Глава 4. О писателе Деяний святых Апостолов

Разбор гипотез, приписывающих составление Деяний святым Тимофею, Силе и Титу. – Неосновательность их. – Св. Лука – писатель Деяний. – Удовлетворительное объяснение попеременного появления и исчезновения в повествовании священной книги Деяний выражения «мы» при составлении её св. Лукой. – Церковное предание о св. Луке, как Дееписателе

Приведенный нами выше соображения (I, II, III гл.) имели своей целью показать, что свящ. книга Деяний св. Апостолов представляет собой единое и цельное произведение одного писателя, который составил его независимо от каких-либо письменных источников. Эту цельность не нарушают и отделы с «мы». Тесная связь этих отделов с соседними частями свящ. книги, отсутствие резкого различия в характере содержания их с общим ходом повествования Деяний, полная выдержанность и однообразие языка во всей свящ. книге и в частности в отделах с «мы» – все это такие признаки, которые ясно говорят за единство писателя всей свящ. книги. Отсюда можно заключать, что гипотеза письменных первоисточников, даже в её скромном приложении к последней части Деяний, точнее – к отделам с «мы», не состоятельна. И в этих отделах продолжает повествовать тот же свящ. писатель, что и в прежних, и в соседних с ними частях Деяний. Критика, принципиально принимающей гипотезу письменных источников, остается один выход – признать, что Дееписатель, воспользовавшись для своих отделов с «мы» памятными записками какого-нибудь очевидца, подверг их довольно свободной переработке, сообразно с целью задуманного им произведения, искусно ассимилировал их с самостоятельным повествованием, наложил на них печать собственной индивидуальности со стороны содержания и слога, а выражение «мы» оставил, по какому-нибудь личному соображению, намеренно.²³⁶ Пытались указать и то лицо, памятными записками которого мог воспользоваться Дееписатель в качестве источника при составлении своего произведения. В данном случае указывали на св. Тимофея, или Силу, или Тита, бывших, как известно, спутниками и усердными сотрудниками Апостола Павла в его благовестнической деятельности. – Нам нужно показать, что писателем отделов с «мы» не мог быть ни один из названных спутников Ап. Павла, а вместе с тем удовлетворительно объяснить попеременное появление и исчезновение «мы» во второй части Деяний.

1. Гипотеза об авторстве св. Тимофея для отделов с «мы» – самая популярная. Она была намечена Шлейермахером, развита и обоснована Ульрихом, Блэком, Майерхофом²³⁷ и в новейшее время снова выдвигается и защищается Сорофом.²³⁸

Имя Тимофея в первый раз встречается в Деяниях 16 гл. 1 ст. Первые три стиха этой главы дают довольно подробную биографию св. Тимофею. Защитники указанной нами гипотезы обращают это обстоятельство в свою пользу. Подробная заметка о Тимофее, по их взгляду, вызвана желанием Дееписателя познакомить своих читателей с личностью этого спутника Ап. Павла, путевые заметки которого (отделы с «мы») он внес в свое произведение. Биографические подробности о св. Тимофее (1–3) Дееписатель или заимствовал из введения самого Тимофея к его путевому журналу, или вставил на основании собственных сведений о нем.²³⁹ Как бы на помощь этим предложениям идет Сороф, который доказывает, что первые пять стихов 16 гл. составляют собой вставку в первоначальный текст повествования Деяний и принадлежат Тимофею. Этим он оказывает значительную услугу гипотезе об авторстве Тимофея для некоторых частей Деяний, формулируется ли она в том виде, как ее предлагает Сороф, именно, что Тимофей переработал первоначальный текст св. Луки, или как она излагается прежними защитниками гипотезы, будто бы св. Лука внес многое из путевого журнала Тимофея в свое произведение. То и другое предположение приобретает значительную долю основательности, если справедлива аргументация Сорофа, что указанные пять стихов действительно выпадают из общей связи повествования Деяний и представляют собой вставку. Свою мысль Сороф развивает таким образом. В 16 гл. повествуется о втором миссионерском путешествии Апостола Павла. Путь его из Антиохии в Троаду определяется в Деяниях названием областей, через которые проходил Апостол. Это – Сирия, Киликия (15, 41), Фригия и Галатийская страна (16, 6), Мизия, Вифиния (16, 7). Но города Дервия и Листра (16, 1) названы по имени, а не по той области, к которой они принадлежали. Из Листры именно происходил св. Тимофей, о присоединении которого к Ап. Павлу рассказывается в 1–3 ст. Такая перемена в определении местностей, посещаемых Апостолом Павлом, изобличает по Сорофу руку другого автора или, точнее, редактора первоначального рассказа св. Луки, которым был Тимофей, пожелавший сообщить о себе сведения. Он же прибавил ст. 4 и 5 о содержании деятельности Апостола в посещаемых им церквах и о росте христ. общины, очевидно, с намерением связать свою вставку с первоначальным рассказом св. Луки (15, 41: и проходил... утверждая церкви). Но это ему не удалось. Ст. 4 и 5 в настоящем рассказе совершенно не у места.²⁴⁰ Замечание о росте церквей в простом перечислении св. Лукою местностей, которые обнимало второе путешествие Апостола, было бы странно. Конечно, оно принадлежит Тимофею. Но главным образом вставка Тимофея отразилась на построении 6 ст. 16 гл. Этот стих читается так: «διῆλθον δὲ τὴν Φρυγίαν καὶ Γαλατικὴν χώραν». (Кодексы ΝΑΒCD) опускают член перед Γαλατικήν). Область, к которой принадлежали города Листра и Дервия, Γαλατικὴ χώρα названа, но без члена и притом после Фригии. То и другое указывает на порчу текста, которая произошла от вставки. Вероятно, дело было так в первоначальном тексте вместо названия городов Листры и Дервии стояло название области – Γαλατικὴ χώρα. После того как редактор поставил вместо названия области названия городов, он переносит, читателей прямо во Фригию. Но спохватившись, что он пропустил название области, которое находилось в первоначальном тексте св. Луки, редактор механически поставил Γαλατικὴ χώρα после Φρυγίαν. Переписчик увековечил эту ошибку. Сороф восстановляет первоначальный текст 6 ст.: διελθόντες δὲ τὴν Γαλατικὴν χώραν καὶ (τὴν) Φρυγίαν, и ставит его непосредственно после 41 ст. 15 гл. Первые пять стихов 16 гл. составляют вставку Тимофея.²⁴¹

Вся аргументация Сорофа имеет свое значение только тогда, когда мы под «Галатийской страной» (16, 6) будем разуметь не Галатийскую область в тесном смысле, а римскую провинцию, известную под именем Галатии, в состав которой входила и Ликаония с городами Листрой и Дервией. Сороф так и разумеет.²⁴² Но это не справедливо. Правда, со смерти царя Галатийского Аминты под Галатией разумелась собственно Галатия, Писидия, Ликаония²⁴³, но едва ли Деяния следуют в данном месте политическому, а не этнографическому делению²⁴⁴. Дело в том, что, по свидетельству Страбона, Икония не входила в состав Галатийской провинции,²⁴⁵ а об Иконии упоминается в разбираемых нами стихах Деяний наряду с Листрой и Дервией (16, 2). Далее, по смерти Аминты в составе Галаийской провинции произошли многие перемены. Когда Апп. Павел и Варнава совершали свое первое путешествие, то Памфилия находилась под властью пропретора; Икония была отдельной тетрархией, а Листра и Дервия принадлежали Антиоху IV Коммагену.²⁴⁶ Странно бы было со стороны св. Луки сначала употреблять слова «Писидия, Ликаония, Памфилия» (14, 6, 24) и далее «Мисия» (16, 7) и другие округи в их географическом смысле и затем вдруг, без всякого замечания, употреблять рядом же слово «Галатия» (16, 6) в её политическом смысле, тем более что этот смысл был изменчив и не имел значения. С правом можно думать, что под Галатией 6 ст. разумеется не провинция римская, а Галатия в собственном смысле.²⁴⁷ Тогда не нужно будет строить такого искусственного и натянутого предположения о порче первоначального текста в 6 ст., к какому вынужден был прибегнуть Сороф. При узком значении выражения «Галатийская страна» попятно, почему она упоминается после Фригии, почему Γαλατικὴ χώρα стоит без члена. Галатия лежит за Фригиею. Член перед Γαλατικὴν χώραν не повторен потому, что слово χώρα относится и к Φρυγίαν., которое употреблено здесь в значении прилагательного, а не существительного. Точный перевод должен бы быть таков: «прошедши Фригийскую и Галатийскую области».. Таким образом из самого текста можно заключать, что Дееписатель имел в виду Галатию в собственном смысле, а не римскую провинцию. А если так, то рассуждение Сорофа обнаруживает отчасти свою натянутость. Тогда нет нужды приписывать указание на посредствующий маршрут Ап. Павла от Киликии до Фригии через Листру и Дервию редактору. О Листре и Дервии должен был упомянуть и Дееписатель, так как они лежали на пути из Киликии во Фригию. Можно с вероятностью догадываться, почему Дееписатель промежуточный переход Ап. Павла от Киликии до Дервии обозначает не названием области (Ликаония), а городов, принадлежащих к ней. В намерении Дееписателя было сообщить во время прохода Ап. Павла через Ликаонию о присоединении к нему св. Тимофея, дать о последнем довольно подробные биографические сведения. Свящ. писатель придавал этому событию важное значение, что отразилось на самом тоне повествования: «καὶ ἰδοὺ μαθητής τις ἦν ἐκεῖ ὀνόματι Τιμόθεος». Естественнее Дееписателю было указать частнее на родину св. Тимофея – город, из которого он происходил, а не ограничиться указанием только на страну. Таким образом вместо названия области появились названия городов. Перемена в способе определения и названия местностей, через которые проходил Ап. Павел, достаточно мотивируется и не может быть веским доказательством против единства писателя свящ. книги. Такая форма повествования возможна у всякого автора, который, сначала обще намечая ряд местностей, событий, вдруг в виду какой-нибудь важности того или другого, более точно и определённо называет или описывает их. Во всяком случае такая случайная чисто формальная черта повествования Деяний, как изменение в характере названия местностей, не достаточна для обоснования, разбираемого нами положения. Гораздо сильнее была бы гипотеза Сорофа о непринадлежности заметки Деяний 16, 1–4 Дееписателю, если бы он из чисто внутренних оснований этой заметки доказал невозможность приписать его св. Луке. Побочно Сороф затрагивает и этот вопрос. По его взгляду подробность рассказа о Тимофее, особенно выпуклость его совершенно непонятны в изображении Дееписателя, так, как в последующем изложении Деяний значение св. Тимофея около Ап. Павла представляется далеко не важным.²⁴⁸ – Но и из Деяний, и из посланий Апостола мы видим, что св. Тимофей был самый любимый ученик Ап. Павла. Апостол Павел называл его «сыном» (1 Тимофею 1, 2, 18; 2 Тимофею II, 2; Филиппийцам 2, 22), относясь к нему с чисто отеческою любовью. Ни одно имя так тесно не связано с именем Апостола Павла, как имя св. Тимофея. Не только два отдельных послания были направлены к нему, но он также упоминается вместе с Апостолом Павлом в числе тех пяти лиц, от имени которых надписываются и другие послания (I и II Фессал. 2 Коринф., Филип., Кол.). Он находился с Ап. Павлом в течение большей части его второго благовестнического путешествия (Деян.16:3; 17:14; 18:5), он был с ним в Ефесе (1Кор.4:17; 16:10), он сопровождал его в последнем путешествии в Иерусалим (Деян.20:4), он утешал его при первом тюремном заключении в Риме (Фил.2:18–20), его просит Апостол Павел во втором к нему послании поспешить из Ефеса и побыть с ним при его втором тюремном заключении, пока еще можно было видеть его живым (2Тим.4:9, 13) Нужно ли было утешить гонимые церкви Македонии (Деян.19:22; 1Фес.3:2; Фил.2:18–20), утишить самонадеянную смуту в Коринфе (1Кор.16:10), везде посылался св. Тимофей. Таким образом, и по посланиям, и по Деяниям значение св. Тимофея для распространения христианства не малое. Дееписатель без сомнения хорошо знал о тесном отношении св. Тимофея к Апостолу и благовестию Евангелия. Тимофей был первый язычник, который по своем обращении выступил на поприще миссионерского служения. И это служение его было особенно значительно во время второго благовестического путешествия Апостола Павла. А свящ. Дееписателя ничто так не занимает, как описание распространения Евангелия. Все это объясняет нам, почему Дееписатель подробнее останавливается на личности св. Тимофея, с особенным ударением сообщает о его вступлении в число спутников Ап. Павла (καὶ ἰδοὺ μαθητής τις ἦν ἐκεῖ ὀνόματι Τιμόθεος). Быть может правильна основная мысль разбираемой нами гипотезы, что Дееписатель много сведений о втором благовестническом путешествии Ап. Павла получил именно от св. Тимофея. И с этой стороны личность св. Тимофея приобретала в глазах Дееписателя не малое значение. Во всяком случае гораздо естественнее ожидать от св. Луки такой заметки о Тимофее, какая дается в Деяниях, чем от самого св. Тимофея. Мы должны бы были предполагать в св. Тимофее значительную долю самомнения и самовосхваления, если бы приписка Деяний о нем принадлежала ему самому. – Итак, по чисто внутренним основаниям повествования Деяний о присоединении св. Тимофея к Ап. Павлу более удобств приписать его первоначальному и единственному Дееписателю св. Луке.

