Глава IV

Иерусалим. Вопросы по истории храма Гроба Господня. Разбор древних свидетельств о храме от Евсевия до крестоносцев; предположения, извлекаемые из древних текстов, по вопросу о Константиновой базилике Св. Гроба. Пропилеи базилики. Детали северного нефа и церкви Св. Елены. Обозрение развалин древних храмов Иерусалима и капителей, сохранившихся в Омаровой мечети, мечети Эль-Акса, Давидова места и Золотых ворот, храмов: Св. Анны, Стефана, Элеонских сооружений. Капители церкви Рождества Христова в Вифлееме. Монастыри Св. Саввы и Св. Креста

Весьма естественно, если главным предметом научного изучения в Иерусалиме является храм Св. Гроба: превысшее значение самой святыни, сложные исторические судьбы ее зданий, древность их происхождения, и самая загадочность их остатков, все это приковывает внимание, увлекает любознательность историка. А в той специальной задаче, которая была предложена для экспедиции Православного Палестинского Общества, этот памятник играет роль заглавия, источника, основной, и конечной цели исследования; в самом деле, храм Св. Гроба не только главная святыня, но и главный, исконный памятник христианства, важный не для одной Палестины, и только потому, что мы доселе не в силах даже мысленно восстановить его облик, этот памятник еще не поставлен в главу всей истории восточно-христианского и древнехристианского искусства.

На протяжении всей истории христианского искусства основным ее пунктом является вопрос о форме храмового здания, его богослужебном распределении, постепенном развитии отдельных его частей, их влиянии на художественную форму целого здания, словом, история сложения и развития храмовой идеи, и способов ее выражения во внешней форме. В этой истории, построение Константином базилики над Гробом Господним составляет первое, основное и исходное положение, и от его понимания многое должно выясниться. Но, чтобы на деле представить, как слагаются по этому пункту самые задачи научного исследования, мы должны начать с анализа древних текстов, говорящих нам о знаменитом храме. Только, выработав себе определенный, хотя смутный в деталях, образ прошедшего, мы можем приступить к изучению его скудных остатков и вопрошать их о древности.

Перед нами тексты, давно известные и толковавшиеся множество раз и на разные лады, и тексты, относительно новые и еще не разобранные (паломничество Сильвии), но мы будем относиться к тем и другим одинаково, оставляя в стороне сложную литературу вопроса.

Первый по времени и важнейший текст, свидетельствующий о храме, воздвигнутом Константином, принадлежит, как известно, историку церкви и панегиристу императора – Евсевию (в его «Житии Константина», книга III, гл. 33–39). Мы не будем ни перебирать, ни разбирать всех критических замечаний и догадок, высказанных доселе об этом тексте вообще и общих суждений о их авторе. Большинство этих критик строго осуждает Евсевия за риторство, в описании церкви явно лишнее и вредящее точности; многие идут далее, исправляют и дополняют самый текст. Между тем, коротко говоря, всякий древний текст имеет значение свидетельства, лишь под одним условием: если принимать этот текст, как он есть, допуская только те исправления, которых требует филологическая критика текста, помогающая, через посредство списков, восходить к ее оригиналу или по крайней мере к первым его спискам. Именно в этом отношении, однако, для текста Евсевия сделано уже многое изданиями Валезия и Гейнихена (1869 г.) и если можно ожидать детальных дополнений и даже объяснений, то нет основания ожидать от исправленного текста бо́льшей ясности. Еще менее можно, принимая одну часть текста, отрицать другую, хотя бы на основании критического отзыва других о степени достоверности Евсевия¹⁰⁵: историк описывает храм, ему отлично известный, для тех, кто его или видел, или мог видеть, и в то время, когда храм еще существовал; стало быть, историк мог быть, пожалуй, неясным, слишком кратким, но вряд ли мог быть недостоверным. Возможно вполне, что текст не дает полного, ясного понятия о храме, но невозможно, чтобы он давал понятие лживое и чтобы позволительно было одно его показание брать, а другое рядом исключать. Между тем отношение критиков к Евсевию грешит именно этою стороною дела: начав с анализа его текста, критики часто заканчивают построением своего собственного плана и, на основании уже этого плана, отрицают то или другое место Евсевия. Быть может, иной из этих планов и приближается к действительной форме древнего храма, но мы утвердиться в этом предположении не можем, не имея на то основания, когда единственное основание – этот же Евсевий заподозрен или принят только частью, тогда как все же более или менее остроумные планы не отвечают его тексту, но его исправляют или дополняют.

Взамен всяких догадок и планов, мы предлагаем только самый текст и перевод¹⁰⁶, сопровождая последний объяснениями и, принимая, затем без исключения, все показания текста, попробуем составить умственную схему храма во всех главных частях по Евсевию, с тем, что дополнения и разъяснения его сведений будут почерпаемы из последующих, во времени описаний и свидетельств о храме Константина.

«Вслед за словами царя», говорит Евсевий, шло дело, велись работы, и на самом месте спасительного страдания (μαρτύριον) устраивался Новый Иерусалим».

«И вот, пишет Евсевий (гл. 33), как бы некую главу всего, он (царь) сначала украсил священную пещеру, (το ἱερον ἄντρον), ту божественную гробницу, подле которой блистающий светом Ангел некогда благовествовал общее всем паки бытие, явленное чрез Спасителя. Гл. 34. Итак, прежде всего, эту гробницу, как бы главу всего, царская щедрость украсила отборными колоннами и весьма многими украшениями, придавая ей всяческий блеск. Гл. 35. Потом она (царская щедрость) перешла на весьма большое место – открытый атриум¹⁰⁷, тут расстилавшийся, который был вымощен мрамором¹⁰⁸ и обведен с трех сторон длинными галереями¹⁰⁹ портиков».

Из совокупности этих трех глав мы должны составить себе представление о первой и главной части храма Воскресения, а именно о самом Гробе Господнем: мы узнаем отсюда, что Гроб Господень не был оставлен при постройка храма в том своем натуральном виде, как он был найден Еленою под мусором, а высечен в скале со всех сторон, так что образовал памятник, отдельно стоящий, как рассказано в другом месте тем же Евсевием. Этот натуральный вид не удовлетворял однако, рвение поклонников, и Константин приказал его украсить отборными колоннами, всякой внешнею разнообразною обделкою и блестящими материалами. Как бы ни были общи эти выражения, но и в них можно искать указаний реальных: гробница была облицована пестрыми мраморами, обставлена колоннами и украшена (в капителях, на покрышке, по антаблементам и пр.) золотом и серебром.

Какую форму имела эта гробница в новом уборе, Евсевий не говорит, по очевидной ненужности, для его читателей, таких показаний, и мы имеем, для суждения об этом, материал только в памятниках современной Константину архитектуры. Но из текста не видно, что эта гробница, имевшая, по всей вероятности вид небольшого круглого, двух ярусного мавзолея, была заключена при Константине, внутри особого здания (современной ротонды), а только то, что сама гробница стояла свободно, на средине мощеного двора, окруженного с трех сторон портиками или навесами. Это устройство вполне соответствует современным Константину архитектурным типам, которые во множестве раз представлены на фресках Помпеи, в живописи ваз, и нам нет даже особой нужды перебирать эти изображения. Однако, из текста Евсевия не видно, что собственно разумеет он под «главою» всего здания: одну ли пещерную гробницу, или постройку вокруг нее, ее покрывавшую, род современной ротонды, которую, во многих планах¹¹⁰, в том или другом типе (Виллиса, Зеппа Тоблера, Вогюэ) принимают, как сооружение так называемого Анастасиса, существовавшего уже при Константине.

Конечно первоначальная постройка, при самом Константине, могла ограничиться обделкою и украшением самой гробницы, а потому приведенный текст был бы вполне понятен в том смысле, что Евсевий еще не знал ротонды. Во всяком случае мы считаем, что в данном тексте Евсевия нет указания на ротонду, хотя увидим, далее, какие трудности получатся, если принять слова Евсевия в буквальном смысла слова, т. е., как относящиеся только к пещере, не к зданию вокруг нее. С другой стороны, кто составил заголовки к главам книги Евсевия и что могут значить слова заголовка к гл. 34: «Εxϕρασις οίxοδoμῆς τοῦ Παναϒίου μνήματος». Очевидно, слово οίxoδομῆ – постройка нельзя отнести к украшению или обделке, хотя бы мраморами и колоннами, самой пещеры? Возможно поэтому, что Евсевий, начав говорить о храме, остановился прежде всего на пещере, как на святыне, обще (под словом μνῆμα, которое всегда обозначало целое гробничное здание, не одну гробницу) упомянул о «главе» храма, окруженной портиками с трех сторон, и только, описав храм, т. е. базилику, вернулся вновь к гемисферию – зданию, покрывавшему гробницу и бывшему, в тоже время главою храма, как увидим ниже. Должно прибавить, что главою всего храма, колоссального и, главное, чрезвычайно широкого, нельзя было бы называть одну пещеру, по ее малому размеру, и вполне естественно назвать круглое сооружение над пещерою, т. е. ротонду – гемисферий. В конце концов текст Евсевия не дает точных указаний в этом основном пункте.

Иной вопрос об атриуме: в тексте Евсевия указано точно, где он при нем был, а именно (см. ниже) знаем, что он был между «гробницею», и базиликою, стало быть, окружал «гробницу». Слово διέβαινε – щедрость переходила, спускалась, через высокий предмет на ровную площадь – только намекает, что гробница стояла посреди атриума.

Возможно, что ни строители, ни архиеп. Макарий не думали первое время о потребностях богослужения при Св. Гробе, и что ротонда выстроена была уже в первое пятидесятилетие после Константина, почему и считалась впоследствии, согласно исконным привычкам греков, постройкою царя Константина. Из слов Св. Кирилла (см. там же, приложение, стр. 91) также можно заключить, что он знает одно храмовое здание – базилику, ее называет одновременно «мартирием» и местом Воскресения, и самое «свидетельство» относит к Воскресению, не к Голгофе. Наиболее веское свидетельство Бордосского путника гласит так: ... monticulus Golgotha, ubi Dominus crucifixus est. Inde quasi ad lapidis missum est crypta ubi corpus ejus positum fiut et tertio die surrexit. Ibidem modo jussu Constantini imperatoris basilica facta, id est dominicum mirae pulchritudinis, habens ad latus exceptoria, nude aqua levatur, et balneum a tergo, ubi infants lavantur. Итак, Бордосский путник (ок. 334 г.) знает только холм Голгофы, пещерную Гробницу Господа и здание базилики, но это здание он помещает (в общих выражениях ibidem) как то над пещерою (crypta). Равно и Св. Кирилл не отделяет «базилику» от Гроба Господня, а если бы Гроб Господень стоял в его время только посреди своего атриума, нельзя было бы ему не выделить базилики от Анастасиса.

Наконец, в тексте Евсевия содержится точное указание формы атриума, окружавшего Св. Гроб: он был четырехугольной формы, по 3 сторонам имел портики или навесы, открытые внутрь двора – атриума и ограниченные стенами; с четвертой, как увидим, западной стороны была базилика. Таким образом, если следовать тексту Евсевия, нельзя рисовать себе атриум только между Св. Гробом и базиликою, как делают те, которые хотят считать этот атриум преддверием самой базилики, помещая ее входы (против текста Евсевия) не на восточном конце, но на западном. Равно нельзя представлять себе, как делают, две стороны портиков атриума по бокам ротонды, а третью сторону с портиком же помещать между Гробом и базиликою: ибо как сейчас увидим, Евсевий точно говорит, что атриум имел портики по трем сторонам, а по четвертой, где примыкала базилика, портика не было. Из этой небрежности к тексту проистекают большие последствия.

Гл. 36. «Ибо к противоположной стороне пещеры (к стороне) обращенной на восход солнца, примыкал храм (νεώς), создание изумительное, воздвигнутое на неизмеримую высоту, в длину и ширину также достигающее величайших размеров. Внутренность этого здания была покрыта облицовкою¹¹¹из пестрого¹¹² мрамора, а внешний вид стен, блещущих тесаным¹¹³ камнем, точно прилаженным каждый к краям другого, представлял нечто сверхъестественное по красоте, ничем не уступая мрамору. Вверху при самой кровле внешние части здания покрывал материал из свинца, надежная защита от зимних дождей, а внутренняя сторона кровли (потолок), составленная из резных кессонов¹¹⁴ и, на подобие некоего обширного моря, расширяющаяся над всем средним нефом непрерывными их, друг с другом, сплетениями, всюду покрытая золотом, озаряла весь храм блеском, подобным лучам света. Гл. 37. По обеим сторонам во всю длину храма тянулись двойные колоннады¹¹⁵ верхних и нижних парных портиков, которых потолки¹¹⁶ были также украшены золотом. Те из колоннад, которые были на лицо в среднем нефе базилики¹¹⁷, опирались на громадные колонны, а внутренние ближайшего ряда состояли из четырехугольных столбов¹¹⁸, которые были также обильно покрыты украшениями. Трое ворот, красиво расположенных на Восток, принимали толпы приходящих во храм (внутрь)».

Начало 36 главы смущало многих читателей Евсевия, приступавших к его тексту с готовым планом или предвзятым недоверием к писателю их смущало, что храм Воскресения имел два атриума. На это заметим кратко, что богослужебные, или просто местные и весьма разнообразные причины зачастую заставляли делать при древних храмах два, даже три атриума, если обозреть планы сохранившихся исторических церквей, и не руководиться только планами двух, трех декоративных базилик Рима; еще более случаев, конечно, представят древние описания храмов, подобных Св. Софии, Св. Анастасии, Апостолов в Константинополе и пр.

Затем, данный текст Евсевия указывает не столько точно, сколько безусловно, в общем смысле, положение базилики: она находилась между атриумом Св. Гроба, примыкая (к его части или к Гробу) западною стороною, и своим собственным атриумом, находившимся на восточной стороне базилики (см. текст ниже). Поэтому, как бы мы себе ни представляли храм Константина, но если мы принимаем в основание текст Евсевия (а это делают почти все исследователи) мы обязаны следовать за Евсевием, за его описанием, и если он начал с конца, то и считать концом, и не перевертывать конца на место начала. Итак, Евсевий, сказавши, что Св. Гроб был в центре площади, окруженной по 3 сторонам, а что с 4 стороны была базилика, и эта сторона была западная, а вход в базилику был на восточной ее стороне, этим бесповоротно устанавливает (для всякого, принимающего текст), что базилика простиралась от западной стороны атриума (или Гроба) до своего начала на восточной стороне. Значит, входов в базилику на западной стороне быть не могло, и потому, иначе говоря, нельзя толковать, что входы в базилику были из атриума Св. Гроба: такое толкование Евсевия было бы невозможно, а если оно имеет место, то лишь в силу нашей привычки в исторических текстах видеть не то, что там действительно содержится, но собственные измышления.

Текст Евсевия говорит точно, что атриум, окружавший (по нашему мнению) Св. Гроб, принадлежал именно к нему, не к базилике, построенной Константином, т. е. хотя эта базилика и примыкала к атриуму одною стороною (западною), но не имела в ней монументальных входов и дверей для приема молебщиков, а такие три двери для входа были только на восточной стороне, что и выражено Евсевием, в своем месте, как увидим ниже.

Евсевий, правда, не счел нужным объяснить нам, как и к чему именно: к атриуму или к гробнице примыкала базилика, его выражение: συνῆπτο для того слишком обще и значит: соединена, прилажена, примкнула, не более. Так как, далее, портики были в атриуме только с трех сторон, именно потому, что вдоль четвертой стороны была примкнута базилика, мы должны заключить, что западная сторона базилики не могла представлять глухой стены, иначе базилика была бы отделена этою стеною от гробницы, тогда как выражение Евсевия: συνῆπτο и все дальнейшее описание показывает, что самая внутренность нефа базилики была открыта со стороны Св. Гроба. Чрезвычайно важно, что Евсевий называет здесь базилику νεώς, что́ значит и «храм» и «средний неф» храма.

Все последующее Евсевиево описание базилики (в виде исключения, по сравнении с остальным текстом) оказывалось, по общему приговору, точным и не возбуждало никаких сомнений, кроме разве пункта о двойной колонаде среднего нефа, которую пробовали понять в виде подземного ряда колонн, толкуя риторические выражения Евсевия о подземных (нижних) и надземных (верхних) колоннадах. Принять устройство подземной колоннады препятствует отсутствие указания на существование, прежде всего, длинного свободного пространства под землею¹¹⁹, а по словам Евсевия двойные колоннады шли во всю длину храма. Иное дело – небольшая крипта, которая могла существовать издревле на месте называемого обретения Св. Креста, но она не может разуметься в словах Евсевия.

Но так как все остальное всегда считалось ясным, то мы ограничимся лишь указанием необходимости точно принять следующий текст Евсевия: трое входных врат базилики находились на восточной ее стороне. И затем перейдем к важнейшему пункту.

Гл. 38. «Насупротив этих ворот находился главный пункт целого, полушарие, расположенное при оконечности среднего нефа; его увенчивали двенадцать колонн, равночисленные апостолам Спасителя, по капителям украшенные громадными чашами из серебра – прекрасное приношение Богу от самого царя».

Это место Евсевия – пункт преткновения для истолкователей! Было бы, в данном случае, совершенно излишним (так как мы не пишем полного трактата о предмете, а только устанавливаем необходимую точку зрения) приводить все доселе состоявшиеся толкования, а читатели Палестинского Сборника легко найдут все нужные подробности в III его томе, а потому мы перейдем, к собственным объяснениям.

Прежде всего, мы считаем правыми, до известной степени, и тех, которые под словом полушарие разумели свод абсиды. Слово ἡμισϕαίριον – полушарие (не полукружие), на самом деле, соответствует в архитектуре куполу, но, вероятно, благодаря тому, что купол мало был известен на западе, там в средние века употреблялось в смысле абсиды. Лексикологи¹²⁰ удостоверяют, что этот термин прилагался, как epithetum ornans, к своду абсиды, вероятно, увеличенному коробовым сводом, протянутым над пресвитерием или центром. Однако, понимать текст Евсевия в значении купола не значит предполагать полное соединение базиличной формы с куполом: эта архитектурная задача была впервые разрешена и ее форма открыта построением Св. Софии при Юстиниане, и ничего подобного ей не было известно при Константине. Попытаемся точно и прямо понять текст Евсевия.

Во-первых, он говорит, что гемисферий был расположен «при оконечности» среднего нефа¹²¹, стало быть, здание оставалось тою же базиликою, т. е. зданием продолговатым и четырехугольным, а не менялось на иную форму, в которой самый центр здания покрывается куполом, расширяется: нельзя средину здания называть главою его. При этом, гемисферий имеет в тексте Евсевия особое место, как и следует для особого здания, и как было бы неуместно для абсиды, хотя бы обширной.

Во-вторых, Евсевий точно выражается, что эта часть была «насупротив входных врат». Врата были на восточной стороне, стало быть, гемисферий был, на западной стороне базилики. Это обстоятельство принято Виллисом, Вогюэ и Зеппом для их планов, так как оно неизбежно вытекает из текста Евсевия, и все, кроме Виллиса¹²², относят «полушарие» к ротонде Анастасиса или церкви над Св. Гробом. Итак, только Виллис построяет обычную абсиду, прочие находят нужным два здания.

Обратимся опять к Евсевию: гемисферий, говорит он, окружали, венчая¹²³ 12 колонн, а на их капителях были серебряные чаши. Евсевий мог, по всей справедливости и вполне точно выразиться, что круглое здание, покрывавшее Св. Гроб, было увенчано 12 колоннами. Римская форма купольного здания (главные образцы которого, до нас дошедшие: Пантеон, баптистерий Латерана как раз представляют нам, в нижнем или верхнем поясе, в круг стоящие колонны, образующие своего рода венец¹²⁴. Такие колонны не поддерживают свода: в данном случае, серебряные чаши, стоявшие на их капителях, указывают, что эти колонны имели именно декоративный характер, были связаны между собою по капителям антаблементом, который допускал сверху постановку чаш, соответственно каждой колонне. Число колонн в Пантеоне, именно двенадцать, и в гемисферии это число образовалось по расчетам архитектора, а символическое толкование числом Апостолов придумано впоследствии.

Гл. 39. «Отсюда, если идти вперед к лежащим перед храмом входам, (выходящего) принимал атриум. По ту и по другую сторону здесь были (экседры)¹²⁵ и первый двор и портики при оном и при всех них ведущие во двор ворота, после коих, при самой середине рыночной¹²⁶ площади, пропилеи всего здания, изящно украшенные, открывали для мимо идущих поразительное зрелище во внутренность».

Очевидно, что экзедры или углубления, полукруглые и четырехугольные, находились по левой и правой стороне от лицевой стены¹²⁷ базилики (имевшей трое врат и следовательно не допускавшей экзедр), а по трем сторонам двора были портики или колоннады, и уже за этим двором стояли пропилеи, об устройстве которых скажем особо. Далее, мы убеждаемся, что весь текст оказывается ясным и точным, и более того – представляется хорошим описанием художественного здания, чего далеко нельзя сказать вообще о греческих описаниях, и что заключительные слова автора свидетельствуют о его художественном вкусе и понимании того, что красота здания в пропорциях, перспективе внутренних видов, освещены и т. д. И еще, что весь архитектурный план храма представляет, действительно, грандиозную и разнообразную композицию, широкого стиля, только быть может, слишком поспешно, небрежно, декоративно исполненную, как почти все Константиновские постройки (кроме храма Апостолов и др.), порученные вниманию придворных архитекторов и подрядчиков.

