемы, последствия которых трудно было предвидеть. Теперь уже и северная граница восточной части Империи стала театром непрерывных военных действий. Началась изнурительная война на два фронта, которая уже не затихала, покуда стояла Византийская империя. С тех пор на протяжении всей своей истории Византия практически не выходила из состояния войны на два фронта против великих держав, сменявших друг друга на Востоке, и все новых и новых народов Севера и Запада, непрерывно выступавших в качестве ее противников.

Первым императором, который повел эту роковую войну на два фронта и пал ее жертвой, был арианин Валент. Подобно Констанцию и Константу, братья Валентиниан I (364–375) и Валент (364–378) придерживались противоположных религиозных направлений110. Валентиниан I, правивший на Западе, был приверженцем никейского вероисповедания. Валент, повелевавший Востоком, исповедовал арианство. Так в вероисповедном противоречии вновь выразились противоречия между Востоком и Западом. В самом деле, связь между двумя половинами Империи становилась все более слабой. Впрочем, все вопросы отступили на второй план перед решением насущных внешнеполитических задач. Вторжение саксов и ирландцев в Британию, ожесточенные сражения с аламанами на Рейне и Неккаре, с сарматами и квадами в области Дуная были лишь провозвестниками большого кризиса, который вызвало появление вестготов на Дунае. Поселившись во фракийском диоцезе, вестготы начали опустошать территорию Империи; к ним присоединились мигрировавшие остготы и гунны, и вскоре уже вся Фракия была наводнена варварами. Валент, который поспешно выдвинулся с персидского театра военных действий через Константинополь, встретился с врагом при Адрианополе. Здесь 9 августа 378 г. произошла достопамятная битва, в которой вестготы, поддержанные остготами, нанесли римской армии сокрушительное поражение, причем погиб и сам император.

Последствия этой катастрофы были неизмеримы. С германской проблемой, вышедшей с того времени на первый план, восточная часть Империи боролась целое столетие, западная же в этой борьбе погибла. Военная победа над готами казалась бесперспективной. Из отчаянного положения, в которое попала Империя, не было другого выхода, кроме мирного решения вопроса. Такое направление приняла политика Феодосия I, которого Грациан (375–383), сын и преемник Валентиниана 1,19 января 379 г. провозгласил августом и вручил ему управление восточной частью империи.

После вытеснения готов за Балканы императоры заключили с ними договор (foedus). Остготы были поселены в Паннонии, вестготы – в северной части фракийского диоцеза. Они получили полную автономию, освобождение от налогов, высокое жалованье и должны были служить в войске Империи в качестве федератов111. Многие поступили непосредственно на службу императору. Так опасность насильственного германского наводнения Империи была на некоторое время отвращена: захватчики стали служить Империи, а римская армия, ряды которой значительно поредели, получила благодаря притоку германских федератов сильное пополнение. Впрочем, это решение означало не что иное, как то, что вторжение германцев из враждебного превратилось в мирное. И без того постоянно продолжавшаяся германизация армии достигла теперь своего пика: значительное большинство частей было германскими, а вскоре и важнейшие командные посты оказались в руках у германцев112. Другой оборотной стороной проготской политики Феодосия было сильное увеличение государственных расходов, а вместе с тем и усиление финансового бремени. Все более тяжелыми становились бедствия населения, и во всех частях Империи усилился процесс расширения патроциниев, против которого безуспешно боролись уже предшественники Феодосия. Экономически ослабленные, увязшие в непосильных долгах и беззащитные перед произволом и злоупотреблениями императорских чиновников, крестьяне отдавали себя под покровительство (патронат) могущественных крупных землевладельцев, расставаясь со своей многострадальной свободой и становясь крепостными своего патрона. Так, представляется, что на рубеже IV и V вв. прикрепление колонов к земле завершается во всей Империи113.

Гибель Валента привела к окончательному упадку арианства. Победу православия закрепил Второй Вселенский Собор в Константинополе (381), который, утвердив и расширив определения Никейского Собора, придал христианскому вероисповеданию окончательную форму. Горячий приверженец никейской веры, Феодосии I всеми силами поддерживал православие и безжалостно боролся как с язычеством, так и с инославными христианскими сектами. Только в его царствование завершилась христианизация Империи. Православное христианство в качестве государственной религии достигло монопольного положения, у прочих религий и исповеданий было отнято право на существование.

После долгой гражданской войны в западной части Империи Феодосии незадолго до своей смерти вновь объединил всю Империю под своим скипетром. На смертном одре он распорядился о новом разделении с трудом объединенной страны. При этом император, уроженец крайнего Запада, вновь однозначно отдал преимущество Востоку, ибо в то время как Константин Великий своему старшему сыну отдал в управление Британию, Галлию и Испанию, а Валентиниан I оставил за собой западную половину, а своему младшему брату уступил Восток, Феодосии в 395 г. поставил своего старшего сына Аркадия на Востоке, а младшего, Гонория, на Западе. Вскоре после этого спорные диоцезы Дакии и Македонии были признаны принадлежащими Востоку и присоединены к префектуре Иллирик с центром в Фессалонике. Западу от иллирийских владений остался только паннонский диоцез, впредь обыкновенно называемый диоцезом Иллирик114. Этим между Западом и Востоком была проведена историческая граница, которая с течением времени все четче обозначала разделительную линию между западным, римским, и восточным, византийским, культурным пространством.

Предпринятое Феодосием разделение само по себе не означало ничего нового. Важным является, однако, то, что со времени этого разделения и вплоть до падения западноримской части Империя постоянно оставалась разделенной на две части. Тем не менее идея единства Империи сохранялась и далее: существовали не две империи, но две части одной-единственной Империи, которая находилась под управлением двух императоров. Часто законы издавались от имени обоих императоров, и изданные одним императором законы получали силу закона во всей Империи в том случае, если они посылались второму для публикации. После смерти одного императора второй имел право назначить преемника умершему. Фактически же связь обоих частей становилась все более слабой, тем более что обстоятельства на Востоке и на Западе складывались очень различно, а отношения между обоими правительствами были, как правило, какими угодно, но только не дружескими. Уже при сыновьях Феодосия началось длительное соперничество между быстро сменявшими друг друга восточными регентами, управлявшими делами при слабом Аркадии, и могущественным германцем Стилихоном, который от имени юного Гонория более десяти лет повелевал Западом115.

Политика Феодосия по отношению к готам пережила тяжелый кризис – вестготы под предводительством Алариха поднялись и опустошили весь Балканский полуостров вплоть до стен Константинополя и южной оконечности Греции. Разногласия между двумя римскими правительствами затрудняли ответные действия, и в конце концов мир был куплен тем, что восточноримское правительство назначило Алариха императорским магистром армии в Иллирике (magister militum per Illyricum). Гот Гайна получил должность magister militum praesentalis и вместе со своими войсками вступил в Константинополь. Между тем в византийской столице все сильнее ощущалась антигерманская реакция116, и на переломе веков это направление стало господствующим. Германцы были исключены из войска, и была проведена основательная реорганизация римских вооруженных сил117. Однако уже вскоре снова возникла необходимость набирать германцев в большем количестве, и вплоть до VII в. они представляли собой в имперской армии наиболее важный и боеспособный элемент. Однако отныне они вербовались как отдельные наемники и ставились под начало императорских офицеров, тогда как готские федераты Феодосия представляли собой единые независимые формирования, подчинявшиеся собственным предводителям. На Западе же такое положение вещей сохранилось и позже и в конце концов привело к тому, что западная Римская империя утонула в германском потоке. Показательным для различия положения двух частей Империи и определяющим для различия их последующей судьбы было то, что антигерманская реакция на Востоке достигла своих целей, в то время как враждебные германцам выступления на Западе оказались безрезультатными. Вскоре восточная часть освободилась и от Алариха. Он отправился со своими войсками в Италию и после троекратной осады в 410 г. взял штурмом Рим. Положение на Западе становилось все более безнадежным, на Востоке же, напротив, с начала V в. наступило долгое затишье.

На это время относительного спокойствия приходится основание университета в Константинополе и составление «Кодекса Феодосия». Слабый император Феодосии II (408–450) поначалу находился под опекой своей энергичной сестры Пульхерии, а в более поздние годы – под влиянием своей супруги Афинаиды-Евдокии, дочери язычника, профессора риторики из Афин. Личность этой императрицы, которая на протяжении всей своей жизни оставалась верна образовательному идеалу своего родного города, но одновременно с истинной страстью была привержена новой религии и которая писала как светские стихи, так и церковные песнопения, является живым примером сосуществования в Византии христианства и античной культуры. Ее влиянию следует, по-видимому, приписать то, что в 425 г. посредством реорганизации и расширения высшей школы времен Константина Великого в Константинополе был основан университет118. В этом новом университете, который стал важнейшим образовательным центром Империи, преподавали десять греческих и десять латинских грамматиков, пять греческих и три латинских ритора, один философ и два юриста.

Так же, как реорганизация высшей школы для культурного развития, публикация «Кодекса Феодосия» стала эпохальным событием в развитии права в Империи. Будучи наиболее значительным трудом по кодификации права до появления «Корпуса права» (Corpus juris) Юстиниана, опубликованный в 438 г. «Кодекс Феодосия» представляет собой официальное собрание императорских указов, вышедших со времени Константина Великого. Новое уложение ставило правовую жизнь Империи на более прочное основание и устраняло правовую неопределенность, вызванную отсутствием официального сборника законов. Идея единства Империи нашла в «Кодексе Феодосия», который был опубликован как на Востоке, так и на Западе от имени обоих императоров, Феодосия II и Валентиниана III, свое четкое выражение. В действительности же единство Империи становилось все более сомнительным, что, естественно, отражалось и в правовой области. Показательно, что после публикации «Кодекса Феодосия» восточноримские императоры лишь изредка посылали на Запад свои законы, а законы западноримских императоров более вообще не достигали Востока119. Несмотря на то что после воцарения Валентиниана III (423–455), которого восточное правительство посадило на престол Запада, между обеими частями Империи долгое время царил ничем не омрачаемый мир, взаимное отчуждение проявлялось все более ясно. В политическом отношении обе половины Империи существовали обособленно, в культурном отношении чем дальше, тем больше они расходились друг с другом. Бросающимся в глаза и в высшей степени важным знамением этого расхождения является укрепление языкового барьера. В то время как на Западе знание греческого языка практически сходит на нет, на Востоке латинский язык все более отходит на задний план по сравнению с греческим, несмотря на то что он по-прежнему является официальным языком всей Империи и в качестве такового искусственно поддерживается. Эллинизация Востока неуклонно продолжается и во времена императора Феодосия II и императрицы Афинаиды-Евдокии прогрессирует особенно сильно. Ведь даже и в новом университете профессоров греческого языка было несколько больше, чем преподающих на латыни120.

На это время также приходится возникновение национальной церковной культуры в соседней с Империей Армении, изобретение армянского письма и перевод Библии на армянский язык121. Со времени Феодосия I часть этой страны находилась под римским, однако большая часть под персидским господством. Византия поддерживала укрепление национально-церковного самосознания соседнего христианского народа, так же, как она вступалась за преследуемых в Персии христиан. Это подало повод к новому столкновению между двумя великими державами. Однако война не привела к каким-либо территориальным изменениям, и в 422 г. был заключен мирный договор, который должен был действовать сто лет, но на самом деле соблюдался менее двадцати.

В 40-е гг. V в. Восточная империя также пережила тяжелый внешнеполитический кризис, в который ее ввергла гуннская держава Аттилы122. Опустошительные набеги гуннов чередовались заключением временных договоров, содержавших все более тяжелые и унизительные для Империи условия. Весь Балканский полуостров был опустошен и разграблен, после чего Аттила, который выжал Восточную империю и в финансовом отношении, направился на Запад. Во время вторжения в Галлию он был побежден римским полководцем Аэцием на Каталаунских полях (451). Спустя год после этого гунны обрушились на Италию, однако уже в 453 г. Аттила внезапно умер, и сразу после этого его огромная держава разрушилась. Впрочем, даже освобождение от гуннской опасности не принесло улучшения положению внутренне прогнившей западной части Империи – ситуация ухудшалась постоянно. После убийства Аэция (454) и Валентиниана III (455) в Италии воцарился хаос. При этом важнейшие территории за пределами Италии уже находились в руках германских племен, которые постепенно – как вандалы в Африке, вестготы в Галлии и Испании – основывали там собственные королевства.

Из хаоса, который поглотил Западную Римскую империю, начала вырастать сила, которой было суждено вновь превратить старый имперский город, ставший ареной борьбы варварских народов, в мировой духовный центр, – Римская Церковь. Во времена вторжения гуннов и разграбления города вандалами, посреди страшной неразберихи и непоправимого упадка государства, папа Лев Великий (440–461) смог как никто до него подчеркнуть первенство Римской Церкви123. В догматических сражениях V в., которые одновременно были борьбой церковных центров за преобладание в Церкви, Рим играл выдающуюся роль.

Еще сильнее, чем в эпоху арианского спора, развитие Византийской империи в V в., как представляется, определялось религиозными конфликтами124. Если в борьбе с арианством в качестве догмата было принято понятие о совершенном Божестве Сына и Его едино-сущий Отцу, то теперь возник вопрос об отношении Божественного и человеческого начал во Христе. Согласно учению антиохийской богословской школы, во Христе друг подле друга находились две отдельные природы: Божество избрало Себе в качестве сосуда рожденного Марией человека – Христа; отсюда утверждение, что Марию следует называть не Богородицей (θεοτόκος), но лишь Христородицей (χριστοτόκος). Резкой противоположностью этому рационалистическому воззрению было александрийское мистическое учение о Богочеловеке, в Котором соединились Божественная и человеческая природы. В 429 г. Несторий, представитель антиохийской школы, взошел на епископскую кафедру Константинополя и с высоты своего положения стал пропагандировать антиохийскую христологию. Однако в лице патриарха Александрийского Кирилла у него появился серьезный противник, превосходящий его и как богослов, и как политик. За Кириллом стояло сплоченное и преданное ему египетское монашество, представлявшее большую силу; встал на сторону Александрии и Рим. Несмотря на то что Нестория поддерживало правительство, он был низложен на Третьем Вселенском Соборе (431) и осужден как еретик. Кирилл одержал большую победу. Он восторжествовал над патриархом столицы и стоявшим за ним императорским правительством, он выдвинулся в качестве предводителя Восточной Церкви и смог возвысить также и свою светскую власть в Египте над властью местных императорских представителей. Александрийский патриархат, авторитет которого неуклонно возрастал со времен Афанасия Великого, достиг при нем пика своего могущества.