Мы видели, как Сорофу для обоснования своей гипотезы, для того, чтобы поставить 6 ст. 16 гл. в непосредственную связь с 15, 41, пришлось признать за вставку редактора ст. 4 и 5 гл. 16. Между тем эти стихи стоят в тесной связи с предшествующей 15 главой, которая и по Сорофу принадлежит св. Луке. Такая подробность из деятельности Апостола и св. Тимофея, что они, проходя по городам, предавали верным соблюдать определения Иерусалимского собора (ст. 4), думается нам, скорее понятна в рассказе св. Луки, а не св. Тимофея. Почему св. Тимофей, вообще очень скудно повествующий о путешествии Ап. Павла от Ликаонии до Троады, считает нужным упомянуть о такой подробности? Другое дело, если она принадлежит св. Луке. В 15 главе он рассказал об Апостольском соборе, упомянул, что на нем были выработаны известные определения, которые в соборном послании предназначались главным образом для братий Антиохии, Сирии, Киликии (15, 23), затем он переходит к рассказу о новом путешествии Ап. Павла в эти именно области и смежные с ними с целью утвердить тамошние церкви (15, 41). При такой последовательности повествования Деяний заметка о том, что Апостол Павел, посещая церкви, напоминал им о соборных постановлениях, совершенно естественна. В столь же естественной и прямой связи с предшествующим рассказом стоит и 5 ст. 16 главы. Поводом к путешествию Апостола указывается желание посетить братьев по всем городам, в которых он проповедовал слово Господне, посмотреть, как они живут (15, 36). И Дееписатель не оставляет, нас в неведении о том, в каком состоянии Апостол нашел основанные им общины. Впечатление Апостола было одно из отрадных. «Церкви утверждались верою и ежедневно увеличивались числом» (ст. 6)²⁴⁹. Мы видим, как уместно это замечание Дееписателя, как оно вытекает из самого хода мыслей его. Если же признавать его за вставку св. Тимофея, то тогда вместе с Сорофом нужно рассматривать его, как неудачную и бессвязную подделку под слог первоначального писателя св. Луки.

Результат нашего анализа первых пяти стихов 16 главы может быть формулирован в совершенно противоположных выражениях сравнительно с гипотезой Сорофа. Они не выпадают из общей связи повествования и ни с формальной, ни с внутренней стороны не могут быть причислены к разряду вставок интерполяций. Очевидно, их не только нельзя считать за вставку св. Тимофея первоначальный текст св. Луки (Сороф), но и за выдержку Дееписателя из дневника Тимофея, как представляли дело раннейшие защитники гипотезы о различии Дееписателя от писателя отделов с «мы» (Блэк, Ульрих). Вся несообразность этого последнего предположения открывается еще сильнее из такого рода соображений. Рассказ от лица «мы» под которым разумеются Ап. Павел и св. Тимофей, начинается через несколько стихов после сообщения о вступлении Тимофея в число спутников Апостола. Но в этих нескольких стихах захватывается значительный период времени – довольно длинное путешествие Апостола от Ликаонии до Троады – и широкая благовестническая деятельность Ап. Павла по крайней мере в Галатии. Из послания к Галатам мы узнаем, что Ап. Павел учредил в Галатии христианские общины, что проповедь его сопровождалась там блистательным успехом. Прием, который оказали Апостолу Галаты, надолго остался в памяти его. Отчего св. Тимофей не занес ничего этого в свой дневник, о столь величественной деятельности Апостола в Галатии ограничился сухим указанием, что он «прошел Галатию»? Не должно ли первое время его сопутствия великому Апостолу особенно живо отпечатлеться в его памяти?²⁵⁰ А если история путешествия от Ликаонии до Троады была подробно изображена в дневнике св. Тимофея, то, спрашивается, почему пренебрег этими сообщениями св. Тимофея Дееписатель, почему он из подробного описания св. Тимофея оставил только простое перечисление стран, через которые прошел Ап. Павел? Ведь это уже скорее нужно назвать не прирабатыванием источников, находящихся в распоряжении Дееписателя, а пренебрежением их. И странный произвол замечался бы тогда у Дееписателя в выборе материала для своего произведения из источников. В самом деле, по каким достаточным основаниям Дееписатель опустил рассказ св. Тимофея о деятельности Ап. Павла в Галатии? Как видно из послания к Галатам, она отличалась некоторыми характерными особенностями. Шнекенбургер подыскивает основание для такого опущения в том обстоятельстве, что в Галатии не было Иудеев, и поэтому Дееписателю не представлялось здесь удобного случая показать, как Ап. Павел постоянно обращался с своей проповедью сначала к иудеям, а потом уже к язычникам.²⁵¹ Оставляя открытым вопрос, имел ли в виду такую цель Дееписатель при написании своего произведения, мы заметим лишь, что едва ли можно говорить с уверенностью, будто в Галатии не было Иудеев, и церковь Галатийская составилась исключительно из язычников. По крайней мере успех иудействующих лжеучителей в Галатийской церкви, о чем свидетельствует послание к Галатам, едва ли мог быть столь значительным при отсутствии иудео-христианских элементов в общине. Частые ссылки и примеры из Ветхого Завета в послании к Галатам, быть может, передставляют доказательство того, что некоторые из Галатийских обращенцев были первоначально прозелитами. Во всяком случае не без причины же аргументация послания к Галатам носит более иудейский характер.

Защитники того положения, что первый отдел с «мы» принадлежит св. Тимофею, хотят найти основание для этого в самом тексте 9 и 10 ст., в которых в первый раз встречается «мы», Майерхофф находит невероятным, чтобы кто-нибудь пристал к Ап. Павлу в Троаде в качестве спутника и повел дальнейший рассказ о его путешествии. И это вот почему. Из ст. 9 выходит, как будто Апостол Павел уже в первую ночь по прибытии в Троаду имел видение, по которому он должен был идти в Македонию, куда он отправился вместе с повествователем «тотчас» (εὐθέως) по видении (ст. 10). Таким образом для встречи с новым спутником не остается места. Кроме того, по смыслу содержания стихов 9 и 10 выходит, что повествователь, когда Ап. Павел видел видение, уже был при нем. «Когда же Павел нашел Луку, и как объяснить, что он так внезапно сделал неизвестного ему человека своим спутником»? Очевидно, под «мы» скрывается Тимофей, который присоединился к Павлу в Листре, прибыл вместе с ним в Троаду и отсюда отправился с ним в дальнейшее путешествие.²⁵² Но по справедливому замечанию Кенига текст 9 и 10 ст. не дает никакого права для тех заключений, которые построяет Майерхофф на анализе 9 и 10 ст.²⁵³ Ни откуда не видно, что Апостолу Павлу было видение непременно в первую ночь по прибыли в Троаду, что он не имел времени встретиться с новою личностью, которую избрал себе в спутники. Никак нельзя сказать с определённостью и того, что Ап. Павел прежде не знал своего нового спутника – св. Луку. Мы уже отметили церковное предание, что св. Лука был Антиохиец. Отсюда можно со всей основательностью заключить, что он был известен Апостолу Павлу еще в Антиохии.

Что в Троаде не мог примкнуть к Апостолу новый спутник, который и сделался биографом Ап. Павла, де-Ветте выводит из выражения 10 ст. συμβιβάζοντες (συμβιβάζοντες ὅτι προσκέκληται ἡμᾶς ὁ Κύριος). Оно не может предполагать собой нововступившего в общество Ап. Павла, каким был св. Лука, так как он не мог участвовать в «совещании о путешествии», а скорее св. Тимофей, который сопровождал Ап. Павла от Листры.²⁵⁴ Шнекенбургер, напротив, принимает, что новый спутник, приставший к Ап. Павлу в Троаде, как Македонянин, способствовал к тому, чтобы направить взор Апостола на Македонскую область, что таким образом самое видение Апостола было не без связи с теми разговорами и совещаниями, которые он вел в бодрственном состоянии с своим новым спутником.²⁵⁵ Но ни то, ни другое положение неверны. Слову «συμβιβάζω» придается не совсем правильный смысл. Оно означает «обдумывать, соображать, заключать, научать, наставлять – colligere, colligendo cognoscere, seu ex aliqua re aliquid concludere, docere» (ср. Деян.9:22; 1Кор.2:16; Кол.2:2; Ис.40:14; Исх.18:16; Втор.4:9)²⁵⁶. Отсюда в данном случае – ὡς δὲ τὸ ὅραμα εἶδεν... συμβιβάζοντες ὅτι προσκέκληται ἡμᾶς ο Κύριος нужно переводить так: «соображая из этого видения, заключая из него, делая вывод, научаясь, убеждаясь, что призывал нас Господь». Таким образом выражение συμβιβάζοντες указывает не на предварительное совещание Ап. Павла с своими спутниками относительно направления пути, независимо от видения, а выражает собой тот логический вывод, который сделали Ап. Павел и его спутники из факта видения. Защита де-Ветте гипотезы об авторстве св. Тимофея для отдела 16, 10 и далее должна быть признана неудачной.

Еще более несообразностей и непоследовательности представляет эта гипотеза, в случае её допущения, далее. С 19 ст. 16 гл. речь идет о Ап. Павле и Силе. О св. Тимофее нет упоминания, а вместе с тем и рассказ перестает идти в I л. множ. ч. В 17, 14 и 18, 5 мы снова встречаем упоминание о св. Тимофее, но «мы» в рассказе не появляется. Повествование от лица «мы» возобновляется вновь лишь с 20 гл., 5 ст. и притом с упоминания о городе Филиппах, т. е. как раз того места, где он прервался прежде. Такой ход рассказа от 16, 18–20, 5 можно объяснить двояко. 1) Нужно предполагать, что Дееписатель пользовался Тимофеевым источником только в пределах 10–18 ст. 16 гл., а затем до 20, 5 у него под руками были другие источники. Повествование же с 5 ст. 20 гл. св. Лука пишет снова по сообщению св. Тимофея. Но прежде всего тогда нужно бы признать, что св. Тимофей, хотя он был очевидцем многих событий, после рассказанных, с заключением Ап. Павла и Силы в Филиппийскую тюрьму внезапно прервал свой рассказ и, не смотря на то, что он в Коринфе опять встретился (18, 5) с Апостолом и многое вместе с ним пережил, нить своего повествования начал вести только с вторичного посещения Филипп. Такое представление дела, конечно, грешило бы полною безосновательностью и произвольностью. Потом, как справедливо замечает Шнекенбургер, «нужно бы было допустить удивительный случай, который доставил в распоряжение Луки два путевых журнала, из которых другой начинался с той самой местности, где кончался первый, или другую случайность, что Лука в необдуманном пользовании дневниками допустил опять ту же ошибку, когда история достигла снова той местности, где он в первый раз отрешился от своей небрежности»,²⁵⁷ – т. е. в постановка «мы». Таким образом разбираемая нами гипотеза, если она хочет быть последовательною, должна во 2) приписывать и отдел от 16, 18–20, 5 св. Тимофею. Это и пытается доказать Майерхофф. На основании большей подробности рассказа 17, 5–9 он заставляет св. Тимофея, оставшегося в Филиппах, опять встретиться с Ап. Павлом в Фессалониках,²⁵⁸ о чем в Деяниях нет и слова (17, 1 и 10). Правда, первое послание к Фессалоникийцам надписывается от имени «Павла, Силуана и Тимофея» (1, 1) Снося это надписание со 2, 1–2,²⁵⁹ можно, по-видимому, заключать, что темничное заключение в Филиппах коснулось и св. Тимофея, а главное, что он вместе с Ап. Павлом был в Фессалониках, когда тот был принужден удалиться из Филипп. Под «нашим», «мы» как будто разумеется и св. Тимофей. Однако, из 2, 18 и 3, 1–2 с ясностью вытекает, что Апостол под «мы» разумеет самого себя и во всяком случае исключает св. Тимофея.²⁶⁰ Из послания к Фессалоникийцам видно, что св. Тимофей трудился в Фессалониках об «утверждении церквей», когда Ап. Павел уже был в Афинах. Но оно не дает никаких указаний, что св. Тимофей находился при Ап. Павле во время проповеди последним в Фессалониках. Молчание Деяний о св. Тимофее, когда там передается о пребывании Апостола в Фессалониках, таким образом находит себе лучшее подтверждение. Вместе с тем, конечно, значительно подрывается возможность того, что св. Лука обязан своими сведениями о проповеди Ап. Павла в Солуни св. Тимофею. Повествование Деяний о пребывании Ап. Павла в Фессалониках довольно подробно и притом равномерно во всех своих частях, как в 5–9 ст., так в 3 и 4 ст., за исключением 2 ст., где дается общее замечание о деятельности Ап. Павла в Солуни. Кроме того, весь этот отдел (1–9 ст.), как можно судить по плавности речи, принадлежит одному писателю, представляет собою цельную и округленную заметку, в которой даже Сороф не может открыть какого-либо перерыва речи, отсутствия тесной связи и т. п., что указывало бы на заимствование писателя из какого-либо письменного источника. Простое замечание Дееписателя, что св. Тимофей остался в Верии (17, 14), без всяких других подробностей о нем, совершенное молчание о том, что он некоторое время был вместе с Ап. Павлом в Афинах (1Фес.3:1–2), совершенно обессиливают гипотезу, будто св. Лука заимствует свои сведения из мнимого дневника св. Тимофея. Тут наглядно можно видеть, как странно и совершенно непонятно распоряжается Дееписатель своими источниками, если он только имел их под руками. Повествование о благовестнической деятельности Ап. Павла в Верии очень скудно и состоит из общих мест. Между тем, если оно заимствовано из дневника св. Тимофея, и на передаче его Дееписателем должна бы отразиться та подробность в изложении, какая всегда отличает рассказ очевидца. Конечно, и 14 ст. 17 гл. в дневнике св. Тимофея читается не так, как передает его Дееписатель. Там вместо ὅ τε Σίλας καὶ Τιμόθεος должно стоять ἡμεῖς. Почему же Дееписатель не удержал в своем пересказе этого ἡμείς, почему он опустил его в этом месте, а в другом оставил (20, 5)? Но еще непонятнее, почему он не упомянул вовсе о присутствии св. Тимофея в Афинах, ни назвав его по имени, ни обозначив его присутствия там употреблением «мы», хотя он дает очень подробный рассказ о проповеди Ап. Павла в Афинах. Из сопоставления этих двух рассказов о пребывании Ап. Павла в Верии и Афинах видно, насколько состоятельна «аксиома» Майерхофа, что рассказ Деяний отличается особенною подробностью там, где предполагается присутствие св. Тимофея, и напротив очень скуден в своих известиях о деятельности Апостола, когда св. Тимофей не находится около Ап. Павла.²⁶¹ Опуская рассказ о проповеди Апостола в Афинах, мы укажем для опровержения этой аксиомы на такие отделы Деяний, в которых присутствие св. Тимофея при Апостоле нисколько не сказывается на объеме повествования Деяний. Ап. Павел остается в Коринфе целых 18 месяцев (18, 11), с ним вместе находится и св. Тимофей. Однако повествование Деяний не отличается такою подробностью, какую мы были бы в праве ожидать от него. Возмущение Димитрия в Ефесе (19, 23–40) падает на время отсутствия св. Тимофея из Ефеса, и, однако оно описывается очень подробно. Во всяком случае та или другая степень подробности повествования вовсе не стоит в связи с присутствием св. Тимофея при событиях или отсутствием его (ср. 18, 1–4; 6–11; 19–23; 20, 1–4 особ, по сравн. 2Кор.7:6, 8; 16, 12, 18).