Опуская отдельные свидетельства в «словах» Иерусалимского патриарха Кирилла (347–348 гг.), драгоценные для вопросов о святыне: Гробе Господнем, Древе Креста, Голгофе, но по своей отрывочности и общности ничего не дающие для истории зданий и сооружений Константина над Гробом Господним, перейдем к важным указаниям паломницы (Сильвии) 380–390 годов. Эти указания важны, потому что верны и реальны, как всякие показания очевидца, а не соображения компилятора и толкователя: прежде всего, эти показания во всем подтверждают свидетельство Евсевия, притом именно в том простом и точном смысле его текста, как мы выше передали, а затем, эти показания сообщают нам все те перемены и дополнения в сооружении Константина, которые за 50 лет произошли. Благодаря тексту паломничества, мы можем не только проследить и констатировать эти перемены шаг за шагом, но – что́ гораздо важнее всех фактов – понять их, объяснить себе причины и мотивы их появления.

Начнем, естественно, с самого Гроба Господня, этой главы всего святого, по словам Евсевия. Согласно греческому обычаю и языку, Гроб Господень и все место, его окружающее, носят отныне и неизменно имя «Анастасис» – Воскресение. Из всех текстов Сильвии ясно, что именем Анастасиса обозначается определенное и выделенное на обширном атриуме место, известное, сооружение. А именно, когда паломница говорит, что обычная служба происходит «перед Анастасисом», «у Анастасиса», «в Анастасисе» (ante A., ab A.), то, очевидно, что эти слова имеют смысл тот же, что «перед Св. Гробом», и стало быть, во время паломницы Анастасис означает и Св. Гроб и все окружающее место, то есть сооружение над Гробом Господним со всем окружающим местом в совокупности. Вот почему этим именем не обозначается уже самая только пещера, о которой, как увидим, паломница всегда говорит особо, когда напр., епископ, при служении, входит «внутрь пещеры»). Далее, видно, что Анастасис был отгорожен, отделен, так как паломница точно указывает, когда молебщики собираются заранее еще ночью к службе «в Анастасис», то место им отводится не в самой церкви («базилике», как она выражается по своему времени), а вне ее, где для этой цели повешены и горят «лампады», т. е. в том здании, окружавшем Анастасис, о котором говорит Евсевий.

Все это необходимо заключаем из всего контекста: «собираются к службе в Анастасисе», не внутри церкви, а вне ее, однако возле базилики, и когда прийдет духовенство, то отворят двери Анастасиса и все войдут». Стало быть, это было обширное здание, а далее, мы узнаем, что это здание имело двери, даже несколько дверей: спрашивается, в какой преграде они были, если бы не было особого здания? Это обстоятельство разъясняется двумя местами: епископ, при служении у Гроба, входит за «внутреннюю преграду (cancellos)» латинское слово cancelli может означать вообще всякую невысокую преграду, и металлическую и мраморную, и решетчатую, и глухую). Эта преграда была перед самым Св. Гробом и, по смыслу всех рассказов паломницы, отделяла небольшое место, вероятно, вместе с Св. престолом и солеею, впереди пещеры, т. е. ту часть, которая в базиликах называлась пресвитериум. За этой внутренней преградой стоял уже народ, а иногда, о чем говорится особо, и хоры певцов, по сторонам Св. Гроба. Все это место было окружено особою внешнею преградою, о которой паломница говорит в гл. 37: весь народ собирается «в открытом месте» между Крестом и Анастасисом, в таком числе, «что нет возможности открыть решетку» (cancellos)¹²⁸. Открытое место – тот же атриум – противополагается здесь Анастасису, и мы должны понимать, что народ из «открытого места» входит затем под кровлю, внутрь отворенной решетки. 3дание Анастасиса должно было иметь стены, так как паломница говорит, что когда «внутри Анастасиса громко говорят, то голоса слышны далеко за его дверями». Стало быть, мы должны представлять себе Анастасис именно в том роде декоративных сооружений из колоннад, окружающих внутренний памятник (или также купель), как напр., в баптистерии Иоанна Латеранского, происходящем из времен Константина, у Св. Стефана Круглого в Риме (которую мы считаем копиею древней ротонды Св. Гроба, хотя уже позднейшего сооружения) и т. д. Колоннада была двойная, и между колонн шли мраморные перегородки, с решетчатыми дверями, которые и упоминаются паломницею под именем omnia hostia. Над колоннадою, как бы над портиком, была крыша, но само внутреннее сооружение над Св. Гробом оставалось «под открытым небом» и было видно отовсюду, из атриума.

Когда бывали праздники, то все промежутки колоннад и все портики атриума украшались шелковыми завесами, с золотыми клавами (коймами), о которых также говорит паломница, и многочисленными лампадами.

Вблизи от этой древней ротонды Анастасиса находилось сооружение, не упоминаемое Евсевием, и по нашему мнению, при нем еще не существовавшее, известное паломнице под именем Св. Креста (Crux). Хотя оно под разными именами упоминается у всех почти паломников, однако, без ее показаний, оставалось бы если не неизвестным, то малопонятным.

«Св. Крест» находится между Анастасисом и базиликою Константина, «под открытым небом», среди обширного и красивого двора (гл. 37), не покрытого, по которому проходит народ, будет ли тогда дождь или ясно, «ко Кресту», когда «у Креста» правится служба, обыкновенно вечерня (по гл. 35, литургия совершается у Креста только один раз в году) или читаются молитвы, поются церковные гимны духовенством или всем народом. Иногда, отслужив у Креста, духовенство идет «за Крест» и поет одну песнь. Там же «за Крестом» ставят в Великую Пятницу епископскую кафедру¹²⁹ и приносят туда серебряный позлащенный ковчег, в котором находится Святое Древо Креста; оно кладется (в своей раке) на стол и придерживается обеими руками епископом, когда верные лобызают Животворящее Древо.

Однако место «Св. Креста» получило название не потому, что туда приносилась остававшаяся в Иерусалиме часть Св. Древа, но потому, что на этом месте, на небольшом естественном возвышении находилось декоративное подобие Св. Креста. Мы только позднее узнаем, что это был большой Крест, обитый серебром, позолоченный и украшенный драгоценными камнями. Словом, прежде всего, это было точно обозначенное место, потому что, ведь, говорилось: служить у Креста, идти за Крест и пр. Паломница (гл. 30) определяет место «Креста» словами: «где пострадал Господь», стало быть, это есть Голгофа, «Кальварий» или «Лобное место», на котором именно, среди Голгофы, были поставлены кресты для Господа и двух разбойников. В сооружении Константина был, однако, поставлен только один Крест, для почитания, и именно этот Крест в 404 г. лобызала, как бы созерцая на нем Господа, Павла, павши «ниц пред Крестом и поклоняясь ему», как рассказывает блаженный Иероним.

Мы видим этот самый Крест, начиная с мозаики в церкви Пуденцианы в Риме, на миниатюрах, диптихах, окладах и пр., везде, где только Крест должен быть представлен не в его «историческом» виде, но в условно-принятом типе торжественного, драгоценного символа. Согласно натуралистическому характеру византийского искусства, и его так называемым «сакральным» традиционным формам, которые зависят именно от того, что они передают определенную святыню, в данном случае повсюду мы видим обще-типическое повторение этого памятника.

Впоследствии, над этим Крестом мы знаем нишу, с золотою (быть может мозаическою) конхою (sub coelo aureo), но все-таки самый Крест (до времен Модеста) находится под открытым небом, и когда современные исследователи говорят о «церкви над Кальварием», смешивают сооружения VII века с древними.

Возвышение, на котором стоял Крест, было именно Лобным местом – Кальварием, которое составляет предельный пункт всего холма, возвышенной площади, называемой Голгофою. Именем Голгофы, в отличие от Анастасиса стали, впоследствии называть самую базилику Константина.

Когда паломница желает точнее определить место базилики Константина, или так называемого «Мартириона», «большой церкви, в которой служба правится по большим праздникам и в Воскресные дни», то она говорит, что эта базилика находится на Голгофе, разумея под Голгофою не ее часть – Лобное место, «Крест», но всю площадь. Церковь эта расположена «за Крестом», считая от Анастасиса, стало быть, Крест составляет край или находится на краю этой базилики. А так как мы знаем, что базилика оканчивалась гемисферием Анастасиса, а также, что молебщики ходили из базилики в Анастасис и обратно, то неизбежно предположить, что проход и место Креста были сбоку, в одной стороне. И современная часовня Голгофы, или Лобное место (условно называемая именем целой Голгофы) находится на юго-запад от Св. Гроба, т. е. в сторону от древней базилики, и, стало быть, показание Сильвии, во-первых, совершенно отвечает всем позднейшим свидетельствам, и во-вторых подтверждает действительность почитаемых с ее времени мест. Для времен Евсевия Голгофа являлась только местом Распятия Господня, более или менее бесформенным возвышением в стороне от храма и Св. Гроба. Возможно, что уцелевшая, при планировке места под базилику, натуральная скала была украшена сначала Крестом, только эмблемою, и стала впоследствии в устах вожаков и паломников специально представлять Голгофу¹³⁰. Напротив того, в службах Страстной недели Св. Крест и Анастасис играют важную роль, по своему значению в богослужении и обрядах Иерусалимской церкви, а потому паломницею тогда мимоходом упоминается большая базилика Константина, в которой служение производилось по праздникам и было чуждо местных обрядовых сторон, наиболее дорогих для рассказа паломницы и ее читателей.

Точное подтверждение всего материала, сообщаемого паломницею, дается свидетельством очевидца Евхерия, посетившего святые места около 440 года. Упомянув на первом месте большую и великолепную базилику, называемую martyrium, Константина (на первом месте, потому что вход к святым местам был через нее), Евхерий продолжает: «отсюда идя» («Dehinc cohaerentia ad occasu visuntur Golgotha atque Anastasis»), видишь примыкающие с западной стороны к базилике: Голгофу и Анастасис. Анастасис находится на месте Воскресения, а Голгофа есть в средине, между Анастасисом и мартириумом, находящееся место Господних (locus est Dominicae passionis) страданий, на нем же «видна и самая скала» (in quo etiam rupes apparet), на которой стоял некогда самый Крест (Господень) quae quondam ipsam Crucem pertulit). Общими словами: «место Страдания» паломник как будто хочет выразить, что особого здания над этою частью Голгофы не было, а стало быть, сооружение Константина оставалось в том же виде в течении V века.

Следующий по порядку, но отстоящий уже на целый век, текст Феодосия (около 530 года), установленный Гильдемейстером¹³¹ подтверждает все, принятые нами, подробности, но сообщает и новое. «У Гроба Господня, говорит этот свидетель, есть место (locus Calvariae) где Авраам принес сына своего во всесожжение (in holocaustum), и так как (et quia mons petrius est) гора скалистая, то на этой горе (in ipso monte), т. е. у подошвы ее (hos est ad pedem montis ipsius) соорудил Авраам жертвенник (altare), над жертвенником возвышается гора (super altare eminet mons), на каковую гору (ad quem montem) восходят по ступеням; там (ibi т. е. на верху) был распят Господь. От Гроба Господня до места Кальварии шагов числом 15; (все пространство) находится под одною кровлею (sub uno testo est). От места Кальварии до Голгофы 15 шагов, где обретен Крест Господень.

Феодосий, следовательно, указывает, как бы с особым ударением, что не все в храме было под одною кровлею¹³²: далее, отсюда ясно, что в его время все пространство соединялось портиками, и их покрытием пользовались для перехода молебщиков из Анастасиса в место Кальварии, из ротонды в базилику.

Никто из древнейших паломников не обмолвился, однако, ни словом на счет постановки Креста – как декоративной и исторической эмблемы – на вершине лобного места, и только из хроники Феофана под 420 и 427 гг. узнаем, что известная императрица Евдокия, жена Феодосия Младшего, красивая дочь афинского философа, в бытность свою в Иерусалиме, пожертвовала золотой крест с каменьями для оратория на Лобном месте. Очевидно, что богатый дар назначался уже взамен другого, более простого Креста, который, благодаря своему месту, получил особое значение.

Далее, это положение Креста, поставленного в известном месте скалы, по-видимому, на оконечности Голгофы, подымавшейся утесом после низменной площади, окружавшей Св. Гроб, узаконило, в глазах греков, мало стесняющихся вопросами исторической точности в почитании святынь, предание, что Крест, на котором был распят Господь, был водружен именно здесь¹³³. Мало того, известный стих псалма Давида (LXXIII, v. 13): ὁ δε βασιλεὺς ἡμῶν προ αἰῶνος εἰργάσατο σωτηρίαν ἐν μέσψ τῆς γῆς распространил заветную Иерусалимскую традицию и дозволил благочестивые мечтания о среде земли в том именно ее месте, где пострадал Господь¹³⁴, и таким образом, именно горка Лобного места стала пупом земным наравне и наряду с особым «омфалом», обозначившимся или круглою плитою посреди базилики (откуда ведут свое начало все омфалионы средневековых церквей и соборов), или столбиком, как ныне стоящий посреди греческой церкви Воскресения.

Мы уже упоминали, что древнейшее и самое характерное представление Креста, поставленного на Голгофе, дано в известной мозаике ц. Св. Пуденцианы¹³⁵. Представлена обширная экседра, в средине которой возвышается скала Голгофа, а на ней драгоценный и монументальный Крест. Перед горкою на особо поставленной кафедре сидит Христос с раскрытым Евангелием; ниже Учителя, справа и слева двенадцать Апостолов сидят в ряд, обратившись к нему и имея во главе Петра и Павла; две женские фигуры, матронального типа, представляющие собою олицетворение ecclesia ex circumcisione и ecclesia ex gentibus, венчают обоих Апостолов. Это есть образ «Нового Иерусалима», который, по словам Евсевия, открылся в храме Св. Гроба, в противоположность ветхому Иерусалиму с его храмом, или Иерусалима Небесного, помещенного в средоточии земли. И. Христос занимает здесь место епископа, садившегося в Великую Пятницу перед Крестом, когда происходят чтения о Страстях Христовых из Псалмов, Апостола, Деяний, Евангелия, для того, чтобы поучать народ «тому, что не предречено ничего, что бы не исполнилось всецело». Мозаика Пуденцианы приобретает, таким образом, значение композиции, вполне современной в конце IV века, когда паломническое движение осмыслило религиозную живопись единением Запада и Востока. Мы не знаем текста, который был написан некогда на раскрытом Евангелии, так как именно вся нижняя часть мозаики была затем переделана, но, конечно, это не была теперешняя надпись, в которой Христос назван консерватором церкви Св. Пуденцианы.

Важнейшее, однако, указание данной мозаики относится к самой Голгофе, т. е. холму, на котором совершилось Распятие, его форме, его месту среди построек Константина и его украшениям.

В мозаике Пуденцианы Голгофа является низким, скалистым холмиком, среди места, совершенно ровного: рисовальщик или копировал нечто реальное или воспроизводил представление холмика (monticulus), вернее, скалы, сохраненной посреди искусственно выровненной (частью срезанной, частью же насыпанной) площади, своего рода помоста. Пусть мозаичист, в этом случае, руководился даже одним названием Голгофы – monticulus, все же знаменательно, что его холм дает место одному Кресту, и никак не мог бы послужить для трех крестов. Напротив, того, все изображения исторической сцены Распятия, по необходимости, изображают Голгофу не одною коническою скалою, но скалистою площадью, спускающеюся уступами. И так, становится понятным, что для времен Евсевия Голгофа была всею тою площадью, несколько подымавшеюся от низменности рынка и застроенною целиком под базилику, почему для многих базилика была одно и тоже, что Голгофа. Но, затем, по окончании постройки, оказалась некоторая скала, на которой поставили Крест и которая носила сначала (у Сильвии) имя «Креста», впоследствии же была (в устах паломников, т. е. их проводников) отождествлена с Голгофою, хотя, быть может, была так мала, что на ней немыслимо было представить себе Распятие с тремя крестами.

Но, как видно, из всех нами перебранных свидетельств, никакого иного, кроме Креста, украшения, или тем более, никакой архитектурной обделки эта скала в первое время не получила. Мы бы и не стали говорить о том, чего вовсе не было, если бы, однако, не была в последнее время выпущена г. Моммертом совершенно неправдоподобная гипотеза о том, что скала или холмик Голгофы был обделан при Константине также в виде особого памятника (μνήμα) подобно Гробу Господню. По доводам Моммерта, самое имя Голгофы – Лобное место – Calvaria = Κρανίου τόπος происходит не от формы холма, и не от того, что этот холм служил местом казни (автор считает это положение Фальмерайера почему-то окончательно доказанным), так как таких мест у евреев будто бы не было, по происходит от иудейского предания, что на этом именно месте погребен был Адам. По нашему мнению, самое естественное предположение, конечно, первое: холму дано было название «черепа» по сходству голой скалистой, спускающейся площади с черепом или даже, вернее, лбом. Но затем, когда место получило особенное значение, название лоб применили к легенде о погребении Адама в Иерусалиме, в котором храм делал весь город, для евреев, центром земли, ее пупом, а первый человек должен был иметь гроб свой в средине земли. Далее, вся местность храма Воскресения и ныне, а тем более в древности, представляется возвышенностью над низменностями, ее окружающими доныне, напр. на восток со стороны Русского места, куда вела и теперь ведет лестница. Между тем, Моммерт почему-то вовсе не признает (основываясь единственно на риторическом месте Св. Епифания, отрицающего сходство места с черепом или головою) на месте храма возвышенности, и призывает в свидетели мнение Тоблера, который, однако, ограничивается утверждением, что Голгофа вовсе не была горою (es kien Berg war¹³⁶). Правда, первое сообщение легенды о погребении Адама принадлежит уже Тертуллиану и Оригену, но эта легенда, очевидно, долгое время оставалась в пределах устного предания и литературы и не могла вызвать на месте страдания Господа сооружения, посвященного Адаму. Мы уже указывали, что гипотеза Моммерта¹³⁷ основывается на неправильно понятом месте Евсевия, а затем на раздутом значении легенды, которую он объявляет важнейшим фактом науки, так как легенду о погребении Адама «на Голгофе» он относит к холмику Креста, тогда как это указание места в легенде долго сохраняло свое общее значение для всей храмовой площади, и доказательства этого приводятся им самим в текстах Евхерия, Бревиария, Феодосия (стр. 34–35). Но главная ошибка Моммерта заключается в его совершенно произвольном выводе, будто бы во времена Константина существовала уже погребальная пещера Адамова! Для такого вывода автор пользуется, прежде всего, существующею Капеллою Адама, затем смешением общего наименования Голгофы с частностью ее в виде скалы Креста. Отсюда выходит (стр. 48–57), что архитекторы Константина имели будто бы двойную задачу: построить храм и включить в храм две пещеры: Гроба Господня и Адамову. Для этого, говорит автор, обе пещеры архитекторы высекли из окружавшей их площади, в виде особых памятников, и при этом пещера Адамова «кажется» потерпела «укорочение» (стр. 49), «так что в настоящее время она состоит только из абсидообразной ниши, перед которой был воздвигнут алтарь, такой же точно, как современный, о котором упоминают паломники». Все это измышление автора, построяемое на том, что́ ему кажется, принимается им впоследствии за непреложно доказанный факт, на котором, в свою очередь, построяются дальнейшие части гипотезы. Мы, между тем, отлично знаем, именно из свидетельств паломников, что алтарь этот был в память жертвоприношения Исаака», был поставлен сначала где-то на Голгофе, затем у подножия крестного холма. Но, всего вероятнее, это был собственно «жертвенник», не алтарь, и не стоял в абсиде, а на открытом месте близ холма. Никакого, однако, памятника, подобного погребальной пещере Св. Гроба, по Евсевию великолепно украшенной, во времена Константина на месте Голгофы никем не указано и «памятник с трофеями победы над смертью» упоминаемый Евсевием, есть тот же Св. Гроб. Поэтому, более чем странно читать в сочинении Моммерта (стр. 54:59) голословное повторение, как доказанного факта, фразы Евсевия в применении к скале Голгофы, и мало того, общее свидетельство Сильвии об украшениях храма Константина золотом, мозаикою и драгоценными мраморами (tam ecclesiam maiorem, quam Anastasim, vel ad crucem), в приложении к доказательствам того, что было монументальное сооружение и над Голгофою. Автор сперва предполагает, что и в Константиновой Голгофе, как в средневековых капеллах, были мозаики, представлявшие жертвоприношение Авраама и Мельхиседека¹³⁸, а затем уже подыскивает доказательства «монументального сооружения» над Голгофою. Так напр. мы знаем, что «Крест» или «Крестные холм» находился среди атриума – открытого двора, только окруженного серебряною решеткою, но Моммерт слова: «под открытым небом» (стр. 67) толкует: «под открытым сверху куполом или ином отверстии в крыше».

Столь же обильно реальными подробностями и описание «обзора святых мест (perambulatio) Антонина из Пьяченцы, по прозвищу «Мученика». Приводим, по необходимости, дословно оригинальный текст в интересующей нас части:

Antoninus. 18. … Quod monumentum de petra est excisum et potus ex ipsa petra excisus, ubi corpus D. I. Chr. positum fuit... Lapis unde clausum monumentum, ante os monumenti. Color vero de petra quae excise est de petra Golgatha. Nam ipsa petra ornate ex auro et gemmis. Nam petra monumenti velut molaris est. Ornamenta infinita: in virgis ferries pendentes brachialia, dextralia, murenulae, anuli, capitulares, cingella gyrata, baltei, coronae imperatorum ex auro et gemmis et ornamenta de imperatricibus. Ipsum monumentum sic quasi in modum metae coopertum ex argento sub soles aureos. Ante monumentum altarium est positum.