При Диоскоре, преемнике Кирилла (умершего в 444), Александрия поначалу притязала на еще более властное положение. Императорское правительство, признав свое поражение, следовало в фарватере Александрийской Церкви; архимандрит Евтих, представитель александрийской партии в Константинополе, был всемогущ при дворе. Однако теперь церковные престолы Константинополя и Рима объединились против чрезмерно усилившейся Александрии. С церковно-политической точки зрения Диоскор и Евтих были верными учениками Кирилла, однако с догматической точки зрения Евтих утрировал учение Кирилла, утверждая, что две природы Христа после воплощения стали единой божественной природой. Как у Нестория божественное, так у него человеческое начало во Христе оказалось приниженным: в борьбе с несторианской явилась монофиситская ересь. Поместным Собором в Константинополе (σύνοδος ένδημούσα) Евтих был осужден как еретик, а папа Лев I объявил о своей солидарности с Константинопольским патриархатом, изложив в своем знаменитом «Томосе» принцип, что в одном лице (persona) Христа даже после воплощения следует различать две совершенные природы. Так Рим с Константинополем оказались союзниками в борьбе против преобладания Александрии. Впрочем, александрийская партия одержала еще один триумф на так называемом Разбойничьем Соборе в Эфесе (449), который под председательством Диоскора, после насильственного подавления оппозиции, изъявил свою приверженность монофиситству. После этого, однако, наступил резкий разворот. Немалый вклад в это внесло то обстоятельство, что после смерти Феодосия II в 450 г. власть принял заслуженный офицер Маркиан, вступивший в брак с августой Пульхерией, деятельной сестрой своего предшественника125.

Новый император (450–457) созвал в 451 г. в Халкидоне новый Собор, и на этом Четвертом Вселенском Соборе христианской Церкви был сформулирован догмат о двух совершенных, нераздельных, но и неслиянных природах Христа. Было осуждено как монофиситство, так и несторианство, по отношению к которым догматическая формула Халкидона занимала как бы срединное положение, ибо спасение лишь тогда представлялось обеспеченным, если Спаситель был как совершенным Богом, так и совершенным человеком.

Победа Константинополя была политической в неменьшей степени, чем догматической. Притязание Нового Рима на преобладающее положение в Восточной Церкви было сформулировано уже на Втором Вселенском Соборе 381 г., поскольку согласно третьему канону этого Собора епископу Константинопольскому подобает высшее положение в христианской Церкви сразу вслед за папой Римским. После достигнутой в союзе с Римом победы над Александрией это притязание было воплощено в жизнь, и теперь Константинополь сделал следующий шаг, который сильно подпортил его римскому союзнику радость общей победы. Знаменитый 28-й канон Халкидонского Собора хотя и обеспечил за папой первенство чести, в остальном же определил полное равенство положения епископов Нового и Старого Рима126. Тем самым заявило о себе будущее соперничество двух церковных центров. Непосредственным следствием этих определений Халкидона было углубление пропасти между византийским центром и восточными провинциями Империи. Не только Египет, но также и Сирия, прежний оплот несторианской ереси, исповедали монофиситство и воспротивились догмату Халкидона. Противоречие между диофиситской византийской Церковью и монофиситскими Церквами христианского Востока стало с тех пор одной из самых острых церковно- и государственно-политических проблем ранневизантийского государства. Монофиситство стало выражением особых политических устремлений Египта и Сирии; оно служило коптскому и сирийскому сепаратизму лозунгом в борьбе против византийского владычества.

Наряду с религиозными спорами именно последствия произведенных переселением народов перемен выступают на первый план исторического развития Империи в V в., причем не только на Западе, но и на византийском Востоке. Хотя острый этнический кризис и казался преодоленным в восточной половине Империи около 400 г., однако после распада гуннской державы начался новый приток германских племен, вновь возросло влияние германского элемента в византийском государстве и армии, и в то время, когда Западная Римская империя вела свой последний бой, Византия вновь была поставлена лицом к лицу с германской проблемой. Уже в середине V в. алан Аспар приобрел значительное влияние на государственные дела в Константинополе127. Ему Маркиан, и еще в большей степени его преемник Лев I (457–474), был обязан императорским венцом. Лев был первым императором, который получил венец из рук патриарха Константинопольского128. Все его уже принадлежавшие к христианству предшественники довольствовались тем, что по римской традиции получали диадему из рук высокопоставленного военного или сановника, поднимались на щит и принимали аккламации войска, народа и сената129. Нововведение 457 г. достойно внимания с точки зрения того властного положения, которого достиг Константинопольский патриарший престол на последнем Вселенском Соборе. С тех пор все византийские императоры венчались столичными патриархами, и тем самым акт венчания получил значение религиозного посвящения. К светской коронации военного характера присоединилась церковная церемония, которая постепенно полностью вытеснила старый римский обряд и в Средние века стала исключительным актом венчания на царство.

Чтобы освободиться от опеки Аспара и создать противовес его остготскому окружению, Лев I обратился к воинственному народу исавров. Исаврийский вождь Тарасикодисса в сопровождении сильной дружины явился в имперскую столицу, принял греческое имя Зинон и женился на старшей дочери императора Ариадне (466)130. Отстранение Аспара имело следствием то, что восточное правительство, которое до того времени под влиянием этого алана упорно не желало слышать призывы о помощи со стороны западноримского правительства, в 468 г. отправило экспедицию против Вандальского королевства в Африке. Благодаря ловкости великого вандальского короля Гейзериха и полной неспособности императорского командующего Василиска, брата жены Льва I, предприятие, которое стоило Империи 130 000 фунтов золота, несмотря на подавляющее преимущество византийцев, потерпело катастрофу131.

После этого вновь взошла звезда Аспара, его сын Патрикий добился руки второй дочери императора и был, несмотря на иноплеменное происхождение и арианское вероисповедание, возведен в сан цезаря в качестве предполагаемого наследника престола. Затем, однако, в Константинополе вновь возобладало враждебное германцам движение, и в 471 г. Аспар и его сын Ардабурий пали жертвой заговора, в то время как Патрикий, отделавшийся тяжелым ранением, был разведен с императорской дочерью и лишен сана кесаря. Теперь в правительстве возобладал Зинон, а исаврийская волна сменила германскую. Когда в начале 474 г. умер Лев, а его преемником стал его внук Лев II, сын Зинона и Ариадны, Зинон стал соправителем своего маленького сына, а когда тот осенью того же года умер, исавр вступил на престол Константинополя как единодержавный правитель.

В культурном отношении исавры, без сомнения, стояли на значительно более низкой ступени, чем готы, для которых уже давно открылись сокровища греко-римского образования. Но в противоположность германцам они были давними подданными Империи и по греко-римским понятиям не считались варварами. Тем не менее византийское население видело в них чужаков, и режим исавров возбудил не меньшее недовольство, чем засилье германцев при Аспаре132. Уже в январе 475 г. в результате заговора Зинон лишился власти. Но поскольку заговорщики не нашли более достойного кандидата на престол, чем Василиск, предводитель бесславного похода 468 г. против вандалов, то Зинону через 20 месяцев вновь удалось вернуть высшую власть, которую он и удерживал, несмотря на многочисленные заговоры и тяжелые гражданские войны, в течение полных пятнадцати лет (476–491).

Его второй приход к власти пришелся на время, когда Западной Римской империи наступил конец. Правительству Константинополя не оставалось ничего другого, как примириться со свершившимся фактом. Такое его отношение облегчалось примирительным жестом Одоакра, который открыто признал верховенство восточноримского императора. Новый властитель Италии был назначен магистром армии в Италии (magister militum per Italiam) и должен был одновременно управлять страной как уполномоченный императора. Внешнее приличие было, таким образом, соблюдено, но фактически Италия была потеряна для Империи и, как почти весь Запад, оказалась под германским владычеством.

Восточной половине, напротив, было суждено полностью избавиться от германцев. Устранением Аспара к этому был сделан только первый шаг, ибо на Балканах по-прежнему находились сильные контингенты готов: во Фракии под главенством Теодориха Страбона и в Мезии под главенством Теодориха Амала. Эти вожди германцев то поступали на службу Империи и получали высшие военные посты, то бунтовали против императорского правительства, и их войска опустошали ее территорию. Они принимали участие во всех гражданских войнах и партийной борьбе в Империи, и от них зачастую зависел их исход. От Теодориха Страбона империю освободила его смерть (481), а Теодориха Амала византийское правительство смогло в 488 г. побудить к уходу на Запад: он должен был устранить Одоакра, с которым у императорского правительства испортились отношения, и вместо него принять на себя управление Италией. Жестокая борьба между германскими королями закончилась победой Теодориха, который собственными руками убил своего соперника и провозгласил себя владыкой Италии (493). Так в Италии возникла держава Теодориха Великого133. Византия была освобождена от необходимости самостоятельно противостоять Одоакру, а кроме того, избавилась от беспокойных остготов. Так же, как и кризис времен Алариха, этот последний германский кризис закончился для Восточной империи уходом готов на Запад. И вышло так, что в то время, как Запад полностью попал под власть германцев, Восток от них окончательно избавился.

Подлинного решения этнической проблемы освобождение от германцев, тем не менее, не означало, коль скоро в Империи продолжалось господство исавров. Пребывая в лихорадочном состоянии под германским гнетом, Империя приняла исаврийское противоядие в поисках целительного средства. Средство помогло, но доза была слишком большой и, в свою очередь, начала отравлять государственный организм. Империя превратилась в театр кровавого сведения счетов между исаврийскими вождями, один из которых носил императорский венец, а другие стремились его заполучить: много лет Зинон вел самую настоящую войну против своего бывшего полководца Илла и земляка Леонтия, который провозгласил себя императором.

Неразрешенной также оставалась религиозная проблема. Осужденное в Халкидоне монофиситство приобретало в восточных областях все большее влияние, и вследствие этого все глубже становился раскол между коренными территориями Империи и ее восточными провинциями. Недолго думая Василиск предался монофиситству и с высоты своего всевластия в императорской энциклике осудил решения Халкидонского Собора и Томос папы Льва134. Однако эта мера, которая вызвала огромное возмущение православных византийцев, только ускорила его падение. Зинон, напротив, стремился путем компромисса достигнуть примирения между восточными монофиситами и диофиситским византийским населением. В 482 г. по соглашению с константинопольским патриархом Акакием он издал так называемый Энотикон, объединительный эдикт, который признавал определения первых трех Вселенских Соборов, а сам спорный вопрос стремился обойти посредством того, что избегал выражений «две природы» и «одна природа»135. Очень скоро, однако, выяснилась невозможность компромисса на религиозной почве, ибо по понятным причинам Энотикон не мог удовлетворить ни приверженцев Халкидона, ни его противников. Вместо двух теперь противостояли друг другу три партии: убежденные монофиситы, убежденные диофиситы и конформисты из обоих лагерей, которые соглашались с императорской вероисповедной формулой. Папа также решительно отверг Энотикон и провозгласил отлучение патриарху Константинопольскому. В ответ на это тот вычеркнул имя папы из диптихов, и таким образом между Римом и Константинополем начался раскол, которому было суждено продлиться более тридцати лет.

Когда в 491 г. Зинон умер и речь зашла о выборе нового императора, народ стал кричать его вдове Ариадне: «Дай Империи православного императора! Дай Империи императора-римлянина!»136. Оба самых жгучих вопроса времени – этнический и религиозный, – которые все еще ожидали ответа, были у всех на устах. В Константинополе более не желали подчиняться иноплеменным выскочкам и еретикам. Выбор пал на пожилого придворного чиновника Анастасия (491–518), который проявил себя как добросовестный управленец и стяжал особые заслуги в деле упорядочения финансов137. Он усовершенствовал созданную Константином Великим финансовую систему, стараясь поставить медный фоллис (follis), курс которого был подвержен значительным колебаниям, в четкое соотношение с золотой монетой.138 Но прежде всего он провел преобразование системы взимания налогов. Заботу о собирании налогов в городах от обедневших и ставших беспомощными куриалов он передал подчиненным префектам претория виндикам (vindices). Далее, он отменил χρυσάργυρον – старый налог auri lustralis collatio, лежавший тяжким бременем на городском торговом и ремесленном населении. Эта мера, вызвавшая большую радость у городского населения, означала значительное благоприятствование городской торговле и ремеслу. Отмена χρυσάργυρον была компенсирована тем, что аннона с этого времени взималась только в деньгах, а не в натуре139. Полная монетизация поземельного налога (χρυσοτέλεια) была явным знаком того, что сельское хозяйство тоже все более переходило на денежные отношения. Однако одновременно потребность государства в поставках продуктов питания покрывалась посредством применения coёmptio (συνωνή) – принудительной закупки продовольствия по низким, назначаемым правительством ценам140. Таким образом, в то время как бремя, лежавшее на тех, кто занимался торговлей и ремеслом, было значительно облегчено, тяготы сельского населения, по-видимому, заметно возросли, как это вполне очевидно демонстрируют частые волнения и народные возмущения при Анастасии I. Строгая фискальная политика императора имела, тем не менее, успех, и к его смерти в государственной казне скопилось огромное богатство в виде 320 000 фунтов золота141.

Возвышение Анастасия I знаменовало собой конец исаврийского господства. Однако император в течение длительного времени должен был вести самую настоящую войну против исавров, пока окончательно не сломил их сопротивление (498). Впоследствии исавры в большом количестве были переселены со своей родины во Фракию, их сила была подорвана, а этнический кризис в Византии окончательно преодолен. Напротив, религиозный кризис претерпел очередное обострение. Хотя Анастасий при восшествии на престол по требованию патриарха клятвенно исповедал православие, он оставался горячим сторонником монофиситства. Поначалу он стоял на позициях Энотикона, но постепенно направлял церковную политику в монофиситское русло, пока в конце концов полностью не оказался в монофиситском фарватере. Удовлетворение монофиситствующих коптов и сирийцев было столь же глубоким, сколь глубоким было возмущение православных византийцев. Правление Анастасия превратилось в цепь мятежей и гражданских войн, тем более что жесткие методы правления создавали богатую почву для недовольства. Население находилось в постоянном возбуждении, борьба цирковых партий достигла необычайной остроты.