Перейдем теперь к другому отделу с «мы» и рассмотрим, обязан ли он своим происхождением св. Тимофею. Этот отдел начинается с 5 ст. 20 главы: «они, пошедше вперед, ожидали нас в Троаде». В предшествующем четвертом стихе находится перечень спутников Ап. Павла, в числе которых встречается и имя Тимофея: «его (Павла) сопровождали (συνείπετο) до Асии (ἄχρι τῆς Ἀσίας) Сосипатр Пирров, Вериянин, и из Фесалоникийцев Аристарх и Секунд, и Гаий Дервянин, и Тимофей, и Асийцы Тихик, и Трофим». Как видно из текста, св. Тимофей вместе с другими спутниками Павловыми противопоставляется тем, кто разумеется в рассказе под «мы», и скрывается под общим определением – «они» (οὗτοι): «они, пошедше вперед, ожидали нас в Троаде». Однако, пользуясь неясностью и темнотою текста в данном месте и разночтениями его, защитники гипотезы об авторстве Тимофея стараются и тут найти подтверждение в пользу своего предположения. При помощи разных сторонних соображений они по-своему перестраивают текст и выводят из него желаемое для них заключение. Старания их сводятся к тому, чтобы показать, что οὗτοι ст. 5 относится только к двум прежде названным личностям – Тихику и Трофиму²⁶². Сороф дает такое чтение указанных стихов: συνείπετο δὲ αὐτῷ (опускает ἄχρι τῆς Ἀσίας) Σώπατρος Βεροιαῖος. (ставит точку вместо колона) Θεσσαλονικέων δὲ Ἀρίσταρχος καὶ Σέκουνδος, καὶ Γάϊος Δερβαῖος καὶ Τιμόθεος. (ставит снова точку вместо колона) Ἀσιανοὶ δὲ Τιχικός καὶ Τρόφιμος (тут ставит наоборот колон вместо точки) οὗτοι δέ (прибавлено) προσελθόντες (вместо προελθόντες) ἔμενον ἡμᾶς ἐν Τρωάδι. Некоторый поправки текста 4 и 5 ст., имеют свое основание. Слов «ἄχρι τῆς Ἀσίας», действительно, не достает в Синайском и Ватиканском кодексе (В), в минускульном под № 13, в переводах Вульгаты, Ефиопском, Арабском, коптском наконец у Бэды (Тишшендорф). Трофим и Аристарх, как видно из Деяний (Деян.21:29; 27:2), сопровождали Ап. Павла в течение всего пути в Иерусалим. Кодексы Ν, А, В, Е, 10 минускульных, коптский и сирский переводы посл. οὗτοι прибавляюсь δέ. Lachmann также принимает это дополнение. Наконец, чтение προσελθόντες вместо προελθόντες допускают кодексы ΝΑ (впрочем, только кажется) ECHLP и многие минускульные (Тишшендорф). Самая важная поправка текста для Сорофа, а вместе с тем и для нашей гипотезы, это последняя. Если принять чтение προσελθόντες вместо προελθόντες, то в Троаде Ап. Павла должны были встретить только Тихик и Трофим, как выходцы из провинции Асии. Города Верия, Фессалоника, Дервия и Листра, из которых происходили другие спутники Ап. Павла, лежали далеко позади Апостола, находившегося теперь в Македонии. Поэтому προσελθόντες ст. 5 может относиться только к Трофиму и Тихику, которые пристали к Ап. Павлу в Асии и именно в Троаде. Таким образом под οὗτοι разумеются только Тихик и Трофим, а след. под «мы» Ап. Павел и прежде названные, кончая Тимофеем²⁶³. Но правильность чтения προσελθόντες довольно сомнительна, как показывает перечень кодексов, где оно встречается. Тишшендорф и Лахманн, по крайней мере, не принимают этого чтения. Экзегеты, как Овербек и Мейер, также не исправляют чтения προελθόντες. Овербек чтение προσελθόντες прямо называет ошибочным (Schreibfehler).²⁶⁴ Да если бы его и допустить и вместе с тем признать, что оно имеет решающее значение для положения, будто под οὗτοι понимаются Трофим и Тихик,²⁶⁵ а под «мы» все остальные вместе с св. Тимофеем, то до заключения отсюда об авторстве Тимофея для дальнейшего отдела с «мы» еще далеко. Неустраним тот факт, что в 4 стихе дается перечень спутников Ап. Павла, в числе которых св. Тимофей назван полным именем. Такого обозначения самого себя по имени, конечно, трудно ожидать в первоначальном рассказе св. Тимофея, дневнике его. По естественному приему изложения св. Тимофей обозначил бы себя через местоимение ἐγώ или, по крайней мере, ἐγὼ Τιμόθεος (ср. 1Фес.2:18). Дееписатель, приняв в свое произведение этот дневник св. Тимофея, вместо ἐγώ поставил Τιμόθεος, а затем тут же стал продолжать речь от лица «мы», т. е. оставил ту же форму рассказа, какая проходит через дневник св. Тимофея. Так мы должны были бы объяснить появление Τιμόθεος в теперешнем тексте Деяний. Объяснение довольно натянутое, которое не может иметь никакой опоры в тексте. Ничего, конечно, не значит, если имя св. Тимофея стоит в конце перечня первых пяти спутников Ап. Павла и притом без всякого добавления и ближайшего определения его личности, на что обращали внимание прежние, и новейшие защитники разбираемой нами гипотезы.²⁶⁶ Личность св. Тимофея и без того уже была известной читателям Деяний из раннейшего содержания их. По замечанию Гольтцманна, только искусственные, друг друга исключающие и уничтожающие опыты толкования 4 и 5 ст. 20 главы могут оспаривать ясный экзегетический результат, что здесь св. Тимофей исключается из обозначения «мы».²⁶⁷

С 20, 4 имя св. Тимофея совершенно не встречается в Деяниях, хотя «мы», прервавшись в 21, 18, снова появляется в 27,1. Правда, в послании к Филиппийцам, Колоссянам, Филимону, которые написаны Ап. Павлом из Кесарийского и Римского заточения, имя Тимофея ставится на ряду с именем Ап. Павла в надписаниях этих посланий. Значить, св. Тимофей был вместе с Ап. Павлом и в Кесарии, и Риме. Но приписывать ему на основании этого рассказ о событиях в Кесарии и о путешествии Ап. Павла от Кесарии до Рима (27, 1–28, 16) нельзя. Как видно из тех же посланий, круг друзей и учеников, находившихся при Ап. Павле во время его пребывания в Кесарии и Риме, постоянно видоизменялся и обновлялся. Во втором послании к Тимофею Апостол упоминает о таких личностях, бывших при нем, какие не встречаются в послании к Колоссянам. Дело доходило до того, что при Ап. Павле оставался только один св. Лука, а все остальные уходили от него или по своему желанию (Димас), или по поручению Ап. Павла (Тихик) (2Тим.4:10 12). Сам св. Тимофей не постоянно и не неотлучно находился при Ап. Павле; его просит Апостол прийти к нему (2Тим.4:9). Нет ничего невероятного, что св. Тимофей не сопровождал Ап. Павла в его переезде из Кесарии в Рим, а пришел туда после. Свита Апостола во время этого путешествия вообще была не велика. Кроме повествователя об этом путешествии, скрывшегося под «мы», вероятно, только и был один Аристарх из Фессалоники (Деян.27:2). Судя по первым двум отделам с «мы» (16, 10 и 20, 5), в которых, прежде чем начать говорить в первом лице множ, числа, Дееписатель упоминал о св. Тимофее, в чем некоторые видят прямое доказательство происхождения этих отделов от Тимофея, должно бы ожидать, что и в начале третьего отдела с «мы» свящ. писатель так или иначе упомянет о св. Тимофее. Но о нем здесь нет ни малейшего намека. А что бы Дееписателю мешало добавить после известия о сопутствии Аристарха имя св. Тимофея в 27, 2? Или Дееписатель сделался искуснее в пользовании дневником Тимофея и сумел на этот раз совсем скрыть следы своего пользования, вычеркнуть имя св. Тимофея?…

II) Разбор гипотезы об авторстве св. Тимофея для отделов с «мы», находящихся во второй части Деяний, показывает всю её внутреннюю несостоятельность. Еще большими несообразностями и натяжками страдает другая гипотеза, которая хочет видеть в св. Силе, спутнике Ап. Павла, писателя второй части Деяний. В науке она защищается одним Шванбеком. Поэтому, наши замечания об указанной гипотезе будут довольно коротки.