19. A monument usque Golgotha sunt gressus 80. Ab una parte ascenditur per gradus, unde D. noster ascendit ad crucifigendum. Nam et locus ubi crux fixa fuit, paret et in ipsa petra cruor Sanguinis. In latere est altarium Adrahae, ubi ibat Isaac offerre, obtulit et Melchisedech sacrificium. Ad ipsum altarium est crepatura, ubi ponis aurem et audis flumina aquarum et jactas malum... Siloa fontem et ibi eum suscipis...

20. De Golgotha usque ibi inventa est crux sunt gressus 50. In basilica Constantini cohaerente circa monumentum vel Golgotha, in atrio ipsius basilicae est cubiculum ubi lignum crucis reconditum est.. . Nam et titulum ... in manu mea tenui ... Procedente sancta cruce ad adorandum de cubiculo suo et veniente in atrium ubi adoratur, eadem hora stella apparet in coelo et venit super locum ubi crux residet et dum adoratur crux, stat super eam et affertur oleum ad benedicendum, ampullae modicae. Hora qua tetigerit lignum crucis oram ampullae, mox ebullescit oleum foris et si non clauditur citius, totum redundat foris. Nam et ibi est illa spongia et canna,... et calyx onychinus quem benedixit in cena. Specillum b. Mariae ... et zona ipsius et ligamentum, quo utebatur in capite, ibi sunt et 7 cathedrae seniorum.

То есть, в переводе: «...эта гробница¹³⁹ высечена из скалы, и рака¹⁴⁰ (?) высечена из скалы, в которую положено тело Господа И. X... Камень, коим была закрыта гробница¹⁴¹, (лежит перед входом. А цвет камня, который высечен, есть цвет скалы Голгофы¹⁴². Ибо самая скала украшена золотом и драгоценными камнями; ибо скала гробницы как будто жерновнего камня¹⁴³. Украшений без числа: висящие на железных прутьях запястья, браслеты, разноцветные ожерелья (murenulae), кольца, головные уборы (или повязки – capitulares), нагрудники (cingella gyrata), пояса (перевязи), короны императоров из золота и драгоценных камней и уборы императриц. Таким образом, самая гробница, как бы некая пирамида, вся покрыта серебром, под золотыми солнцами (?). Перед гробницею поставлен престол. 19) От гробницы до Голгофы 80 шагов. С одной стороны всходят по ступеням, с той, где Господь наш восшел на пропятие. Ибо и место, где Крест был водружен, видно и на самой скале пятна крови. В стороне жертвенник Авраама, на котором он намеревался принести в жертву Исаака и принес жертву Мельхиседек. У самого жертвенника трещина, где, приложив ухо, услышишь шум вод, а бросив яблоко, найдешь его в источнике Силоамском... 20) От Голгофы до места, где обретен Крест, 50 шагов. В базилике Константина, примыкающей к Св. Гробу или Голгофе, в атриуме самой базилики есть помещение, где хранится Древо Креста... И надпись... держал я в руках своих. Когда несут в процессии Св. Крест на поклонение из его помещения и придут в атриум, где ему поклоняются, в тот час звезда является на небе и приходит на место, где находится Крест, и пока поклоняются Кресту, стоит над ним, и приносят елей для благословения, в маленьких ампуллах. В тот час, как Древо Креста коснется края ампуллы, кипит елей и брызжет наружу, и если не закрыть скорее, весь вытечет вон. И есть там святая губа и трость и ониксовая чаша, которую Господь благословил на Вечери, зеркало Св. Марии... и пояс ее и повязка, которую употребляла она для головы, там же и семь кафедр старцев».

Это свидетельство Антонина, важнейшее из всех, как наиболее правдивое и реальное описание им виденного, сделанное рассказчиком простым и не мудрствующим лукаво, дает вполне точное понятие о Св. Гробе.

Но если паломник Антонин сообщил много реальных деталей о Иерусалимской святыне, то он мало говорит о сооружениях над этой святынею. Антонин упоминает скалу, на которой Христос был распят, и следы крови Христовой на ее камне, и жертвенник Авраама и трещину в скале, идущую до Силоамского источника, и пр. и пр. Но важно также для нас сообщение, что Св. Древо Креста в его время хранилось в базилике Константина, в «атриуме этой базилики, в особом отдавши (cubiculum), откуда его выносили для воздания Св. Кресту почитания в атриум и там освящали прикосновением к Древу ампуллы с елеем от Святых мест, благословением, рассылавшимся в то время по всему христианскому миру». Очевидно, здесь разумеется атриум базилики Константина, примыкавший к ней с восточной стороны, а не атриум Анастасиса, и потому вполне понятны слова неизвестного автора Бревария (VI столетия)¹⁴⁴.

«В средине города (Иерусалима) базилика Константина. При входе в базилику с левой стороны есть отделение, где хранится Крест Господень». Стало быть, это отделение (cubiculum) было устроено в боковой (полукруглой?) экседре, упоминаемой текстом Евсевия; теперь еще узнаем, что оно было в левой.

Мы не знаем пока, из каких источников сведено показание Бревиария, но, по-видимому, весь его текст грешит недостатками подобного свода, который раскрывается сам собою дальше:

«Потом войдешь в большую базилику: на западе находится абсида, где обретены три скрытые креста». По-видимому, речь идет о той же левой экседре, где хранилось Св. Древо Креста, но возможно, что она была связана с местом обретения, то есть что крипта, или подземелье, где были обретены кресты, находилось под абсидою, или же ход в крипту шел из абсиды, как в церкви Вифлеема, Св. Креста Иерусалимского в Риме и пр.

«Есть там наверху алтарь из серебра и чистого золота и имеет 9 золотых колонн, которые поддерживают этот алтарь».

Итак, здесь мы узнаем, по-видимому, о существовании в базилике Константина подземелья или крипты, выше которой (или прямо над которой) был устроен алтарь. Крипта могла соответствовать как раз ныне признанному преданием месту обретения Креста, или церкви Св. Елены с подземным ее отделением, и притом так, что в тексте Бревиария под местом, где обретены кресты, можно разуметь современную латинскую капеллу обретения Креста, а под алтарем, стоящим над местом, нынешнюю церковь Св. Елены.

«А в самой абсиде, продолжает составитель Бревиария, в окружности (in circuitu) 12 мраморных колонн, и вполне невероятное дело, – поверх этих колонн 12 серебряных сосудов (hydriae), в которых заключил Соломон демонов». Мы легко узнаем и колонны гемисферия, описанные Евсевием, и сосуды, подаренные Константином.

«И затем входишь в Голгофу. Есть там большой атриум и там холм Лобного места, где распят был Господь. И в окружности горы серебряные балюстрады (следует непонятное место). Оно имеет (Лобное место) серебряное устье (ostia), где был поставлен Крест Господень, и самый Крест весь украшен золотом и камнями, и над ним небо (свод) золотое (может быть, открытое?), и отгорожено решеткою». Из этого описания мы получаем все необходимые данные, чтобы мысленно представить себе Лобное место в древнейшую эпоху: Крест был прикрыт только киворием, с позолоченным сводом (?).

«А на западной стороне вход в Св. Воскресение, где находится Гроб Господень и перед Гробом камень из кремневой породы. Над Гробом устроена круглая церковь, а но самому Гробу (super ipso sepulcro) решетка (transvolatile) из серебра и золота, в окружности вся золотая».

Здесь, впервые, мы встречаемся с единственно точным свидетельством о ротонде Св. Гроба, но пока отложим его разбор в сторону и остановимся на детальном описании наружного вида самого Св. Гроба, которое может быть легче объяснено. Слово transvolatile, после некоторых колебаний, уже получило правильное толкование: этим описательным словом названо или решетчатое покрытие Гроба Господня (трельяж), или прямо высокая решетка, шедшая вокруг Гроба и назначенная, с одной стороны, предохранять натуральный камень пещеры от разрушения усердием молебщиков, отрывавших от нее кусочки, с другой, по крайней мере, в древнее время, оставлять на виду освященную великим событием природную скалу. Лучшим комментарием вполне реалистического характера может служить изображение Гроба Господня на ампуллах ризницы собора в Монце, принесенных от святых мест Христовых из Иерусалима и Вифлеема в первых годах VII столетия, т. е. как раз исполненных в Иерусалиме в эпоху современную нашему тексту. На этих ампуллах¹⁴⁵ мы почти постоянно находим – что́ само по себе понятно – изображение Воскресения Господня: что эта сцена именно в Иерусалиме сложилась в известную композицию явления Ангела у дверей Гроба женам мироносицам, о том мы уже говорили, и равно, что Воскресение т. е. «Анастасис» было именем и события и того Гроба Господня, который был местом и эмблемою спасительного Воскресения. Понятно, что для грека достаточно было изобразить Гроб Господень и надписать над ним κύριος ἀνέστη или только ἀνέστη, а по сторонам представить Ангела и двух жен, чтобы изобразить всю чудесность, всю божественную тайну, всю духовную глубину евангельского события. Но также понятно, что для этого необходимо было настолько подходящее изображение Гроба Господня, чтобы его можно было узнать и простому человеку в сокращенной пластической схеме.

Мы видим на ампулах легкое шатровое сооружение, своего рода сень, которой верх сведен круглым куполом, поделенным на шесть конических сечений шестью ребрами, и по подзору прикрыт шестью каморами или арками; нижняя часть сени или поддерживается вся четырьмя колонками или украшается ими по фасаду (на рисунке можно видеть и ту, и другую форму), но в том и другом случае забрана в промежутках между колоннами решеткою, кроме среднего промежутка, в котором видим или одну дверь, или же дверь между двух решетчатых ставень. В одном случае, входной промежуток шатра свободен и внутри его виден другой меньший шатер с открытою дверью, а в другом случае, свидетельство Антонина можно считать последним отголоском, дошедшим до нас из христианской Палестины перед страшным нашествием персов в 614 году, обратившим в прах великолепные сооружения Константина.

Разбор древних текстов доказал нам, что эти сооружения – по крайней мере, самая базилика были сохранены до несчастного года почти без изменений, и более того, что со времен Константина в жизни Иерусалима не повторялось уже такого подъема, как было в начале его христианской роли в первой половине IV столетия. Базилика Константина над Св. Гробом строилась десять лет и была сооружением, составлявшим эпоху в архитектуре, образцом и типом для всесветных подражаний. Мы должны предполагать в общих чертах, что центральные формы церквей Вознесения на Элеоне, Антиохии, ротонды Св. Гроба были оригинальными произведениями новой архитектуры. Конечно, и в последующие периоды, наиболее спокойные и благоприятные, строительная деятельность не прекращалась, и мы узнаем о множестве базиличных церквей, покрывших страну. Так было при окончании борьбы с Арианством в 380-х годах во времена блаженного Иеронима, когда основалось множество обителей, поселились пустыни, и так было, затем, во времена проживания в Иерусалиме императрицы Евдоксии, супруги Феодосия Младшего, с октября 437 г. (по Муральту), когда была построена церковь Стефана, по сентябрь 439 г. и вновь с 444 г. до ее смерти в 455 году, когда щедростью императрицы произведено много больших построек: в Кесарии, Иерусалиме, Антиохии и пр. После перерыва, произведенного смутным периодом борьбы палестинского монашества с еретиками и Самаритянами, наводнившими и разорявшими Иудею, наступает опять блестящий период Юстиниана, отозвавшийся на всем христианском Востоке невиданным оживлением строительной деятельности, а для Палестины приведший с собою восстановление церквей и монастырей, разрушенных Самарянами, а с ними и самого христианства и культуры¹⁴⁶. Возобновлены христианские церкви и монастыри в Галилее, в горах вокруг Иерусалима, на Иордане и в Иерихоне; многие обители укреплены стенами, снабжены большими приютами и госпиталями, многие получили помощь хозяйственными службами, цистернами и т. д. Но все эти, правда, многочисленные сооружения, хотя были чрезвычайно полезны, не образовали, однако, нового художественного периода¹⁴⁷ и не дали в результате ничего иного, кроме банального, сухого копирования образцов, уже созданных и разработанных в столице, на иной почве. Известного рода грубая ремесленность, небрежность исполнения орнаментики, лишенной пластичности и характера, бросается в глаза в палестинских древностях позднейшей эпохи, а чем дальше в VII–VIII столетие, тем более усиливается эта грубость и бедность. Подвоз мрамора в изделиях прекратился, приходится довольствоваться красноватым известняком из окрестностей Иерихона, и потому превосходная византийская орнаментика VI столетия представляется в немногих огрубелых типах. Правда, затем, что в самом Иерусалиме сооружение новой колоссальной базилики, на месте ветхозаветного храма, во имя Божией Матери, небывалых по размерам приютов и больниц, декоративных сооружений в роде Золотых Ворот, вызывают живую деятельность в течение 15–20 лет и потому оставляет после себя массу орнаментальных и декоративных обломков, среди которых почти не заметны остатки эпохи Константина. Но и эта новая церковь, и церкви Иерихона и Неаполиса, Синая и Египта были только базиликами, т. е. были исполнены в наиболее простой, дешевой и наименее художественной форме продолговатого здания в виде сарая или каменного ящика, в которой единственная художественная деталь – колонны обыкновенно передавались из одного здания в другое, из разобранной старой церкви в новую. И хотя Св. София и другие замечательные купольные церкви были именно новым современным типом, созданием века Юстиниана, однако широковещательные программы наступившего затем возрождения архитектуры в Византии¹⁴⁸ и на всем христианском Востоке, с бесчисленными куполами, искусной системою сводов являются для VI века преждевременными, и составляют крупную ошибку слишком на 3 века, так как распространение купольных церквей, притом в иной более простой форме, чем купол Св. Софии, совершилось едва только в X веке.

В этом смысле свидетельство Бревиария о круглой церкви, поставленной над Св. Гробом¹⁴⁹, заслуживает всего нашего внимания.

Из нашего анализа текстов видно, что вопрос о том, когда именно появилась ротонда Св. Гроба, представляет и капитальную важность, и крайнюю трудность для решения. В самом деле, кроме темного выражения Евсевия о «полусфере», которая составляет главу всего здания базилики, ничто не выдает, вплоть до фразы Бревиария, существования ротонды. Когда, поэтому, Вогюэ, а с ним и все французские историки¹⁵⁰, не признают ротонды в числе сооружений Константина, они до известной степени правы или имеют основание, но когда, затем, они же относят появление ротонды ко времени реставрации Модеста, то судят произвольно и без надлежащей критики. Во-первых, эта реставрация, по необходимости преследовала исключительно задачу посильного восстановления разрушенных пожаром зданий, и, вероятно, держалась по существу того, что было прежде, не создавая и не ища ничего нового (о чем ни словом и не упоминается), а, во-вторых, свидетельство Бревиария нельзя произвольно пропускать, не доказав его ложности. Все дело лишь в том, что, по заключению Вогюэ, базилика Константина была окончательно разрушена пожаром и не восстановлена в прежнем виде большой церкви, а потому, вместо нее, должна была появиться церковь для служения, и это будто бы была большая ротонда. Насколько этот взгляд основан на произвольных искажениях текстов, поверхностном знании византийской архитектуры и ее деталей (церковь Св. Елены и ее колонны – см. ниже), мы докажем впоследствии, а теперь остановимся кратко на нашем вопросе о времени происхождения ротонды.

Текст Бревиария¹⁵¹, на наш взгляд, не оставляет сомнения, что «ротонда» Св. Гроба существовала уже в VI веке, а мы знаем более или менее положительно, что за время от Константина до Юстиниана никаких построек над святынею Гроба не было, как равно и то, что нет никаких сведений о том же от времени Юстиниана. Внимание со времен Иеронима всего христианского мира было настолько приковано к Св. Гробу, что такая постройка, кажется, не могла быть пройдена без внимания историками и паломниками. Итак, следует возвратиться ко временам Константина и потому утверждать, что круглая церковь над Св. Гробом была построена или в его время, или скоро после него, в течение первых 50 лет.

Иного рода дело, какого рода типы круглых, мавзолеев, или круглых зданий с внутренними колоннадами и покрытием плоскою (или коническою) крышею могли бы быть взяты за образец для этой «ротонды» Св. Гроба, а ранее, при разборе текста Сильвии, уже было показано, как возможно предположить здесь даже открытые колоннады и предпочесть их глухим стенам. Конечно, полное и ясное представление Константиновской «ротонды» возможно будет только в результате исследований христианского искусства Палестины и греческого Востока, однако, и западные образцы не могут быть обойдены в вопросе о здании Константиновой эпохи, так как эта эпоха была временем господства одного художественного вкуса на всем пространстве Римской Империи. Мы считаем все это пока неразрешимыми вопросами, за неимением точных археологических данных и потому ограничиваемся указанием на образцы, в виде сохранившихся круглых церквей и преимущественно усыпальниц, как напр. S. Constanza в Риме, в свою очередь, ведущих свое происхождение от греко-римских и восточных мавзолеев, подобно тому, как эти последние ведут свое происхождение от подземных купольно-конических усыпальниц. Словом, эта тема чрезвычайно сложная, могущая быть предметом археологического исследования, и здесь касаться ее в общих чертах не повело бы к положительным выводам. Но мы находим нужным, в пределах критики исторических сведений, остановиться здесь на выводах и заключениях специального исследования о храме Св. Гроба г. Моммерта¹⁵² посвятившего и «ротонде» храма особую (седьмую) главу своего трактата. А именно: мы должны с сожалением отметить, что этот, с виду тщательный, исследователь текстов допустил ряд произвольных и искажающих текст Евсевия догадок, быть может, потому, что преждевременно пожелал знать более, чем то возможно.

Мы считаем напр., первое положение Моммерта, что «площадь» или атриум Евсевия, бывшая вокруг Св. Гроба, имела круглую форму, ничем не доказанным: Евсевий говорит о четырех сторонах этой площади. Совершенно не допустимо соображение, что эта площадь, которую Евсевий называет даже αἴϑριον καϑαρόν, могла быть просто поверхностью ротонды, находившейся под куполом. А потому, все дальнейшие соображения Моммерта, столь же произвольны и излишни: будто бы эти три стороны площади были отрезками круга, будто бы они были одинакового размера (у Евсевия не говорится о квадратной площади, и только Моммерту это нужно для его круга), будто бы восточная половина круга ротонды была открыта внутрь примыкавшей к ней базилики (стало быть, была обычною абсидою), будто бы здание Анастасиса было доступно только из базилики, и притом только в своих окружавших Св. Гроб колоннадах, так как средняя часть назначалась исключительно для клира. Моммерт видит даже «ротонду» Св. Гроба на плане известной мозаики в Мадебе, которая является у него пятым свидетелем¹⁵³, но, к сожалению, этот план (рис. 25), который должен был бы дать нам так много точных данных, представляет храм Св. Гроба только в обычной схеме базилики. Правда, мы имеем в этом плане точное указание ее расположения входом на восточной стороне, со стороны рынка и большой улицы: видим, что базилика начинается большою лестницею, наверху которой имеется три входа, ведущие в атриум, за которым расположено здание базилики с фронтоном и двускатною крышею, заканчивающееся полукругом¹⁵⁴.

Рис. 25. План Иерусалима на мозаике Мадебы

Что́ касается, при этом, ближайших наблюдений над стенами современной ротонды Св. Гроба, и пространством на запад от западной части этих стен, в которой Вогюэ, а за ним Моммерт и др., видят остатки древнего Константиновского сооружения, предпочитаем судить о том по свидетельству архитектора Шика и предоставить технические вопросы специалистам.

В заключение заметим, что все попытки извлечь из текстов точное указание по вопросу о существовании ротонды Св. Гроба, должны оставаться пока бесплодными, и что, в частности, приводимый для того текст Евсевия в соч. De laudibus, гл. IX, также ясного указания не сообщает, как бы мы ни стали толковать его описательные выражения. Евсевий говорит здесь, что Константин соорудил и украсил у самого Гроба Спасителя¹⁵⁵: превеликий молитвенный дом¹⁵⁶ (οἶον εὐτήριον παμμεγέϑη), и святой храм над знаком спасения (νεών τε ἅγιον τψ̃ σωτηρίψ σημείψ), и памятник достойный вечной памяти (μνῆμα τε μνήμης αἰωνίου γέμον) и самые трофеи великого Спаса над смертью (быть может, Крест Голгофы).

В 614 году персы овладели Иерусалимом, избили в нем 62,455 человек¹⁵⁷, разграбили весь город, пожгли, разрушили его церкви, монастыри и приюты, церкви Сиона, базилику во имя Св. Девы Марии еще недавней Юстиниановой постройки, церковь Вознесения, громадную базилику Стефана, сожгли церковь Св. Гроба и базилику Константина, ограбили и увезли все драгоценности ее ризницы. Это было бедствие неслыханное после взятия Иерусалима при Тите и на этот раз непоправимое: для этого города уже не было потом эры, подобной временам Константина, и великолепные сооружения в его стенах, подобно так называемой Омаровой мечети, уже не составят эпохи в истории; отныне город и его здания переходят к постоянному упадку, со ступеньки на ступеньку, и самые крестовые походы, столь обильные всякого рода результатами, и, пожалуй, всякою добычею для самой Европы, отзовутся только смутою, путаницею и разложением в жизни самого Иерусалима. Персидское нашествие разом снесло наносную искусственную греко-римскую культуру Палестины, разорило земледелие, обезлюдило города, уничтожило или на время или навсегда монастыри и лавры, прекратило торговлю. Этим нашествием освободились от прежних уз и страха грабительские племена арабов, и они приготовились к сплочению в будущем и повсеместному наступлению. Отныне период культурного развития страны кончен, для нее настает та смутная эпоха, которой всего естественнее было бы дать название средних веков, если бы только она не продолжалась вплоть до настоящего времени.