Византийские партии «синих» (венетов) и «зеленых» (прасинов), как известно, были не столько спортивными, сколько политическими организациями142. Тем не менее они примыкали к старым партиям ипподрома и носили их цвета и названия, ибо ипподром в Константинополе, так же, как и форум в Риме или агора в Афинах, собственно, и был местом выражения политических устремлений народа. Народные партии «синих» и «зеленых», предводители которых назначались правительством, также выполняли важные общественные функции, служа в качестве городской милиции и принимая участие в постройке городских стен. Ядро этих партий (димов – οί δήμοι), как кажется, и составляли организованные в городскую милицию части населения143. Вокруг этого ядра сплачивались в обеих партиях широкие массы городского населения, примыкая либо к «синим», либо к «зеленым», поддерживая одну из партий и соперничая с другой. Так, «синие» и «зеленые» играли весьма значительную роль в качестве носителей и выразителей политических устремлений народа во всех более или менее крупных городах Империи. Ошибочной была попытка усматривать в «синих» партию аристократии, а в «зеленых» – партию социально более низких слоев144. В обеих партиях большинство составляли широкие народные массы, ведущий же слой в партии «синих» составляли, как кажется, прежде всего представители крупной землевладельческой греко-римской аристократии, а в партии «зеленых» – представители торгового и ремесленного сословия, а также выдвинувшиеся на придворной службе и в финансовом управлении элементы, происходившие преимущественно из восточных частей Империи145. Поэтому «синие» представляли греческое православие, в то время как «зеленые» являлись приверженцами монофиситства и других восточных ересей. Антагонизм, существовавший между двумя партиями, выражался в жестоких и частых побоищах: со второй половины V в. политическая жизнь в Империи проходила под знаком постоянной борьбы между «синими» и «зелеными». Центральная власть была вынуждена считаться с димами как с политическими факторами силы и поддерживать то одну, то другую партию, так что, как правило, одна из двух партий поддерживала правительство, а другая, напротив, олицетворяла антиправительственное течение. Подчас, однако, обе партии объединялись в общей борьбе против правительства, чтобы отстоять устремления к свободе вопреки абсолютизму центральной власти, ибо в организациях димов продолжали жить свободолюбивые традиции античных городов146.

Император Анастасий I, экономическая политика которого способствовала торговле и ремеслу, а религиозная открыто поддерживала монофиситов, был сторонником прасинов. Следствием было то, что против него взбунтовались венеты. Неоднократно поджигались общественные здания, сбрасывались и волочились по улицам статуи императора; на ипподроме не раз дело доходило до враждебных демонстраций против священной императорской особы: седовласого правителя поносили, в него даже кидали камни. Из-за монофиситской прибавки к Трисвятому (литургическому гимну) в 512 г. в Константинополе разразился бунт, который едва не стоил Анастасию престола. Наивысшей точкой кризиса явился мятеж главнокомандующего войск Фракии Виталиана, который начиная с 513 г. трижды подступал с армией и флотом к стенам Константинополя. Император, который в моменты наивысшей опасности решался на уступки, всякий раз, тем не менее, возвращался к прежней политике, как только наступала разрядка напряженности, так что Империю продолжало постоянно лихорадить. Очевидно, что восстание Виталиана было вызвано не только и не столько религиозными мотивами, однако тот факт, что он выступил против монофиситского императора в качестве борца за православие, придавал его предприятию особую пробивную силу. Правление Анастасия представило доказательство того, что монофиситская церковная политика зашла в тупик. Умиротворение отдаленных Египта и Сирии, долгосрочность которого была в высшей степени сомнительна, было куплено тем, что коренные земли Империи оказались в состоянии непрерывного волнения.

3. Реставрационная политика Юстиниана и ее крушение

Общая литература: Bury. Later Rom. Empire (2); Кулаковский. История. Т. 2; Stein. Bas Empire. Vol. II; Vasiliev A. A. Justin the First. An Introduction to the Epoch of Justinian the Great. Cambridge (Mass.), 1950; Diehl. Justinien; Rubin B. Das Zeitalter Justinians. Bd. I. Berlin, 1960; Collinet P. Études historiques sur le droit de Justinien. Vol. I. Paris, 1912; Удалъцова З.В. Италия и Византия в VI в. М., 1959; Schmidt L. Geschichte der Wandalen. München, 1942; Baynes N.H. The Successors of Justinian // CMHII (1913). P. 263–301; Stein. Studien; Hartmann. Byzantinische Verwaltung; Diehl. Exarchat; Adamek O. Beiträge zur Geschichte des byzantinischen Kaisers Maurikios. Graz, 1890; Higgins M.J. The Persian War of the Emperor Maurice. Washington, 1939; Goubert P. Byzance avant l'lslam. T. Ï Byzance et l'Orient sous les successeurs de Justinien. L'empereur Maurice. Paris, 1951; T. IÏ Byzance et Г Occident sous les successeurs de Justinien. Byzance et les Francs. Paris, 1956; Spintler R. De Phoca imperatore Romanorum. Jena, 1905; Пигулевская Н.В. Византия и Иран на рубеже VI и VII вв. М.; Л., 1946; Она же. Византия на путях в Индию. М.;Л., 1951.

В кризисе, погубившем западную половину Римской империи, выстоял более здоровый организм экономически более сильной и более густонаселенной восточной ее части. Однако даже эта часть Империи подверглась этому кризису, пережив все ужасы переселения народов и в течение столетия борясь с опасностью варваризации своего государства и армии. В то время, когда волны переселения народов сомкнулись над Западом, сама Византия, ослабленная во всех частях, лишь изредка решалась выйти из роли просто пассивного наблюдателя. На рубеже V-VI вв. этнический кризис на Востоке был окончательно преодолен, и Византия наконец оказалась в состоянии проводить более активную политику и предпринять попытку спасения утраченных западных областей. Как удавалось сохраняться идее единства Империи, несмотря на раздельное управление ее обеих частей, так же осталась жива и идея универсальности Римской империи, несмотря на германское завоевание Запада. Как и раньше, римский император считался главой всего римского мира и христианской ойкумены. Территории, которые некогда принадлежали Римской державе, считались ее вечным и неотъемлемым владением, даже когда ими управляли германские короли. Начнем с того, что и сами эти короли признавали суверенные права римского императора, пользуясь всего лишь делегированной им, императором, властью147. Естественным правом римского императора было возвратить себе римское наследие. Более того, его священной миссией было освободить римскую землю от господства иноплеменных варваров и арианских еретиков, дабы восстановить Империю в ее старых границах как единственную римскую православную христианскую державу. Служению этой миссии была подчинена политика Юстиниана I (527–565).

Фактически Юстиниан направлял имперскую политику уже при своем дяде Юстине I (518–527), который, родившись в деревне Таврисий (вероятно, в районе Ниша), вступил в императорское войско, дослужился до офицера и командира гвардии экскувиторов и, наконец, после смерти Анастасия I был избран императором148.

Разрыв с монофиситской политикой Анастасия I следует приписать Юстиниану; его же достижением стало восстановление церковного общения с Римом, которое послужило необходимой предпосылкой для осуществления больших политических задач на Западе. Наиболее сильным аргументом в пользу цивилизующей силы византийской столицы, который только можно помыслить, является то, что происходивший из балканского захолустья крестьянский сын Юстиниан становится самым образованным и эрудированным умом своего столетия. Бесспорным свидетельством величия личности Юстиниана является охватывающая весь мир широта его политических целей и исключительная многосторонность его деятельности. Весьма многочисленные и прискорбные слабости его характера бледнеют перед мощью его всеохватного ума. Конечно, не он, а Велисарий и после него Нарсес вели завоевательные войны, не он, а Трибониан провел масштабную кодификацию права, не он, а префект претория Иоанн Каппадокиец принимал важнейшие меры в управлении. Но тем не менее именно он был вдохновителем всех великих деяний своей великой эпохи. Восстановление всемирной Римской империи было вечным желанием византийцев. Этому желанию реставрационная политика Юстиниана дала грандиозное выражение. И потому для будущих поколений она является великим примером, даже несмотря на то, что дело реставрации оказалось недолговечным, а его неудача имела для Империи тяжелейшие последствия149.

С небольшим войском примерно в 18 000 человек Велисарий в 533 г. переправился в Африку150. Времена вандальской мощи при короле Гейзерихе были в прошлом: если большая экспедиция 468 г. закончилась плачевным поражением (см. выше, с. 104), то Велисарий в короткое время поверг Вандальское королевство в прах. Потерпевший решительное поражение при Дециме и Трикамаре король вандалов Гелимер был вынужден покориться, и в 534 г. Велисарий справил свой триумфальный вход в Константинополь. Правда, за этим последовала изнурительная мелкая война с местными мавританскими племенами, которые много лет (до 548 г.) оказывали упорное сопротивление византийскому господству. Несмотря на это, уже в 535 г. Велисарий начал поход против остготской державы. Эта война также поначалу походила на победный марш. В то время как одна византийская армия вторглась в Далмацию, Велисарий занял Сицилию и двинулся в Италию. Один за другим пали Неаполь и Рим. Но затем завязалась упорная борьба: в Риме Велисарий был вынужден выдержать длительную осаду, и только с величайшим напряжением ему удалось прорваться на север, взять Равенну и одолеть храброго короля Витигеса, которого он, как некогда вандала Гелимера, привез пленником в Константинополь (540). Но под энергичным предводительством Тотилы остготы вновь воспрянули духом, и по всей Италии началась ожесточенная борьба с византийским господством. Положение было серьезнее, чем когда-либо: Велисарий был несколько раз разбит, плоды его прежних успехов были утрачены. Только гениальный стратег и хитроумный дипломат Нарсес после долгой и упорной борьбы сумел сломить сопротивление. После двадцатилетней полной превратностей войны страна лежала у ног Юстиниана (555). Реставрация византийской власти сопровождалась восстановлением старых социально-экономических отношений. Лишенная собственности крупная земельная аристократия вновь получила свои имения и привилегии.

Великие завоевания были завершены войной против вестготов в Испании. И здесь Византия, вмешавшись в распри местных властителей, смогла высадить в Испании армию и оккупировать юго-восточный угол Иберийского полуострова (554). Старая Империя, казалось, возникла вновь. Хотя отсутствовала еще немалая часть прежней римской территории, но Италия, большая часть Северной Африки, часть Испании вместе с островами Средиземного моря были отняты у германцев и пребывали под скипетром римского императора в Константинополе. Средиземное море вновь стало внутренним озером Империи.

Вскоре дала себя почувствовать оборотная сторона этих великих успехов: войны на Западе оголили дунайскую границу, кроме того, ослабли оборонительные возможности Империи на границе с Персией. Уже при Анастасии I Мартирополь, Феодосиополь и Амида временно попали в руки персов. В 532 г. Юстиниан заключил с персидским царем Хосровом I Ануширваном (531–579) «вечный» мир и купил для себя ценой уплаты дани персам свободу рук на Западе. Однако уже в 540 г. Хосров разорвал вечный мир, вторгся в Сирию, разрушил Антиохию и продвинулся вплоть до морского побережья. На севере персы опустошили Армению, Ивирию и завладели областью Лазики на восточном побережье Черного моря. Посредством увеличения дани Юстиниан обеспечил себе перемирие на пять лет, которое продлевалось дважды и только в 562 г. было преобразовано в прочный мирный договор сроком на 50 лет. Его ценой было новое повышение дани, однако византийский император смог, по крайней мере, достичь того, что Лазика была оставлена персами. Начался взлет персидского могущества, Византия же в Передней Азии была отодвинута на задний план.

Еще более тяжелые последствия имели события на Балканах. Едва завершилась большая миграция германских народов, как на границе Империи появились новые племена. Особенное значение имело движение славян. Уже при Юстине I анты предприняли нападение на Империю151. С первых лет правления Юстиниана славянские племена в союзе с болгарами начали постоянно вторгаться в район Балкан. Большие завоевательные войны в Африке и в Италии отняли у Империи силы, необходимые для защиты балканских областей. Впрочем, Юстиниан соорудил на границах как в Азии, так и в Европе мощную систему крепостей; на Балканском полуострове позади линии укреплений на Дунае в глубине также находился сильный пояс укреплений. Но даже самые сильные укрепления не очень помогали, поскольку не хватало необходимых войск. Славяне разлились по всему Балканскому полуострову вплоть до Адриатики, до Коринфского залива и до побережья Эгейского моря. Так были опустошены коренные земли Империи, в то время как византийские армии одерживали победы на отдаленном Западе. Правда, вторгающиеся отряды варваров поначалу ограничивались грабежом страны и удалялись со своей добычей назад за Дунай. Однако потоки славянской миграции уже хлынули на земли Империи, и недалеко уже было то время, когда славяне начали прочно оседать на Балканском полуострове.

Ко внешнеполитическим опасностям прибавились тяжелые внутренние беспорядки. Между автократической центральной властью и политическими организациями народа вспыхнула ожесточенная борьба, и уже в январе 532 г. в Константинополе разразилось ужасное восстание «Ника»152. Во время правления Юстина I Юстиниан, вопреки поддерживаемой Анастасием партии прасинов, встал на сторону партии венетов, у которой его государственная и церковная политика находила поддержку. Придя к власти, он, однако, попытался вовсе освободиться от влияния димов и приказал правительственным органам применить к народным партиям жесткие меры. Карательные меры, которым подверглись обе партии, сделали как прасинов, так и венетов врагами императора, тем более что его политика реализации больших задач требовала от населения чрезвычайно больших жертв. Представители обоих димов объединились в общей борьбе против центральной власти. На ипподроме прозвучал необычный призыв: «Милостивым прасинам и венетам многая лета!»153 Восстание приобрело устрашающие размеры, столица пылала в огне, племянник Анастасия I был провозглашен императором и облачен в пурпур на ипподроме. Юстиниан счел все потерянным и приготовился к бегству. От последнего его удержало бесстрашие императрицы Феодоры, престол же ему спасла решимость Велисария и расторопность Нарсеса. Посредством переговоров с венетами Нарсес расколол единый фронт мятежников, а Велисарий, выйдя на ипподром с отрядом преданных императору солдат, захватил их врасплох и стал избивать. Страшная резня, унесшая жизни тысяч, положила конец мятежному движению. Византийское самодержавие победило воплощенные в димах свободолюбивые устремления городов. Наиболее влиятельные соратники императора, которых он отстранил по требованию народа, были вновь восстановлены в своих должностях. Святая София восстала в новом блеске: на месте сожженного восставшими старого храма воздвиглась великолепная купольная постройка Юстиниана – творение, эпохальное для развития христианского искусства. Однако подавление восстания принесло лишь кажущееся облегчение. Бремя, которое политика Юстиниана возложила на народ, было все тяжелее и неизмеримо возросло вследствие больших военных предприятий и слишком активной строительной деятельности императора. Ценой юстиниановых завоеваний было полное финансовое истощение всей страны.