Имя св. Силы в первый раз встречается в 15, 22, в описании Апостольского собора. Естественно думать, что с этой главы начинается авторство св. Силы. Подробное и воззрительное описание Апостольского собора в Иерусалиме, кажется, подтверждает достаточно такую догадку. От кого лучше и скорее нужно ожидать такого описания, как не от очевидца? Но в самом тексте той же 15 главы мы наталкиваемся на такие стихи, которые должны удержать нас от такого поспешного заключения. В 22 стихе об Иуде, прозываемом Варсавой, и Силе читаем, что они были «ἄνδρες ἡγούμενοι ἐν τοῖς ἀδελφοῖς», а в 32 стихе о них же говорится, что «Иуда и Сила, будучи также пророками, обильным словом преподали наставление братиям и утвердили их». Тон этих заметок таков, что едва ли их можно считать принадлежащими св. Силе. Конечно, эти заметки легко отнести на счет позднейшего редактора, который вставил их для того, чтобы яснее обрисовать личность св. Силы, записками которого он пользовался при составлении своего произведения. Но если так, то этому редактору, как в случай допущения раннейшей гипотезы о писательстве св. Тимофея, и здесь нужно приписать редкий и странный для автора произвол, с каким он обращается с источниками. Так, мы с правом можем спросить, почему рассказ ведется в первом лице множ, числа не с 15 главы или, по крайней мере, с начала 16 главы, а только с 10 стиха этой главы? Неужели это простой произвол Дееписателя? Он тем непонятнее, что перед появлением в рассказе «мы» (16, 10) контекст Деяний состоит из простого перечисления стран и местностей, которые проходил Ап. Павел (15, 40–16, 10), т. е. передставляет как раз то содержание, при котором Дееписатель охотнее употребляет «мы» (ср. 20, 6, 13–15; 21, 1–7; 24, 1–8). – Описание заключения в Филиппийской тюрьме (16, 19–40) богато детальными подробностями и своим происхождением легко может быть обязано св. Силе, который вместе с Ап. Павлом был брошен в темницу (16, 24). Естественнее всего ожидать тут рассказа от лица «мы», в каковой форме он кстати и начался вестись раньше с 10 стиха. Но по какой-то странной случайности он обрывается, как только Ап. Павел и Сила арестовываются. Далее везде «мы» заменяется обозначением: «Павел и Сила·» (16, 19, 25, 29). И после встречается упоминание о св. Силе (17, 4, 14, 15), но рассказ от лица «мы» не возобновляется. – Подробность повествования Деяний также не стоит в зависимости от, того, был ли св. Сила очевидцем известных событий или нет. Ни из Деяний, ни из послания к Фессалоникийцам (3, 1–2) мы не видим, чтобы св. Сила находился вместе с Ап. Павлом в Афинах, был свидетелем его разговоров с эпикурейскими и стоическими философами, слышал его знаменитую речь в ареопаге. И, однако, все это описано в Деяниях с такою подробностью и живостью, которые достойны очевидца. Если Дееписатель нашел это описание в дневнике св. Силы, то, значит, и последний не все писал по личному свидетельству, но и по рассказу других. – С 18, 5 имя св. Силы совсем исчезает со страниц Деяний. В 18, 5 сообщается о прибытии св. Силы в Коринф, но об отъезде его оттуда вместе с Ап. Павлом, Акилою и Прискиллою (18, 18) не упоминается. Нужно думать, что он остался в Коринфе. Судя по заметке 2Кор.1:19, св. Сила, вероятно, имел влияние в Коринфской общине, что предполагает в свою очередь не малую по времени и усилиям деятельность его там. Но на содержании 18 и 19 гл. Деяний нисколько не отражается точка зрения и кругозор писателя, жившего в Коринфе. Повествование Деяний мало занимается Коринфскими событиями. Так, об Аполлосе и его пребывании в Коринфе встречается только беглое упоминание (19, 1). Ничего не упоминается о втором путешествии Апостола в Коринф (2Кор.13:1), о прибытии отсюда Тита (2Кор.7:5, 13) и его новом посольстве в Коринфе (2Кор.8:6, 16–23). Зато упомянуто о посольстве Тимофея и Ераста в Македонию (19, 22). Справедливо указывает Шнекенбургер, что из содержания 18 и 19 гл. скорее можно заключить, что писатель этих глав следит за событиями из Македонии, поскольку они представляют интерес для последней.²⁶⁸ В послании к Римлянам, написанном Ап. Павлом из Коринфа, имени Силы петь в числе тех, от лица которых Ап. Павел приветствует Римскую церковь (16, 21–23).²⁶⁹ Таким образом должно признать что-либо одно: или св. Сила, расставшись с Ап. Павлом по его отъезде из Коринфа (18, 5), большую часть времени провел не в Коринфе, а в Македонии, пока снова не пристал к Ап. Павлу в Филиппах (20, 6), или Дееписатель оставил в совершенном пренебрежении записки св. Силы о Коринфских событиях и почему-либо заинтересовался исключительно теми событиями, которые касались Македонии. Первое предположение не имеет опоры в тексте Деяний. Напрасно мы стали бы искать в Деяниях указания на то, когда и как переправился св. Сила в Македонию из Коринфа. Правда, «мы» в рассказе появляется снова, как только Ап. Павел выезжает из Македонского города Филипп и начинает свое путешествие в Иерусалим (20, 6). Если под «мы», согласно разбираемой гипотезе, разуметь и св. Силу, то тогда его местопребывание можно полагать в Македонии. Но сопровождал ли св. Сила Ап. Павла в Иерусалим, это еще далеко не решенный вопрос. По крайней мере больше оснований отвечать отрицательно, хотя бы уже потому, что о св. Силе не упоминается ни в одном из Павловых посланий, написанных им из Кесарийского и Римского заточения.²⁷⁰ Имя св. Силы в полной его форме Силуана мы встречаем в 1 послании Петра. Апостол Петр, направляя из Вавилона свое послание к общинам Понта, Галатии, Каппадокии, Асии и Вифинии (1, 1), хочет переслать его через Силуана (5, 12). Что здесь под Силуаном разумеется Сила, бывший некоторое время спутником Ап. Павла и упомянутый в Деяниях, в этом нет сомнения.²⁷¹ Это замечание Ап. Петра о св. Силе для нас очень драгоценно. Оно косвенным образом подтверждает для нас свидетельство Деяний, что св. Сила сопутствовал Ап. Павлу во время его второго благовестнического путешествия и именно прошел вместе с ним большую часть из тех стран, куда направляет свое послание Апостол Петр (ср. Деян. 15, 40–16, 8). Поэтому, вероятно, Ап. Петр и выбирает Силуана для того, чтобы он отнес его послание к названным общинам, называя его «верным братом их» (5, 12), а не останавливается своим выбором на Марке, который тогда также был при нем (5,13). Вместе с этим мы имеем все основание полагать, что св. Сила, расставшись с Ап. Павлом в Коринфе, не долго был там, а вскоре уехал в Иерусалим, где присоединился к Ап. Петру и сопровождал его в путешествии последнего в Вавилон. Таким образом без всяких натяжек и искусственных логических построений объясняется исчезновение св. Силы в 18, 18 со страниц Деяний. Отсюда мы не имеем никакого права считать св. Силу за писателя 18, 19–20, 4, и разуметь его под «мы» в 20, 5. Понятно, что теперь должно пасть наше предположение, высказанное нами раньше, будто Дееписатель опустил описание Коринфских событий, найденное им в дневнике св. Силы. Теперь нет нужды допускать такого своеобразного и непонятного обращения с источниками со стороны Дееписателя, так как авторство Силы для 18, 19–20, 4, где мы должны бы встретить более подробные сведения о Коринфе, сомнительно. Еще более сомнительным и даже совершенно не вероятным является авторство св. Силы для двух других отделов с «мы» в 20, 4 и 27, 1.

III. Гипотеза, отождествляющая очевидца и писателя отделов с «мы» с св. Титом, построена вследствие неудовлетворительности первых двух. По крайней мере этим мотивирует Кренкель свое развитие и обоснование названной гипотезы.²⁷² В пользу этой гипотезы ранее Кренкеля высказался Горст²⁷³, а в новейшее время она повторена и защищается Кнейкером (Kneucker)²⁷⁴ и Якобсеном.²⁷⁵ У всех них легко уловить общие основания предлагаемой гипотезы. Эта гипотеза имеет нечто общее с церковным преданием, по которому св. Лука был очевидцем некоторых событий, записанных им в Деяниях, что он и обозначает через «мы». Ни св. Лука, ни св. Тит в кн. Деяний по имени не называются. Известно, что они оба были спутниками Ап. Павла и оба, значит, могли скрыться под «мы». Но св. Тит вообще занимал между спутниками Ап. Павла выдающееся положение. Он известен, как один из старейших и испытанных спутников Ап. Павла (2Гал.2:1, 3; 2Кор.2:13; 7, 6, 13; 8:6, 16; 23:12, 18), в то время как о св. Луке «коротко» упоминается только в позднейших, из Кесарии и Рима написанных посланиях (Кол.4:14; Фил.24; 2Тим.4:11). Св. Тит, как писатель, по меньшей мере некоторой части Деяний, имеет таким образом преимущество перед св. Лукой.²⁷⁶ Но это преимущество вовсе не может быть рассматриваемо, как сильное доказательство нововыставляемой гипотезы. Позднее мы увидим, как легко и удовлетворительно объясняется не упоминание имени св. Луки в раннейших посланиях Ап. Павла. В отмеченных же посланиях Ап. Павел упоминает о св. Луке, если и коротко, то тепло, называя его «возлюбленным» (Кол.4:14), с чувством благодарности замечая, что только он один остался с ним в Римском плену (2Тим.4:10). И св. Лука близко стоял к Ап. Павлу. Да в данном случае та или другая степень близости к Апостолу, сотрудничества ему не может влиять на определение личности очевидца и писателя последней части Деяний. Еще в более близких отношениях к Апостолу находился св. Тимофей, который принимал и более горячее участие в Апостольской деятельности Ап. Павла. Ему с этой точки зрения естественнее было записать ход событий, имеющих ту или другую связь с миссионерской проповедью Апостола. Но это еще не важно. Гипотеза об авторстве Тита для второй части Деяний обнаруживает другие, более важные недостатки. О св. Тите известно, что он присутствовал на Апостольском соборе (Гал.2:1–3), «мог, следовательно, сопровождать Апостола в его втором миссионерском путешествии, равно как снова позднее».²⁷⁷ Но странно, присутствие св. Тита в это время около Ап. Павла из Деяний не заметно. Ни имя его, ни «мы» в 15 и начале 16 гл. не встречается. Горст²⁷⁸ и Кнейкер стараются умолчание Деяний о Тите объяснить её «примирительною тенденцией». Она умышленно и намеренно избегает называть по имени св. Тита, необрезанного христианина из язычников, чтобы сгладить вражду между иудео-христианами и верующими из язычников.²⁷⁹ Но если подобная тенденция учеными Тюбингенской школы действительно усматривается в Деяниях, то с другой стороны она убедительно и основательно, как мы покажем ниже, оспаривается и отвергается. Впрочем, теперь дело не в тенденции свящ. книги. Пусть удовлетворительно объясняется отсутствие имени св. Тита в Деяниях, но почему «мы» начинается не с 15 гл. или, по крайней мере, с 16? Кажется, что мы можем помочь защитникам разбираемой гипотезы в ответе на этот вопрос, внеся некоторую поправку в их рассуждения. Кнейкер принимает, что св. Тит сопутствовал Ап. Павлу в его втором путешествии, начатом им непосредственно после собора. Нам думается, что св. Тит не участвовал в этом путешествии, с самого начала его и до конца; он только временно находился с Ап. Павлом. И это вот почему. Ап. Павел почти в самом начале своего путешествия, пожелав взять с собою св. Тимофея, обрезал его «ради Иудеев» (16, 3), через посредство которых он всегда, как видно из Деяний, обращался с проповедью к язычникам. Ап. Павел, очевидно, заботился о том, чтобы сделать свою предстоящую миссию плодотворнее и успешнее. Ап. Павел на первых же шагах обнаружил бы непоследовательность, избрав своим спутником и сотрудником необрезанного Тита. Вероятно, св. Тит, пришедшей вместе с Ап. Павлом в Иерусалим, после собора расстался с ним, а не последовал за Ап. Павлом и Силою. Этим объясняется отсутствие «мы» в начальном тексте 16 гл., и авторство его для рассказа об этом путешествии с самого начала его представляется сомнительным. А мы уже видели, что 16 гл. своими первыми стихами тесно примыкает к содержанию 15 главы и очевидно принадлежит вместе с 15 гл. одному писателю. Таким образом мы вынуждаемся предполагать, что св. Тит начал свои записки не с 15 главы, а только с тех пор, как он пристал к Ап. Павлу в Филиппах (16, 10), откуда идет рассказ с «мы». Но как попал св. Тит в Филиппы, об этом мы ничего не знаем ни из Деяний, ни из посланий Ап. Павла. Ahbi его доказать не возможно и потому приходится принять на веру, что он действительно встретился с Ап. Павлом в Филиппах. Но в тоже время нельзя упускать из внимания, что следы сопутствуя св. Тита Ап. Павлу встречаются только во время третьего Апостольского путешествия (2 посл., к Коринф). Отсюда с большею основательностью можно заключать, что св. Тит совсем не участвовал во втором миссионерском путешествии Ап. Павла.²⁸⁰ Ту же мысль, только с некоторыми ограничениями, принимает сам Кнейкер. Он полагает, что св. Тит разлучился с Ап. Павлом в Филиппах, где прервался рассказ с «мы», предпринял самостоятельное путешествие в Рим и основал там церковь.²⁸¹ И по Кнейкеру выходит, что св. Тит находился при Ап. Павле не до конца его второго благовестнического путешествия, а потому, значить, к событиям этой, богатой по содержанию и результатам, половине Апостольского путешествия стоял не лицом к лицу. Повествование Деяний 16, 19–18, 23 едва ли таким образом могло принадлежать св. Титу.

Но сомнение может распространяться и на самый отдел с «мы». Дело в том, что заключение о полном безучастии св. Тита во втором путешествии Ап. Павла представляется более естественным и безискуственным. – Но во всяком случае догадка Кнейкера, которую он призывает себе на помощь, чтобы пополнить пробел в известиях о св. Тите между его исчезновением из Филипп и новым вступлением в сообщество с Ап. Павлом во время его третьего путешествия, будто св. Тит в этот промежуток времени трудился над основанием церкви в Риме, – эта догадка принадлежит к числу самых спорных.²⁸² Из посланий Ап. Павла о близости св. Тита к римской церкви неизвестно ничего. Как можно судить по второму посланию к Коринфянам, св. Тит стоял почему-то в особенно близких отношениях к Коринфской общине. Из этого послания мы узнаем, что Апостол, после отправления первого письма к Коринфянам, посылает Тита из Ефеса в Кор. Когда тот возвратился из Коринфа и рассказал Ап. Павлу о состоянии Коринфской общины, Апостол снова отправил Тита в Коринф со вторым посланием (2Кор.7:6, 13; 8:6, 23; 12:18), после чего и сам пошел в Коринф (Деян.20:2 ср. 2Кор.9:4. 13, 1). Когда Ап. Павел возвратился из Коринфа в Македонию, с ним пришел и св. Тит. Из Филипп они оба отправились в Иерусалим, а потом оттуда в Рим, что попеременно обозначается в рассказе употреблением «мы» (20, 5; 27, 1).²⁸³ По такой схеме два последних отдела с «мы» удобно производить от св. Тита. Против этой схемы возражать что-либо с вескою определённостью нельзя за недостатком биографических сведений о св. Тите. Неудивительно, что он в числе других сопровождал Апостола Павла в его последней поездке в Иерусалим, а потом и в Рим. Но он ли скрылся под «мы», он ли был писателем этих отделов, которые св. Лука ввел в свою книгу, об этом можно говорить только с возможностью, но далеко не с достоверностью. Вообще произведение св. Тита, если оно только лежало в основании Деяний, вошло небольшою своею частью в Деяния. Это доказывается тем, что Коринфской церковью повествование Деяний (Деян.18:23 – 20:4) занимается мало. Между тем в дневнике или записках св. Тита события Коринфской церкви по тесной связи Тита с нею должны быть описаны очень подробно. Отрывок Деяний 18, 23–20, 4 опять-таки едва ли взят св. Лукой из дневника Тита. Таким образом авторство св. Тита в наших Деяниях можно считать только с 20, 5. – Разбираемая нами гипотеза должна много уступить из своего первоначального положения, чем она и обнаруживает свою слабость и непригодность.