В существе дела, мы не знаем, как велико было разрушение, постигшее при этом нашествии храм Гроба Господня; храм был сожжен и ограблен – вот все, что мы узнаем из хроник и житий, и когда напр. Курэ посвящает две страницы¹⁵⁸ скорбному рассказу о тех драгоценностях искусства и богатства, которые при этом пропали, то, за исключением одной строчки, передающей сведение об увозе персами Св. Древа Креста, все остальное есть достойная сожаления риторика. А именно наш историк поступает здесь так: он сделал себе сперва перечень всего, что было, по сведениям Евсевия, Созомена, Феофана, Антонина и пр., до пожара в церкви Св. Гроба, и затем уже построил риторически рассказ о том, как все это пропало, рассказ, поучительный обычною историческою ложью: «пламя пожирает ныне портики, колоннады, пять нефов, мозаические полы, потолок из золоченого кедра» и т. д., и т. д. Конечно, иные догадки верны, потолок должен был сгореть, но как могли бы гореть мозаики, непонятно, и догадка о том, что персы «разбили колонны абсиды, чтобы снять серебряные капители», столь же излишня и произвольна, как и то известие, что они «сорвали серебряную крышу Анастасиса и вырвали драгоценные камни (по ложно понятому тексту Антонина) вставленные в его стены».

Известно, затем, что игумен монастыря Св. Феодосия – Модест, на собранные им самим средства и присланные Иоанном Милостивым восстановил (в 617 году, по Муральту), насколько мог, сооружения святых мест Христовых и, очевидно руководясь желанием восстановить, как было прежде, возобновил три сожженные церкви: «Анастасиса, Лобного места и Св. Креста». Так гласит текст письма монаха Антиоха, и только составленные археологами планы (Вогюэ и друг.) одного здания над святынею Гроба и Голгофы этому противоречат. По-видимому, самые тексты древних, начиная с Евсевия, толкуют нам о раздельных церквах или сооружениях¹⁵⁹: над Св. Гробом, Лобным местом и даже, быть может, над местом обретения Св. Креста. Вся разница, происшедшая явно от разорения прежних храмов, заключалась, главным образом, в сужении, уменьшении зданий, а именно: громадная «базилика Константина», будучи разрушена, уступила место «церкви Креста», тогда как древний «ораторий Св. Креста» остался и называется и теперь «Лобным местом или Кальварием» (а впоследствии «церковью над Голгофою» или просто «Голгофою»). Но риторический оборот нравится более исторического факта, и сожаление у Вогюэ, что Модест, по необходимости рознял прежнее колоссальное, цельное сооружение, на четыре мелкие церкви, повторяется доселе всеми историками¹⁶⁰. Если такое цельное, колоссальное сооружение и было в древности, то оно получалось в результате связи целого комплекса разнохарактерных построек, соединениях хотя не везде, но по боковым частям, крышею и общим уровнем.

Ближайших сведений о том, насколько разделенные отныне три церкви были восстановлением древнего храма, мы не имеем, но из разных источников получаем удостоверение, что постройки Модеста удовлетворяли современному благочестивому чувству, а так как начало VII столетия было еще временем пышных храмовых построек и на Востоке и на Западе, то можно полагать, что эти постройки были удовлетворительны и в художественных отношениях. Вообще, запустение Иерусалимской святыни началось собственно с завоеванием Иерусалима арабами и их собственными сооружениями в Иерусалиме, а персидское разорение коснулось, вероятно, наиболее сокровищ храма, священной утвари, а пожар уничтожил крыши (отчего, вероятно, и произошло разъединение отдельных зданий храма), великолепные своды и деревянные потолки.

По крайней мере, если верно известие Феофана, что Ираклий лично приезжал в 629 году в Иерусалим, то он здесь ограничился восстановлением патриарха Захарии, возвращением «Святых и животворящих Древ» Креста на «свое место» и изгнанием из города евреев: стало быть, сооруженные Модестом храмы казались достаточными благочестивому византийскому императору.

Наиболее раннее, хотя крайне неясное и неопределенное свидетельство об этих сооружениях блюстителя Иерусалимского престола Модеста принадлежит его преемнику, патриарху Иерусалимскому Софронию¹⁶¹ и заключается в его анакреонтических одах¹⁶², написанных, как видно из заглавия 14-й оды, до нас не дошедшей, в промежуток между нашествием персов и нашествием арабов, т. е. в общем между 614 г. и 638, точнее уже после 629 года, когда животворящее Древо Креста уже было возвращено христианам. В 18-й оде «на честное Древо Креста» певец точно указывает на это событие (стихи 65–69) словами: «Крест восторжествовал над злыми варварами, над злейшим Хозроем, настал мир по всей земле, погиб отец войн, виновник смут» и далее (стихи 85–89): «хула беззаконных евреев на их же головы да возвратится, ибо возвратилось Древо Божие в свой святой град»¹⁶³. А так как все оды носят чрезвычайно цельный характер и даже несколько монотонный и натянутый, то всего вероятнее, что сборник был сочинен в одно время одним автором. Мы не знаем точно ни этого автора, ни его мимоходом, для прославления, упоминаемых друзей: Софрония, Василия и не узнаем имени патриарха, но из того указания, что весь клир в то время сосредоточился в Вифлееме (городе, сохранившем базилику, свои укрепления и вследствие разорения патриаршего дома в Иерусалиме, ставшем метрополией), а также из вступительных стихов к песням о Вифлееме и Св. Граде видно, что певец представляет себя только что вернувшимся на родину к жизни в мирной обители и поклонению святыне. Из своей обители певец как бы обходит святые места Христовы в Св. Граде, Вифлееме, на Элеоне, в Вифании, и самые оды или гимны Св. Деве, Рождеству Христову, он или кончает приглашением (ода II, стихи 122–125) «идти с пастырями в Вифлеем, в пещеру, гостиницу Божию, к святым яслям», или даже в оде на Вознесение как бы представляет обход святых мест Элеона, восхищается видом, открывающимся с Элеона на Иерусалим, посещает Вифанию, Вифлеем, которого храм, еще сохранивший свои колоннады и золоченый потолок, поражает певца своею красотою и великолепием (важное указание для сравнительного понимания текста о храме Св. Гроба), пещеру Рождества Христова, Младенцев и обитель, в которой живет патриарх и где надеется увидеть своего друга. Воспоминания певца о треволнениях его жизни вдали от мирной обители, о недавно пережитых бедствиях весьма близко отвечают фактам биографии Софрония, его удалению из обители Св. Саввы в Александрии, путешествию на Кипр и возвращению в Иерусалим около 629 года.

В 20-й год автор живым рассказом о святых местах Св. Града как бы ищет насытить свое страстное желание посетить «благая» Иерусалима и облобызать его святыни; певец представляет, как ликуя, входит он в ворота города, спешит по улицам к храму Св. Воскресения¹⁶⁴: «я облобызаю там самую землю, я увижу священный куб¹⁶⁵, и великий, небом накрытый¹⁶⁶, четверо-... По святой солее¹⁶⁷ я пройду в средину Гроба Господня и, преклонившись, облобызаю святую скалу. Приложусь к колоннам, кругом гробницы стоящим и конхам, украшенным наверху золотыми лилиями¹⁶⁸. Я пройду к тройному портику, сплошь сияющему на подобие круглого жемчуга, дабы припасть к находящемуся на прекрасном дворе¹⁶⁹ месту Лобному...»

«И облобызаю я священное средоточие¹⁷⁰, преклонившись, приложусь к той скале, куда было вбито то древо, которое разрешило проклятие, на древо наложенное».

«Ликуя от радости, прийду я туда, где мы все, народ Божий, преклоняемся перед славным честным Древом¹⁷¹, . . ., чтобы оттуда поспешить принести поклонение, преклонив колена перед святою иконою. И приду с восторгом к сияющему алтарю¹⁷², которого божественное Древо обрела славная императрица Елена. И с сердечным сокрушением поднимусь я на хоры для созерцания трости, губы и копия. И буду оттуда созерцать новую красоту базилики, в которой хоры монахов исполняют нощные песнопения».

Итак, с храмом Гроба Господня повторилось обычное явление: всякая реставрация естественно стремится, хотя бы на основании преданий, восстановить прошлое, уже связывая с отжившею формою новое содержание; реставрация может прибавить, но не уменьшить, какими бы средствами она ни располагала и в каких бы формах ни выполняла свое подражание. Поэтому, всякого рода догадки о переменах, допущенных Модестом, могут быть приняты только после ясных доказательств. Текст Софрония показывает, что при Модесте все было возобновлено по старому: также украшен был Анастасис снаружи колоннами и нишами, как в древнейшую эпоху, – но исчезли драгоценные решетки и бесчисленные дары.

Слово патриарха Фотия о Гробе Господнем¹⁷³ описывает его внешний вид теми же деталями, т. е. декоративную облицовку 11 колоннами вышиною в человеческий рост, а в промежутках сверху – арками, у Софрония – конхами, и над ними конически сведенною крышею. Мы ничего не узнаем из того же Слова Фотия о самом храме над Анастасисом, выражения: τέμενος ίερòν, μέσον τοῦ νεώ могут быть относимы и к ротонде, и к атриуму – этому священному участку, среди которого стоял Св. Гроб.

Весьма важно умолчание текста оды о месте, где хранилось в данное время Св. Древо Креста: известно из прежних свидетельств, что оно помещалось в особой нише восточного атриума базилики, и ниже мы будем иметь еще случай доказывать, что если базилика была восстановлена, то уже не имела атриума и пропилей, и что самый вход в базилику стал, со времен Модеста, общим с Анастасисом, – а именно перенесен на место современного входа.

Особенно важным указанием должно считать, что, по тексту нашей оды, путь к месту обретения Св. Креста шел вниз от солеи или бемы той же базилики, – о чем уже выше была сделана догадка. Далее, любопытно указание древнего места для орудий Страстей Христовых – на хорах базилики, – любопытно, между прочим, потому, что поясняет нам римское подражание этому обычаю в хранении подобных реликвий на хорах церкви Св. Петра.

Текст Софрония, ясно указывающий на существование базилики, построенной Модестом на месте Константиновой, позволяет нам окончательно опровергнуть произвольные догадки Вогюэ о том, что подземная церковь Св. Елены будто бы была единственною заменою древней базилики¹⁷⁴. Замечательное для своего времени сочинение Вогюэ является главным авторитетом во всем, что касается византийских памятников Палестины, а между тем сам Вогюэ, как и многие новейшие исследователи Палестины, сначала оставался при ошибочном убеждении в неподвижности византийского искусства, почему и были возможны случаи смешения памятников позднейшей эпохи с веком Константина.

Впрочем, для данного вопроса нам нет надобности попутно доказывать ошибку Вогюэ относительно времени происхождения подземной церкви Св. Елены (ниже мы укажем, по данным стиля, время происхождения ее колонн, время их переделки, а равно и время распространения примененной в церкви купольной формы): текст следующего по времени паломника Аркульфа (паломничество записано Адамнаном около 670 годов)¹⁷⁵, достаточно ясно говорит, что в его время (если не при Модесте) существовала надземная базилика на месте прежнего здания мартириума. Для наших целей этот текст также имеет свое положительное значение и к тому же почти вовсе не нуждается в толкованиях, а скорее в оговорках.

Аркульф описывает церковь, построенную над Гробом Господним, как большое здание, все построенное из камня¹⁷⁶, совершенно круглое, сведенное к одному куполу, поддерживаемому тремя концентрическими стенами, между которыми оставлены ходы шириною в обыкновенную дорогу.

Известно, что в недавней работе своей Моммерт¹⁷⁷предложил чрезвычайно остроумное объяснение графического плана церкви Св. Гроба начертанного Аркульфом около 670 г., и дал совершенно новое направление дальнейшим заключениям о форме этой церкви. Именно, Моммерт считает три концентрических круга, изображенные на плане и соответствующие трем «стенам», упомянутым в тексте, не стенами, рядом стоящими, как доселе все думали, но тремя этажами или стенами трех галерей, подымавшимися друг над другом. Обстоятельство это, будь оно принято, дает совершенно иное освещение для наших взглядов на конструкцию Анастасиса.

В церкви Св. Гроба, по словам Аркульфа, было устроено три абсиды или алтаря в трех местах средней стены¹⁷⁸, и в двух местах восемь входных дверей. Посреди ротонды был каменный киворий¹⁷⁹ высотою внутри в рост рослого человека с прибавкою до полутора фут; вход в киворий был с востока, а в северной части находился Гроб Господень. Приводим текст в переводе:

II. О церкви круглого вида, выстроенной над Гробом Господним. Эта весьма большая церковь, вся из камня, сооружена отовсюду с изумительною круглотою и от основания возвышается тремя стенами, над которыми поднимается вверх одна крыша. Между каждой стеною и другим боком находится пространство, соответствующее улице. В трех местах средней стены искусно сооружены три алтаря. Эту круглую и весьма высокую церковь, имеющую три вышеупомянутые алтаря, один обращенный к полудню, другой к северу, третий к западу, поддерживают двенадцать каменных столбов удивительной величины. В ней восемь дверей, то есть по четыре входа через три установленные друг против друга, с промежутками, стены; из них четыре выхода обращены к вольтурну, каковой ветер зовется и кекиас, а другие четыре к евру.

III. О виде самого Гроба и его шатра. В средней части этого внутреннего круглого дома находится круглый шатер, вырубленный из одного и того же камня, в котором могут стоя молиться девять человек, и от макушки стоящего человека не маленького роста до свода это зданьице приходится в вышину полтора фута. Вход в этот шатер обращен к востоку и весь шатер снаружи покрыт отборным мрамором, и верхушка его внешней вершины, украшенная золотом, поддерживает не малый золотой крест. В северной части этого шатра, внутри находится Гроб Господень, иссеченный из того же камня, но пол этого шатра ниже места гроба, так как от пола шатра до бокового края гроба считается в вышину мера как бы трех локтей. Так сказал мне Аркульф, часто посещавший Гроб Господень, и точно вымерявший.

В этом месте следует отметить разницу в названиях между гробницею (monumentum) и гробом (sepulcrum): тот, часто упомянутый круглый шатер, евангелисты часто зовут иным именем – гробницею: они говорят, что к ее дверям был привален и от ее дверей отвален, по Воскресении Господнем, камень. Гробом собственно зовется то место в шатре, т. е. в северной части гробницы, в котором покоилось положенное и обвитое плащаницею тело Господне; длину его в размере семи пядей Аркульф вымерял собственною рукою. И этот гроб не двойной, как ложно полагают некоторые, и не имеет некоей перегородки, высеченной из камня, которая проходила бы и разделяла обе лядвеи и голени, но весь ровный, представляющий с головы до ног ложе, могущее вместить одного человека, лежащего на спине; на подобие пещеры, он имеет вход с боку, обращенный на супротив по южной части гробницы, и сверху поднимается искусно сделанный невысокий купол. В этом гробе постоянно днем и ночью светят горящие двенадцать лампад, по числу двенадцати апостолов; из этих лампад четыре поставлены ниже, в углублении этого гробового ложа, а другие восемь горят, поддерживаемые маслом, помещенные выше, над краем, с правого боку.

Следует еще отметить и то, что мавзолей или гробница Спасителя, то есть часто упомянутый шатер, может быть по справедливости назван вертепом или пещерой, об которой, когда в ней был погребен Господь наш Иисус Христос, прорицает пророк¹⁸⁰, говоря: Сей вселится в высоце пещере камене крепкого, а немного спустя прибавляется для обрадования апостолов о Воскресении Господа: Царя со славою узрите¹⁸¹.

И так, изображение вышеупомянутой церкви с находящимся посреди ее круглым шатром, в северной части которого находится Гроб Господень, изъясняет приложенный рисунок, равно как и изображения трех других церквей, об которых будет речь ниже. Мы нарисовали изображения этих четырех церквей согласно с рисунком, который, как сказано выше, начертал мне святой Аркульф на вощенной табличке и нарисовали не потому, чтобы их подобие могло быть представлено в живописи, но для того, чтобы изобразить, хотя бы в таком плохом рисунке, гроб Господень, расположенный в средине круглой церкви, и разъяснить как ближайшую к нему церковь, так и ту, что расположена дальше.

Рис. 26.

IV. О камне, который был привален к двери Гроба и который ангел Господень, сошедший с неба, отвалил после Его воскресения, о шатре и гробе. Между тем, следует вкратце рассказать о выше упомянутом камне, который, по распространенному преданию, после погребения распятого Господа, был привален к дверям Гроба Господня; Аркульф говорит, что он рассечен и разделен на две части, из которых меньшая, обтесанная резцом, видна поставленною стоймя в виде четырехугольного алтаря в вышеописанной круглой церкви перед входом в часто упомянутый шатер, то есть в Гроб Господень, большая же часть этого камня, равным образом обтесанная, стоит в виде другого четырехугольного алтаря, поставленного на восточной стороне той же церкви и покрыта пеленами.

Аркульф на мой вопрос о цвете этого камня, внутри которого вытесан резцом часто упоминаемый шатер, вмещающий в северной своей части Гроб Господень, вырубленный из того же самого камня, из которого и гробница, то есть сам шатер, сказал: шатер гробницы Господней, не покрытый никакими украшениями внутри, и до ныне являет во всем своем углублении следы резца, который употребляли при этой работе долбившие или резавшие: цвет этого камня гробницы и гроба не один, но кажется, что перемешаны два цвета – красный и белый, вследствие чего этот камень представляется двухцветным. Но об этом достаточно сказанного.

V. О церкви Святой Марии, смежной с круглою церковью. Впрочем следует прибавить кое-что не многое об устройстве Святых мест. По правую сторону с тою часто выше упомянутою круглой церковью, которая также зовется анастасис, то есть Воскресение, потому, что построена на месте Воскресения Господня, смежна четырехугольная церковь Святой Марии, Матери Господа.

VI. О той же церкви, которая выстроена на месте Кальварии. Другая, весьма большая церковь, к востоку, сооружена на том месте, которое по-еврейски зовется Голгофа, на верху которой с канатов спускается некое круглое бронзовое коло с лампадами, а под ним поставлен водруженным большой серебряный крест на том же месте, где некогда стоял водруженным деревянный крест, на котором пострадал Спаситель рода человеческого.

В той же церкви, ниже места креста Господня, находится высеченная из камня некая пещера, где на алтаре приносится жертва за души некоторых более почетных лиц, тела которых, лежащие тем временем на улице, полагаются перед дверьми этой же Голгофской церкви до тех пор, пока не окончится святое таинство за этих усопших.

VII. О базилике, которую соорудил Константин по соседству вышеназванной церкви, на том месте, где обретен в раскопанной земле, после многих столетий, Крест Господень, под развалинами. К этой церкви на месте Кальварии, устроенной в четырехугольной форме, примыкает с восточной стороны смежная каменная базилика, с большим великолепием устроенная царем Константином, именуемая и мартириумом, сооруженная, как говорят, на том месте, где был обретен, после двухсот тридцати трех лет, дарованный самим Господом Крест Господень с другими двумя крестами разбойников, спрятанный под землею.

VIII. О месте жертвенника Авраама. И так, между этими обеими церквами попадается то знаменитое место, на котором патриарх Авраам соорудил жертвенник, на который возложил вязанку дров и, вынув, схватил нож, чтобы заклать сына своего Исаака; теперь там находится не малый деревянный стол, на котором народ предлагает бедным милостыню. К моим тщательным вопросам Святой Аркульф присоединил и следующее, говоря: Между анастасисом, то есть часто упомянутой выше церковью, и базиликою Константина находится некая площадка, до церкви Голгофской, в которой денно и нощно горят всегда светильники.

IX. Об экзедре, находящейся между церковью Кальварии и базиликой Константина, где хранятся чаша Господня и губа, с которой Он, вися на древе, вкусил оцет и вино. Между этой Голгофской базиликой и мартириумом находится некая экзедра, где есть чаша Господня, которую он, благословив собственноручно на вечери, накануне страданий, сам, участвуя в трапезе, передал трапезующим апостолам. Эта серебряная чаша имеет мерою Галльский секстарий и имеет в себе две ручки, прикрепленные друг против друга с обеих сторон. В этой чаше находится губа, которую распявшие Господа, наполнив оцтом и обложив иссопом, поднесли к Его устам. Из той же чаши, как говорят, Господь по воскресении пил, трапезуя с апостолами; ее видел Святой Аркульф и через открытое отверстие покрывающего ее ларца, собственноручно касался ее и лобызал: к этой чаше все городское население приходит с великим уважением.

X. О копье воина, которым он прободал ребра Господни. Тот же Аркульф точно также видел и то копье воина, которым он прободал ребра висевшего на кресте Господа. Это копие находится вделанным в деревянный крест в портике базилики Константина; древко этого копья расколото на две части, и его также город Иерусалим посещает, лобызает и чтит.