Префект претория Иоанн Каппадокиец, имевший неблагодарную задачу поставлять средства для дорогостоящих предприятий своего государя, навлек на себя ожесточенную ненависть населения. Но в его обязанности входила и положительная управленческая работа, которая была проделана во времена Юстиниана; к нему обращено большинство новелл Юстиниана, и именно ему следует в первую очередь приписать то, что правительство Юстиниана предприняло энергичные меры против засилья крупной земельной аристократии154. Правда, меры эти не имели успеха, рост крупного земельного владения продолжался как за счет более мелких частных владений, так и за счет государственных имений. Административные меры Юстиниана имели своей целью укрепление системы управления, отмену продажности чиновных должностей и прежде всего обеспечение налоговых поступлений. Принцип строгого разделения военной и гражданской властей в провинциях, введенный Диоклетианом и Константином, был нарушен. Однако объединение обеих властей было осуществлено только в некоторых областях, причем так, что местами получила преимущество военная, а местами – гражданская власть. Проведение Юстинианом реформ управления было лишено четкой общей линии и не смогло достичь принципиального переустройства устаревшей административной системы. Оно создало смешанные формы и представляло собой лишь переход от четкого порядка Диоклетиана и Константина к противоположной ему, но столь же четкой системе управления Ираклия.

Большую активность продемонстрировало правительство Юстиниана также в своей экономической политике, нацеленной на поощрение торговли и ремесел. В качестве естественного средоточия торговых путей между Азией и Европой Константинополь господствовал в товарном обмене двух континентов. Средиземноморская торговля полностью находилась в руках греческих и сирийских торговцев. Главную роль при этом для Византийской империи играли не торговые отношения с обедневшими странами Запада, а торговля с Востоком: Китаем и Индией. Восточная торговля Империи была, тем не менее, пассивной, поскольку, хотя Византия и вывозила на Восток ценные ткани и посуду, производимую в мастерских Сирии, этот экспорт далеко отставал от потребности византийцев в восточных товарах, особенно в шелке. Еще большее значение имело то, что торговля с Китаем была зависима от посредничества персов. Это даже в мирное время влекло за собой лишние траты и усиливало отток золота из Империи, а частые периоды враждебных отношений с державой Сасанидов влекли за собой прекращение ввоза шелка. Путь в Китай по суше шел через территорию Персии, морское сообщение также было в руках персидских купцов, которые из Персидского залива отправлялись на Тапробану (Цейлон) и там загружали прибывающие из Китая товары155.

Правительство Юстиниана стремилось теперь установить контакты с Китаем обходным путем, через свои опорные пункты Хер-онес и Боспор в Крыму и через Лазику на Кавказе. Оттуда византийцы также поддерживали оживленные торговые сношения со степняками, живущими к северу от Понта, которым они поставляли ткани, украшения и вино, а в обмен получали меха, кожи и рабов. Именно поэтому для Византии было так важно усиление своего влияния в Крыму и в кавказском регионе. Задача обеспечения торговли шелком также впервые привела к контакту византийцев с тюрками, которые в то время распространили свое влияние вплоть до северного Кавказа и так же, как и византийцы, вступили в конфликт с персами из-за торговли шелком. При преемнике Юстиниана Юстине II византийцы заключили с тюрками союз и вместе с ними боролись против персидской державы.

С другой стороны, правительство Юстиниана прилагало усилия к тому, чтобы обеспечить себе морской путь в Индийский океан через Красное море; оно стремилось укрепить свои собственные морские коммуникации с Востоком и поэтому завязало отношения с эфиопской Аксумской державой. Впрочем, ни византийские, ни эфиопские купцы не смогли оспорить у персов господства в Индийском океане. Путь по суше из гаваней Черного моря во внутреннюю Азию был трудным и опасным. И потому для Империи было счастливым случаем то, что ее агентам удалось выведать секрет производства шелка и тайно доставить в Византию шелковичных червей. Вскоре производство шелка в Византии достигло большого расцвета, причем как в самом Константинополе, так и в Антиохии, Тире и Берите, а позднее также и в Фивах. Шелкопрядение стало одной из важнейших отраслей ремесла и, в качестве государственной монополии, одной из главных статей дохода Византийской империи156.

Величайшим и наиболее долговечным достижением эпохи Юстиниана была кодификация римского права157. Под руководством квестора Трибониана эта работа была выполнена в кратчайшее время. Прежде всего при помощи «Кодекса Феодосия» и созданных при Диоклетиане частных собраний, таких как Codex Gregorianus и Codex Hermogenianus, было подготовлено собрание действующих императорских постановлений со времен Адриана. Это собрание было опубликовано в 529 г. как «Юстинианов кодекс» (Codex Justinianus), а спустя пять лет вышло его дополненное издание. Еще более значительное достижение знаменовали опубликованные в 533 г. «Дигесты» («Пандекты»). Они представляли собой собрание сочинений классических римских юристов, которые, наряду с императорскими законами, составляли вторую часть действующего права. Кодекс Юстиниана, хотя и намного превосходил свои образцы, опирался на наработки предшествующих столетий. «Дигесты» же были совершенно новым произведением. Впервые все многочисленные и часто противоречащие друг другу суждения римских знатоков права были приведены в упорядоченную систему. Наряду с «Кодексом» и «Дигестами» стоят задуманные как руководство для изучения юриспруденции «Институции», которые представляют собой выборку из двух первых работ. Сложившийся таким образом «Корпус гражданского права» (Corpus juris civilis) Юстиниана был дополнен собранием новелл, куда вошли указы, изданные после публикации «Кодекса». «Кодекс», «Дигесты» и «Институции» были опубликованы на латинском языке, в то время как большинство новелл – уже на греческом. Вскоре для главных частей Корпуса стали появляться переводы на греческий язык, а также компиляции и комментарии на этом языке. Посредством кодификации римского права централизованному государству была дана единообразная правовая основа. С неподражаемой идейной ясностью и выразительностью записанное византийскими учеными римское право регулирует все стороны общественной и частной жизни, жизнь государства, а также отдельных лиц и семей, отношения граждан между собой, их деловое общение и отношения собственности. Впрочем, «Корпус гражданского права» не является механической и тем самым совершенно точной передачей старого римского права. В классической римской правовой литературе правоведы Юстиниана предпринимали не только сокращения, но и некоторые изменения, чтобы таким образом приспособить кодифицированное право к общественному строю и отношениям своего времени, а также привести его в соответствие с заповедями христианской нравственности и обычным правом эллинизированного Востока. Во многих случаях, особенно в сфере семейного права, влияние христианства привело к более гуманным представлениям о праве. Но с другой стороны, догматическая исключительность христианской религии имела то последствие, что иноверцам было наотрез отказано в какой-либо юридической защите. Таким образом, когда законодательство Юстиниана прокламирует свободу и равенство людей, не следует переоценивать практическую действенность этих высоких идей. То, что положение рабов претерпевает некоторое улучшение, а их отпуск на волю облегчается и даже поощряется158 следует лишь отчасти рассматривать как следствие этих высоких принципов и христианских воззрений. Более важным здесь является то, что в экономической жизни VI в., особенно в сельском хозяйстве, рабский труд играл лишь вспомогательную роль. Ведущей силой производительного процесса уже с давних пор были колоны, и к ним юстинианово право не знает снисхождения. Прикрепление колонов к земле безжалостно ужесточается, и тем самым еще раз законодательно закрепляется крепостное состояние большинства сельского населения.

Одной чрезвычайно характерной чертой юстинианова законодательства является постоянное подчеркивание абсолютности императорской власти. Посредством правового обоснования монархии «Корпус гражданского права» не только в Византии, но и на Западе оказал продолжительное влияние на развитие политических идей. В Византии римское право во все времена составляло основу правовой жизни. Законодательный труд Юстиниана лежит в основе всего дальнейшего правового развития Византийской империи. Напротив, Запад лишь в XII в. вновь начал возвращаться к римскому праву. Рецепция римского права посредством изучения «Корпуса гражданского права» Юстиниана имела огромное значение для формирования правовых и политических воззрений на Западе, и с тех пор римское право в той версии, которую ему придали юристы Юстиниана, представляет собой вплоть до новейшего времени основной элемент общеевропейского правового развития.

Юстиниан был последним римским императором на византийском императорском престоле. В то же время он был также христианским владыкой, исполненным сознания того, что его императорская власть дана ему Божьей милостью. Его универсалистские устремления имели не только римскую, но и христианскую основу. Понятие Римской империи было для него идентичным понятию христианской ойкумены, победа христианской религии была для него столь же священной задачей, как и восстановление римского могущества. Со времени Феодосия I ни один правитель не прилагал столько усилий для христианизации Империи и искоренения язычества, как он. Насколько тонким стал уже к тому времени слой язычников, настолько влиятельным было еще язычество в науке и образовании. Юстиниан отнял у язычников право преподавать и в 529 г. закрыл афинскую Академию, оплот языческого неоплатонизма. Изгнанные ученые отправились ко двору персидского царя и принесли в Персию плоды греческой культуры. В Византии старая религия была уже мертва, и тем самым подошел к концу великий отрезок человеческой истории.

Христианская Церковь нашла в лице Юстиниана не только ревностного защитника, но и своего повелителя159. Ведь даже будучи христианином, Юстиниан оставался римлянином, и идея автономии религиозной сферы была для него совершенно чужда. Пап и патриархов он рассматривал и обращался с ними как со своими слугами. Таким же образом, как он управлял государством, так же распоряжался он и в церковной жизни, лично вмешиваясь во все детали церковного устройства: даже в вопросах веры и обряда он сохранял за собой право принимать решение. Он проводил церковные Соборы, составлял богословские трактаты, сочинял церковные песнопения. В истории церковно-государственных отношений эпоха Юстиниана знаменует апогей императорского влияния на церковную жизнь. Столь неограниченно, как Юстиниан, ни один византийский император ни до, ни после него не правил Церковью.

Наиболее насущной церковно-политической проблемой оставались по-прежнему отношения с монофиситством. Политика завоеваний на Западе потребовала достижения согласия с Римской Церковью и как следствие антимонофиситской политики. Это, однако, углубило старые антипатии Египта и Сирии к византийскому центру и дало новую подпитку сепаратистским силам коптов и сирийцев. Но если мир с Западной Церковью можно было купить только путем углубления противоречий с Востоком, то и наоборот – сближение с монофиситскими церквами Сирии и Египта было возможно только ценой разрыва как с Западом, так и с населением византийских коренных областей. Тщетно Юстиниан искал компромисса. То, что на Пятом Вселенском Соборе в Константинополе (553) он дал осудить так называемые Три Главы – подозреваемые в несторианских тенденциях сочинения Феодора Мопсуэстийского, Феодорита Кирского и Ивы Эдесского, – вызвало лишь новый спор, но не удовлетворило монофиситов. Также и новые попытки сближения с монофиситством только лишь углубили противоречия в Империи.

При всех своих недугах все же неоспоримо, что Империя Юстиниана являет картину грандиозной мощи. Как будто желая вновь показать себя, старая Империя обнаружила все свои силы и как в политическом, так и в культурном отношении пережила последний крупный подъем. В своем территориальном протяжении она вновь достигла наивысшей точки, объяв весь средиземноморский мир. В литературе и искусстве старая культура пережила в христианском обличье невиданный расцвет, за которым уже вскоре должен был последовать период культурного упадка. Эпоха Юстиниана не ознаменовала собой, как он этого хотел, начала новой эры: она означала конец великой умирающей эпохи. Юстиниану не дано было обновить Империю. Он смог лишь на краткое время внешне восстановить ее, внутреннего перерождения состарившееся позднеримское государство при нем не испытало. Поэтому территориальное восстановление было лишено прочного основания, и именно поэтому последствия стремительного крушения реставрационных усилий Юстиниана были вдвойне тяжелыми. После всех выдающихся успехов Юстиниан оставил своим преемникам внутренне истощенное, экономически и финансово полностью расстроенное государство. Им оставалось лишь исправлять огромные упущения, чтобы спасти то, что можно было спасти.

Самый тяжелый удар обрушился на Империю в Италии, важнейшей области восстановленной Империи, отвоевание которой потребовало затраты огромных усилий и стоило тяжелейших жертв. Уже в 568 г. в нее вторглись лангобарды, и за короткое время значительная часть страны попала в их руки160. В Испании началось контрнаступление вестготов. Важнейший византийский опорный пункт, Кордуба (Кордова), вновь занятый в 572 г., окончательно был утрачен Империей в 584 г., а еще через четыре года последние остатки завоеваний Юстиниана в южной Испании также были возвращены вестготами161. Свое положение в Северной Африке, несмотря на продолжительную и изнурительную войну с местными мавританскими племенами, Империя отстаивала вплоть до большого арабского вторжения; также и в самой Италии значительные территории все-таки оставались в ее собственности в течение нескольких столетий. Эти остатки потерпевшего неудачу проекта реставрации Юстиниана составили основу, на которой в будущем зиждилась византийская власть на Западе. Однако вожделенная универсальная держава была уже в прошлом...

Основная тяжесть византийской политики по необходимости вновь смещается на Восток, ибо первоочередной задачей для преемников Юстиниана стала необходимость укрепить пошатнувшееся положение Империи в Передней Азии. Твердое противостояние персидской державе в последующие десятилетия стало главной отличительной чертой византийской внешней политики. Несмотря на внутреннее опустошение государства, племянник и преемник Юстиниана Юстин II (565–578) без колебаний отказал персидскому царю в уплате полагающейся дани. Этим был нарушен мирный договор, заключения которого с таким трудом добился Юстиниан. Началась тяжелая затяжная война. Она велась в основном из-за Армении, этой чрезвычайно важной со стратегической и торговой точек зрения страны, которая извечно была яблоком раздора между двумя великими державами. Обладание армянскими землями для Империи оказалось как никогда важным. Как однажды приток германцев погрузил Империю в тяжелый кризис, так и теперь их уход на Запад также породил острый кризис, ибо Византия более не могла покрыть своей потребности в наемниках. Она должна была в большем объеме прибегать к набору среди местного населения и обратила свои взоры к воинственному народу Армении162. Полных двадцать лет при императорах Юстине II, Тиверии Константине (578–582) и Маврикии (582–602) война велась с приложением всех сил и переменным успехом, пока, наконец, разразившаяся в державе персов смута не ознаменовала собой счастливого поворота, а энергия императора Маврикия не привела к благоприятному для Византии ее окончанию. При его поддержке молодой Хосров II Парвиз, внук Хосрова Старшего, смог захватить царский престол, после чего он заключил с Византийской империей мирный договор, по которому значительная часть персидской Армении отошла к византийцам (591)163.