IV. Анализ разобранных нами гипотез, должен был показать, что вторая часть Деяний составлена Дееписателем не по произведению кого-нибудь из троих спутников Ап. Павла – св. Тимофея, Силы или Тита. Основания, заимствуемые из Деяний, в связи с свидетельствами Павловых посланий довольно ясно обнаруживают, что под «мы» трех отделов Деяний нельзя разуметь ни Тимофея, ни Тита, ни Силу. Кто же был этот очевидец и соучастник Ап. Павла в некоторых событиях его жизни, скрывшейся под «мы» и записавши то, что он лично пережил с Ап. Павлом и чему он был свидетелем? Церковное предание, как мы упоминали, разумеет под этим очевидцем св. Луку, которого оно и называет писателем не только отделов с «мы», но и всей свящ. книги Деяний св. Апостолов. Из посланий Ап. Павла известно, что св. Лука, действительно, был учеником Ап. Павла, находился при нем (Колос. IV, 14; Филим. 24, 2Тим. IV, 11). С этой стороны таким образом не встречается никакого препятствия разуметь под «мы» в Деяниях рядом с Ап. Павлом св. Луку. Но главное – это воззрение легко устраняет все те трудности и несообразности, которые возникают при допущении разобранных гипотез, выясняет именно такой, а не иной ход повествований Деяний и отчасти самый характер содержания его и имеет свой корень в древнем предании.

При нашем воззрении, прежде всего, как нельзя лучше объясняется попеременное появление и исчезновение «мы» в рассказе. В первый раз «мы» является в 16, 10, когда Ап. Павел намеревается отплыть из Троады в Македонию: «мы положили отправиться в Македонию». Неожиданное употребление «мы» заставляет предполагать, что св. Лука именно в Троаде примкнул к Ап. Павлу. И нет никакого основания думать, что эта встреча произошла когда-нибудь прежде, в другом месте, что рассказ от лица «мы» должен начаться раньше, как это требовалось смыслом трех раннейших гипотез. Мы уже отметили всю слабость тех возражений, которыми хотят доказать, что в Троаде не мог пристать к Апостолу новый спутник. А живая точность в передаче подробностей начатого путешествия находится в такой выразительной противоположности с скудными известиями предыдущего повествования, что мы невольно чувствуем личное присутствие самого писателя на борте корабля, который увозил Ап. Павла и его спутника в Македонию. Такая же живость и точность, при всей иногда краткости, отличают рассказ Деяний всякий раз, как только по форме повествования («мы») или по ходу вещей можно предполагать, что св. Лука начал говорить, как очевидец. Подробное описание Милетского свидания Ап. Павла с Ефесскими пресвитерами (20, 16–38), иерусалимских событий при последнем посещении его Ап. Павлом (21, 19–27, 1) свободно объясняется тем обстоятельством, что св. Лука был свидетелем всего этого, не смотря на то, что «мы» в рассказе исчезает. Ситуация этих рассказов в общем содержании Деяний такова, что вполне допускает личное присутствие св. Луки при этих событиях. Таким образом через «мы» св. Лука обозначает свое не только присутствие, но и непосредственное соучастие в событиях, описываемых им. И как вполне уместно появление «мы» там, где это выражение встречается в настоящем повествовании Деяний! – Св. Лука вместе с Ап. Павлом и св. Силой отправился из Троады в Македонию. О приезде Ап. Павла и его спутников в Филиппы сообщается в первом лице множественного числа, по об отъезде его и Силы оттуда – в третьем лице: «они, вышедши из темницы, отправились» (16, 40). Из такой перемены формы рассказа можно заключать, что св. Лука остался в Филиппах. Это согласовалось с принятым ап. Павлом обычаем оставлять позади себя кого-нибудь из своих спутников для руководства и укрепления основанных им общин (Деян. XVII, 14; XVIII, 19; Тит. 1, 5; Тим IV, 10). А так как следующий отдел с «мы» начинается с того самого места, где он прервался – с Филипп (20, 5), то под этим «мы» нет препятствий разуметь того же св. Луку, который при первом путешествии Ап. Павла остался в Филиппах, а в конце третьего путешествия снова присоединился к Апостолу, когда Апостол посетил Филиппы. Как просто и естественно объясняется появление «мы» опять в том же месте, где оно исчезло в первый раз! Для этого нет нужды призывать на помощь какой-то слепой случай или прибегать к искусственным натяжкам, не оправдываемым текстом. Ни из Деяний, ни из посланий не видно, чтобы св. Лука в промежуток времени от первого до второго спутничества Ап. Павлу был вне Македонии. Косвенное, но тем не менее сильное доказательство его пребывания именно в Македонии до второй встречи с Ап. Павлом можно находить в том, что повествование Деяний с 17, 1–20, 4 обнаруживает на себе, так сказать, Македонскую точку зрения, заставляет искать писателя в Македонии, откуда он следить за событиями, имеющими отношение к Ап. Павлу и распространению христианства. Если характер и интерес повествования этой части Деяний совершенно непонятен с точки зрения разобранных нами гипотез, то он вполне объясняется, когда мы установим тот факт, что св. Лука является писателем последней части Деяний, – «Мы», начавшись с 20, 5, продолжается до 21, 19. Но и далее из самого рассказа вплоть до 27, 1 чувствуется присутствие повествователя, скрывшегося под предыдущим «мы». Если под «мы» 20, 5 естественнее всего разуметь св. Луку, то его же нужно считать ближайшим наблюдателем Иерусалимских и кесарийских событий, которые были и записаны с точностью очевидца. Он же сопровождал Ап. Павла и в Рим. В посланиях, написанных Ап. Павлом из Кесарийского и Римского заточения, имя св. Луки упоминается ясно и определённо наряду с другими лицами, окружавшими Ап. Павла.

Итак, церковное предание, которое отожествляет повествователя, скрывшегося под «мы», с св. Лукою, учеником и временным спутником Ап. Павла, гораздо лучше объясняет многозначительное «мы», иногда появляющееся в рассказе Деяний, чем перечисленные и разобранные нами выше научные гипотезы. Попеременным употреблением в повествовании «мы» св. Лука, очевидец некоторых событий из жизни Ап. Павла, хотел обозначить свое непосредственное соучастие в этих событиях. На сколько естественно такое представление дела, покажут нам следующие соображения.

Мы уже упоминали, что новейшая критика, в принципе допускающая гипотезу письменных источников, по которым составлены канонические Деяния святых Апостолов, удержание «мы» в рассказе объясняет намерением писателя выдать себя за очевидца и спутника Ап. Павла и таким образом придать своему повествованию более веса и авторитета. Такое предположение было высказано Целлером²⁸⁴ и принято и развито подробнее Овербеком.²⁸⁵ Целлер в своем предположении выходит из опыта, который достаточно будто бы показывает, «что в области религиозной литературы подлог произведений был особенно част и что ни древне-иудейское, ни древнехристианское время вообще, ни в частности писания нашего канона нельзя исключать из этого обычая».²⁸⁶ Но по справедливому замечанию Шмидта такой приговор имел бы все свое значение только тогда, если бы, действительно, о литературе того времени, к которому относятся Деяния т. е. о литературе до средины 2-го века можно бы было вообще сказать, что обычай выдавать свои произведения под авторитетом мужей Апостольского времени установился в ней, как общее правило. Современное состояние исследований в этой области совершенно не дает права на такое общее заключение по отношению к каждому отдельному произведению. Нужно сознаться, что вопрос о том, в какой мере была чужда древнейшей литературе авторская добросовестность, и до сих пор еще остается открытым.²⁸⁷ Дееписателю должна быть отдана полная честь в этом отношении. Как резко отличается к его выгоде указание на себя, как писателя, скромным «мы» от обыкновения писателей разных апокрифов подчеркивать с особою торжественностью имена тех авторитетных лиц, от которых они желали произвести свои произведения! Не безинтересно привести тут несколько примеров из апокрифических Евангелий и Деяний. Евангелие Фомы начинается таким образом: ἀναγγέλλω ὑμῖν ἐγὼ Θωμᾶς Ἰσραηλίτης. В 25 главе перво-евангелия Иакова мнимый автор называет себя прямо по имени: ἐγὼ δὲ Ἰάκωβος ὁ γράψας τὴν ἱστορίαν ταύτην…. Деяния Варнавы, выдавая себя за сочинение Иоанна Марка, прямо выражаются о своем автора: ἐγὼ Ἰωάννης συνακολουθῶν Βαρνάβᾳ καὶ Παύλῳ…. В Деяниях Андрея автор так отзывается о себе: ταύτην τὴν πίστιν μεμαθήκαμεν παρὰ τοῦ μακαρίου Ἀνδρέου τοῦ ἀποστόλου…. и как странно автор Деяний Фомы стремится к тому, чтобы выдать себя за Апостола: κατ’ ἐκεῖνον τὸν καιρὸν ἤμεθα πάντες οἱ ἀπόστολοι ἐν Ἱεροσολύμοις, Σίμων...... καὶ ἐγὼ Θωμᾶς...... καὶ διείλαμεν….²⁸⁸ Одно это сравнение апокрифов с Деяниями святых Апостолов уже указывает, на сколько прав Целлер, приравнивая Дееписателя к писателям апокрифов. Но главное – предположение Целлера несостоятельно с своей внутренней стороны. По его взгляду появление «мы» в настоящем повествовании Деяний «гораздо легче объясняется, если принять, что автор не был в действительности спутником Апостола Павла, но только хотел через употребление первого лица выдать себя за такового»²⁸⁹. Непонятно, почему естественнее и легче представлять себе, что Дееписатель через «мы» хотел обозначить не действительное, а мнимое спутничество Апостолу Павлу. Во всяком случае он думал представить себя таким и по взгляду Целлера достиг вполне своего намерения. Затруднение и неясность в употреблении «мы», без ближайшего определения его, если только это затруднение существует остаются одинаково в том и другом случае, примем ли мы, что Дееписатель действительно был спутником Апостола Павла, или только выдавал себя за такого.