Мы не пойдем далее этой простой передачи точных показаний Аркульфа, которые констатируют окончательно тот основной факт, что сооружения Модеста имели целью восстановить Иерусалимскую святыню в прежнем ее виде. И потому считаем делом простого произвола заключение Вогюэ, что именно при Модесте, совершилось разделение одного храма на три части. Внимательное чтение текстов убеждает нас в противном или – еще точнее – ничего нам не сообщает в этом направлении, а напротив, как бы постоянно подтверждает, что никакой резкой перемены с Константина до времен крестоносцев в сооружениях над святынею Гроба не было, и если были обновления, то по старому. Из своего собственного плана, и забывая, что в нем многое основано только на догадке, Вогюэ извлек то положение, что Константиновские сооружения составляли один храм, и только точный комментатор «Сказания Епифания» решается отступить от этого положения, принятого на веру и огулом всеми исследователями. Текст Евсевия ясно говорит нам о сооружении около Св. Гроба (мы, однако, не знаем, была ли это ротонда), об атриуме, который окружал это сооружение и о базилике. Согласно южному климату, восточным обычаям, а наиболее показаниям Сильвии, мы должны считать три богослужебных места: 1) сооружение около Св. Гроба, 2) двор или атриум Св. Гроба с холмом Лобного места и 3) базилику¹⁸².

Те же три части знает игумен Саввинского монастыря Антиох, когда говорит о храмах, сожженных персами и восстановленных Модестом: Лобном месте, Св. Воскресении и «Честном доме (οἷκον) Св. Креста» – ведь и здесь ясно указан большой храм базилики, и малой церкви над Св. Гробом и Лобным местом. И потому, когда Аркульф говорит, что эти три части (при нем это уже церкви, т. е. здания с особыми стенами) соприкасаются, то нельзя или незачем понимать в смысле малого расстояния, а должно понимать буквально: за стеною часовни над Лобным местом была или начиналась западная часть базилики. И если прежде, во времена Сильвии, между Анастасисом и Лобным местом, была свободная площадь атриума, то в VII или VIII столетии, с постройкою большой ротонды, она также, быть может, соприкасалась с часовнею, сооруженной для покрытия Лобного места.

Выяснив это основное обстоятельство, мы можем не анализировать и той реставрации в плане сооружений Модеста, которую представил Вогюэ: если схема этих сооружений, нехитро составленная в рукописях, нас не удовлетворяет (см. рис. 26), то и реставрация, доселе единственная, не имеет значения по своей произвольности.

Свидетельства Епифания, монаха очевидца, составившего род путеводителя по Сирии, краткого, но содержательного и, по-видимому, точного, приобретают особое значение, благодаря замечательным комментариям русского ученого¹⁸³. «Посреди святого Града, так гласит этот текст, находится святый гроб Господень, и вблизи гроба Лобное место, где распят был Христос, имеющее в высоту уступов или ступеней тридцать шесть. Внизу распятия находится церковь и гроб Адамов. По средине между ними (близ них) лежит сад Иосифа, а к северу от сада темница, где были заключены Христос и Варавва. Между темницею и местом распятия находятся врата святого Константина, в которых были найдены три креста, и над вратами алтарь, где лежит чаша, из которой Христос пил уксус и желчь».

В.Г. Васильевский установил и общее положение построек над Св. Гробом во времена Епифания и выяснил точность и важность трех указаний его о месте: 1) сада Иосифа или бывшего атриума между храмом Св. Гроба (или Св. Воскресения) и базиликою Константина, 2) темницы Христовой, находящейся к северу от Голгофы и поныне (в северо-восточном углу нынешней церкви Св. Воскресения), там, где ее указывали уже в VIII–IX веках, и 3) врат Св. Константина, находившихся между (на линии с севера на юг) темницею и Голгофою.

В.Г. Васильевский занимался всеми этими вопросами «преимущественно с точки зрения взаимного отношения между зданиями» храма Св. Гроба, но анализ этого отношения устанавливает и для архитектурной истории этих зданий и их остатков основные положения. А именно, мы извлекаем, при помощи такой аргументации, ясное свидетельство крупной перемены, происшедшей во времена Модеста: новая базилика была ориентирована с запада на восток, получила новый вход из атриума Св. Гроба с монументальною дверью, и алтарную абсиду в восточной части, почему прежний вход через пропилеи и два двора уже тогда был закрыт. Обстоятельство, как увидим ниже, особо любопытное для понимания открытых русскими раскопками развалин Константиновских пропилей и древних стен. Конечно, не смотря на все искусство и ясность анализа незабвенного ученого, ему было трудно, с одними данными общих выражений древних авторов, оспаривать археологические взгляды Вогюэ, утверждающего, что базилика Константина исчезла уже в VII столетии и была заменена подземною церковью, вернее, часовнею Св. Елены над местом обретения Св. Креста: здесь требуется уже аргументация археологическая, надо доказать, что Вогюэ ошибается, принимая разные капители нынешнего северного нефа церкви Св. Воскресения за остатки Константиновской базилики, равно, считая конструкцию аркады (ворот), открытой на русском месте, также памятником Константиновской эпохи и пр. Вогюэ отождествляет нынешнюю церковь Св. Елены с Модестовым храмом Св. Креста не потому, чтобы он не знал, хотя частью, ясные тексты, гласящие о большой церкви, восстановленной Модестом, а потому, что археологические взгляды Вогюэ были основаны на первичных наблюдениях византийского искусства, когда происходило, так сказать, еще первое чтение его памятников, начальное знакомство сего содержанием, и вопросы хронологии еще не существовали. Надо доказать, что церковь Св. Елены, по своей купольной конструкции, не могла быть построена в начале VII века, когда купола даже в столице Византии только что стали известны в первом соединении их с четырехугольным основанием (в Св. Софии), а судя по всем данным, вместе взятым, построена не ранее X – XI века, т. е. как раз около времени Константина Мономаха, когда (как то доказывает В. Г. Васильевский) восстановлены были церковь Св. Воскресения и Голгофа, но храм Константина остался в развалинах. «Можно допустить, говорит В. Г. Васильевский, что церковь Св. Елены составляла особое подземное отделение уже в первоначальной базилике Константина: тут можно припомнить слова Евсевия о надземном и подземном, верхнем и нижнем ряде колонн в этой базилике; но и в описании, помещенном у Моисея Каганкатваца, во всяком случае, относящемся к периоду после персидского нашествия, говорится о верхних и нижних колоннах; следовательно, с таким же правом можно предположить существование подземного отделения во второй период, в Модестовском храме обретения Св. Креста, или Св. Константина». Существование крипты, как раз на месте церкви Св. Елены, допустить можно, пожалуй, еще в 1-й период, но ни в 1-й период, ни во 2-й нельзя допустить существования церкви Св. Елены, как известно, покрытой куполом, под церковью Св. Константина. Равно, сколько бы ни было крипт, они, по тому уже, что суть крипты, или скрытые подземные помещения, выходящие в церковь только особыми ходами, лестницами, крыльцами, не могут дать повода к описанию церкви с верхними и нижними колоннами, о чем мы уже достаточно говорили выше.

Однако, и тексты говорят убедительно на этот раз о том, что церковь Константина существовала: через нее, взломав ее двери, проникли сарацины в 966 г., в атриум церкви Св. Воскресения и подожгли ее запертые двери¹⁸⁴. Далее, между 980 и 1005 гг., производились «работы над куполом» церкви Св. Воскресения, и достроено то, что было разрушено и стояло без верха, «кроме свода (абсиды) Св. Константина, ибо он очень велик» (широк и потому был невозможен, для простых каменщиков) «и (поэтому) остался непокрытым. И в то время, когда управлял иерусалимским престолом патриарх Александрийский Арсений, после отъезда его брата, патриарха Ореста (986 – 1005 гг.) в Константинополь, был достроен свод Св. Константина и был восстановлен в прежнем виде».

Столь же ясно свидетельство об окончательном разрушении храма Св. Константина в 1009¹⁸⁵году: «церковь (Воскресения) была разрушена до основания, за исключением тех частей, разрушение которых было слишком трудно и уничтожение которых невозможно. И был разрушен Кранион и (василика) св. Константина и все, что находилось в ее пределах, и были окончательно уничтожены священные реликвии. И старался (посланный халифа Хакима) уничтожить Гроб Господень и стереть след его и разбил большую часть его и разрушил его. И было начало разрушения во вторник 5 Сафара 400 (28-го сентября 1009 г.). И были разграблены все ее имения (церкви) и завещанные (ей) имущества и захвачены вся ее утварь и металлические вещи». Известие это очень ясно, но, по-видимому, преувеличено: новая церковь Воскресения, восстановленная (начато через три года) между 1040 и 1055 годами, имела, по словам нашего паломника Даниила, «столпов облых (круглых колонн) 12, а 6 зданых» (сложенных из камня или кирпича), и, весьма вероятно, эти 12 колонн сохранила еще от древней церкви, так как в XII веке новых колонн для зданий уже не тесали в Византии, довольствуясь кладкою столбов. Далее, разрушена была лишь сводчатая ниша, покрывавшая Лобное место, или, точнее, Крест, поставленный на нем, и алтарь, а не самый Кранион, которого скала, конечно, сохранилась, и который так подробно и точно описывается Даниилом. Устройство полуоткрытой двойной ниши над Лобным местом (или Голгофою – как стали отныне называть его), сохранившееся целиком и доныне, принадлежит, скорее XII, чем XI веку, и потому же самому и мозаические изображения Распятия и Снятия со Креста (о которых говорит Даниил) исчезли: вместо них появились мозаические орнаменты, сохранившиеся на потолке и полу в правой или католической капелле.

Насир-Хосрау, арабский географ († 1080) рассказывает о церкви Воскресения (после ее восстановления в 1040-х годах)¹⁸⁶: «Церковь эта настолько просторна, что в ней могут поместиться восемь тысяч человек. Вся она тщательно разукрашена цветным мрамором, резною работою и живописью. Внутри церковь украшена римскою парчею и изображениями. Много чистого золота пошло на ее убранство. Во многих местах находится изображение Иисуса – да будет над Ним спасение! Сидящим на осле и изображение других пророков, как то: Авраама, Измаила, Исаака, Иакова и его сыновей, спасение да будет над ними! Эти иконы покрыты лаком из сандарусового масла, и каждая покрыта тонким стеклом, чрезвычайно прозрачным, так что оно нисколько не мешает видеть иконы. Сделано это для того, чтобы предохранить иконы от пыли. Прислуга ежедневно чистит эти стекла [стало быть, это не слюда]». В этом беспорядочном и невежественном описании много реальности. Очевидно, главною церковью была уже ротонда, и в ней именно размещалось 8000 человек. Но возможно, что облицовка пестрыми мраморами стен имела место не только здесь, но в Кранионе и в церкви Константина, и эти церкви были покрыты тою же живописью. Замечательно, что араб упомянул стенное изображение Входа в Иерусалим, а мы как раз от этого именно времени знаем чудную мозаическую картину этого сюжета в Палатинской капелле.

Тот же Даниил (1106–1108 гг.) много дивился мозаической росписи ротонды: «под верхом исписани суть пророци святии мусиею, яко живи стоять, а над олтарем (малым на западной стороне) написан есть Христос мусиею. В олтари же велицем написано есть Адамово воздвижение (т. е. Воскресение Господне по византийскому переводу) мусиею: горе верху написано есть мусиею Вознесение Господне, оба полы олтаря на обою столпу написано есть мусиею Благовещение». Эта византийская роспись исчезла бесследно (кроме сцены Вознесения (?): см. Ciampini, De aedificiis, tab. 33) вместе с латинскою переделкою храма, около 1130-х годов или в средине XII столетия: по верхним поясам ротонды были представлены пророки; в малом алтаре, в абсиде образ Христа; в большом алтаре¹⁸⁷ по среднему поясу абсиды Воскресение Христово, а в конхе Вознесение с предстоящими: Богородицею и 12 Апостолами. Важное указание Даниила – мозаика Благовещения на двух столбах перед абсидою: на одном Архангел, на другом Богородица, как было во множестве византийских церквей X–XII века, – важное потому, что может указывать на два такие столба, которые поддерживают купол в восточной части. Мы можем, поэтому, с некоторым правом, заключить, что при реставрации, носящей имя Константина Мономаха, с целью расширения ротонды, уже был неф (средневековый хор каноников, ныне греческая церковь Вознесения), а над нефом, перед абсидою уже был свод, стало быть, уже ранее крестоносцев, т, е. во времена Константина Мономаха ясно сознавали необходимость покрыть все крышею. Значит, не одно покрытие общею крышею всего храма в связи с ротондою было предпринято крестоносцами в 1130–1140 г., но и обделка всех частей святыни, а именно: Голгофы, ротонды, Св. Гроба, темницы Господней, пупа земного и пр. Между прочим исчезло оригинальное мозаическое изображение Христа, указываемое Даниилом в комарке (нише) над пупом земли, «вне стены великого алтаря», «за великим алтарем», с надписью: «се пядию моею измерих небо и землю», и появился ряд других мозаик в различных частях церкви, описываемых Кварезмием.

Во всяком случай, еще остается большая задача разобрать с современном храме, что именно уцелело от поздне-византийской эпохи, точнее говоря, от последней реставрации при Константине Мономахе, принимая, затем, во внимание общий характер отношения крестоносцев к завоеванной Палестине, в которой они не успели порядком ничего устроить, но за то, многое перевернули вверх дном, многое исказили и спутали. Так напр., ясно, что многогранные столбы, поддерживающее купол нынешней церкви Воскресения, не византийские и не те, что видел Даниил, а средневековые, так как столбы должны были быть четырехугольные (чтобы на них могли быть мозаические фигуры), а, потому, очевидно, что и весь купол целиком средневекового происхождения, что доказывается, впрочем, и арочною системою. Стало быть, крестоносцы должны были развалить прежнюю церковь Воскресения с нефом, куполом и абсидою, прежде чем начали строить широкий храм по своему вкусу. Конечно, какой сумбур от этого ни подымался, и какая путаница у новых хозяев храма ни происходила, все же были греки, которые могли указать на места, освященные преданием, но, при греческой легкости воззрений на предание, перестройка должна была многое сместить и спутать. Словом, если бы в истории храма Св. Гроба не было этого, краткого, но гибельного периода то, несмотря на все пожары и землетрясения, это был бы, действительно, памятник древности, тогда как в настоящее время это памятник средневековья, и древность приходится в нем «днем с огнем» отыскивать и в переносном, и в буквальное смысле, так как глухие потемки, царящие во многих частях храма, произошли от новой задачи подведения многих мелких и крупных церквей, часовен и капелл под одну крышу.

Тот же Даниил, покончив на Авраамове жертвеннике и темнице с перечнем всех святынь, лицезренных им в храме Св. Гроба, прибавляет: «И та святая места вся, под одиным покровом, суть по ряду вся к полунощию лиц». Свидетельство Вильгельма Тирского, писавшего уже в конце XII века, о том, что до латинян Голгофа, место помазания и другие святые места были отдельными капеллами и не были покрыты, нельзя понимать иначе, как общею крышею с храмом, тогда как, по Даниилу, все святыни, обращенные на север (но эти именно части находятся на южной стороне от Св. Гроба) были покрыты одним «покровом», вероятно, портиком. При переделке сохранилась мозаика в абсиде – Воскресение Господне, упоминаемое около 1165 года Иоанном из Вюрцбурга, стало быть, стена абсиды времен Константина Мономаха была, быть может, на месте нынешнего хора греческой церкви Воскресения, которого стена сохранилась от средневекового храма.

Очевидно из всего этого, что догадка Тоблера о том, что переделка храма состоялась между 1103 и 1130 гг., ошибочна, и храм мог быть построен только между 1140 и 1165 гг., когда его видел помянутый Иоанн Вюрцбургский¹⁸⁸.

Здесь же следует заметить, что греческое название нынешней церкви Воскресения исторически правильно: греческая церковь есть бывший неф Анастасиса, до преобразования этого нефа в хор (кафоликон, presbyterium) всего храма.

Еще важнее описание географа ал-Идрисия (писал в 1154 г.), как бы ни было оно хаотично, случайно и, на первый взгляд, непонятно:

«... Церковь Воскресения (ал-Кыям), которую мусульмане называют Кумамою, это та церковь, куда приходят паломники из всех стран румов, которые на востоке и на западе земли. В нее входят через врата с западной стороны: тогда вошедший очутится под тем куполом, который покрывает всю церковь; этот купол – одно из чудес мира; а церковь ниже этих врат, и никто не может спуститься в нее с этой стороны. В церкви есть ворота с северной стороны, чрез которые спускаются в нижнюю часть церкви по 30 ступеням. Эти врата называются вратами Св. Марии. Когда входящий спустится в церковь, то напротив него будет священная, почитаемая гробница с двумя дверями, покрытая сводчатым куполом, прочно построенным, красиво приподнятыми необыкновенно разукрашенным. Из этих двух дверей одна напротив севера, где врата Св. Марии, а другая напротив нее, с юга и называется дверями Распятия; над этою дверью церковная колокольня. Напротив этой церкви с восточной стороны есть громаднейшая церковь, в которой румские франки служат обедни, а на восток от этой священной церкви, немного на юг, находится та тюрьма¹⁸⁹, в которой был заключен Господь Мессия и место распятия Его. Что касается большого купола¹⁹⁰, то он кругл, открыт со стороны неба, и вокруг него изображены Пророки, Господь Мессия, Владычица Мария Мать Его и Иоанн Креститель, а над священною гробницею, в числе висящих над этим местом светильников отличаются три золотых...»

Из рассмотренных нами текстов, ясно, прежде всего, то общее положение, что храм Св. Гроба, от самого основания своего, представляла, комплекс зданий разного рода и назначения, а также расположенных, на различных уровнях, и потому самому составлял сложную архитектурную задачу, исполнявшуюся только в главных частях. Разбор древних текстов убеждает нас, что сооружение Константина вовсе не создало чего-либо цельного, а, напротив, с начала и до конца, образовывало две главные части, а после некоторого времени три: собственно храм Св. Гроба или ротонду, ц. Голгофы и базилику Константина. Равно и задача, исполненная крестоносцами и сохранившаяся, несмотря на пожары, до нашего времени, имела целью только покрыть, предохранить от разрушения святыни, а не сводить их в одно целое. Все эти части были определены взаимным отношением в пространстве и остались, поэтому, на своих местах, по именно, по этой взаимности, и менялись совместно, то вырастая, то умаляясь: одна часть дополняла другие, заменяла их. Само время мало по малу придало значение каждому уголку древнего храма, осмыслило все; его входы, ниши и экседры, дворы и притворы, а рефлекс грека и не знающее условий времени и места воображение сирийца населили каждый угол священными воспоминаниями, начиная с Авраама и кончая Св. Мариею Египетскою.

Какая высокая историко-культурная задача была бы достигнута историей этой святыни в связи с сакральной ее ролью в течении двух тысячелетий! В самом деле, мы не можем теперь даже предугадать, насколько выиграют напр., иные литургические толкования, если они будут основываться на истории храма Св. Гроба. Насколько выиграет, затем, самая история архитектуры и искусства, когда она выяснит себе вопрос о том, какие именно технические приобретения были здесь достигнуты, и как переход архитектурных форм храма Св. Гроба на Запад вызывал там развитие искусства.

Список архитектурных воспроизведений храма Св. Гроба Господня начинается с церкви Св. Креста Иерусалимского в Риме, будто бы построенной Св. Еленою на насыпной почве, привезенной с Голгофы. Затем по времени следует копия Св. Гроба, построенная будто бы Св. Петронием в Болонье в ц. Св. Стефана из белого мрамора, в 432 г., и ц. Куратора в Константинополе. Монастырь Св. Гроба в Валенсии был основан еще в VI в. Церковь Арх. Михаила в Фульде, верная копия ротонды Св. Гроба, была построена около 820 г., в X веке построена внутри Констанцского собора копия самого Св. Гроба. Начиная с XI века, появляется множество копий и подражаний¹⁹¹в Италии, Франции, Германии и Англии, иногда выполненных по точному нарочитому плану, добытому на месте, но именно эти копии XI века: во Флоренции (Borgo di san Sepolcro), в Нортгамптон, Камбрэ, Шлетштадте и пр., но именно все эти копии были впоследствии переделываемы по многу раз, тогда как позднейшие, уже не любопытные, которые копируют существующий храм крестоносцев, – сохранились.

Что касается древнейших памятников, то между ними надо различать, во-первых, подражание восьмиугольной церкви в Антиохии – знаменитому в древности произведению Константинова века, во-вторых между подражаниями и точными воспроизведениями. Все это представляет сложную работу, но весьма полезную по своим результатам всякого рода.

Вопросом о воспроизведениях храма Св. Гроба в христианской архитектуре занялся мимоходом Ж. Кишра, замечательный и непосредственный знаток средневековой, особенно Французской, архитектуры¹⁹². Наблюдая в так называемой романской архитектуре много церквей и капелл оригинальной круглой или подобной формы, он указывал на их происхождение от одного священного образца, данного в храме Св. Гроба. Правда, этот самый храм, возникший, по мнению Кишра, уже после разрушения базилики Константина персами, в VII веке, не был новостью: до него уже были S. Contanza, S. Stefano Rotondo в Риме и S. Germain-ÌAuxerrois в Париже (древнейшей формы), но, в своем типе круглого здания с крышею в виде усеченного конуса, с раскрытым верхом, храм Св. Гроба стал образцом для всей христианской Европы. Во Франции, в XI и XII веках исполнено несколько копий в больших размерах, которые, по вине своего покрытия, окончательно непригодного на Севере, не сохранились в своем первоначальном виде; только некоторые из них исчезли уже в нашем веке, а вполне уцелели лишь маленькие капеллы, издали подражавшие типу.

Но общий вопрос о типе может быть разрешаем только при помощи данных, собранных по памятникам всей христианской Сирии и потому должен быть пока отложен.