Маврикий принадлежит к числу наиболее значительных византийских правителей. Время его правления представляет собой важный этап развития старого позднеримского государства и его перехода к новому полному жизни порядку средневековой византийской Империи. Обращение к Востоку и вынужденное оставление большинства присоединенных при Юстиниане западных областей не означало сдачу принципиальных имперских интересов на Западе. Посредством эпохальных организационных мероприятий Маврикий сохранил для Империи на длительное время по крайней мере часть западных владений. Консолидировав остатки могущества времен Юстиниана, он создал экзархаты в Равенне и в Карфагене, которые посредством строгой военной организации должны были стать способными к обороне. Североафриканские области и окруженную захваченными лангобардами областями Равенну он организовал в качестве военных наместничеств, передав во властные полномочия экзархов не только военную, но и гражданскую власть во всей полноте164. Оба экзархата стали форпостами византийского могущества на Западе. Их организация открыла эпоху милитаризации византийского управления и подала пример позднейшему фемному устройству.

Сколь в малой степени Маврикий был склонен отказываться от западных владений, показывает завещание, которое он, пораженный тяжелой болезнью, составил в 597 г. По этому завещанию его старший сын Феодосии должен был из Константинополя управлять восточной частью, а второй сын, Тиверий, из Рима – Италией и западными островами165. Рим в качестве второй имперской столицы должен был вновь стать городом императора. Идея всемирной Империи не была забыта, живыми оставались и традиции раздельного правления и деления единой Римской империи166.

Если в Азии было, хотя и на краткое время, водворено спокойствие, если на Западе из наследия гордого дела Юстиниана было спасено то, что можно было спасти, то положение на Балканах становилось все более критическим. Смятение, которое царило здесь со времен славянских вторжений, все более усиливалось со времени вторжения аваров в Среднюю Европу. На Паннонской равнине возник мощный союз племен, и с тех пор Византия находилась под все возрастающим давлением аваров и подчиненных им славянских племен, живших в среднем течении Дуная. Вскоре вспыхнула ожесточенная борьба за византийские пограничные крепости, прикрывавшие переходы через Саву и Дунай. После продолжительной ожесточенной осады аварский хакан Баян в 582 г. вступил в Сирмий. Через два года пали Виминакий, а также, на некоторое время, Сингидун167. Византийская оборонительная линия была прорвана, и аварско-славянский поток стал распространяться по всему Балканскому полуострову. Одновременно независимые от аваров славянские племена с нижнего Дуная все более глубоко вторгались в византийские провинции168. В это время случились первые славянские и аваро-славянские нападения на Фессалонику (584 и 586)169. Но самым важным было то, что с 80-х гг. VI в. началось поселение славян на Балканском полуострове. Славянские племена более не удовлетворялись грабежом, они обосновывались на византийской территории и брали землю в прочное владение170.

Из крупных внешнеполитических событий ранневизантийской эпохи для дальнейшего развития Империи не было другого столь важного события, как вторжение славян на Балканы. Все прочие вторжения варваров, которым в ту эпоху подвергалась Империя, имели преходящий характер, и даже великое переселение германцев, как бы глубоко не отразилось оно на развитии Византии, всего лишь прокатилось мимо Восточной империи. Славяне же остались на Балканах навсегда, и со времени захвата страны славянами начался процесс, который позднее привел к возникновению независимых славянских государств на византийской почве.

Завоевательные войны на Западе во времена Юстиниана и продолжительная борьба с Персией во времена его преемников заставили Византию перейти на Балканском полуострове к обороне. Только победное окончание войны с персами дало возможность предпринять контрнаступление против славян в придунайских областях. На самом деле только большая и успешная кампания против основных славянских поселений по ту сторону Дуная могла предохранить северную имперскую границу от враждебных вторжений и обеспечить Империи владение Балканским полуостровом. Так в 592 г. началась борьба171, которая должна была решить судьбу Балканского полуострова. Поначалу казалось, что ее ход принимает для византийцев благоприятный оборот. Неоднократно переходили они Дунай, одержав над славянами и аварами несколько побед. Впрочем, такие отдельные победы оказывали на огромную славянскую массу лишь небольшое действие. Борьба затянулась, ведение войны в отдаленной местности было трудным, и боевой настрой войск опасно упал.

Со времени крушения реставрационной политики Юстиниана верховная власть сильно потеряла в авторитете. В качестве естественной реакции на абсолютизм Юстиниана возросло не только политическое значение сената, но и стремление к свободе народа. В критические годы на переломе VI и VII вв. активность димов достигла нового пика. Постоянно обостряющиеся социальные и религиозные противоречия находили себе выход во внутренней борьбе и в столкновениях венетов и прасинов во всех крупных городах Империи. В войсках сильно упала дисциплина, и дело часто доходило до открытого проявления недовольства, тем более что правительство, вынужденное прибегать к мерам экономии, скупилось на выплаты жалования. Глубокое беспокойство, которое овладело Империей, охватило также усталую и пришедшую в уныние от безысходной войны армию. Когда в 602 г. войска вновь получили приказ зимовать в своих лагерях за Дунаем, возмущение прорвалось наружу. Младший офицер Фока, полуварвар по происхождению, был поднят на щит и двинулся вместе с мятежными солдатами на Константинополь. В самой столице также поднялось восстание. Обе соперничающие партии объединились в борьбе против императорского правительства172. Маврикий был свергнут, а Фока с согласия сената провозглашен императором.

Провал дунайской экспедиции после десятилетней напрасной войны решил судьбу не только Балканского полуострова, который был окончательно предоставлен славянам: долго сдерживаемый внутренний кризис Империи прорвался, наконец, наружу. В годы, когда Константинополем повелевал Фока (602–610), старое, обескровленное позднеримское государство вступило в свою последнюю смертельную агонию. Террористический режим Фоки представлял собой внешние рамки, в которых протекал распад позднеримского государственного и общественного порядка.

Состояние лихорадки, которое охватило Империю, вылилось в необузданное господство террора и в тяжелую внутреннюю борьбу. За убийством свергнутого Маврикия и его сыновей, которых перебили на глазах у отца, последовала волна массовых казней. Террор затронул прежде всего представителей наиболее уважаемых родов и вызвал в первую очередь их сопротивление. На террор со стороны правительства аристократия ответила длинной чередой заговоров, которые во всех случаях заканчивались новыми казнями.

Только в одном месте Фока нашел поддержку – в Риме. Между Константинополем и Римом уже в конце VI в. разгорелся горячий спор вследствие решительных протестов папы Григория I против титула «вселенский», который патриарх Константинопольский имел обыкновение прилагать к себе уже примерно сто лет173. Маврикий воспринимал эти протесты со сдержанной прохладой. Фока же, напротив, с готовностью уступил: его подчеркнуто дружественная по отношению к Риму политика увенчалась адресованным в 607 г. папе Бонифацию III указом, который признавал апостольскую Церковь св. Петра главой всех Церквей174. Памятником особого благоволения, которым пользовался Фока в Риме, стала воздвигнутая на римском форуме колонна, надпись на которой прославляет византийского тирана.

В самой Византии Фока навлекал на себя все большую ненависть, особенно в Передней Азии, где его православная церковная политика выразилась в кровавых гонениях на монофиситов и иудеев. Внутренние конфликты принимали все большие размеры и становились ожесточеннее. Партия прасинов, которая поначалу поддерживала Фоку, выступила затем против него с такой враждебностью, что ее членам было строго запрещено занимать государственные должности175, при этом венеты поставили себя на службу режиму террора. Борьба димов достигла крайнего ожесточения. По Империи распространялось пламя гражданской войны176.

Но теперь обрушилась и внешняя катастрофа, предотвратить которую были призваны тяжелые сражения прошедших десятилетий. Как на Балканах, так и в Азии дело дошло до полного развала армии. Персидский царь Хосров II, выставив себя мстителем за убитого Маврикия, предпринял против Византии генеральное наступление. Обороноспособность и воля к сопротивлению расшатанной изнутри Империи год от года слабели. Поначалу сражения были весьма жестокими, хотя во всех случаях они имели для Византии печальный исход. Однако после того, как сопротивление в приграничных областях было сломлено и в 605 г. пала крепость Дара, персидские армии совершили быстрое вторжение в Переднюю Азию, достигли Малой Азии и заняли Кесарию. Один персидский отряд дошел даже до Халкидона. На Балканы же хлынул аваро-славянский поток. Не сильно помогло и то, что в 604 г. Фока повысил размер выплат аварскому хакану177: вскоре весь Балканский полуостров оказался наводнен огромными массами славян. Империя стояла на краю гибели.

Спасли ее силы окраин. Экзарх Карфагена Ираклий восстал против режима Фоки и, после того как к нему присоединился Египет, отправил своего сына, тоже Ираклия, во главе флота на Константинополь. На островах и в гаванях, в которые флот причаливал по пути, Ираклия Младшего восторженно принимало население, особенно партия прасинов. 3 октября 610 г. его эскадра показалась перед Константинополем. Здесь его также приняли как избавителя: он положил быстрый конец режиму террора Фоки и 5 октября принял из рук патриарха императорский венец178. После казни Фоки статуя свергнутого тирана в качестве символической damnatio memoriae была сброшена и публично сожжена, а с нею был сожжен и флаг партии венетов.179

Годы анархии в правление Фоки знаменуют собой заключительный аккорд истории позднеримского государства. На этом заканчивается позднеримская, или ранневизантийская, эпоха. Из кризиса Византия выходит по существу в виде новой структуры, освобожденной от наследия прогнившего позднеримского государственного организма и укрепленной новыми силами. Начинается собственно византийская история – история средневековой греческой Империи.

* * *

41

О церковной литературе см.: Beck. Kirche.

42

Ср. весьма поучительную характеристику византийских источников в: Moravcsik. Byzantinoturcica. Bd. I. S. 165–169.

43

Eusebius. Die Kirchengeschichte / Hrsg. E. Schwartz und Th. Mommsen. Leipzig, 1903–1909.3 Bde; 1914 (kleine Ausgabe). См. статью Э. Швартца в RE. Bd. 6.1907. S. 1370–1439.

44

Eusebius. Über das Leben Constantins; Constantins Rede an die heilige Versammlung; Tricennatsrede an Constantin / Hrsg. LA. Heikel. Leipzig, 1902. – Согласно Грегуару, речь идет о подлоге или фальсификате, восходящем к концу IV в. (Grégoire Н. Eusèbe n'est pas l’auteur de la «Vita Constantini» dans sa forme actuelle, et Constantin ne s'est pas «converti» en 312 // Byz 13 (1938). P. 561–583). Большинство исследователей, впрочем, отвергает этот тезис. См. сильные контраргументы Бейнса (BZ 39 (1939). S. 466–469); Vogt J. Berichte über Kreuzeserscheinungen aus dem 4. Jh. n.Chr. // Mélanges Grégoire, 1.1949. S. 593–606; Idem. Constantin der Große und sein Jahrhundert. 1949. S. 164 ff.; Piganiol A. Sur quelques passages de la Vita Constantini // Mélanges Grégoire, II. 1950. P. 513–548; Idem. Empire chrétien. P. xiii; Dörries H. Das Selbstzeugnis Kaiser Konstantins. Göttingen, 1954; Jones A.H.M. Notes on the Genuineness of the Constantinian Documents in Eusebius' Life of Constantine // JEH 5 (1954). P. 196–200; Moreau J. Zum Problem der Vita Constantini // Historia 4 (1955). S. 234–245; Aland K. Die religiöse Haltung Kaiser Konstantins // Studia Patristica 1 (1957). S. 549–600. Мнение Грегуара поддерживает Orgels P. A propos des erreurs historiques de la Vita Constantini // Mélanges Grégoire, IV (1953). P. 575-.

45

Ammiani Marcellini. Rerum Gestarum libri qui supersunt / Ed. С Clark. Berlin, 1910,1915.

46

Müller. FHG. T. IV P. 7–56. См. тж.: Excerpta de legationibus / Ed. С de Boor. 1903. P. 591–599.

47

Müller. FHG. T. IV P. 57–68.

48

Zosimi. Comitis et exadvocati fisci Historia nova/ Ed. L. Mendelssohn. Leipzig, 1887.

49

Müller. FHG. IV P. 69–100; V P. 24–26. Excerpta de legationibus / Ed. С de Boor. 1903. P. 121–255,575–591.

52

Theodoret. Kirchengeschichte / Hrsg. L. Parmentier. Leipzig, 1911.

53

The Ecclesiastical History of Evagrius with the Scholia / Ed. J. Bidez, L. Parmentier. London, 1898.

54

Перевод: Die Kirchengeschichte des Johannes von Ephesus / Übersetzt von J.M. Schönfelder. München, 1862. Новое издание важнейшей, 3-й части сочинения с латинским переводом: Iohannis Ephesini Historiae ecclesiasticae pars tertia / Ed. E.W. Brooks. Paris, 1935–1936. (CSCO. Vol. 105–106, Scriptores Syri. T. 54–55). См. большую монографию: Дьяконов А. П. Иоанн Эфесский и его церковно-исторические труды. СПб., 1908; Его же. Известия Иоанна Эфесского и сирийских хроник о славянах VI-VII вв. // ВДИ. 1946. № 1. С. 20–34.

55

Полное издание: Mansi. Для Соборов Эфесского и Халкидонского имеется критическое издание: Acta Conciliorum Oecumenicorum / Ed. E. Schwartz. T. Ï Concilium Universale Ephesenum. В.; Leipzig, 1922–1930. Vol. I-V; T. IÏ Concilium Universale Chalcedonense. В.; Leipzig, 1933–1936. Vol. I-IV

56

Iuliani. Epistulae, leges, fragmenta/ Ed. J. Bidez, F. Cumont. Paris, 1922,1924.

57

Themistii. Orationes / Ed. W. Dindorf. Leipzig, 1832.

58

Libanii. Opera/ Ed. R. Foerster. Leipzig, 1903–1927. T. I-XII.

59

PG. T. 66. Col. 1053–1616. Комментированный французский перевод трактата «О царстве» (Περί βασιλείας): Lacombrade Ch. Le Discours sur la Royauté de Synésios de Cyrène à l’empereur Arcadios. Paris, 1951. О любопытной личности и творчестве этого великого ритора см.: Lacombrade Ch. Synésios de Cyrène, Hellène et Chrétien. Paris, 1951.

60

Procopii Caesariensis. Opera omnia / Ed. J. Haury. Leipzig, 1905, 1906, 1913. T. I-III.

61

О Прокопий и его сочинениях см. детальное исследование: Rubin В. Prokopios von Kaisareia. Stuttgart, 1954 (то же, с дополнениями: RE. Bd. XXIII/1 (1957). Sp. 273–599), где указана и вся более ранняя литература. См. тж. литературу в: Moravcsik. Byzantinoturcica. Bd. I. S. 496–500.