Но что объяснение Целлера на самом деле далеко не легче и не естественнее, это уже видно из того, к каким искусственным построениям должен был прибегнуть Целлер, чтобы удержать свою основную мысль. Он, конечно, предвидел вполне понятное и очень естественное возражение: почему Дееписатель поставил «мы» только в известных отделах Деяний, почему не провел такую форму речи через весь рассказ свой о путешествиях Апостола Павла и не выдал себя таким образом за постоянного спутника Павлова? Целлер предупреждает это возражение и отвечает на него так: «это случилось потому, что автор нашел это «мы» только в рассказе, обнимающем наши теперешние отделы с «мы». В тех же отрывках, в которых не встречается «мы», «как в собственных дополнениях найденных памятных записок», автор не хотел «принять тон очевидца, так как они были присоединены им самим».²⁹⁰ Дееписатель, по представлению Целлера, по-видимому, хотел быть добросовестным. Но странно вот что. Ведь Дееписатель должен был знать и знал, что употреблением «мы» он без всякого основания выдает себя за очевидца; это было к тому же его намерением. И если он без всякого колебания совести решился на это, если он даже позволил себе сделать собственные дополнения к найденному им рассказу, то что удержало его придать и этим дополнительным известиям авторитет личного свидетельства? Далее, конечно, в распоряжении Дееписателя находился рассказ очевидца в гораздо большем объеме, а не в пределах наших теперешних четырех отделов с «мы». Эти отделы входили только как составные части в записки очевидца, которыми пользовался Дееписатель. По Овербеку, который вполне разделяет взгляд Целлера на «мы» теперешних Деяний, этот источник «во всяком случае простирался на период жизни Апостола, обнимающий многие годы, по крайней мере, в границах, обозначенных главами 16, 10 и 28, 16, и по всей вероятности содержал в себе очень подробное описание миссионерских путешествий Апостола Павла, начертанное рукою его спутника».²⁹¹ И сам Целлер полагает, что тот рассказ очевидца заключал в себе гораздо больше, чем сколько сообщают Деяния от его имени, хотя он и отказывается подробнее восстановить содержание этого первоначального источника.²⁹² Но если так, прежнее возражение остается во всей своей силе. Всегда с правом можно спросить, почему Дееписатель не воспользовался сведениями этого источника и для тех частей и отделов своего произведения, в которых он повествует или очень отрывочно, или без употребления «мы», для чего ему нужно было наполнять пустые промежутки между отделами с «мы» сочиненными им самим рассказами? Овербек думает, что такая замена произошла от того, что материал, находившейся в первоначальном источнике Деяний, не согласовался с основной мыслью Дееписателя, которую он хотел провести через свою книгу, не подходил под намеченный им план для своего произведения, а потому он и заимствовал из него совершенно безопасные для всякой тенденции «путешествия и рассказы о чудесах».²⁹³ Но такое обращение Дееписателя с своими источниками нужно называть не пользованием ими, а грубым искажением, при чем опять-таки остается непонятным, зачем Дееписатель старался сообразоваться с своим источником в употреблении «мы», а не поступил гораздо проще и легче, выдав через тоже «мы» выдуманное и сочиненное им самим за рассказ очевидца.²⁹⁴ – Кроме того, приняв гипотезу Целлера, мы натолкнулись бы на довольно сильное психологическое противоречие в поступках Дееписателя. С одной стороны, он старается выставить себя через всевозможные средства, не исключая даже обмана, в глазах читателей за очевидца и, однако с другой стороны так незаметно через скромное «мы» выводить себя в повествовании и так мало оттеняет свое присутствие при рассказанных происшествиях. Обманщик, побуждаемый своим предвзятым намерением, совершенно иначе отметил бы свое вступление в историю – постарался бы выдвинуть свою личность на передней план. – Из одного этого краткого и беглого разбора основной мысли Целлера мы убеждаемся, что способ, предлагаемый Целлером для объяснения «мы» в настоящем тексте Деяний, далеко не так естествен, прост и безтенденцеозен, как заявляет Целлер. Церковное предание, по которому под «мы» разумеется св. Лука, спутник Ап. Павла и писатель канонических. Деяний, после этих неудачных попыток научной критики объяснить «мы», получает тем большую устойчивость и историческую достоверность. Не даром, как замечает Эбрард, он имеет за собой целый ряд веков «и непредзанятое чувство миллионов непредзанятых читателей», тогда как за гипотезой Шванбека, Целлера и под стоить, лишь «лукаво мудрствующее остроумие падких до гипотез кабинетных ученых».²⁹⁵ Тем не менее, необходимо отметить и устранить другие возражения, которые направляются с целью потрясти это предание.

Шлейермахер, которому принадлежит создание гипотезы письменных первоисточников для Деяний, полагает, что «если автор говорит в первом лице множ. числа там, где он был при Павле, то он должен был бы сказать: «здесь я присоединился к нему» подобно тому, как он подробно замечает о вступлении Тимофея в сообщество Павла.²⁹⁶ Также Блэк в том случае, «если Лука действительно был рассказчиком» ожидает, «что он каким-нибудь способом выразительно заметил бы, что и где он примкнул к Павлу, и когда и почему опять оставил его сообщество, тем более, что для знакомого его Феофила должно быть особенно интересно знать, какое участие в рассказанных событиях принимал сам автор».²⁹⁷ И Целлеру кажется «слишком неестественным, чтобы кто-нибудь из пишущих по личным воспоминаниям, совершенно молча по временам выводил самого себя в рассказе, без всякого намека на то, что и как он вступил в связь с действующими лицами и опять от них отделился».²⁹⁸ Совершенно подобным же образом рассуждает Сороф. Но на самом деле в этом нет ничего неестественного. Указанные нами ученые, по замечанию Эбрарда, судят в, данном случае по современным авторам, которые любят выставлять свое «я» в своих произведениях.²⁹⁹ Смиренный же Дееписатель не нуждался в таком выставлении своей личности. Он писал свою книгу, судя по её посвящению, для своего знакомого Феофила, а если и не для него одного, то во всяком случае для ограниченного круга читателей, которые близко знали Дееписателя и его отношения к Ап. Павлу.³⁰⁰ Такие читатели без затруднения могли понять, кто это был «я» (Деян.1:1), намеревавшийся писать к ним книгу, кого он разумел под неожиданным «мы» появившимся вдруг в рассказе с 16, 10, для них не представлял ничего странного переход формы повествования от третьего лица к первому множественного числа. Эбрард для иллюстрации этой мысли приводит наглядный пример. Предположим, что какой-нибудь африканский миссионер вздумал написать биографический очерк умершего своего собрата для той небольшой общины, где они вместе трудились. В этом очерке, предназначаемом для читателей, которые в общем были уже знакомы с историей двух этих миссионеров, автор с полным правом мог не упоминать о себе: «в Лондоне я сошелся с братом Ν», но прямо писать: «из Лондона мы отправились сюда»³⁰¹. Такой прямой образ выражения без всякой задней мысли усвоил себе и Дееписатель. Он не думал выдавать свою книгу за аноним, как справедливо замечает Целлер, – иначе посвящение и адресат Деяний были бы бесполезны³⁰², но в то же время ему не было нужды давать подробные сведения о своей личности, перед каждым «мы» отмечать, что он здесь примкнул к Ап. Павлу, так как читатели и без того могли догадаться, кто и почему начинает говорить от лица «мы». Самым употреблением «мы» он удовлетворял любопытству читателей, «где» и «когда» он примкнул к Ап. Павлу, и «где и когда» с ним разошелся. Если же Дееписатель не отвечает на вопросы, «как» он вступил в сообщество Апостола, и «почему» он оставил его, то свящ. писатель вообще не делает этого не только по отношению к самому себе, но и к другим лицам, о которых он упоминает в своем повествовании. Едва ли нужно указывать на частые аналогичные случаи из Деяний, когда около Ап. Павла выступают новые лица в качестве его спутников без всякого предварительного обозначения и рассказа, как они вступили в сообщество Ап. Павла (19, 22, 29; 20, 4; 27, 2). Во всяком случае по отношению к самому Дееписателю, который может не выдвигать своей личности на первый план по разным уважительным и понятным причинам, это гораздо объяснимее, чем по отношению к другим сторонним, выводимым им на страницах его повествований, личностям. Но уже совершенно не понятно, если Дееписатель, только желая выдать себя перед своими читателями за очевидца, не будучи таковым на самом деле, вдруг стал употреблять «мы», не объяснивши наперед ни одним словом кто это был спутник Ап. Павла, от лица которого он так смело говорит. Такой подлог не более как вполовину достигал бы своей цели – придать авторитетность сообщению Деяний в глазах читателей, если только не возбуждал в них подозрительности к внезапно появившемуся «мы».

«Если Лука», старается Блэк подорвать силу общецерковного воззрения, «если Лука повсюду, где он рассказывает от лица «мы», должен был находиться в сообществе Ап. Павла, то между ним и Павлом нужно предполагать очень тесное отношение, которое должно было установиться в гораздо раннейшее время, чем были написаны все Павловы послания. Мы, следовательно, в праве ожидать: а) что Павел уже в своих посланиях, написанных до Римских уз, именно в 1 и 2 Фессал. 1 и 2Кор. Как-нибудь упомянул бы о Луке, но он здесь называет только Тимофея и Силу; b) что Лука в посланиях, написанных из Римского заточения, в которых он назван именно в посл. к Колосс, и Филимону, должен был бы выделяться в сравнении с другими. Между тем в посл. к Филимону 24 ст. он назван последним из всех συνεργοί Апостола, а в посл. к Кол. 4, 14 имя его стоит за Аристархом, Марком, Иисусом, Иустом и Епафрасом». В посл. к Филиппинам св. Лука совершенно не упоминается, хотя он, если только под «мы» Деяний разуметь его, находился в более тесной связи с Филипийской общиной, чем св. Тимофей, имя которого стоит в надписании послания к Филиппийцам. По этим датам никак нельзя предполагать многолетнего и тесного отношения между Ап. Павлом и Св. Лукою, как напр., между Ап. Павлом и св. Тимофеем, и скорее нужно заключать, что св. Лука «только в Риме вступил в близкие отношения с Павлом.³⁰³

Не трудно видеть всю слабость этих соображений Блэка. Послания к Фессалоникийцам, но справедливой аргументации Целлера, не имели ни малейшего побуждения упоминать св. Луку.³⁰⁴ Ни откуда не видно, чтобы он имел какое-нибудь отношение к Фессалоникийской общине. Из Деяний известно, что св. Лука в то время, которое падает на происхождение послания к Фессалоникийцам, не был при Ап. Павле, а оставался в Филиппах. В Ι-м посл. к Фессалоникийцам Ап. Павел из пребывания своего в Филиппах упоминает только о своем «поругании» там (Фес.2:2). Если бы «поругание» коснулось св. Луки, то Апостол имел бы побуждение и удобный случай назвать рядом с собой его. Но из Деяний известно, что св. Лука не был подвергнуть тюремному заключению вместе с Ап. Павлом. Перерыв рассказа Деяний от лица «мы» как раз в том месте, где св. Лука сообщает о тюремном заключении Ап. Павла и Силы, совпадает с молчанием Ап. Павла о св. Луке в посл. к Фессалоникийцам, когда он касается этого печального события из Филипп, жизни. А в другом месте этого послания ему не было удобного случая для упоминания о св. Луке.