Рис. 27. План храма Воскресения с окружающею его местностью, сост. архит. К. Шиком в 1897 г. для Правосл. Палестинского Общества.

Сделанный нами анализ текстов приводит, далее, к постановке целого ряда частных вопросов. Первый вопрос относится к форме Константиновского Анастасиса, разумея под ним: а) украшенную архитектурно пещеру Св. Гроба и b) храмовое сооружение, окружавшее пещеру и находившееся в атриуме Св. Гроба. Сколько можно судить из текстов, а также из непосредственных изображений пещеры Св. Гроба (на ампуллах Монцы), она вовсе не имела вида того двухэтажного, каменного мавзолея, с массивными стенами, прорезанными вверху окнами, внизу дверью, как в последнее время полагали, на основании общего изображения надгробного мавзолея или круглой церкви (Мюнхенский диптих). Пещера Св. Гроба не могла иметь этого вида, так как она имела в древности свою естественную четырехугольную и продолговатую форму, но была украшена спереди портиком из 4 колонн, по бокам также колоннами, а в промежутках покрыта решетчатым трельяжем (transvolatile); верх был шатровой, конический, и крыша по краям образовывала конхи и камары.

Равно и самое храмовое здание, служившее местом собрания верующих перед Анастасисом, не могло быть каменным глухим зданием, если мы примем во внимание показание Сильвии. Скорее всего, это была круговая колоннада, по образцу указываемых нами древних памятников (см. Предисловие) и, быть может, открываемая нами в окружных колоннадах мечети Скалы или Омаровой и мечети Давида, если только верно предположение, что первая не имела сперва окружной стены.

Второй пункт – протяжение атриума, находившегося возле Анастасиса и имевшего четырехугольную форму. Чтение всех текстов нас убеждает, что атриум кончался как раз там, где и теперь начинается открытая паперть (parvis или парадиз) храма Св. Гроба, но был шире теперешней площади, а именно охватывал местности церквей Св. Иакова, Св. 40 мучеников и часть места Авраамиева монастыря. Таким образом, пределами атриума с западной и южной стороны были оставленный сооружениями Константина подъем местности; когда Сильвия говорит, что перед началом службы «открываются все двери Анастасиса» и «сходят все монашествующие и девы» или «сходит епископ» и т. д., то, по нашему мнению, эти ее слова указывают на то, что и прежде был (как и теперь есть) спуск из «патриархии», а стало быть, были лестницы или крыльца, ведшие на двор извне.

Далее, ясным пределом атриума по восточной стороне, является скала Голгофы, или вернее, Лобное место, оставшееся, после Константиновых сооружений, у стены базилики, или скорее, в ее стене и впоследствии уже обставленное декоративным крестом и нишею или экседрою.

Весьма любопытно, затем, как изменилось, за 50 лет, протекшие после построения храма, его богослужебное распределение, вырабатываясь постепенно из практических потребностей и религиозных нужд. Главным местом служения (по Сильвии) в конце IV века является, очевидно, Анастасис, а в базилике Константина служба происходит только по праздникам; и народ приходит обыкновенно прямо ко Св. Гробу, т. е. подходит к церкви не со стороны пропилей Константина, но с нынешней паперти. Очевидно, поэтому, что архитектор храма, располагая всю постройку, ориентировался в ней двояко: именно имел в виду во-первых, устроить пышный храм для всего города, в соответствие с древним еврейским храмом, и открывал его от рыночной площади (ныне улицы), а располагал на выровненной возвышенности, которую всю целиком звали Голгофою. Во-вторых, задачею архитектора было создать блестящую декоративную обстановку Св. Гроба во вкусе времени. Естественно, что алтарная ниша базилики не могла быть иначе помещена, как на западном ее конце, и для строителя оставалось еще совершенно неизвестным, как церковная практика распорядится с декоративным зданием вокруг Св. Гроба. Все это пришло после. Поэтому, весьма понятно, что базилика оканчивалась в атриуме Св. Гроба стеною абсиды, и только боковая дверь связывала две части храма.

Третий пункт, касающийся вопроса об архитектурном типе базилики, должен быть оставлен до времени без рассмотрения, и наши занятия ограничивались лишь задачею отыскать где-либо колонны базилики, которые не были никуда увезены и не могли, ни при каких пожарах и разрушениях, пропасть бесследно. О нашей догадке, что эти колонны и доселе находятся в мечети Омара, скажем ниже.

Четвертый пункт касается пропилей, их судьбы со времени сооружений Модеста. Наши соображения, что современная перестановка главного входа с восточного конца базилики на западную часть, началась с Модеста, должны быть подтверждены на самых остатках, тем более, что их понимание, в свою очередь, зависит от способа представления этой перемены в судьбах храма.

Пятый пункт – представляется для нас важным заключением, что стена абсиды базилики Константина Мономаха (базилики Воскресения) находилась или как раз на том же месте, где хор теперешней церкви Воскресения, и более, что стена этой абсиды в этом хоре должна быть сохранена до известной высоты.

Шестой пункт касается положения церкви Св. Елены, времени ее купольной постройки, происхождения ее колонн и отношения хода или спуска в эту церковь к абсиде древней базилики Константина.

Конечно, основною задачею или идеальною целью является отыскание следов древней базилики на месте, в исторической реальности, не в схеме научной реставрации. Для прежних исследователей это искание следов было всегда несколько загадочным, и известный Унгер решался уверять, что «ни один камень современной церкви не принадлежит первоначальному зданию».

Ныне, на русском месте, открыты монументальные руины пропилей древнего храма, и с них теперь должно начинаться всякое его исследование.

Это открытие Константиновских сооружений на «Русском месте» (см. табл. ХХХV–XXXVI), было собственно важнейшим археологическим открытием и действительным исследованием по истории храма Св. Гроба.

Православное Палестинское Общество, которому мы обязаны этим блестящим открытием, простерло свое внимание к науке древности, настолько, что собрало и издало в переводе все тексты исследователей, относящиеся до развалин, как существовавших издавна на русском месте и вблизи от него, так и вновь найденных (см. Прилож. IV к 7 вып.). Из этого собрания явствует, что уже первые исследователи Щульц, Вильям и Виллис, угадали его значение (Вильям, стр. 113): сообщая об остатках гранитных колонн, пилястра и стены, образующих портал, нам прибавляют, с ударением, что развалины приходятся на месте, где «должны были находиться пропилеи Константиновой базилики». Робинсон, оспаривая замечание, что эта древняя стена могла быть городской стеной, уже прямо ставит, хотя в виде предположения, эти остатки в связи с пропилеями Константина или Модеста. Из слов Крафта видно, что, с самого начала исследований Иерусалима, эти остатки портала давали многим идею искать здесь остатки городских ворот и городской стены, но и Крафт и Тоблер (этот последний – в первом сочинении о «Голгофе») этого не признали и также продолжали считать развалины остатками пропилей.

В «новых исследованиях» 1857 года, Робинсон подтвердил свой прежний взгляд и еще присовокупил, что так как руины пропилей гораздо ниже поверхности земли в западной части, то возможно, что первоначально от них вели ступени вверх к атриуму. Палестинская Комиссия занявшись очисткою русского места от мусора и обнаружив при помощи арх. Пьерроти древние остатки, присоединилась к общему мнению, которое видело в них портики и пропилеи древнего храма.

Еще ближе подошел к предмету известный Вогюэ: относя все найденные развалины к базилике Константина (ib., стр. 122), он вновь произвел раскопки на их месте и в пределах возможного в то время анализа, исследовал первый развалины со стороны стиля. «Колонны, говорит он, оказались вполне византийского типа (Вогюэ отличает этим эпитетом IV–VI в. по Р. X.): стволы серого гранита, профиль пьедестала особенно изящен; разрез нижнего валька колонны, превосходящей значительно полукруг (см. рис. Прилож. IV, стр. 123), весьма характеристичен; эти базы колонн можно сравнить с базами колонн Вифлеемской базилики и с базами внутренних колонн Золотых ворот; менее классической формы чем первые, они далеко не так испорчены как вторые; кроме того, они опираются на пьедесталы, ломаные линии которых, хотя носят на себе признаки римской эпохи, но времени упадка искусства. Следовательно, общий стиль вполне подходит к царствованию Константина».

Наконец, тот же Вогюэ догадался, почему линия пропилей по фасаду находится не на одной оси с атриумом: «эта неправильность, говорит он, произошла от того, что при постройке хотели воспользоваться остатками массивной древней стены».

Эту древнюю стену Вогюэ считает остатками второй Иерусалимской городской стены, и римскую кладку извнутри объясняет тем, что «строители базилики, понятно, желали этою облицовкою древних стен, достигнуть соответствия с остальными частями атриума».

Последнее, есть простая догадка, ничем не подкрепляемая, раз, что остальных частей атриума не нашли (доселе), тогда как первое заключение, что в развалинах монументальной стены, сложенной из камней с выпусками, мы можем видеть древнюю еврейскую стену, основывается автором на целом ряде непосредственных аналогий.

В заключение, Вогюэ сообщает свой взгляд и на существующую ныне в 15 метрах к югу от угла пропилей арку или, скорее, руину бывшей прежде тройной монументальной арки, от которой уцелела только одна боковая, малая арка, и то в сборном виде, а именно, как говорит Вогюэ, «одна из ее капителей была взята от центральной арки, другая – есть византийская кубическая капитель, украшенная крестом; но центральная арка, от которой сохранился всего один пилястр – римской работы. Коринфские капители, украшенные в середине узлом, с двумя птицами по бокам, довольно хорошего стиля».

Как ни поверхностно здесь описаны капители, как ни обще определен стиль, Вогюэ стоит здесь на почве фактического наблюдения и непосредственных выводов. Напротив того, довольно неожиданным является соображение, что эта тройная арка, хотя позднего времени, построена на месте древнего входа в город: не всякая такая арка непременно образует ворота – наоборот, такие отдельные случаи были, очевидно, наперечет и всегда принадлежали не простому входу, а триумфальному, и потому являлись чаще монументальными сооружениями. И потому, Вогюэ требовалось здесь построить ряд доводов, прежде чем заключать к

Судным воротам, через который И. Христос был веден на Лобное место.

Но, по существу дела, Вогюэ был едва ли не единственным археологом, занявшимся палестинскими древностями с точки зрения стиля и имевшим для того необходимые знания по истории искусства. Достаточно сравнить в пределах данного вопроса последующие описания английских топографов (Вильсона – ibid, стр. 129–130; Кондера – ibid, стр. 132), чтобы видеть их приемы: позднейшую византийскую кубовую капитель они определяют только «каменною глыбою, грубо высеченною»; противополагают византийскую капитель коринфской; усматривают перестройку в том, что одна пята арки опирается на пилястр, а другая на колонну; против замечания Вогюэ, что коринфские капители составляют пару, измерениями доказывают разницу, и древнехристианские символы объясняют при помощи Данта и т. д. Наконец, вывод, что эти капители, может быть, принадлежали неизвестному дворцу пресловутой Елены царицы Адиабенской, можно назвать прямо забавными.

Итак, по словам Предисловия (вып. VII, стр. VII), сводя вместе, видим, что до 1872 г. были отысканы и открыты раскопками: остовы колонн с их продолжением, остаток стены с пилястром и на запад от него угол с выступом древней стены и на юг развалины арки; «связи между всеми этими остатками не было определено».

На том же русском месте, близ храма Воскресения Христова в Иерусалиме, были произведены археологические раскопки известным ориенталистом Клермоном Ганно в 1874 году¹⁹³), но ученые результаты этого расследования появились впервые через 26 лет в особо вышедшем сочинении в 4-й главе первого тома. Эти исследования сосредоточены были на двух местностях: местности больших сводчатых ворот на юго-восточной стороне и большой стены к северу от ворот. Исследователь, обнаружив основание ворот, которым принадлежат оба пилястра, заключил, что эти ворота принадлежат византийской эпохе и что различные и разновременные капители этого свода указывают на разновременный архитектурный материал, вошедший в состав этого сооружения. Камень, с украшениями в византийском стиле, найден был также в основании двух арок. Между воротами и большою древнею стеною с выпусковыми камнями, обнаружен был помост из плит, расположенных на разных высотах, что могло произойти, как говорит автор, или от сооружений различного времени, или от различных архитектурных уровней. Наконец, обнаружив на большом расстоянии эту древнюю выпусковую стену, Клермон Ганно осмотрел и обнаружил во всех подробностях фасады зданий, обращенных к русскому месту с южной стороны и составляющих внешнюю стену здания времен крестоносцев, принадлежавшего к монастырю каноников Св. Гроба. Клермон Ганно обнаружил здесь характерную средневековую сечку камней, знаки каменотесцев, внутренние своды, окна и пилястры, к сожалению впоследствии заложенные стенами комнат, сооруженных над Авраамиевским монастырем.

Новое и наиболее решительное движение вопроса, связанного с этими руинами, последовало в результате обширных и полных раскопок, производившихся в 1883 году Палестинским Обществом под наблюдением известного археолога о. архимандрита Антонина, на всем пространстве русского места. Главнейшим результатом раскопок было то, что разъединенные доселе части руин представили ясное целое, и те самые остатки, которые исследователями были определены, как следы древних городских стен, ныне объяснили всем известное недоумение относительно Константиновой базилики, а именно, что «отысканные колонны пропилей (см. то же Предисловие, стр. X) оказывались не на одной оси с храмом Воскресения, а представляли отклонение в южном направлении. Такое отклонение оставалось неразъясненным, пока не были исследованы найденные древнееврейские стены, которыми воспользовались строители Константиновских сооружений для стен базилики; а так как стены эти лежали не на одной оси с храмом Воскресения, то и пропилеи, параллельные к ним, отклонились на юг». Здесь, для точности, следует только, вместо слов: «для стен базилики», поставить: «для фасада пропилеев», или для стен здания, так как здание собственной базилики оканчивалось, несомненно, далее на запад.

То же обстоятельство признано и знатоком местных древностей, архитектором Шиком (Записка его, напечатанная в VII вып. Прав. Пал. Сборн., стр. 39–56). Ему принадлежат, в данном случае, несколько любопытных заключений по вопросу о сохранившихся под мусором и ныне открытых следах древних стен, примыкающих к пропилеям. По мнению Шика, этими стенами прямо определяется направление базилики: по южной стороне, восточной и отчасти западной, благодаря, в последнем случае, показанию остатков стен в храме Св. Гроба и скалы, выходящей на поверхность земли. Далее, нефы древней базилики, по взгляду К. Шика, совпадают с нынешними стенами, а в северо-западном углу двора Абиссинского монастыря сохранился будто бы остаток древней базилики, угол, соединявший средний неф с наружным портиком. Все эти заключения имеют вес лишь благодаря авторитету местного знатока, но ничем не доказаны, кроме своей связи с теоретическою реставрацию храма, делающей их только подозрительными. С своей стороны мы предпочитаем не принимать этих заключений на веру, пока не будем в состоянии их проверить на деле.

К сожалению, исследование Шика по вопросу о новооткрытых руинах, ограничилось одним пунктом, именно значением древней еврейской стены, вошедшей в состав пропилеев. Заключения Шика о роли «византийской» или «Константиновой» арки сделаны мимоходом и небрежно, равно как ничем не доказано, что арка, непременно, должна была находиться над проходом или дорогою. Напротив того, уверения, будто бы автор, при раскопках, в одном только подвале различил постройки шести различных эпох, мало внушают доверия уже своею излишнею притязательностью. Точно также неудачны в логическом и археологическом отношениях попытки г. Шика отнестись критически к описанию Евсевия. В статье есть прямые несообразности: потолок базилики был будто бы убран драгоценными каменьями, помост украшен разноцветными мраморами (стены были облицованы) и базилики на Востоке получили купола уже в IV веке. Приложенный к анализу Шика план древней базилики допускает возможным опустить большой купол на круг из колонн – задачу, осуществленную впервые по счастью только в плане и избавляющую нас от излишнего труда разбирать основательность плана.

По наблюдениям Шика (Записка VII вып., стр. 54–55), оказывалось: 1) Восточная и южная наружные стены базилики Константина совпадают с ныне открытыми остатками. 2) «Западная стена проходила там, где в нынешнем храме Св. Гроба находят много остатков древних стен и где скала выходит на поверхность земли». Но Шик отождествляет трехсторонний атриум Евсевия с ротондою. 3) «Нефы совпадают с нынешними стенами и перегородками». 4) В северо-западном углу Абиссинского двора сохранился остаток самой базилики, составлявший угол, который соединял средний неф с наружным портиком. 5) Местоположение столбов северного нефа совпадает с южною стеною Коптского монастыря и находится далее в подвалах дейр Исаак- Бека.

Но собственно исследование Шика (ibid, стр. 39–56) ограничилось вопросом о значении древней еврейской стены, вошедшей в состав пропилей. Что касается заключений его же о роли, которую могла играть в этих руинах «византийская» или даже «Константинова» (как решались ее называть) арка, то эти заключения сделаны мимоходом и крайне неудачно. Откуда напр., видно, что арка была перекинута через проход или дорогу, под которой был открыт канал и пр., и для чего бы это было сделано? Неверно, далее, что разбирать остатки стен по их принадлежности бесполезно (стр. 41): так, как этот анализ сделан в записке арх. Антонина, очень полезно, а так, как сделано попутно (стр. 41 и вновь стр. 219) у Шика, что в одном подвале он различил постройки шести эпох, конечно, не внушает никакого доверия. Почему бы цистерны не могли быть внутри замка, и отчего это неудобно и нездорово (стр. 45) и почему четырехугольник должен быть «замком» (что́ тоже Акрою), остается неизвестным.

Еще слабее в логическом отношении и до крайности слабы со стороны техники и истории замечания Шика «о сооружениях Константина», по Евсевию, на что было указано и прежде. Здесь, наряду с верным, крупные ошибки против археологии (восточные базилики имели купола; смешаны два понятия базилики: храма вообще в первые века и продолговатого церковного здания без купола) и против текста Евсевия – даже там, где он вполне ясен.

Словом текст¹⁹⁴ в данном случае вполне отвечает достоинству приложенного к нему реставрационного плана древней базилики, в котором громадный купол опущен только на круг колонн – чего не решился бы проектировать никакой архитектор для постройки – и что́ возможно при изображении разве мыльного пузыря, каким по существу и по форме является второй купол этого пресловутого плана: появление купола самим автором объясняется кратко, некоторого рода Witz`ем, что для увенчания здания необходим был этот венец.

Но и самое исследование древней еврейской стены, предполагаемого рва при городской стене много повредило вопросу: вместо того, чтобы идти от известного к искомому иксу, определять возможно точнее реальные остатки, сперва установить, что именно мы имеем перед собою, остатки какого рода построек, какую кладку, каких зданий и эпохи, статьи Шика подали повод к дальнейшим топографическим элукубрациям. Шику нужно было из остатков создать замок, арка стала триумфальными воротами, их сопоставили с аркою Ecce homo, по совершенно случайной комбинации этой последней с традиционным латинским крестным путем, стало возможным толковать об арке византийской на древнем, истинном пути. Словом, возник ряд догадок, которых остроумие заставляло жалеть о недостатке основательного исследования, о чем жалеет уже проф. Гуте (ibid, стр. 253).

По гипотезе К. Шика¹⁹⁵, передний фасад базилики Константина должен был находиться не на месте, открытом русскими постройками, но со стороны церкви Св. Гроба, абсида же базилики на восточной ее стороне (как в обычном византийском плане). Разбирая эту гипотезу, Клермон Ганно¹⁹⁶ назвал ее «революционною», в смысле крайней, совершенно недопустимой новости: он отрицает это предположение, прежде всего, собственными, ему одному принадлежащими, аргументами. Куфическая надпись, открытая на месте бывшей мечети у лестницы с восточной стороны базилики, указывает, по словам этого ученого, на входную лестницу, на входную дверь вверху этой лестницы, на преддверие или паперть базилики, на ее пропилеи, от которых сохранилось несколько колонн и баз in situ. Шик сам признает и лестницу и портик (колоннаду) при восточной стене, но пытается объяснить их двумя колоннадами, фланкировавшими (?) глухие стены базилики на северной и южной сторонах и двумя боковыми лестницами (никуда не ведущими?). Для времени Константина не было обязательным располагать церковь с запада на восток, и базилика Тира была также, как и Иерусалимский мартирион, обращена на запад, а мартирион находился, по отношению к Св. Гробу, в особых условиях. Breviarius точно определяет (ок. 530 г.): intranti in basilicam magman (sancti Constantini), ab occidente est absida». Наконец Клермон Ганно ссылается на планировку Константиновой базилики в Мадебской мозаике, которая представляет храм, очевидно, в первоначальном плане, данном при Константине, так как если бы мозаика относилась (была бы начала VII в., как другие мозаики Мадебы) даже ко времени после реставраций Модеста, то все же реставрация эта не могла простираться до коренного изменения плана.

Клермон Ганно¹⁹⁷ заявляет, что был «поражен» неправильностью прямого угла, образуемого восточною и южною частями стены, неправильностью, доводящею этот угол до 96° или 97°, и придающею зданию базилики трапециеобразную, а не прямоугольную форму. По этой причине Клермон Ганно даже не решается видеть в данной стене часть самого здания, а только предполагает в нем род ограды вокруг базилики, которой неправильности вызваны или местностью или соседними пристройками. Но подобные неправильности наблюдаются во многих византийских храмах, самой совершенной конструкции, как напр. в Св. Софии Константинопольской, где ни один из средних столбов не представляет точных геометрических форм и каждая линия дает самые разнообразные уклонения в кривизну.