62

Agathiae Myrinaei. Historiarum libri quinque / Ed. B.G. Niebuhr. Bonn, 1828. Русский перевод с подробным исследованием: Агафий. О царствовании Юстиниана / Пер. М.В. Левченко. М.; Л., 1953.

63

Müller. FHG. Т. IV. Р. 69–100; Т. V. Р. 220–269; Excerpta de legationibus / Ed. С. de Boor. 1903. P. 170–221, 442–477.

64

Theophylacti Simocattae. Historiae / Ed. C. de Boor. Leipzig, 1887. Русский перевод СП. Кондратьева: Феофилакт Симокатта. История. М., 1957.

65

Далее при отсутствии дополнительных указаний издания текстов см. в Боннском корпусе византийских историков.

66

Müller. FHG. Т. IV. Р. 535–622; Т. V. Р. 27–38.

67

Theodosiani libri XVI cum Constitutionibus Sirmondianis et leges novellae ad Theodosianum pertinentes / Ed. Th. Mommsen, P.M. Meyer. Berlin, 1905; 1954 (2. Aufl.). T. I-II.

68

Corpus Iuris Civilis. Vol. 1/1: Institutiones / Ed. P. Krüger. Vol. 1/2: Digesta / Ed. Th. Mommsen. Berlin, 1878; Vol. IÏ Codex Justinianus / Ed. P. Kruger. Berlin, 1906; Vol. Ill: Novellae / Ed. R. Schoell, G. Kroll. Berlin, 1912.

69

Notitia dignitatum omnibus tarn civilium quam militarium utriusquae imperii / Ed. O. Seeck. Berlin, 1876.

70

Joannis Lydi De magistratibus populi Romani libri tres / Ed. R. Wünsch. Leipzig, 1903. О времени создания этого сочинения прежде всего см.: Stein. Bas Empire. P. 729–734,838–840.

71

См.: Stein. Bas Empire. P. 723–729.

72

Единственное полное издание этого важного сочинения: Arrianus. Tactica et Mauricii Artis militaris libri duodecim / Ed. J. Scheffer. Upsala, 1664. О спорной атрибуции и датировке см.: Moravcsik. Byzantinoturcica. Bd. I. P. 417–418; BHHHJ. T. I. C. 128.

73

Ср.: Dölger F. Rom in der Gedankenwelt der Byzantiner // ZKiG 56 (1937). S. 1–42 (переизд.: Idem. Byzanz u. d. europ. Staatenwelt. S. 70–115).

74

Ср. Ostrogorsky G. Die byzantinische Staatenhierarchie // SK 8 (1936). S. 41 ff. Тж.: Dölger F. Die «Familie der Könige» im Mittelalter // HJb 60 (1940). S. 397 ff. ( Byzanz und die europäische Staatenwelt. S. 34 ff.).

75

Ср.: Rostovtzeff. Gesellschaft und Wirtschaft. Bd. II. S. 238 ff.; Jones A.Н.М. The Greek City from Alexander to Justinian. Oxford, 1940. P. 85 ff. См. тж.: Bengtson H. Griechische Geschichte. München, 1960 (2. Aufl.). S. 534 ff., особенно 542–544.

76

Ср.: Bury. Constitution. P. 5–6.

77

Alföldi A. Die Ausgestaltung des monarchischen Zeremoniells am romischen Kai-serhofe // MDAI.R 49 (1934). S. 1–118; Idem. Insignien und Tracht der romischen Kaiser // Ibid. 50 (1935). S. 1–171; Treitinger. Kaiseridee (см. тж. краткое резюме: Vom ostromischen Staats- und Kaisergedanken // Leipziger Vierteljahrschrift fur Sudosteu-ropa 4 (1940). S. 1 ff.); Grabar. Empereur; Dölger F. Die Kaisenirkunde der Byzantiner als Ausdruck ihrer politischen Anschauungen // HZ 159 (1939). S. 234–250 (переизд.: Idem. Byzanz und der europaische Staatenwelt. S. 9–30); Straub J. Vom Herrscherideal in der Spätantike. Stuttgart, 1939; Ensslin W. Gottkaiser und Kaiser von Gottes Gnaden. München, 1943; ср.: Idem. Das Gottesgnadentum des automatischen Kaisertums der fruhbyzantinischen Zeit // SBN 5 (1939). S. 154–166; Bréhier. Institutions. P. 52 sv.

78

Alföldi. Op. cit; Treitinger. Kaiseridee.

79

Эти непосредственные влияния Востока имеют, тем не менее, второстепенное значение: они никогда не были для византийской культуры определяющими в том масштабе, в каком ее определяло римское и греческое наследие, а также христианство – не просто как влияния, но как исходные элементы бытия. Нельзя по достоинству оценить своеобразие и сложность византийского развития, если пытаться характеризовать его, как это часто случается, посредством неопределенного понятия «ориентализация» и видеть в Византии всего лишь «ориентальную» империю. Моя отрицательная позиция относительно этой точки зрения в первом издании настоящей книги создала у некоторых рецензентов впечатление (см., напр., прекрасное обсуждение: Gerstinger H. // WZKM 48 (1941). S. 312–317), что я недооцениваю значения восточных элементов в византийской истории, – недоразумение, основная часть вины за которое лежит на многозначности понятия «восточный / ориентальный», а также, пожалуй, и на краткости соответствующих замечаний с моей стороны, которые я на последующих страницах постараюсь изложить яснее.

80

Об эллинистических традициях в культуре и образовании см. основательное исследование Jenkins R.J.H. Byzantium and Byzantinism. Lectures in Memory of L.Taft Semple. The University of Cincinnati, 1963. P. 8 ff.

81

Бессмысленно отрицать это, как это делает И. Караянопулос: Karayannopulos J. Das Finanzwesen des frühbyzantinischen Staates. München, 1958. Ср. мою рецензию: Vierteljahrschrift fur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte 47/2 (1960). S. 258 ff.

82

Далее прежде всего см.: Seeck. Untergang. Bd. II. S. 59 ff.; Bury. Later Roman Empire. Vol. I2. P. 18 ff.; Lot. Fin du monde antique. P. 99 sv.; Rostovtzeff. Gesellschaft und Wirtschaft. Bd. II. S. 210 ff.; Stein. Geschichte. Bd. I. S. 98 ff., 168 ff.; Ensslin W. The Reforms of Diocletian // САН. Vol. XII. 1939. P. 383 ff.; Kornemann. Weltgeschichte. Bd. II. S. 247 ff.; Piganiol. Empire chretien. P. 275 sv.; Vogt. Constantin der GroBe und sein Jahrhundert. I9602. S. 95 ff.

83

Ср.: Kornemann. Doppelprinzipat.

84

Из диоцеза Востока был выделен самостоятельный диоцез Египта, а диоцез Мёзий был разделен на диоцезы Дакии и Македонии, которые впоследствии составили префектуру претория Иллирика (см. ниже с. 95). Ср.: Bury. Later Roman Empire. Vol. I2. P. 28 ff.; Kornemann E. Dioecesis // RE 5 (1905). S. 727–784; Weltgeschichte. S. 254 ff., с приложением хороших карт XIX и XXI.

85

См.: Stein. Geschichte. Bd. I. S. 53 ff.; Idem. Untersuchungen über das Officium der Prätorianerpräfektur seit Diokletian. W., 1922; Palanque J.R. Essai sur la préfecture du prétoire au Bas-Empire. Paris, 1933.

86

См.: Boak A.E.R. The Master of the Offices in the Later Roman and Byzantine Empires. New York, 1924.

87

Dunlap A.S. The Office of the Grand Chamberlain in the Later Roman and Byzantine Empires. New York, 1924; Guilland R. Les eunuques dans l'Empire byzantin // Etudes bvzantines 1 (1943). P. 196–238; Guilland R. Fonctions et dignités des eunuques // Études byzantines 2 (1944). P. 185–225; 3 (1945). P. 179–214.

88

О византийском сенате см. основательное исследование: Χριστοφιλοπούλου Α. Ήσύγκλητος εις τό Βυζαντινόν κράτος. Aθήναι, 1949.

89

О ранневизантийских титулах см.: Guilland R. Études sur l'histoire administrative de l'Empire byzantin // ЗРВИ 8/1 (1963). C. 117–133.

90

Χριστοφιλοπούλου Αι. Σιλέντιον // BZ 44 (1951). S. 79–85.

91

См.: Ebersolt J. Le Grand Palais de Constantinople et le Livre des ceremonies. Paris, 1910. P. 40, n. 2. Изложение в кн.: Vogt A. Constantin Porphyrogénète. Le Livre des cérémonies. Commentaire, I. Paris, 1935. P. 126 – страдает неясностью, поскольку Фогт, как кажется, не заметил, что выражение ίστανται κονσιστώριον (а не κονσιστωρίω, как Фогт пишет в тексте, – I. Р. 90.13) в гл. 16 также встречается во многих других местах «Книги церемоний».

92

Вопрос относительно налоговой системы Диоклетиана обсуждался много.См. особенно: Seeck О. Die Schatzordnung Diocletians // Zeitschrift für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte 4 (1896). S. 275 ff.; Leo F. Die capitatio plebeia und die capitatio humana im romisch-byzantinischen Staatsrecht. Berlin, 1900; Thibault F. Les impôts directs sous le Bas Empire romain // Revue générate du droit 23 (1899). P. 289 sv., 481 sv.; 24 (1900). P. 32 sv., 112 sv; Piganiol A. L'impôt de capitation sous le Bas-Empire romain. Chambéry, 1916; Lot F. L'impôt foncier et la capitation personnelle sous le Bas-Empire et à l’époque franque. Paris, 1928; Bott H. Die Grundziige der diokletianischen Steuerverfassung. Diss. Frankfurt, 1928; Stein. Geschichte. Bd. 1. S. 109 ff.; Rostovtzeff. Gesellschaft und Wirtschaft. Bd. II. S. 221 ff.; Ensslin W. The Reforms of Diocletian // САН XXI (1939). P. 399 ff.; Déléage A. La capitation du Bas Empire. Macon, 1945; Jones A.H.M. Capitatio and iugatio //Journal of Roman Studies 47 (1957). P. 88–94; Karayannopulos J. Das Finanzwesen des frühbyzantinischen Staates. München, 1958. S. 28–43. См. тж. следующую сноску.

93

Это следует из указа 297 г. Ср.: Boak A.E.R. Early Byzantine Papyri from the Cairo Museum // Etudes de papyrologie 2/1 (1933). P. 4–22; Piganiol A. La capitation de Diocletien // Revue historique 176 (1935). P. 1–13. Новые открытия, которые помог сделать опубликованный Боуком (Boak) и частично переизданный и переведенный на французский язык Пиганьолем текст, касаются лишь техники расчета налога и ни в коей мере не касаются сделанного на материале других источников вывода о том, что система capitatio – iugatio является единой системой налогообложения. Ср. такое суждение: Stein. Bas Empire. P. 199, п. 2.

94

Rostowzew M. Studien zur Geschichte des romischen Kolonates // Archiv fur Papyrusforschung. Beiheft 1 (1910). S. 57–58, 195,329–330; Monier. Épibolé.

95

Rostovtzeff. Gesellschaft und Wirtschaft. Bd. II. S. 177 ff.; Lot. Fin du monde antique. P. 62 sv.

96

Особенно познавательным для этой проблемы является следующее важное сочинение: Geiss H. Geld- und naturalwirtschaftliche Erscheinungsformen im staatlichen Aufbau Italiens wahrend der Gotenzeit. Diss. Breslau, 1931.

97

Ср.: Mickwitz. Geld und Wirtschaft; Bratianu. Études byzantines. P. 59 sv.; Segrè A. Inflation and its Implication in Early Byzantine Times // Byz 15 (1940–1941). P. 249–279.

98

Ср.: Mommsen Th. Das römische Militärwesen seit Diocletian // Hermes 24 (1889). S. 195–279; Grosse. Römische Militärgeschichte; Maspero J. Organisation militaire de l'Egypte byzantine. Paris, 1912; Ensslin W. Zum Heermeisteramt des spätrömischen Reiches // Klio 23 (1929). S. 306–325; 24 (1930). S. 102–147,467–502; Bury. Later Roman Empire. Vol. I2. P. 34 ff.; Stein. Geschichte. Bd. I. S. 106 ff., 186 ff.

99

О распределении населения в позднеримское время: Lot. Fin du monde antique. P. 27 sv.; Stein. Geschichte. Bd. I. S. 3 ff.

100

См.: Christerisen A. L'Iran sous les Sassanides. Kopenhagen; Paris, 1936; Sassanid Persia // Cambridge Ancient History. XII (1939). P. 109 и далее; Kornemann E. Die romische Kaiserzeit// Einleitung in die Altertumswissenschaft. Bd. III3, 2 (1933). S. 139 и далее: «Neurom und Neupersien»; Weltgeschichte. Bd. II. S. 276 и далее.

101

Maurice J. Numismatique Constantinienne. Vol. II. Paris, 1911. P. 481 и далее; Gerland E. Byzantion und die Griindung der Stadt Konstantinopel // BNJ 10 (1933). S. 93 и далее; Janin R. Constantinople byzantin. Paris, 1950. P. 29.

102

Это утверждается уже в: Gregorovius F. Geschichte der Stadt Athen im Mittelalter. Stuttgart, 1889. Bd. I. S. 25: «Co времени основания Рима на земле не создавалось более важного города». Ср.: Schwartz E. Kaiser Constantin und die christliche Kirche. Leipzig, 1936 (2 Aufl.). S. 85: «С тех пор как Александр создал мировой город в Египте, никакое основание города не направило развитие истории на новые пути, кроме превращения пришедшего в упадок греческого городка в мощный очаг, который до сих пор свидетельствует о царственном духе его основателя». Филиппсон (Philippson A. Das byzantinische Reich als geographische Erscheinung. Leiden, 1939. S. 26) сравнивает основание Константинополя с основанием Александрии и Санкт-Петербурга. См. тж. его же замечания: Ibid. S. 29–30, 214.