Нельзя ожидать упоминания о св. Луке в посланиях к Коринфянам. Они были написаны Ап. Павлом в промежуток времени между первой и второй встречей с св. Лукой, когда опять-таки св. Лука не был вместе с Ап. Павлом. И из Деяний нам видно, что св. Лука едва ли имел какое-нибудь отношение к Коринфской общине (18, 1–20, 2). Неандер, а после него Шнекенбургер пытались доказать, что не названный во 2Кор.8:18 по имени «брат» есть именно св. Лука.³⁰⁵ Но эти опыты должны быть признаны неудачными. Неандер основывается на замечании самого послания об этом брате, что он во всех церквах похваляется за евангелие (2Кор.8, 18).³⁰⁶ Как будто Апостол тогда имел в виду будущее третье Евангелие – Евангелие Луки!³⁰⁷ Шнекенбургер, выходя из другого определения этого «брата», что он был «избран от церквей сопутствовать Апостолу для благотворения» (2Кор.8:19), причисляет его к тем уполномоченным от церквей с милостыней, которые указаны в Деяниях 20, 4, и думает, что он скрылся здесь под «мы». Шнекенбургер находить странным, что в перечне 20, 4 уполномоченных от македонских церквей нет доверенного от Филипийской общины, которая, как известно, отличалась особенною щедростью (Фил.4:15). Заключая из долгого пребывания св. Луки в Филиппах, что этот город был его родиной, Шнекенбургер и думает видеть посланника Филиппийской церкви именно в св. Луке, который, как писатель Деяний св. Апостолов, не называет себя по имени, а укрывается за выражением «мы». Св. Луку, писателя Деяний, Шнекенбургер отождествляет таким образом с «братом», неназванным по имени в послании к Коринфянам.³⁰⁸ Относительно этого соображения Шнекенбургера можно сделать несколько замечаний, которые значительно ослабят его. Прежде всего далеко еще не установлено, был ли св. Лука по-своему происхождению Македонянин и в частности Филиппиец. Сам Шнекенбургер сознается, что у него для этого нет иных оснований, кроме указания Деяний на долгое пребывание св. Луки в Филиппах³⁰⁹. Но согласимся с Шнекенбургером, что св. Лука действительно происходил из Македонии. Тогда дальнейший текст посл. к Коринфянам не даёт нам права отождествлять св. Луку – Македонянина с «братом», которого послал Ап. Павел вместе с св. Титом в Коринф (2Кор.8:18–23). Ап. Павел пишет Коринфянам: «братьев послал я для того, чтобы похвала моя о вас не оказалась тщетною, но чтобы вы, как я говорил, были приготовлены (к вспоможению святым), чтобы, когда придут со мной Македоняне и найдут вас неготовыми, не остались в стыде мы, похвалившись (вашею щедростью) с такою уверенностью» (2Кор.9:3–4). Апостол, как видно из текста, противопоставляет ранее посланным от него братьям «Македонян» – Македонских уполномоченных. Он не желал бы, чтобы Македоняне могли обличить его в похвальбе, если бы они, пришедши вместе с ним в Коринф, нашли бы «вспоможение святым» еще не приготовленным. Для этого он и посылает к ним наперед братьев. Очевидно, эти братья не принадлежали к Македонянам. Иначе или было бы странно со стороны Ап. Павла предупреждение Коринфян через брата – Македонянина, или бесцельно самое заявление его.³¹⁰ Другое затруднение для отожествления «брата», о котором упоминают посл. к Коринфянам, с св. Лукой, писателем Деяний, вытекает из текста последних. По посл. к Коринфянам «брат» был отправлен Апостолом в Коринф, куда вслед за ним хотел прибыть и сам Апостол. Он выполнил свое намерение (Деян.20:2). Из Коринфа, как сборного места для уполномоченных, Ап. Павел, конечно, вместе с «братом», который тоже принадлежал к числу уполномоченных, «возвратился через Македонию» (20, 3). Так должно быть по естественному ходу дела, так представляет его и Шнекенбургер.³¹¹ По тут то мы и встречаемся с препятствием, если мы под этим «братом» будем разуметь св. Луку. Тогда становится непонятным, почему «мы» в Деяниях снова начинается с того места, на котором оно прекратилось в первый раз. Почему такая форма повествований появляется снова с Филипп, а все большое путешествие от Коринфа до этого города очерчено удивительно коротко-простым замечанием: ἐγένετο γνώμη τοῦ ὑποστρέφειν διὰ Μακεδονίας? Сам Шнекенбургер чувствует необходимость объяснить это обстоятельство, и из его объяснения открывается искусственность всего его соображения. Он объясняет его так, что «содержание (материя) 3 и 4 ст. не представляло автору удобного случая перейти в prima pluralis, а почему он не наполнил эти стихи большим содержанием – это вопрос, который может, быть предъявлен ко всякому рассказчику», т. е. другими словами это зависит от усмотрения автора.³¹² Объяснение довольно уклончивое и во всяком случай далеко не из удачных. Если св. Лука переезжал вместе с Апостолом из Коринфа, то повествование от лица «мы» необходимо должно было начаться с первых же шагов его совместного с Апостолом путешествия. И почему это путешествие от Коринфа до Филипп не доставляло Дееписателю материала для более или менее богатого подробностями рассказа? Будучи спутником Ап. Павла в его путешествиях от Филипп до Иерусалима, от Кесарии до Рима, Дееписатель подробно описывает их день изо дня со всей точностью очевидца. Почему он не делает этого относительно большого путешествия из Коринфа в Филиппы, почему он напр. подробно не сообщает о прощании Ап. Павла с любимыми им Македонскими общинами, как он это делает относительно Троадской общины, последнего свидания Апостола в Милете с Ефесскими пресвитерами? Откуда такое непонятное противоречие у Дееписателя между описаниями различных путешествий Ап. Павла? Этого противоречия не будет, если мы примем, что св. Лука одни путешествия описывает, как участник и очевидец, а другие, как и данное – от Коринфа до Филипп – по сведениям из вторых рук. – Сказанного вполне достаточно чтобы видеть искусственность отождествления упомянутого во 2Кор.8, 18 «брата» с св. Лукой. Но если Шнекенбургер несправедливо разумеет под «братом» в посл. кКор.св. Луку, то он совершенно прав, когда на основании указанного места послания он строит такое заключение: «мужи, очень близкие к Павлу и глубоко уважаемые за свою деятельность, могут выводиться без поименного названия даже в посланьях к таким общинам, с которыми они стояли в очень важном и тесном общении, поэтому мы сделали бы совершенно неосновательное заключение, если бы вздумали отрицать раннейшее знакомство Луки с Павлом лишь на том основании, что о нем не встречается упоминания в раннейших по происхождению посланиях.³¹³ Для нашей цели этот вполне логичный и правильный вывод Шнекенбургера очень важен. Мы можем его целиком, без всяких ограничений и поправок, направить против изложенного нами выше положения Блэка, которым он хотел пошатнуть древнее предание о писательстве св. Лукой Деяний св. Апостолов. – Переходим теперь к посл., написанным Ап. Павлом из уз в Риме. Если св. Лука, скрывшийся в Деяниях под «мы», действительно был писателем канонических Деяний, то во всех этих посланиях он должен бы быть упомянут в числе других, окружающих Апостола. И, однако в послании к Филипийцам Апостол совсем не упоминает о св. Луке. Что тем удивительнее, что св. Лука долго жил в Филиппах, был связан с Филипийской общиной более тесными узами, чем со всякой другой. При ближайшем рассмотрении дела, впрочем, не мудрено открыть причины, почему имя св. Луки Апостол не занес на страницы своего послания к Филиппийцам. Обыкновенно Апостол называет по имени своих спутников, сотрудников и вообще окружающих его лиц или в надписаниях посланий, или в конце их, когда он перечисляет приветствуя от тех или других личностей. В надписании посл. к Филиппийцам едва ли можно ожидать рядом с Ап. Павлом имя св. Луки. Деятельность последнего в качестве сотрудника Апостола, как можно судить по Деяниям, не была выдающеюся и вероятно далеко уступала по своему значению деятельности свв. Тимофея и Силы, от имени которых надписываются послания. «Очень долгое личное обращение с Павлом, по замечанию Шнекенбургера, еще не равняло Луку совершенно с Тимофеем, так чтобы он, как и этот, выделялся перед другими сотрудниками Павла».³¹⁴ Поэтому Ап. Павел и в надписании послания к Филиппийцам ставить имя одного Тимофея и опускает имя св. Луки. – Как особенность этого послания, нужно отметить то обстоятельство, что в конце его нет поименных приветствий; Апостол выражается вообще: «приветствуют вас находящееся со мною братия, приветствуют вас все святые, а наипаче из Кесарева дома» (Фил.4:21–22). Кто может категорически утверждать, что под этими братиями Апостол не разумеет и св. Луку? «Кто станет утверждать, с правом спрашивает Шнекенбургер, что св. Тимофей лично не был знаком с Галатами? Он был сотрудником Павла при основании им Галатийской церкви (Гал.16:6). И, однако о нем не упомянуто в послании. Но если тот несомненно мыслился с σὺν ἐμοὶ πάντες ἀδελφοί (Гал.1:2), то и св. Лука также мог подразумеваться под выражением οἱ σὺν ἐμοὶ ἀδελφοί (Фил.4:21)».³¹⁵ С тем большим правом мог ограничиться Ап. Павел в последнем случае общим приветствием от лица всех братий, что он отправлял свое посл. к Филиппийцам через Епафродита (Фил.2:25). Он, пришедши из Филипп, долго находился в Риме, «восполняя недостаток услуг» со стороны Филиппийских христиан Апостолу (2, 30), перенес здесь долгую тяжелую болезнь (2, 27) и поэтому имел время хорошо ознакомиться с положением дел в Риме, с кругом лиц, преданным Ап. Павлу. Нет ничего поэтому неестественного, если мы предположим, что Апостол поручил ему передать устно более подробные и частные сведения о Римских братиях, известных Филиппийской церкви, а сам ограничился общим приветствием от всех них и только о св. Тимофее, которого он намеревался послать к ним (2, 19), упомянул особо. – Умолчание Ап. Павла в посл. к Филиппийцам о св. Луке получает естественное и в сущности очень простое объяснение.

В посл. к Филимону (1, 24) и Колоссянам (4, 14) св. Лука ясно назван по имени. Блэк, как мы выше отметили, обращает внимание на то, что имя св. Луки стоит в этих посл. на последних местах. Это будто бы прямой знак, что св. Лука до встречи с Ап. Павлом в Риме вовсе не был известен ему, тем более не был его спутником в некоторых его путешествиях, не стоял с ним в близких отношениях. Иначе имя св. Луки в этих посл. стояло бы впереди других. «Как будто, не без иронии замечает Шнекенбургер, Апостол наблюдал в расстановке имен старшинство по службе и чести (Amtsancienmtat)³¹⁶, следовал известному рангу! Как мало Апостол руководился в данном случае известным принципом и выставлял наперед более заслуженных и авторитетных мужей, показывает то же посл. к Кол.4:7–11, особенно по снесении с некоторыми другими. В посл. к Кол., Апостол впереди Марка называет Тихика, Онисима и Аристарха. Во 2 посл. к Тимофею (4, 10) Димас занимает первое место, тогда как в посл. к Колосс, самое последнее, Тихик, наоборот, в послании к Колосс, упоминается прежде всех, а в посл. к Тимофею после всех. В том же посл. к Тимофею перед Титом и Марком стоят имена Димаса и Крискента. Св. Лука здесь назван опять-таки не в числе первых, и, однако слова Апостола: «один Лука со мною» (4. 10) дышат всею глубиною и теплотою чувства. Из них можно видеть, что св. Лука имел искреннюю сердечную привязанность к Апостолу, которая воспиталась годами; он не оставлял Апостола в скорбные часы Римского заключения, тогда как некоторые ученики Апостола, как Димас, покинули его и притом «из любви к нынешнему веку» (4, Ю).

Последнее возражение, которое выставляет Блэк против общепринятого взгляда, что св. Лука, спутник Ап. Павла, был писателем Деяний, формулируется и обосновывается таким образом. В Деяниях 20, 6 (μετὰ τὰς ἡμέρας τῶν ἀζύμων) и 27, 9 (διὰ τὸ καὶ τὴν νηστείαν ἤδη παρεληλυθέναι) оба последние путешествия Αп. Павла обозначены по иудейскому календарю. «Невероятно встретить такое обозначение у Луки, необрезанного христианина из язычников, который писал для Феофила; это, напротив, нужно ожидать от человека, который стоял близко к иудейскому народу и писал для таких, с которыми он имел родство».³¹⁷ Против этого возражения достаточно сказать, что «пользование со стороны первых христиан из язычников иудейским календарем, прежде чем образовался собственно христианский, имеет за собою всю вероятность, так как они, конечно, должны были избегать употребления прежнего своего языческого календаря, имеющего связь с языческими богами».³¹⁸ Этим вполне исчерпывается вопрос о следовании Дееписателя иудейскому календарю, почему он (вопрос) и может считаться закрытым.

Мы видим, что все попытки поколебать церковное предание о св. Луке, как Дееписатель, оканчиваются полной неудачей.

Церковное предание, называющее св. Луку, спутника Ап. Павла и сотрудника его в благовествовании, писателем Деяний, восходит по своей древности ко второй половине второго века. Ясное и вполне определённое заявление, что святой Лука был писателем Деяний, из второго века мы встречаем у св. Иринея, в Мураториевом фрагменте. То же предание принимается Тертуллианом (de iejun. 10; de praescript. 22, 23), Климентом Алекс. (Strom. V, 12,), Оригеном (с. Cels. VΙ, 11), Евсевием Кес. (hist. eccl. VI, 25), проходит непрерывно до девятого века, до Фотия, который почему-то приписывает Деяния Варнаве или Римскому Клименту.