Что же касается дальнейших предположений (сделанных с оговорками) того же ученого, что ограда составляла своего рода «харам», а в нем различные святилища: базилику (в размере Вифлеемской), атриум, анастасис, то эта гипотеза, будучи явно, восточно-мусульманского происхождения, совершенно не идет к типам нам известных древнехристианских базилик.

Работы экспедиции сосредоточились на техническом ознакомлении с открытыми руинами и их подробное фотографирование: полученные снимки позволяют каждому судить о пропилеях.

При взгляде на главную стену пропилей (фот. 663 и 664), ясно, прежде всего, что она находится в первоначальном положении, т. е. сложена и не была переложена: всюду наблюдается безупречно ровная линия кладки, которая не может сохраниться при перекладке. Особенно ясно можно видеть это обстоятельство на фот. 664, в смыкающемся углу, где линии рустик или выпусков необыкновенно верно приходятся друг к другу, так что, очевидно, эти насечки сделаны отчасти уже на месте после кладки и не были никогда потревожены. Тоже самое должно заметить о среднем камне, положенном в нижнем ряду сверх природной скалы, высеченной с уступом, и также не сдвинутом с своего первоначального ложа.

Кладка стены, к которой примкнута позднейшая арочная дверь, видная на фот. 67,также относится к древнейшему периоду, т. е. эпохе Константина по искусству сшивания разнообразных плит, еще имеющему характер римский, а не византийский. Наоборот, арка, видимо, византийской кладки. К древней кладке должно отнести и нижние два ряда кладки стены, продольно идущей от пропилей на фот.667 и 668.Стена поперечная, сохранившаяся на значительную высоту (6 рядов) и поперечная к этим рядам, поздневизантийской дурной кладки.

Отлично видна, наконец, поздняя византийская кладка в куске поперечной стены с известною аркою на фот.670 и 671: эта стена времен Модеста, сложенная частью из древних кусков, но уже мелких, обильно связанных известью и пригнанных друг к другу, без соблюдения рядов и сшивок, без притески камней после кладки.

В эту стену вставлены именно те пилястровые капители, которые заставляли видеть в ней остаток Константиновых сооружений, но которые, при внимательном рассмотрении, указывают, напротив, на время Модеста, когда эта стена и арка были сооружены. В самом деле, только верхняя капитель на левом пилястре на углу стены (табл. XXXVI) может почитаться первоначальною, т. е. принадлежащею именно этому углу: капитель эта вполне соответствует по размерам пилястру, который имеет вверху поясок в виде выступающего тора по краю плиты, на которой капитель поставлена. Рядом с высеченным пилястром ясно виден излом древней стены, направляющейся книзу, за которым кладка, кроме верхнего ряда, уже перебита, т. е. имеет ряды неправильные, сложенные из древних, хорошо обтесанных и других грубых кусков, и перебивку рядов и связей и кончается у арки, не образуя уже никакого пилястра. Между тем, в пяту арки вставлена опять тождественная по рисунку и фактуре пилястровая капитель на этот раз, без полочки внизу и урезанная, а, с угла поломанная, стало быть, вынутая тут же из мусора или другой разобранной стены. Сразу ясно, при взгляде на фот.670, что эта капитель понадобилась здесь не столько для арки, сколько для соответствия с поздневизантийскою кубовою капителью, на которую арка опущена.

Итак, если эти капители одновременны, то их размещение не одновременно, как не одновременна с ними же арка. Тип кубовой капители указывает на VII–VIII столетие, к тому же времени относится и арка. Спрашивается: к какому времени относятся капители и угол стены, признаваемый нами одного с капителями времени?

Мы находим здесь тип коринфской капители, с толстыми листьями аканфа, как бы приподнятыми над поверхностью, которая намеренно углублена, и для удобства каменотеса листы сужены, вытесаны каждый отдельно. По корзине капители расположены три пояса аканфов, а на верху, в самом углу, завитки с геракловым узлом в средине; карниз состоит из зубчатого пояска. Но этот тип, хотя начавшийся в IV веке, представляет особенности в исполнении, а именно: листья аканфа на данных капителях так мелко, сухо нарезаны или насечены, что в их фактуре ясно заметно тождество с орнаментикой «Золотых ворот». Напротив того, подобного типа капитель в церкви Св. Анны (фот. 680), отличается более широкою манерою, что видно по массивной сердцевине, ясному рисунку лопастей, еще сохраняющих античный тип, тогда как здесь, в листьях нельзя почти различить этого расчленения на лопасти. И потому, относя напр., капитель Св. Анны к V веку, мы должны считать капители Пропилей или той же эпохи, или весьма мало отстоящими друг от друга. Затем, важное обстоятельство заключается и в том, что найденная при раскопках пилястровая капитель (фот.676) тождественна с двумя капителями арки и потому как бы указывает, что некогда целый ряд подобных капителей был употреблен здесь для орнаментирования неизвестной нам в точности постройки, и что эти капители принадлежат другому зданию, бывшему здесь или по близости в V веке или даже в сравнительно позднейшую эпоху.

Сущность вопроса сводится, стало быть, к точному определению эпохи капителей по их орнаментации и форме аканфовых листьев. А так как, открытая ныне лицевая колоннада Пропилей найдена без всяких признаков переделки и реставрации, в виде руин, сохранившихся под мусором, от времен Константина, то часть стены с аркою должна принадлежать временам Модеста.

От колонн Константиновых пропилей уцелели теперь только безобразные обрубки (фот.662–702), но и в них легко угадать древность памятника: еще виден обезображенный, но древний пьедестал, того типа, который знаем в Вифлеемской базилике, мечети Дамаска и пр. Заметная во второй колонне база имеет тот же рисунок, что и в колоннах (фот.847) Вифлеемского храма, т. е. широкий тор внизу и вверху, мягкий, срезанный и поделенный желобком. Колонны монолитные, малого размера, и сломаны на одной высоте, они, по-видимому, тождественны по диаметру с заложенными в стену колоннами хора нынешней церкви Воскресения. Конечный, а может быть, и угловой пилястр (фот.672) имеет базу подобного рисунка, но с некоторою вариациею в нижней части, вызванной четырехугольным рисунком базы. Следует заметить, при этом, что базы древних колонн Омаровой мечети или заделаны, или заменены мусульманскими и потому не могут служить для сравнения; напротив того, базы колонн в мечети Эль-Акса, также взятые из древнего здания, оказываются подходящего рисунка. Колонны Пропилеев поставлены на особые четырехугольные (около 1 м.) пьедесталы, подобные тем, что в мечети Дамаска, церкви Вифлеема, Омаровой мечети и мечети Эль-Акса. Эти пьедесталы вообще свойственны всем римским постройкам Сирии и отсутствуют в греческих базиликах. Любопытно, поэтому, что в позднейшую эпоху, когда преобладали формы византийские, мы видим или низкие пьедесталы, сохранившие едва треть высоты прежних, или прямо одни базы, поставленные на плинтус, узкую плиту (см. фот. северного нефа храма Св. Гроба, сним. 588–590).

Из капителей и кусков орнаментального карниза и пр., найденных в развалинах Константиновых пропилей, наиболее интересна пилястровая капитель на фот.676: мы легко, при сравнении, заметим ее сходство с капителями, сохранившимися в стене арки, и ее различие с ними. Тот же рисунок аканфов рядами, одного за другим, те же сомкнутые острия лопастей, те же завитки и узел на верху, но характер работы иной, более небрежной и более широкой манеры, по которой эта капитель подходит к указанной выше капители из раскопок на месте церкви Св. Анны.

Что касается, затем, определения первоначального плана Пропилеев, на основании найденных остатков, оно не может быть исполнено ранее свода всех данных о постройках в греко-римскую эпоху подобных зданий, и в частности пропилеев Баальбека и др. Можно указать лишь на некоторые общие черты, которые устанавливаются аналогиями: близость и даже связь пропилеев храма Воскресения с языческими святилищами и их торжественными входами, равно связь с устройством зданий малоазийских и сирийских феократий, жреческих и храмовых общин. Далее, по отношению к форме этих входов можно указать на обычное их обособление в виде отдельного корпуса над воротами («порта»), на обычную лестницу, крылья главного корпуса, устройство лицевого продольного портика и пр.

И вообще, хотя главным предметом наших занятий в Иерусалиме был храм Гроба Господня, но самые эти занятия были, скорее, подготовительными, в смысле собирания материалов для разрешения столь же важных, сколько трудных и сложных вопросов об этом памятнике. И потому, впредь до окончательной разработки этих материалов, сравнительно с другими памятниками, наш отчет должен ограничиться перечнем пунктов исследования и объяснять только те, которые стали ясны при самом осмотре и которых указание может быть полезно в современной литературе вопроса.

Для удобства ориентировки и следования мы предпочитаем придержаться естественного порядка, т. е. рассматривать части храма одну за другою, как бы осматривая его, начиная со входа, в современном его состоянии. В храме Гроба Господня все, начиная со входа, является вопросом, а при полной смутности наших сведений о храме Константина, нередко, вопросом тяжелым и сложным.

Известно из анализа свидетельств у паломников и Евсевия, что древний храм Анастасиса, построенный Константином, а затем и отделенный от базилики храм Воскресения, времен Мефодия, имели боковой вход с южной стороны. Спрашивается, насколько современный вход в храм Св. Гроба, находящийся, как известно, с южной его стороны, соответствует древнему? Интерес в решении этого вопроса, очевидно, капитальный, так как от него зависит топография древнего храма.

Современному входу предшествует, как известно, обширная четырехугольная, замощенная площадь, заступающая роль атриума и ныне в известных торжественных случаях, напр. церемонии омовения ног, которая и в древности происходила именно в атриуме. Место получило свое современное устройство в средние века, в виде открытой площади итальянского типа, с портиками по трем сторонам, из которых сохранилась только одна южная сторона, отделявшая площадь от улицы. Доселе на верхней ступени спускного крыльца остались базы от стоявших здесь колонн, и в одном углу есть еще вделанный в стену барабан колонны, а в другом углу к стене приделана полуколонна, и на нем византийская капитель корзиночного типа, дающая повод полагать, что в данном случае в колоннаде все другие капители были сборные из другой, разобранной византийской постройки. Пример подобного же употребления византийской капители VI века в портике атриума соседнего монастыря иоаннитов указывает, по нашему мнению, на эпоху построения нашей колоннады, ограждавшей в средние века parvis (парадиз) или паперть Гроба Господня от улицы.

Невозможно решить, какое именно византийское здание было разобрано для украшения атриума храма Св. Гроба, но всего вероятнее, что эти капители происходят уже из построек времен Модеста. Часть свода, уцелевшая над капителью, показывает, что портик состоял из средневековых остроконечных арок.

Постройки по обе стороны площади относятся к позднейшей эпохе – XV–XVII векам, что доказывается, между прочим, тремя гранями абсиды греческой церкви Св. Апост. Иакова, остатками купола этой церкви и ее фресок.

Но если всмотреться в характер атриума, если сопоставить крайнее неудобство этого входа именно уже в средние века, станет понятно, что этот двор, окруженный портиками, принадлежал еще первоначальной базилике Константина, был сохранен, затем, для Св. Гроба и Голгофы и принят латинянами, как единственное место входа со времен турок. Таким образом, первый шаг по направлению к храму Св. Гроба убеждает нас, что сила предания, теснота места, издревле оспариваемого и повсюду откупленного, как и отсутствие инициативы и средств для монументальной переделки, совместились здесь для того, чтобы сохранить следы древней святыни.

Настоящий атриум не был, как видно из древних текстов, двором базилики, но сначала атриумом Анастасиса, а затем двором Головы.

Статья проф. Стрыговского: «значительный остаток сооружения Константина Вел. на месте Св. Гроба», составившая V-ю главу разобранного нами его сочинение о «Востоке и Риме» в древнехристианском искусстве, заслуживает особого упоминания. Автор хочет доказать, что весь южный фасад современного храма Св. Гроба, кстати заключающий в себе ныне единственный вход в него, имеет происхождение древнехристианское, точнее говоря, целиком сохранился от времен Константина и будто бы уже в его сооружении образовал часть атриума ротонды и часть бокового фасада базилики. А так как доселе полагали, что ни одной части этой великолепной базилики не сохранилось, и разве только из ее материалов построены (при Модесте, или при крестоносцах, что остается доныне под вопросом) некоторые части современного здания, то понятен живейший интерес подобного заключения со стороны талантливого наблюдателя. И действительно, ему, вслед за догадками археологов и архитекторов (Адлера, частью самого Вогюэ) легко удалось доказать, что плитный резной карниз, украшавший стену этого фасада, относится ко времени Константина Великого, показать сравнительно его стильные особенности. Но проф. Стрыговский доказывает более того, что эти карнизы находится тут на первоначальном месте со времен Константина, что самая стена выступающего фасада и вся та боковая стена, которая к нему справа примыкает и по которой проходит тот же карниз, также уцелели с того времени, и что в первоначальном храме эти части были наружными стенами атриума ротонды и самой базилики. Конечно, такой важный и несколько неожиданный вывод автор делает не без оговорок, что его гипотеза есть только опыт, что в сложной истории храма Св. Гроба заключены величайшие трудности, и хотя сделано уже много специальной работы, но недостает общей художественно исторической постановки, нет научной основы.

Общий разбор гипотезы профессора Стрыговского сделан был в сообщениях Палестинского Общества (том 13, часть 2, № 1) профессором Д.В. Айналовым. Признавая древнехристианское происхождение скульптурных карнизов, украшающих современный южный фасад церкви Св. Гроба, автор этого разбора решительно отказывается признать такую же древность за самою стеною фасада, на которой укреплены карнизы и считает ее средневековою. Действительно, если принять гипотезу Стрыговского, пространство, которое останется, в таком случае, для атриума между ротондою и базиликой, будем очень малым, тогда как Евсевий и некоторые паломники открыто и с ударением объявляют атриум, окружавший Гроб Господень, очень большим. Стрыговскому приходится в данном случае, прежде всего, доказать, что Евсевий и паломники ошибаются в своих показаниях, но нельзя строить гипотезы на основании подобных предположений. Далее, Стрыговский предполагает, что выступ южного фасада современной церкви Воскресения точно соответствует ширине западного атриума в Константиновых постройках: опять-таки подобное заключение идет совершенно в разрез с тем, о чем говорят нам тексты. Далее, на основании сведения в тексте монаха Епифания, что врата базилики Константина находились между «темницею и местом распятия», должно отодвинуть фасад Константиновой базилики дальше на восток, что также увеличивает размеры атриума. Автор указанного разбора отрицает также – и вполне справедливо – что Константиновский атриум мог быть двухэтажным, как то приходится доказывать Стрыговскому, на основании современного фасада. В заключение, должно однако сказать, что этот современный фасад может быть даже несколько древнее постройки крестоносцев, так как его общая форма частью соответствует типу фасадов восточных церквей: для примера укажем на западный фасад Белого Монастыря, близ Сохага, на краю Ливийской пустыни¹⁹⁸. Возможно, что западный фасад выстроен в целом еще во времена Константина Мономаха, только переделан, украшен порталами и скульптурами при крестоносцах.

Иные исследователи находили, что готический стиль современного фасада, особенно в его орнаментике, содержит местные восточные элементы, что указывают напр. в рельефных фризах, которыми украшены оба портала (табл. XXXVII и фот.571 и 572): однако, ничего собственно восточного рельефы не содержат – это прекрасная композиция и резьба ранней французской готики. Иное дело колонки, которыми обставлены порталы – они взяты из туземного византийского здания, хотя капители к ним приделаны в средние века, одного типа.

Внутри храма Воскресения особенную важность представляют детали северного нефа с остатками византийской колоннады (табл. XXXIX) и капители ее (591–596), также церкви св. Елены и ее капителей (табл. XL).

В самом деле, самого поверхностного сравнения фотографических снимков с видов северного нефа храма Воскресения и с капителей мечети Эль-Акса достаточно, чтобы убедиться в тождестве капителей этого нефа с капителями мечети Эль-Акса, построенной из материалов различных Иерусалимских церквей, сооруженных в VI–VII стол. На одной из капителей северного нефа храма Воскресения мы (рис. 28) видим тождественную плетеную корзинку, на другой – вариант коринфской византийской колонны VI в., с тем же сухим, по энергическим характером (что в орнаментике «Золотых ворот») листвы, крохотными едва заметными завитками и пр.; совершенно ту же резьбу и тот же способ резьбы и даже те же размеры. Но в мечети Эль-Акса мы имеем ряды таких одиноких колонн здесь одна колонна больше, другая меньше, и капители их тоже сборные, очевидно, времен Модеста. Капители за № 591–592 средневекового происхождения. Капитель на снимке (рис. 29) в типе VII века, но более ремесленной работы или пострадала от повторительных побелок.

Рис. 28. Иерусалим. Церковь Св. Воскресения. Северный неф.

Напротив того, капители колонн, на половину замурованных в окружном коридоре или ходе церкви Воскресения (№ 601–604) принадлежат, по-видимому, более ранней эпохе, представляют чистый коринфский тип капителей переходного времени IV-го столетия, но, вследствие царящей в этом хоре темноты, лишь с большим трудом могут быть различены.

Рис. 29. Иерусалим. Храм Св. Гроба. Северный неф.

Самые колонны отличаются замечательною стройностью (измерить диаметр нельзя, так как колонны представляют теперь лишь полуколонны), а капители их имеют тройной пояс аканфов с легкою пластическою формациею листвы и свешивающихся верхушек, более свободного рисунка, чем даже капители Вифлеемской базилики. Впрочем, действительный характер этих капителей может быть определен только тогда, когда, за отсутствием света, капители будут отформованы и могут быть хотя в гипсовых снимках рассмотрены на свету, а не в полутьме коридора или на фотографиях, полученных при помощи магнезиального освещения. Любопытною является капитель на рис. 30.

Снятое нами на фотографии за № 605 окно с восточной стороны представляет, по-видимому, с правой стороны такую же древнюю коринфскую капитель IV столетия с куском роскошного резного карниза, украшенного аканфовыми листьями.

Маленькая церковь, носящая ныне имя Св. Елены (табл. ХL) и занимающая лишь малую долю прежней базилики Св. Креста, любопытна во многих отношениях, но в данном случае мы не можем останавливаться на вопросах топографических и исторических, и ограничимся только указанием некоторых пунктов археологического наблюдения. На первом, конечно, месте, стоит вопрос о времени происхождения общей постройки этой церкви с ее куполом и остроконечными сводами, опертыми на колонны.

Рис. 30. Иерусалим. Храм Св. Гроба.

Очевидно, уже по образцу средневековых романских крипт, в церкви Св. Елены купол утвержден на четырех низких колоннах (почти столбах, так как они очень низки, в половину размера против низкой византийской колонны). Капители, взятые для столбов, были очень широки и велики, и каменотес приладил их к столбам, стесав весь нижний пояс, а побелка, ложившаяся сверху, окончательно обезобразила их прекрасный рисунок. Капители, в большинстве, тождественны с мечетью Эль-Акса, и потому весьма естественно предположить, что церковь Св. Елены устроена одновременно с этою мечетью из того же материала.

Рис. 31. Иерусалим. Храм Св. Гроба. Церковь царицы Елены.

Рис. 32. Иерусалим. Храм Св. Гроба. Церковь царицы Елены или Обретения Св. Креста.

Одна капитель справа (рис. 31) того самого коринфского типа, что́ в нефе мечети Эль-Акса с прижатыми широкими листьями и маленькими свешивающимися верхушками; другая (рис. 32) также из толстых и узких листьев, высоко поднимающихся над поверхностью, исполненных только сверлом, очень грубо, каждый лист отдельно, имеет себе подобную в рис. 45. Две капители (фот.606 и 607) с корзиночною формою в среднем поясе того же типа, что во многих капителях Эль-Акса.

Любопытнейшая капитель, ныне во дворе бывшего монастыря иоаннитов, слева при входе во второй двор, и очевидно, происходящая из бывшей церкви Божией Матери, построенной Юстинианом, оказывается тождественною с равеннскими колоннами колоннады на площади В. Эммануила, также церкви S. Apollinare in classe, как то доказывается сравнением (фот.661 и Ricci Ravenna, № 10228, 10327 – 10328 и др.). Нижняя часть калатоса капители покрыта в два пояса большими листьями аканфа, расположенными несколько в бок или вкось, обыкновенно с наклоном на правую сторону, причем лист почти до половины перегибается и свешивается, образуя причудливые формы, как будто листья изгибаются по калатосу под давлением ветра и даже завертываются – верхняя часть направо, нижняя налево; по низу идет прекрасный венчик верхушек аканфов, охваченных тором, и подобный же венчик выступает поверх калатоса, под абаком; этот последний остается вогнутым и орнаментирован лавровым венком. Равеннские капители не имеют, правда, этого определенного движения листьев в бок в той степени, как в иерусалимской и афинской капителях, однако их основное построение то же и рисунок необыкновенно грузных перегнувшихся верхушек отвечает мелким зубчатым лопастям, и жирным листьям, разделенным только наколами.