103

См. Stein. Geschichte. Bd. I. S. 195, Anm. 6; Andréadès A. La population de Constantinople// Metron 1 (1920). P. 5–61 (ср. тж.: Idem. La population de PEmpire byzantin // Известия на Археологическия институт при Б АН 9 (1935). Р. 117–126). Слишком высокие оценки Андреадиса следует уменьшить согласно рассуждениям Штайна. В другой работе Андреадис в конце концов пришел к выводу, что Константинополь в свои лучшие времена «насчитывал не менее 500 000 жителей, а по временам, вероятно, превосходил эту цифру» (Andreades A. Economic Life of the Byzantine Empire // Byzantium / Ed. N. Baynes, H. Moss. Oxford, 1949. P. 53). Ср.: Stein. Bas Empire. P. 759,842, где за минимальную цифру населения Константинополя при Юстиниане принимается 600 000. См. тж. расчет числа населения и этнического состава Константинополя в: Bréhier. Civilisation. P. 81 sv. Наше согласие с уменьшением Штайном ранее принятых оценок, тем не менее, ничуть не распространяется на его попытку принизить историческое значение Константинополя, которую он предпринял, опираясь на Зеека (см.: Stein. Geschichte. Bd. I. S. 2–3 и его же рец. в Gnomon 4 (1928). S. 410–414). Согласно Жакоби (Jacoby D. Lai population de Constantinople à l’époque byzantinë un problème de démographie urbaine // Byz 31 (1961). S. 81–109), полученное Штайном число жителей Константинополя согласно следует еще более уменьшить: в VI в., по его мнению, оно составляло менее 400 000. Однако уже сами содержательные рассуждения Жакоби с особой ясностью показывают, что в них речь может идти только о весьма приблизительных оценках.

104

О возникновении понятия «Новый Рим», которое быстро заменило «Второй Рим», см.: Dölger F. Rom in der Gedankenwelt der Byzantiner // Zeitschrift für Kirchengeschichte 56 (1937), особ. S. 13 ff. ( Byzanz und die europäische Staatenwelt. S. 83 ff.): в работе правильно подчеркивается уважительное отношение Константина к преданиям Старого Рима и постепенность отхода на второй план старой столицы. Особ. ср.: Alföldi A. The Conversion of Constantine and Pagan Rome. Oxford, \948; Idem. On the Foundation of Constantinople //Journal of Roman Studies 37 (1947). P. 10–16; Toynbee J.M.C. Roma and Constantinopolis in Late-Antique Art //Journal of Roman Studies 37 (1947). P. 135–144.

105

Cp.: Janin R. Constantinople byzantine. Paris, 1950. P. 30–32.

106

Из чрезвычайно богатой литературы здесь можно привести лишь подборку наиболее важных сочинений: Burckhardt J. Die Zeit Constantins des Grofien. Stuttgart, 1929; Schwartz E. Kaiser Constantin und die christliche Kirche. Leipzig; Berlin, 1936; Baynes N.H. Constantine the Great and the Christian Church. London, 1929; Constantine // Cambridge Ancient History XII (1939). P. 678–699; Piganiol A. L’empereur Constantin. Paris, 1932 и Empire Chrétien. P. 25 sv.; Grégoire H. La «conversion» de Constantin // Revue de l'Université de Bruxelles 34 (1930–1931). P. 231–272; Idem. Nouvelles recherches constantiniennes // Byz 13 (1938). P. 551–593; Idem. La vision de Constantin «liquidée» // Byz 14 (1939). P. 341–351; Zeiller J. Quelques remarques sur la «vision» de Constantin // Byz 14 (1939). P. 329–339; Lietzmann K. Der Glaube Konstantins des Grofien // Sitzungsberichte der Preufiischen Akademie der Wissen-schaften 29 (1937). S. 263–277; Alföldi A. Hoc signo victor eris. Beiträge zur Bekehrung Konstantins des Grofien // Pisciculi. Münster, 1939. S. 1–18; Idem. The Conversion of Constantine and Pagan Rome. Oxford, 1948; Vogt J. Constantin der GroBe und sein Jahrhundert. München, 1949 (2. Aufl.: 1960). S. 244 ff.

107

Как это верно формулирует Грегуар (Byz 13 (1938). Р. 588): «Qui veut l'Orient, doit être, sinon chrétien, du moins prochrétien». О предыстории торжества христианства см. тж.: Grégoire H. Les persécutions dans PEmpire romain. Bruxelles, 1951.

108

Небольшое, но содержательное исследование издал Алфёльди (Alföldi A. A Festival of Isis in Rome under the Christian Emperors of the IVt h Century. Budapest, 1937. (Dissertationes Pannonicae, ser. II; 7)), установивший своеобразную группу египетских монет с изображениями Исиды или Сераписа времен императоров от Константина до Грациана. Только со времени этого последнего правителя, который также последним носил титул верховного понтифика (Pontifex Maximus; согласно убедительным аргументам Алфёльди (Op. cit. P. 36), он отказался от него в начале 379 г.), эта серия монет обрывается.

109

См. прежде всего: Bidez J. La vie de l'empereur Julien. Paris, 1960.

110

Nagl A. Valentinianus // RE 2. R. VIIA (1943). S. 2158 и далее; Valens // Ibid. S. 2097–2137; Alföldi A. Valentinien Ier, le dernier des grands Pannoniens // Revue d'histoire comparée 4 (1946). Р. 7–28. Ср. тж.: Alföldi A. A Conflict of Ideas in the Late Roman Empire. The Clash between the Senate and Valentinian I. Oxford, 1952.

111

О федератах вообще: Mommsen Th. Das römische Militärwesen seit Diokletian // Hermes 24 (1889). S. 195–279; Grosse. Römische Militärgeschichte. S. 280 ff.

112

Delbrück Н. Geschichte der Kriegskunst. Bd. II. 1902. S. 219; Grosse. Römische Militärgeschichte. S. 260 ff.

113

Stein. Geschichte. Bd. I. S. 301 ff.; Gelzer H. Studien zur byzantinischen Verwaltung Ägyptens. Leipzig, 1909. S. 63 ff.; Vinogradoff P. Social and Economic Conditions of the Roman Empire in the Fourth Century // CMH I (1911). P. 542 ff.

114

Stein. Geschichte. Bd. I. S. 353; Demougeot E. De l'unité à la division de l'Empire romain, 395–410. Paris, 1951. P. 143 sv. Ср. тж.: Idem. Les partages de l’Illyricum à la fin du IV siècle // Revue historique 198 (1947). P. 16–31; Idem. A propos des partages de l’Illyricum en 386–395 // Actes du VI Congrès International d'Etudes byzantines. Vol. 1.1950. P. 87–92; Palanque J.-R. La préfecture du prétoire d'lllyricum au IVе siècle // Byz 21 (1951). P. 5–14; Grumel V. L'lllyricum de la mort de Valentinien Ier à la mort de Stilicon // REB 9 (1951). P. 5–46.

115

Подробное описание этого времени см.: Demougeot E. De l’unité à la division de l’Empire romain. Paris, 1951. P. 93 sv. Ср.: Idem. Note sur la politique orientale de Stilicon, de 405 à 407 // Byz 20 (1950). P. 27–37.

116

Особенно типичными в плане антигерманских настроений являются речи Синесия (PG 66. Col. 1089 sq.).

117

Grosse. Römische Militärgeschichte. S. 262 ff.

118

Cod. Th. XIV 9, 3; VI 21, 1. Об этом: Fuchs. Höhere Schulen. S. 1 ff.; Bréhier L. Notes sur l'histoire de l'enseignement supérieur à Constantinople // Byz 3 (1926). P. 73–94.

119

Кроме учебников по римскому праву, см.: Seeck. Regesten der Kaiser und Päpste für die Jahre 311–476; Stein. Geschichte. Bd. I. S. 431 ff.; Bury. Later Roman Empire. Vol. 1. P. 232–235.

120

О языковой проблеме в целом см. работу: Zilliacus H. Zum Kampf der Weltsprachen im oströmischen Reich. Helsingfors, 1935 – и замечания о ней Ф. Дёльгера в: BZ 36 (1936). S. 108–117.0 языковой проблеме в управлении и в правовой сфере в V в. см. собранные Штайном (Stein. Geschichte. Bd. I. S. 443 и далее) данные, которые в равной мере являются показательными как для наступления греческого, так и для упорства в приверженности латинскому языку. Об употреблении обоих языков в папирусах ранневизантийского времени см.: Wilcken U. Atti del IV Congresso internazionale di papirologia (1936). P. 101 и далее; и Otto W. Zum heutigen Stand der Papyrusforschung// Historische Zeitschrift 157 (1937). S. 312, Anm. 1. Cp. тж.: Bardy G. La question des langues dans l’église ancienne. Paris, 1948.

121

См.: Stein. Geschichte. Bd. I. S. 425; Ter-Mikelian A. Die armenische Kirche in ihren Beziehungen zur byzantinischen. Leipzig, 1892. S. 33 и далее.

122

См.: Moravcsik. Byzantinoturcica. Bd. I. S. 56 ff. – и приведенную там с боль шой полнотой литературу.

123

См. известные работы: Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. I и Hatter J. Das Papsttum. Bd. I. Stuttgart, 1936. S. 142 ff. Халлер, однако, в отличие от Каспара, не захотел признать за личностью Льва I того значения, которое (по моему мнению, справедливо) ему приписывается. См. тж.: Klinkenberg H.M. Papsttum und Reichskirche bei Leo dem GroBen // Zeitschrift der Savigny-Stiftung. Kan. Abt. 38 (1952). S. 37–113.

124

Касательно дальнейшего, наряду с церковно-историческими и догматико-историческими справочниками, см.: Schwartz E. Die Konzilien des 4 und 5 Jahrhunderts // Historische Zeitschrift 104 (1910). S. 1–37; Idem. Zur Vorgeschichte des ephesinischen Konzils // Historische Zeitschrift 112 (1914). S. 237–263. См. тж.: Idem. Die sogenannten Gegenanathematismen des Nestorius // Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenschaften. 1922, Abh. 1.

125

О роли Пульхерии в подготовке Халкидонского Собора см. интересные замечания в: Schwartz E. Die Kaiserin Pulcheria auf der Synode von Chalkedon // Festgabe für A. Jülicher. Tübingen, 1927. S. 203–212.

126

Mansi. Т. VII. Р. 445.

127

Ср.: Vernadsky G. Flavius Ardabur Aspar// Südost-Forschungen 6 (1941). S. 38 и далее.

128

См. подробное сообщение о его венчании, составленное Петром Патрикием: De caerim. Vol. I. P. 410–417. Следуя Хронографии Феофана (Vol. I. P. 103) и Хронике Симеона Логофета (Leo Gramm. P. 1 1 l), Зиккель (Sickel W. Das byzantinische Kronungsrecht bis zum 10. Jhr. // BZ 7 (1898). S. 517–518,539–540) предположил, что уже Маркиан был венчан на царство патриархом, и это воззрение нашло почти повсеместное согласие (я также разделял его в первом издании этой книги: S. 35, Anm. 1). Однако Энсслин (Ensslin W. Zur Frage nach der ersten Kaiserkrönung durch den Patriarchen und zur Bedeutung dieses Aktes im Wahlzeremoniell // BZ 42 (1943). S. 101–115, более полное отд. изд.: Würzburg, 1946) привел более убедительную интерпретацию соответствующих источников, и теперь я присоединяюсь к его мнению о том, что первым венчанием, в котором принимал активное участие патриарх, было венчание Льва I, которое в «Книге церемоний» Константина Багрянородного открывает ряд сообщений о древних венчаниях.

129

Ensslin W. Zur Torqueskronung und Schilderhebung bei der Kaiserwahl // Klio 35 (1942). S. 268–298.

130

Относительно хронологии см.: Brooks E.W. The Emperor Zenon and the Isaurians // English Historical Review 8 (1893). P. 212, n. 16; Bury. Later Roman Empire. Vol. I. P. 318, n. 2.

131

См.: Schmidt L. Geschichte der Wandalen. Munchen, 1942. S. 89 ff.; Courtois Chr. Les vandales et l’Afrique. Paris, 1955. P. 201 sv.

132

См.: Brooks E.W. The Emperor Zenon and the Isaurians // English Historical Review 8 (1893). P. 216, со ссылками на источники.

133

См.: Schmidt L. Die Ostgermanen. S. 88 ff., 337 ff.; Ensslin W. Theoderich der Große. München, 1959 (2 AufL).

134

Текст энциклики см. у Евагрия (Evagr. P. 101–104). Об отмене энциклики, которую Василиск был вынужден вскоре осуществить и которая его уже не спасла, см.: Ibid. P. 107.

135

Evagr. P. 111–114.

136

De caerim. Vol. I. P. 418–419.

137

См.: CMHI (1911). P. 484; Bury. Later Roman Emoire. Vol. I. P. 441–447; Stein. Studien. S. 146 и Bas Empire. Vol. II. P. 192–210.

138

См.: Blake R.P. The Monetary Reform of Anastasius I and its Economic Implications // Studies in the History of Culture (1942). P. 84–97.

139

Malalas. Р. 394: έποίησε χρυσοτέλειαν τών ίούγων τοισυντελεσταιπάσι διά τό μή άπαιτειτά εικαί διατρέφεσθαι ύπό τών στρατιωτών . Ср.: Evagrius. P. 144. См. замечание Энсслина (BZ 42 (1943). S. 260), интерпретации которого следует придерживаться, несмотря на возражение Караяннопулоса (Karayannopulos J. Die chrysoteleia der iuga // BZ 49 (1956). S. 72–84).

140

Широкое распространение coёmptio – συνωνή и ее податной характер в конце концов приводят к тому, что в средневизантийское время συνωνή (как это я смог доказать в Steuergemeinde, s. 50) означает не что иное, как поземельный налог, который вносится теперь, естественно, исключительно деньгами. См. тж.: Geiss H. Geld- und naturalwirtschaftliche Erscheinungsformen im staatlichen Aufbau Italiens während der Gotenzeit. Breslau, 1931. S. 1 ff.; Stein. Bas Empire. Vol. II. P. 200. Сказанным выше, естественно, вовсе не утверждается, как это ошибочно полагает Караяннопулос (Op. cit. S. 75 ff.), что coёmptio было введено лишь при Анастасии I.

141

Procopius. Anecdota // Procopii Caesariensis opera omnia / Ed. J. Haury. Vol. HI/1. Leipzig, 1906. P. 121.

142

Не только Гиббон (Gibbon E. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire / Ed. J.B. Bury. Vol. IV. London, 1898. P. 220), но и др. исследователи (Wilken F. Die Parteien der Rennbahn, vornehmlich im byzantinischen Kaiserthum // Abhandlungen der Preußischen Akademie der Wissenschaften. Berlin, 1827. S. 217 ff.; Rambaud A. De byzantino hippodromo et circensibus factionibus. Paris, 1870; фр. резюме: Revue des deux Mondes. 1871 ( Études sur l'histoire byzantine. T. II. Paris, 1919. P. 3 sv.); Monnier. Epibolé. T. 16. P. 504–505) рассматривали димы исключительно как партии цирка. Их политическое значение первым подчеркнул Ф.И. Успенский (Партии цирка и димы в Константинополе//В В 1 (1894). С. 1–16), и вскоре все исследовательское сообщество усвоило себе это воззрение. Более значительного прогресса достигло исследование этой проблемы только в последнее время (см. далее).