У св. Иринея в 3 кн. «против ересей» читаем: «что Лука был неразлучным (спутником) Павла и сотрудником его в благовествовании, он сам это объявит не из-за похвалы, но будучи побуждаем самой истиной. Ибо он говорит, когда Варнава и Иоанн, называемый Марк, отделились от Павла и отплыли в Кипр, то «мы пришли в Троаду» (Деян. XVI, 8 и дал.), и когда Павел увидел во сне человека из Македонии, который говорил: «приди в Македонию и помоги нам», тотчас, – говорит, – «решились мы отправиться в Македонию, разумея, что призывал нас Господь благовествовать им. Итак, отплывши из Троады, мы направили плавание в Самофракию». И потом он тщательно показывает все остальное путешествие свое до Филипп .. и все остальные подробности своего путешествия с Павлом он рассказывает по порядку. .. пока не пришли в Иерусалим.,. как связанный (Павел) был отправлен в Рим.. как отплыли они в Путеолы и потом прибыли в Рим (Деян. XXI, ΧΧVII и XXVIII). Присутствуя при всем этом, Лука тщательно описал это так, что не может быть обличенным во лжи или в превозношении. Что он, был не только спутник, но и сотрудник Апостолов, особенно же Павла, это и сам Павел объявил в посланиях, говоря: «Димас оставил меня и пошел в Фессалонику, Крискент в Галатию, Тит в Дагматию; один Лука со мною» (2Тим.4:10), и тем показывает, что он, всегда был вместе с ним и не разлучался. И еще в посл. к Колоссянам он говорит: «приветствует вас Лука, врач возлюбленный» (IV, 14). Лука, который всегда проповедовал вместе с Павлом, от него был назван «возлюбленным», с ним благовествовал, и им уполномочен передать нам Евангелие». (XIV, I).³¹⁹Разбирая это свидетельство св. Иринея, Целлер с явным намерением, дискретировать его, замечает, что в нем не сказано ничего, что нам не было бы известно из Нового Завета, «если мы согласимся, будто третье Евангелие и Деяния написаны Лукой, спутником Павла».³²⁰ Но это добавление для истории новозаветной церковной письменности вообще и канонического достоинства третьего Евангелия и Деяний в частности на самом деле очень драгоценно. А то обстоятельство, что эта прибавка в сравнении с известиями посланий Павловых о св. Луке стоит у св. Иринея на ряду с последними, думается нам, только усиливает значение её. Приводя без всяких оговорок и ограничений свидетельство о том, что св. Лука был писателем Деяний и третьего Евангелия, св. Ириней уже одним сопоставлением его с сведениями, заимствованными из посланий Апостола Павла, как бы ручается за авторитетность своего свидетельства, за полную его достоверность. Такую авторитетность мы и должны приписывать свидетельству св. Иринея, хотя Целлер и старается ослабить силу его. Категорическое заявление св. Иринея, что св. Лука, ученик и спутник Ап. Павла, был писателем третьего Евангелия и Деяний (ср. еще, III, гл. 1 и гл. XIV, 1), несомненно, покоилось не на одном только предположении, а было выражением общецерковного признания. Так, ранее св. Иринея у св. Иустина находится указание, что должен признать и сам Целлер³²¹, на принадлежность третьего Евангелия «апостольскому ученику». «В памятных записях (ἐν γὰρ τοῖς ἀπομνημονεύμασι), находим мы у св. Иустина, «которые, я говорю, составлены апостолами Его и их последователями, сказано».. (Разгов. с Трифон 103).³²² Далее следует цитата именно из Евангелия Луки. Одно это снесение Иринеева свидетельства с Иустиновым показывает, что св. Ириней имел под собой почву, когда в своей полемике против еретиков заявил, что св. Лука, спутник и ученик Ап. Павла написал Евангелие (III, гл. I, 1), сообщил в Деяниях только одну истину (III, XIV, 1). Правда, прежде мученика Иустина не встречается никаких указаний ни на то, что третье Евангелие и Деяния принадлежат св. Луке, ни на то, что они произошли вообще от апостольского ученика, но самый авторитет, которым пользовались Деяния тогда, можно объяснить только таким их высоким происхождением. Мы не станем пока приводить цитаты из сочинений апостольских мужей, которые доказывают знакомство Ап. Варнавы, свв. Климента Римского, Игнатия с каноническими Деяниями таким образом неопровержимо свидетельствует за глубокую древность их происхождения. Это мы сделаем позднее. Мы прямо перейдем к доказательству того, что Деяния пользовались высоким уважением в среде христианского общества второго века. Это можно видеть из того, какой прием находили Деяния у еретиков. Гностик Феодот в своем сочинении, прибавленном к произведениям Климента Александр, упоминает Деяния: «πάλιν οἱ αὐτοὶ ἀπόστολοι ἐν ταῖς πράξεσιν ἔφησαν, ὡς μακάριος Στέφανός φησιν» (далее след. цитата из Деян.7:56).³²³ Если эта цитата и не принадлежит к самому древнему времени, напр. к Ι-му веку, однако она имеет для нашей цели большую доказательную силу по следующим соображениям. Эта цитата находится в произведении гностика. Начало отделения гностиков от церкви восходит к первым годам второго века. С тех пор они стали во враждебные отношения к церкви. Было бы очень странно и даже невероятно, если бы позднее вошедшая в обращение между христианами книга, хотя бы даже с авторитетным именем, была принята гностиками. Не нужно забывать еще, что Деяния во многом прямо противоречили их учению.³²⁴ Как же мог теперь Феодот, основатель целой школы, ссылаться на эту книгу? Далее, из выражения: οἱ ἀπόστολοι ἐν ταῖς πράξεσιν ἔφησαν вытекает, что книга должна была существовать гораздо раньше. Название книги «πράξεις» представляется вполне установленным и вошедшим, в общее употребление.³²⁵ Равным образом и Евиониты, по свидетельству Епифания, не отвергали Деяний апостольских, хотя значительно искажали их. Секта Евионитов образовалась после разрушения Иерусалима из горсти иудействующих христиан, удалившихся из Иерусалима в Пеллу. Наверно можно сказать, что они не приняли бы свящ. книги Деяний, на которой отразилось миросозерцание Ап. Павла, если бы она не вошла в употребление еще раньше и не была известна под чьим-нибудь авторитетным именем. Св. Епифаний рассказывает, что Евиониты отличительную особенность своей секты – всеобщую бедность основывали на Деян.4:34.³²⁶ Последний факт тем важнее, что мы можем противопоставить его замечанию Целлера, который с ловким искусством хочет обойти твердое историческое свидетельство о благоприятном отношении еретиков к произведениям св. Луки вообще. «Они (Целлер разумеет только еретичествующих гностиков) вообще не имели намерения отделяться от церкви и церковного предания (!), они хотели быть истинными учениками Христа, поэтому они старались, на сколько возможно, показывать свое согласие с учением Христа». Для этой цели им были более пригодны такие писания, как Евангелие Луки и Иоанна, «которые имели более точек соприкосновения с ними».³²⁷ Так объясняет Целлер распространение произведений св. Луки между гностиками. Они по своему духу подходили более к гностикам, чем какие-нибудь другие произведения новоз. письменности. Но применимо ли это к Евионитам? Конечно, нет. Дух и направление произведений св. Луки прямо шли в разрез с характером их секты. Очевидно, причина распространения и популярности произведений св. Луки лежала не только в духе и внутреннем характере их. Вернее, кажется, будет, если мы станем указывать эту причину в глубокой древности произведений, в происхождении их от такого лица, авторитет которого стоял слишком высоко в глазах всех христиан. А кто мог пользоваться в христианской общине после Апостолов большим авторитетом, перед которым невольно преклонялись бы все христиане без различия сект и направлений, как не непосредственные их ученики и сотрудники? Не обаяние ли этого имени – ученика и сотрудника апостольского – сообщало и Деяниям такое важное значение в глазах всех? А если так, то не явился ли св. Ириней только выразителем общецерковного сознания, невысказанного, но тем не менее твердо обоснованного предания, приписав Деяния спутнику и ученику Ап. Павла – св. Луке? – Но имя этого спутника и ученика Ап. Павла? Откуда и как узнал его Ириней? Конечно, из того же предания. Последнее, производя Деяния от ученика и спутника Ап. Павла, сохранило и самое имя этого писателя Деяний. Сам Целлер в одном месте проговаривается, что если бы кто другой был действительным автором, то совершенно было бы непонятно, почему предание называет только св. Луку писателем Деяний.³²⁸ И в самом деле на это следует обратить особенное внимание. Два целых произведения Евангелие и Деяния – разделенные притом значительным промежутком времени, – приписываются преданием одному и тому же св. Луке! Подделыватель книг едва ли бы решился выдать два больших литературных памятника за произведение одного и того же писателя и сумел провести все церковное предание. К этому нужно присоединить еще два замечания Ренана. 1) Имя Луки было очень редкое имя между первыми христианами, а потому оно было неудобно для подлога, особенно двойного. 2) Лука, на сколько упоминают о нем послания, не имел за собою никакой славы, не был особенно знаменитым.³²⁹ Едва ли бы поэтому подделыватель воспользовался этим именем, чтобы придать своим произведениям авторитет. Если он хотел этого, «то, спрашивается, почему он не взял имени самого Ап. Павла, или по крайней мере свв. Тимофея или Тита – более славных учеников Апостола языков!»³³⁰? «Поэтому то мы думаем, заключает Ренан, что автор третьего Евангелия и Деяний есть в действительности Лука, ученик Павла».³³¹ – Предание, после освещения Ренана, получает полный смысл и оправдание.

Для нашей цели – для исследования состоятельности и твердости церковного предания об имени и личности писателя Деяний – очень важно остановиться еще на одном свидетельстве II в., которое находится в так называемом Мураториевом фрагменте. Относящиеся к нашему вопросу выдержки из Мураториева фрагмента занимают там строки со второй по восьмую и с 34 по тридцать седьмую.

2–8:

tertio euangelii librum Secundo Lucan

Lucas iste medicus post ascensum Christi

Cum eo paulus quasi ut juris studiosum.

Secundum adsumsisset numeni suo

ex opinione concribsit dominum tamen nec Ipse

vidit in came et idem prout asequi potuit.

Ita et ad nativitate Iohannis Incipet dicere.

34–37:

– Acta autem omnium apostolorum

Sub uno libro scribta sunt Lucas obtime theofi

le conprindit quia sub praesentia ejus singula gerebantur.³³²

Свидетельство Мураториева фрагмента относительно Деяний вообще, но справедливому замечанию Кенига, имеет особенный вес и значение. Общее содержание этого фрагмента состоит в перечислении канонических книг западной-римской церкви с краткими исагогическими примечаниями к ним. Собранию книг в один канон предшествовало необходимо широкое распространение их. Древность Деяний отсюда может быть возводима к первой половине второго века, даже к первыми, её десятилетиям. Аргументом для занесения её в канон было praescriptio longi temporis.³³³ Основываясь, конечно, на столь же древней и твердой традиции. Мураториев фрагмент называет св. Луку писателем третьего Евангелия и Деяний. Это тем вероятнее, что этот фрагмент обнаруживает на себе, по комментариям к нему Кенига, ясные следы предварительного критического исследования. Приписывая третье Евангелие и Деяния св. Луке, автор фрагмента даете довольно подробную характеристику писателя их. Он напоминает, что этот Лука именно «тот врач», который был, спутником Ап. Павла (ср. Кол.4:14). Он представляет св. Луку, как хорошего знатока римского гражданского права – juris studiosum, в чем мы имели случай убедиться из самой свящ. Книги.³³⁴ Своим замечанием, что св. Лука писал Евангелие post ascensionem Christi, автор фрагмента совершенно справедливо исключает св. Луку из числа очевидцев, рассказанных им в Евангелии событий (ср. Лк.1:2). Ту же мысль он еще сильнее оттеняет в словах: «dominum tamen nес ipse vidit in carne».³³⁵ Евангелие написано св. Лукой ex opinione- т. е. вообще на основании сторонних известий и изысканий (Лк.1:3)³³⁶. Отмечая тот факт, что св. Лука начал писать Евангелие с рождения Иоанна, автор фрагмента хочет указать на противоположность его метода в сравнении с другими евангелиями. Как на источник сведений Деяний, фрагмент указывает на личное присутствие и соучастие св. Луки писателя Деяний – при некоторых событиях: «quia sub praesentia ejus singula gerebantur». И замечательно, наш фрагмент не говорит, что «omnia», а только «singula» gerebantur sub praesentia Lucae, очевидно, считая его очевидцем событий только с 16, 10, откуда начинается рассказ от лица «мы».³³⁷ Очевидно, все сведения фрагмента о личности писателя третьего Евангелия и Деяний строго проверены и тщательно взвешены. После этого нет оснований заподозривать автора фрагмента в легкомысленном, непроверенном принятии предания об имени писателя Деяний. Имя писателя Деяний тем легче могло сохраниться именно в Италии. Дело в том, что большая часть исследователей местом написания Деяний признает Рим, и Феофила, которому адресована наша книга, считает Римлянином.³³⁸ Само собой, попятно, что известное первым читателям – Римлянам имя писателя Деяний сохранилось именно в Италии. Церковное предание, разбираемое нами, получило свое начало и вышло из недр римской церкви. И автор фрагмента, сам Итальянец, выразил только предание своей церкви, очень авторитетной и компетентной в данном случае, назвав св. Луку писателем Деяний святых Апостолов.

Твердость и живучесть упомянутого церковного предания с достаточною основательностью далее доказывается уже одним тем, что оно с замечательным единодушием повторяется известными церковными писателями. У Климента Александр. (Stom. V, 12) читаем: Ὁ Λουκᾶς ἐν ταῖς πράξεσι τῶν ἀποστόλων ἀπομνημονεύει τὸν Παύλον λέγοντα (далее след; цит. из Деян.17:22).³³⁹ Ориген, один из ученейших и известнейших критиков своего времени, свидетельствует категорически, что Λουκᾶς ὁ γράψας τὸ εὐαγγέλιον καὶ τὰς πράξεις.³⁴⁰ Евсевий в свою очередь прямо считает Деяния издавна общепризнанным каноническим писанием Луки (Ц. Ист. III, 25). Если св. Златоуст говорит, что в его время «многие, не зная писателя, держатся многих и различных мнений: одни говорят, что составил ее Климент Римский, другие говорят, что – Варнава, а иные, что Лука евангелист» (Бес. на надпис. Деян. Апост. 2, 8), он сам, нимало не сомневаясь, держится последнего мнения. Заявляя, что «тот самый Лука, который написал Евангелие, составил и Деяния», там же св. Златоуст восстановляет древнее и истинное предание церкви.³⁴¹ Однообразие церковного предания относительно имени писателя Деяний можно проследить до Фотия, патр. Констант, т. е. до 9 в. Последний колеблется приписать составление Деяний Луке. В своем сочинении Amphiloch. quaest. 145 он говорит: τὸν δὲ συγγραφέα τῶν πράξεων οἱ μὲν Κλήμεντα λέγουσι τὸν Ῥώμης, ἄλλοι δὲ Βαρνάβαν καὶ ἄλλοι Λουκᾶν τὸν εὐαγγελιστήν. Такое колебание предания у Фотия не без основания находят странным и непонятным.³⁴² Фотий не указывает ни источника, ни мотивов, по которым он отступает от первоначального церковного предания, и в своем свидетельстве стоит совершенно одиноко. Вейс догадывается, что Фотий перемешал предание о Деяниях с преданием о посл. Евреям.³⁴³ Но нам думается, что Фотий в данном случае сделал буквальное заимствование из приведенной выше беседы св. Златоуста. Конечно, этим не умаляется странность того факта, что Фотий и не думает указывать на то, как св. Златоуст исправляет эти ложные мнения, напротив предпочитает их ясному свидетельству св. Златоуста о св. Луке как Дееписателе. По замечанию Лекебуша свидетельство Фотия отчасти уничтожает само себя. Фотий называя св. Луку евангелистом, приписывает ему тем самым написание 3-го Евангелия. Но кто признает писателем Евангелия св. Луку, тот, если он не хочет поступать произвольно, должен делать то же и относительно продолжения Евангелия – Деяний, так как все внутренние признаки последних говорят за родство писателя их с писателем Евангелия.³⁴⁴ Как бы то ни было, свидетельство Фотия, как позднее, единичное и ничем не мотивированное и не обоснованное, не в состоянии пошатнуть авторитета древнего и общераспространенного церковного предания, что св. Лука, ученик и спутник Ап. Павла, был писателем Деяний. Не даром отрицательная критика не пользуется свидетельством Фотия в своих интересах.