143

Так, Бёри (Bury. Admin. System. P. 105, п. 2) верно отмечает: «...димы были городским населением, организованным в местную милицию» (так уже у Успенского, см. выше). Показательны в этом отношении встречающиеся в источниках небольшие цифры, относящиеся к количеству активных димотов. Согласно современному, покоящемуся на официальных данных известию Феофилакта Симокатты (ed. de Boor. P. 207), в 602 г. в Константинополе было 1500 «зеленых» и 900 «синих». Согласно более позднему известию Кодина (De signis, 47), при Феодосии II оба дима насчитывали вместе 8000 человек, что должно было составлять лишь совсем небольшую часть населения Константинополя.

144

Так в: Manojlovič S. Le peuple de Constantinople de 400 à 800 après J.C. // Byz 11 (1936). P. 617–716.

145

См.: Дьяконов. Византийские димы. Ср.: Левченко М.В. Венеты и прасины в Византии в V-VII вв. // ВВ 1 (1947). С. 164–183, – который в сущности лишь резюмирует важные результаты исследования Дьяконова.

146

Кроме приведенной выше литературы см.: Bury. Later Rom. Empire (1). P. 84–86 и др.; Bratianu. Privileges. P. 46 sv.; Grégoire H. Le peuple de Constantinople ou les Bleus et les Verts // Comptes rendus de l'Acad. des Inscriptions et Belles Lettres. 1946. P. 568–578; Dvornik F. The Circus Parties in Byzantion // Byzantina-Metabyzantina 1 (1946). P. 119 и далее. Особенно важными являются новейшие исследования: Maricq A. La durée du régime des partis populaires à Constantinople // Bulletin de l'Acad. de Belgique 35 (1949). P. 63 и далее; Maricq A. Factions du cirque et partis populaires // Bulletin de l'Acad. de Belgique 36 (1950). P. 396 и далее.

147

Так же, как и Одоакр, Теодорих считался императорским магистром армии, его монеты всегда несут на себе изображение и имя императора, и он никогда не издавал законов (leges), только лишь указы (edicta), издание которых также было прерогативой высших имперских чиновников, таких как префект претория. См.: Mommsen Th. Ostgotische Studien // Gesammelte Schriften. Bd. IV. S. 334 ff.; Bury. Later Rom. Empire (1). P. 453 ff.

148

О Юстине см. весьма детальную работу: Vasiliev А.A. Justin the First. An Introduction to the Epoch of Justinian the Great. Cambridge (Mass.), 1950.

149

О внешнеполитических предприятиях Юстиниана и их последствиях см.: Bury. Later Roman Empire (2). P. 124 ff.; Diehl. Justinien. P. 173 sv.; Кулаковский. История. Т. 2. С. 93 ел.; Stein. Bas Empire. Vol. II. P. 283 sv., 485 sv. О войне с вандалами см.: Diehl. L'Afrique byzantine. Paris, 1896; Schmidt L. Geschichte der Wandalen. München, 1942 (2. Aufl.). S. 122 ff.; Courtois Chr. Les Vandales et l'Afrique. Paris, 1955. P. 353 sv.; о войне с готами: Hartmann. Geschichte Italiens im Mittelalter. Bd. I. S. 248 ff.; Hodgkin. Italy and her Invaders. Vol. IV-V (1895–1896); Удальцова З.В. Византия и Италия в VI в. С. 236 сл.

150

См.: Schmidt L. Geschichte der Wandalen. 2. Aufl. S. 125–126.

151

Niederle. Manuel. S. 61–62; Stein. Bas Empire. Vol. II. P. 222; Успенский. История. Т. 1. С. 46A-465; Jireček. Geschichte. Bd. I. S. 81; Šišić. Povijest. S. 207–208; Grafenauer. Nekaj vprasanj. S. 28–29; BHHHJ. T. I. C. 55 сл.

152

Bury J.B. The Nika Riot //JHS 17 (1897). P. 92–119; Bury. Later Roman Empire (2). P. 39 ff.; Diehl. Justinien. P. 455 sv.

153

Malalas. P. 474.10.

154

См.: Stein E. Justinian, Johannes der Kappadozier und das Ende des Konsulats // BZ 30 (1929–1930). S. 376–381; Idem. Bas Empire. Vol. II. P. 433–437.

155

Важный очерк по истории византийской торговли: Antoniadis-Bibicou H. Recherches sur les douanes à Byzance. Paris, 1963.

156

См.: Heyd. Commerce du Levant. Vol. I. P. 2 sv.; Lopez R.S. Silk Industry in the Byzantine Empire // Speculum 20 (1945). P. 1–42; Пигулевская Н.В. Византийская дипломатия и торговля шелком // ВВ 1 (1947). С. 184–214; Она же. Византия на путях в Индию. С. 184 ел.; Hennig R. Die Einfuhrung der Seidenraupenzucht ins Byzantinerreich // BZ 33 (1933). S. 295–312.

157

Наряду с учебниками и справочниками по римскому праву см.: Collinet P. Etudes historiques sur le droit de Justinien. T. I. Paris, 1921.

158

См.: Hadjinicolaou-Marava A. Recherches sur la vie des esclaves dans le Monde byzantin. Athènes, 1950. P. 22 sv.; Удальцова З.В. Некоторые изменения в экономическом положении рабов в Византии VI в. // ЗРВИ 8/1 (1963). С. 281–290.

159

См.: Alivisatos H. Die kirchliche Gesetzgebung des Kaisers Justinian I. Berlin, 1913; Pargoire J. L'Église byzantine de 527 à 847. Paris, 1905. P. 11 sv.; Duchesne L. L'Église aii VIе siècle. Paris, 1925. P. 256 sv.

160

Об истории лангобардов см.: Schmidt L. Die Ostgermanen. S. 565 ff.

161

Важные сведения о малоизученной истории византийского владычества в Испании приводятся в: Goubert P. Byzance et l'Espagne wisigothique // Études byzantines 2 (1944). P. 5–78; Idem. L'Espagne byzantine // Études byzantines 3 (1945). P. 127–142; 4 (1946). P. 71–133.

162

См.: Stein. Studien. S. 5–7.

163

Dölger. Regesten, N. 104. Ср.: Goubert P. Byzance et l'Orient sous les successeurs de Justinien. L'empereur Maurice. Paris, 1951; Higgins M.J. The Persian War of the Emperor Maurice. Washington, 1939. Византийско-персидских отношений касается также интересное исследование: Higgins M.J. International Relations at the Close of the Sixth Century // The Catholic Historical Review 27 (1941). P. 279–315.

164

Равеннский экзархат впервые упоминается в 584 г. См.: Diehl. Exarchat. P. 6 sv.; Hartmann. Byzantinische Verwaltung. S. 9 ff.; Gelzer. Themenverfassung. S. 6 ff. Карфагенский экзархат впервые встречается в источниках в 591 г. См.: Diehl. L'Afrique byzantine. P. 478 sv.

165

Феофилакт Симокатта (ed. de Boor. P. 305–306) далее сообщает, что «остальные части» римского государства должны были быть переданы двум младшим сыновьям Маврикия. Согласно весьма правдоподобному предположению Бёри (Bury. Later Rom. Empire (2). P. 94, п. 2), один из них должен был получить Иллирик, а другой – Северную Африку.

166

См.: Kornemann. Doppelprinzipat. S. 161.

167

См. Баришић Ф. Византиски Сингидунум // ЗРВИ 3 (1955). С. 10–13.

168

О независимости славян на нижнем Дунае см.: Cmanojeeuħ. Византиjа и Срби. Т. I. С. 171 ел., со ссылками на источники и литературу. См. тж.: Grafenauer. Nekaj vprasanj. С. 87 ел.

169

Об этом сообщают так называемые Чудеса св. Димитрия: ср.: ВИИНJ. Т. I. С. 175 ел.; Баришиħ. Чуда Димитрия Солунског. С. 49 ел., 56 сл.

170

См. восходящее к 584 г. сообщение Иоанна Эфесского (Historia ecclesiastica, VI, 25), согласно которому славяне «свободно и без страха» жили в римских провинциях. Если вопреки этому в одном из предыдущих предложений говорилось, что они населяли землю до тех пор, «пока Бог их не выгнал прочь», то это, как уже давно было подмечено, является ошибкой переводчика Иоанна Эфесского на немецкий язык Шёнфельдера. Ср.: Васильев А.А. Славяне в Греции // ВВ 5 (1898). С. 409, прим. 3; Jireček С. Die Romanen in den Städten Dalmatiens. I. Wien, 1901. S. 25; Дьяконов А. Известия Иоанна Эфесского и сирийских хроник о славянах в VI-VII вв. // ВДИ. 1946. Вып. 1. С. 32. Неправильно переведенный Шёнфельдером пассаж скорее означает «покуда Бог им позволяет», как переводил уже Пейн Смит (The Third Part of the Ecclesiastical History of John Bishop of Ephesus / Transl. R. Payne Smith. Oxford, 1860): «as far as God permits them». Издание Брукса в CSCO, Scriptores Syri, III (1935) с латинским переводом (1936) мне, к сожалению, недоступно; см.: Honigmann Е. Byz 14 (1939). S. 615 ff. [Перевод Брукса (р. 249): «donee Deus eos deiciet» – «пока Бог не изгонит их». – Прим. пер.]. См. тж.: Grégoire H. L'origine et le nom des Croates et des Serbes // Byz 17 (1944–1945). P. 109–111.

171

Хронологические трудности, которые возникают при оценке соответствующих данных Феофилакта Симокатты, уже не раз рассматривались. Подробнее других занимались этим вопросом в последнее время следующие исследователи: Labuda G. Chronologie des guerres de Byzance contre les Avars et les Slaves à la fin du VIe siècle // BSl 11 (1950). P. 167–173, согласно которому война началась лишь в 596 г., и Grafenauer. Nekaj vprašanj: S. 62 si., согласно которому война длилась с 592 по 602 гг., что, по-моему, верно. Ср. тж.: Bury J.B. The Chronology of Theophylactus Simocatta // English Historical Review 3 (1888). P. 310–315.

172

Согласно исследованию Ивонны Янссенс (Janssens Y. Les Bleus et les Verts sous Maurice, Phocas et Héraclius // Byz 11 (1936). P. 499–536), «зеленые» при Маврикии были господствующей партией. Это мнение подчеркнуто разделяет Грегуар (Grégoire H. L'empereur Maurice s'appuyait-il sur les Verts ou sur les Bleus? // Annales de l'lnstitut Kondakov 10 (1938). P. 107–111); см. тж. его остроумные рассуждения: Idem. Sainte Euphemie et l'Empereur Maurice // Le Muséon 59 (1946). P. 295–302. Напротив, Дёльгер (BZ 37 (1937). S. 542–543; 38 (1938). S. 525–528) их решительно опровергает. Согласно Дьяконову (Византийские димы. С. 221 ел.), Маврикий благоволил венетам, однако и по отношению к прасинам занимал дружелюбную позицию.

173

См.: Gelzer H. Der Streit über den Titel des ökumenischen Patriarchen //Jahrb. fur protestantische Theologie 13 (1897). S. 549 ff.; Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. II. S. 367,452 ff.; Haller J. Das Papsttum. Bd. I. Stuttgart, 1934. S. 285 ff.; Laurent V. Le titre de patriarche oecuménique et la signature patriarcale // REB 6 (1948). P. 5–26.

174

Dölger. Regesten, N 155.

175

Theophanes. P. 297.4: έκέλευσε τούς πρασίνους μηκέτι πολιτεύεσθαι. Ввиду многозначности показаний источников нелегко решить, когда партия прасинов окончательно отошла от Фоки: либо в 603 г., как это стремится подробно обосновать Янссенс (Janssens. Op. cit. P. 515 sv.; ср. ранее: Кулаковский Ю. К критике известий Феофана о последнем годе правления Фоки // ВВ 21 (1914). С. 9–14), либо в конце правления Фоки, как это полагает большинство исследователей: Bury. Later Rom. Empire (2). P. 204; Pareti L. Verdi e azzurri ai tempi di Foca // Studi Italiani di Filologia classica 19 (1912). P. 305–315; Baynes N.H. The Successors of Justinian // CMH II (1913). P. 286; Dölger. Regesten, N 159. Наконец, и Дьяконов (Византийские димы. С. 223 ел.) попытался пространно показать, что прасины только в 609 г. окончательно отошли от Фоки (так же Левченко М. Венеты и прасины в Византии в V-VII вв. // ВВ 1 (1947). С. 177–180, который и здесь вновь повторяет аргументы Дьяконова, причем практически дословно). При этом важен здесь не столько вопрос, в каком году произошел раскол между Фокой и прасинами, а скорее тот факт, что именно «зеленые» внесли решающий вклад в свержение Фоки, когда в критический момент стали ожесточенно против него бороться, решительно выступив за Ираклия. Также и подчеркнуто православная и дружественная Риму церковная политика Фоки – которая значит больше, чем это желает допустить Дьяконов (Византийские димы. С. 225; и в этом случае дословное повторение у Левченко, указ. соч., с. 179), – очевидно говорит не в пользу «зеленого» умонастроения.

176

О состоянии анархии, которое господствовало тогда в Византийской империи, имеются весьма впечатляющие современные сведения. Особенно показательной является легенда о св. Димитрии (AASS. Oct. 8. IV, 132 (PG 116. Col. 1261– 1262): «Вы очень хорошо знаете, – говорится в ней, – какие тучи дьявольской пыли взвились при преемнике блаженной памяти императора Маврикия, который задушил любовь и сеял всеобщую ненависть по всему Востоку: в Киликии, в Азии, в Палестине и в прилегающих областях вплоть до самого царственного града! Димы не довольствовались тем, что проливали кровь своих единородных на улицах, но одни врывались в дома других и безжалостно убивали живущих в них; женщин и детей, стариков и юношей, которые были слишком слабы, чтобы спастись бегством, сбрасывали они с верхних этажей на землю, варварским образом грабили своих сограждан, знакомых и родных, и поджигали их дома».

177

Dölger. Regesten, N 152.

178

Относительно даты см.: Ostrogorsky. Chronologic S. 30, Anm. 1.

179

Chronicon Paschale. P. 701.17. Это красноречивое свидетельство не было в достаточной мере учтено при выяснении вопроса, с какой из двух партий Фока был связан сильнее (см. выше с. 130, прим. 2).


Источник: История Византийского государства / Георгий Острогорский ; пер. с нем. [М. В. Грацианский]. - Москва : Сибирская Благозвонница, 2011. - 895 с. ISBN 978-5-91362-458-1

Комментарии для сайта Cackle