Капитель двора иоаннитов, издаваемая нами в табл. XLII, быть может уцелела от древней церкви Св. Марии Латинской, которая, в свою очередь, является преемницею предполагаемой церкви Божией Матери, построенной в VI-м веке возле храма Гроба Господня. Этот замечательный тип капителей с развевающимися листьями заинтересовал не даром археологов в самое последнее время. В новейшее время такую капитель из церкви Св. Аполлинария во флоте издал Ригль в указанном сочинении на стр. 39, сопровождая ее эстетическою оценкою, правда в области тех же общих понятий: живописного, индивидуалистического, тактического и оптического и пр., которыми этот автор играет, без всякой видимой пользы для дела. Профессор Стрыговский¹⁹⁹ указал целый ряд подобных капителей с пригнутыми ветром листьями в церкви Св. Параскевы в Халкиде (нижний и верхний ряд листьев пригнуты ветром в разные стороны), один фрагмент в Акрокоринфе в музее Аргоса, в одной базилике Сирии и в церкви Св. Дмитрия в Солуни.

Купол Скалы или мечеть Скалы (Куббет ес-Сахра) или так называемая Омарова мечеть (построенная в 691 году) Абд-эль-Меликом, по капителям своих сборных колонн, была для нас также одною из важнейших задач изучения. В настоящее время точно установлено, что мечеть эта построена Халифом Абд-ель-Меликом, по единогласному свидетельству арабских хроник, в 72 году геджры, а не халифом Ель-Мамуном, который приказал уничтожить имя своего предшественника и поставить свое собственное, забыв изменить и указанную дату²⁰⁰.

Трудности, встреченные при фотографировании мечети, особенно вследствие слабого освещения, при исполнении снимков внутренности мечети, были главною причиною того, что их исполнено мало (снимки 709–711), и капители требовали бы, для их снимания, лесов, чего сделать было нельзя, а потому неизбежные деформации при снимании снизу препятствовали получить удовлетворительные снимки: весьма жаль, конечно, что и вообще доселе не было сделано снимков и другими с капителей.

Все снимки капителей в издании Вогюэ передают, по обычаю, лишь общий стиль коринфского ордена и потому не имеют настоящего значения.

Далее, мы не имели времени перемерять диаметр колонн, различить их на месте по типам капителей, баз и пьедесталов, по характеру и достоинству монолитов. Мы успели только заметить, что двенадцать колонн внутренней колоннады, окружающей священную скалу, одинаковой высоты и имеют одинаковые базы и пьедесталы, за немногими, быть может, исключениями. Правда, эти колонны разных мраморов: есть (кажется) cirollino, есть verde antico, но также и из редчайших пестрых мраморов, желтого с черным, розового, пурпурного и пр. При взгляде на колонны, легко убедиться в их происхождении из одного здания, но это здание никак не могло относиться ко времени Адриана: все капители, кроме одной, много двух, не ранее IV века и потому, всего вероятнее, происходят целиком из базилики Константина, и разве только позолота капителей возобновлена арабами да отшлифованы самые барабаны, пострадавшие во время пожара.

К I–II столетиям по Р. X. относится капитель, снятая за № 715 (рис. 33), еще вспоминающая древние греческие типы: здесь аканфовые листья охватывают округлую корзину капители, только по низу ее, двумя поясами, над которыми эта корзина оставлена гладкою, и только под абаком широкий карниз из овов с большими волютами, изящно выкругленный и накрытый вырезным абаком, венчает капитель.

Все прочие капители (не могли быть сняты фотографом, потому что из средины мечети, от Скалы, нам снимать не позволяли, а из коридора эти капители были в полутьме) воспроизводят очень близко тип Вифлеемской базилики²⁰¹.

Рис. 33. Иерусалим. Мечеть Скалы.

Иной характер и значительное разнообразие представляют капители второй или внешней колоннады, числом 16, которых барабаны, также драгоценные, не сохранили, однако, своей древней шлифовки. Здесь капители имеют сверху еще кубовый наглавник, служащий, впрочем, только для увеличения высоты колонны, а не как посредник между собственною капителью и широкою пятою арки, которую в поздневизантийской архитектуре привыкли оканчивать подобным наглавником. Куб этот, всюду гладкий и лишенный профилевки, а потому достаточно безобразный, плохо вяжется с фигурным вырезным абаком, еще сохранившим вогнутую линию. Самая капитель (см. рис. 34, № 712) может быть названа характерною и даже щеголеватою капителью V столетия, или даже конца IV века. Одного взгляда на эти топорщащиеся листы, с примкнутыми друг к другу лопастями, чрезвычайно энергичного и живого рисунка, достаточно, чтобы не смешать с позднею капителью VI в., мелочною и безжизненною. Здесь и волюты еще велики, и усики по средине сохранены, а над ними удержано подобие нераспустившегося листа пальмы. Листья аканфа могут считаться наиболее характерными представителями дикого и колючего аканфа греческого типа; листья расположены только в два пояса, очень широки и толсты, но уже не эластичны. Иногда верх занимает жемчужный поясок и овы, а абак разной, разделан волною (№ 714, рис. 35).

Рис. 34. Иерусалим. Мечеть Скалы.

Совершенно иной тип капителей и иные колонны, дурного мрамора, плохой шлифовки, с низкими поздневизантийскими базами, встречаем мы в портиках, окружающих октагон и носящих или громкие названия: «врат рая», «врат цепи», также южных и западных ворот. И это обстоятельство служит, в наших глазах, не малою поддержкою гипотезы, указанной выше, что мечеть, построенная над Скалою, первоначально ограничивалась двумя описанными концентрическими колоннадами, т. е. круглою основою здания, копировавшего храм Св. Гроба, тогда как октагональная стена, украшенная по низу мраморами, а по верху фаянсами, позднейшего происхождения.

Рис. 35. Иерусалим. Мечеть Скалы.

Таким образом, и здесь имеем сбор, и капители «Омаровой мечети» дают смешанный выбор вариантов коринфского типа позднейшего типа: по-видимому, или строители разобрали для мечети не одну только базилику Константина, но много других христианских зданий, или же самые эти здания уже были сборными.

Так, во входном внутреннем портике мечети (фот.711) две одинаковых колонны отличаются друг от друга. Корзина капители здесь имеет сильно преувеличенное расширение на верху, своего рода развал; на корзине всего два пояса аканфовых листьев, нижний низок, из широких, остролопастных листьев, верхний из длинных листьев с закручивающимися лопастями, оба плотно прилегают к поверхности. Капители по небрежности типа и фактуры принадлежат, как мы сказали, IV–V веку.

Рис. 36. Иерусалим. Мечеть Скалы.

Весьма разнообразны капители V века (и даже IV в.) на колоннах, помещенных в наружном портике (фот. 702): листья толсты и грузно поднимаются над поверхностью, благодаря тому, что промежутки глубоко просверлены; острия лопастей сомкнуты. Капители колонн, поставленных в кругу, лучшего, хотя сухого и схематичного рисунка; исполнение их, без позолоты, теперь сильно обезобразившей рисунок, весьма энергичное и характерное. Основною чертою листвы является ее резкая угловатость и острота лопастей: листья топорщатся, друг от друга отодвигаются, живо и эластично перегибаются и перекидываются лопастями; сердцевина сильная и крупная, на ней посажен лист из пяти лопастей, сомкнутых взаимно с соседним листом помощью соответственных изгибов. После сверла, вся капитель пройдена резцом, особенно углублены с энергиею, хотя схематично, острия листов (см. фот. 712–718, рис. 36–38). Иногда изгибы листьев становятся, видимо, игрою для резчика, разнообразящего одни и те же мотивы всевозможными комбинациями.

Рис. 37. Иерусалим. Мечеть Скалы.

Иногда (фот.714) резчик сокращает или опускает усики и завитки, и напротив развивает аканфы верхнего пояса, видимо щеголяя своим уменьем расположить торчащие концы листа по округлой капители и прикрыть их нижним рядом так, чтобы зритель мог различать продолжение контура верхних листов. Напротив того, в других капителях тип возвращается к трем поясам (фот.718). Чрезвычайно характерна листва зубчатых аканфов, в которой уже нельзя разобрать рисунка отдельных листьев, но все получает характер колючей, топорщащейся растительности одного куста (фот.719, рис. 38).

Все это разнообразие манер, вариантов и приемов уборки и украшения коринфской капители явилось, конечно, в результате утраты определенного ее шаблона, который мы знаем со времен Адриана до Константина в Сирии.

Рис. 38. Иерусалим. Мечеть Скалы.

Отчего произошла эта утрата великолепного, хотя тяжелого и скучного шаблона, можно выяснить только в результате сложных наблюдений на разных пунктах; наша задача ограничивалась местным историческим типом.

Мечеть Эль Акса представляет, в свою очередь, несколько типов капителей, VI столетия или, точнее, Юстиниановской эпохи, хотя вполне тождественных по рисунку здесь нет, как будто резчики, попав, наконец, на свой пошиб, соперничают в изобретении новых форм и вариантов, что служит отчасти доказательством национальности Юстиниановского орнаментального типа. Основанием типа служит известная в Юстиниановскую эпоху цветочная корзина, проявляющаяся иногда прямо в реальном подражании плетеной корзины, из которой уже подымается купа листьев с волютами, в то время как низ корзины окружен поясом аканфовых листьев. Однако форма тонко сплетенной из прутьев корзины, с коринфским абаком наверху и гуськом внизу, составляющей исключительно все тело капители (фот.742, рис. 39), встречается редко, кажется, – в одном случае.

Рис. 39. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

Тип, воспроизводящий формы античной коринфской колонны, может быть производим из типов времени Константина и в иных образцах изящен: аканфовые листья расположены двумя рядами, прикрывающими друг друга; листья отличаются высотою и стройностью, но нарезаны или как бы напилены мелко, без пластического изгиба и выпуклостей; пучки сжатых листьев в профиль выходят наверху и прикрывают тонкие побеги, имеющие вид усиков; гзымз разделан орнаментальными поясками из лавров, щитков и т. д. Таковы капители на снимках: 738, 748 и др. (рис. 40).

Рис. 40. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

Менее изящна третья форма капителей, плотно покрытых как бы прижавшимися к фону аканфовыми листьями в три и четыре пояса, без волют, вместо них крохотные овы, а в промежутке, с крохотными едва заметными усиками и узелком, в роде пальметки по средине: три образца этой капители, вероятно, относящейся к V столетию, отличаются превосходною работою и мелкою резьбою, но в тонко насеченных листьях нет ни эластичности, ни, главное, основного типа листовых жилок; особенно характерною является свешивающаяся верхушка листа как то отделенная от листа, как едва развившаяся почка (см. фот.740, 743–744, 751, рис. 41–42).

Сверх того, в мечети Эль-Акса видим целый ряд капителей мелкого размера (фот.739:746), небрежной и поверхностной работы, но весьма характерных форм, которые, по признаку зубчатых листьев, мы считаем возможным относить ко второй половине V или первой половине VI века, словом, ко времени предшествующему Юстиниановской эпохе (рис. 43).

Капитель мечети Эль-Акса, видная на фот.737, кат. 853 (рис. 44), один из лучших образцов новой византийской капители. Она начинается снизу обычным поясом аканфов, которые, на этот раз, согласно мощному, грузному характеру колонны и капители, также широки и упруги, лист тесно жмется к корзине, и только маленькая верхушка в роде отдельного цветка или розетки свешивается наверху. За этим капитель раздувается, и по выпуклой полосе ее идет великолепно выработанный, крутящийся завитками и кружками, пышный побег аканфа, который мы привыкли встречать на византийских карнизах. Как раз и здесь мы находим перетяжку или поясок в виде гирлянды, и тело капители стянуто, а затем и вся корзина, покрытая опять поясом аканфов, из круглой формы переходит в четырехугольную. Все это тяжело, неуклюже, приземисто, но характерно и энергично.

Рис. 41. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

Подобная же капитель, такой же отличной фактуры, но еще более простого и целесообразного рисунка, делающего честь византийским каменотесам, имеет по средней выпуклости полосу как бы открытой, освобожденной от листьев корзины, превосходно изображенной плетением и каемкою (фот.741, рис. 45). Здесь верх образуется купою листьев, как бы выбившихся из тесной корзины. Капитель имеет близкое сходство с колоннами церкви св. Елены, обезображенными побелкою. Несравненно грубее в том же роде капитель на рис. 40 (фот. 745).

Рис. 42. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

Рис. 43. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

Одного взгляда на внутренность среднего нефа мечети Эль – Акса на снимке 734 (851 по кат.) достаточно, чтобы убедиться, что эта мечеть целиком арабской постройки, и что средний неф никак не может происходить от древней христианской базилики, что, напротив того, арабы укоротили самые колонны, оставив от их ствола только 4 модуля, а вместе с капителью и базою 51/2 модулей, так что колонны представляют, сравнительно с подымающимися выше остроконечными арками, ряд низких столбов, связанных деревянным, протянувшимся по этому ряду, брусом. В этом ряду все капители, кроме одной, на один фасон, и очевидно, взяты также из среднего нефа разобранной христианской базилики: представители этого типа изображены на снимках 743–744 и отнесены нами (по времени, т. е. по характеру и исполнению) уже к третьей форме, в тех видах, что хотя все эти три типа относятся к VI веку, но первые два, по оригинальности Юстиниановской орнаментации, могут быть с вероятностью поставлены в первую половину VI века, тогда как эти сухие подражания прежней коринфской капители могут быть помещены только во вторую половину века или даже первую половину VII века. Итак, по типу капителей мы имеем в мечети дело не с остатками церкви Девы Марии, так называемой церкви Введения, построенной Юстинианом, так как, прежде всего, находим здесь очень разнообразный сбор капителей и колонн, более или менее отовсюду привлеченных для постройки.

Рис. 44. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

Цельный характер имеют разве колонны зеленого мрамора, поставленные у столбов, на которые опущен главный купол, увенчавший (в позднейшее сравнительно время) конец среднего нефа: между их капителями есть типы конца V века, с перегибающимися листьями, расчлененным верхом и прочими приметами древнего образца (фот. 747), но за то и весьма причудливыми позднейшими капителями с явным огрубением в формах (739, 745, 749, рис. 40) или даже арабскими подражаниями византийскому оригиналу (фот. 750).

Из отдельных экземпляров капителей, находимых или в боковых нефах, или в поперечном, обращают на себя внимание: капитель, изображенная на рис. 40 (снимке 738), хотя также VI века, но более изящных и не так тяжелых форм, как другие; здесь есть по углам волюты, листья только в два пояса, подымаются прямо, но по изгибу корзины, имеют свесы только по углам, под волютою.

Капитель (рис. 39) фот.742 напоминает колонны маленькой мечети Давида и имеет определенный тип коринфской капители, как бы опущенной до верху в плетеную корзину.

Рис. 45. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

Снимок 745 (рис. 40) очень любопытен по своим позднейшим грубым формам: на место пальметки, на верху капители помещена плетеная корзинка с плодами, выдвинутая на половину и потому сохраняющая волнообразную форму Юстиниановской капители. На следующем 746 нумере мы видим эту типичную капитель византийской столицы VI–VII веков, переданную в ажурной резьбе, облегающих грани капители листьев, довольно внимательно. Наконец капитель № 748 мы решительно относим к лучшим работам IV–V века; хотя, против Вифлеемской базилики и Омаровой мечети, здесь только два пояса листьев и развит из них только первый, но вся тонкая детальная разработка, ясность пластических форм и свобода лепки указывают на отличную постройку, от которой уцелела эта капитель.

Рис. 46. Иерусалим. Мечеть Эль-Акса.

В заключение следует сказать, что наши занятия мечетью естественно ограничивались изучением этих ясных остатков древнего христианства и не могли идти далее; отрицая, однако, совершенно существование какой-либо части древней базилики, мы полагаем, что эта мечеть целиком построена халифами на месте древних портиков или колоннад, что она, затем, была расширена более, чем вдвое, а при крестоносцах также увеличена и, главное, переделана в церковь.

Только тогда этой церкви, согласно с утвердившейся, в эту смутную эпоху, легенде, что Дева Мария жила в Иерусалимском храме, дано было имя церкви Св. Девы или Введения во храм, и стало быть совершенно напрасно искать именно здесь церковь Марии Новой, бывшую где-то на Сионе или около него.²⁰²

Церковь во имя Богоматери была построена Юстинианом в Иерусалиме, по представлению Саввы Освященного, посланного к царю патриархом Петром (524–544) с прошением основать в Иерусалиме больницу для паломников и кончить новую церковь Богородицы, начатую архиепископом Илиею. Юстиниан, снисходя на эти просьбы, послал в Иерусалим архитектора Феодора, который и построил через 12 лет великолепный храм и церковь, превосходившую, будто бы, все, что было известно ранее и за исключением Св. Софии Константинопольской, так как она была построена позднее.

Известный Клермон Ганно²⁰³ решительно высказывается против допускаемого многими отождествления «Новой» базилики во имя Богоматери с современною мечетью Ель-Акса. Помещая сам базилику близ Сионских ворот (Баб-ель-Махар`бе (?) или близ Баб-Неби-Дауд, на основании одного места в арабских хрониках, этот ученый выставляет против помянутого отождествления одно возражение, которое представляется непреодолимым. Именно: юстиниановская базилика еще существовала в IX веке, и принадлежала христианскому культу, как свидетельствует Commemoratorium 818 г. Между тем мечеть Эль-Акса была главнейшим святилищем ислама со времени завоевания.

Описание мечети Эль-Акса, построенной в 73 году геджры, дано в собрании арабских историков²⁰⁴: «мечеть простирается с юга на север состоит из 7 нефов, возвышающихся на мраморных колоннах и каменных столпах; число колонн 46, из них мраморных 33, 12 каменных, под крышею два ската; столпов 40; три нефа крыты деревом, средний, высший, имеет крышу в два ската, прочие нефы построены в виде сводов, два на восток и два на запад. У южной стенки с восточной стороны находится Колыбель Иисусова. Длина мечети 100 локтей, ширина от восточной двери до западной 76 локтей».

По отношению к христианским исчезнувшим ныне памятникам, но сохранявшимся долго, после завоевания, важны сведения о находившихся на площади Харама «Рынке знаний» и «Колыбели Иисусовой». Первое сводчатое место с михрабом было, очевидно, в XI веке руина какой-либо христианской экседры или ниши. Названо оно было так, по всей вероятности, «служителями для возбуждения любопытства обращающихся к ним посетителей», как поясняет и историк в этом месте. Иные будто бы называли эту группу «Вратами Раскаяния», так как пребывание грешника в молитве на этом месте вело к прощению греха, который будто бы записывался чудесно на дверях дома израильтянина и оставался до тех пор, пока Бог не прощал его.

Несколько мраморных плит, уцелевших от христианской церкви, можно видеть заделанными в стены «мечети Омара» или купольной. Так на одной стене заделана опрокинутая низом плита балюстрады с двумя венками на разводе (фот.699, по кат. 802). В портике, с правой стороны от входа, вделана небольшая плита с натуральною «игрою природы» – теневым изображением на белом мраморе двух птиц, пьющих из чаши (фот. 702–703, кат. 805–806).

Совершенно разрушены и разобраны были по частям в первые же годы торжества Ислама церкви Св. Софии на месте претории Пилата (затем церкви Пилата) в месте Антониевой башни, церковь Анны (или «Расслабленной»), церковь Стефана за Дамасскими воротами, церковь Гефсиманской Богоматери и «Новая базилика», находившаяся в неизвестном месте на Сионе. Откуда были взяты капители и колонны новых мечетей и куда пошли материалы разобранных церквей, вряд ли когда-нибудь будем знать мы точно.

На таких же сборных византийских колоннах: 6 внутренних и 11 внешней колоннады сооружено крохотное купольное здание так называемого «Купола Цепи» или «Давидова места» (Мехмет Дауд). Капители «Давидова места, в большинстве, относятся к излюбленному типу ажурных плетеных корзин после Юстиниановой эпохи. Чаще всего, корзина капители, как и подобает плетеным изделиям, избегает обычной округлой формы, получает форму «на углы», гранями, сборками; чем резче эти грани, чем они эластичнее вылеплены, и чем ажурная резьба глубже, тем капитель эффектнее. Рисунок плетения – трельяжный, из растительных разводов, иногда с фигурами птиц (фот.724–729, рис.47–51), иногда только из аканфовых лопастей и кружочков с трилистником внутри или лилиею (фот.727), или из трельяжной лозы (фот.731). Огрубелый тип представляют самые грани корзины в виде ажурных пальметок с разводами внутри, в которых вписаны ромбы и лилии (фот.728 и 746, рис. 52); такой тип орнаментации, допущенный в церкви Св. Виталия в Равенне только для плоской декорации некоторых кубических трапеций, заменивших кое-где капители, в Сирии разработан уже пластически и дал довольно тяжелую форму. И вообще, этому роду трельяжных корзин в Сирии не могло быть удачи уже потому, что здесь резьба искусных резчиков по мрамору заменилась сверлением каменотеса по дурным породам известкового камня, а постоянная побелка, практикуемая мусульманами в их мечетях, еще более уродует грубую резьбу. Капитель, изображенная на рис. 49, тождественна с капителью собора VI века в Паренцо, в Истрии.²⁰⁵

Рис. 47. Иерусалим. Мечеть Давида.

Одна капитель мечети Давида (си. 725, рис. 47), принадлежащая к лучшим, исполнена еще в античной форме, изящна по рисунку: это композит, с поясом овов по карнизу капители, под ним два ряда сильно выпуклых (над поверхностью поднятых) листьев, и под ними торус, но спиленный варварски, для того чтобы пригнать капитель к более тонкой колонне.

Рис. 48. Иерусалим. Мечеть Давида.

Рис. 49. Иерусалим. Мечеть Давида.

Вместо жил здесь видим ряд просверленных дырочек – причудливая форма, входящая в общую ажурную орнаментику V века²⁰⁶. Вместо прежних энергичных и широких лопастей с тремя острыми концами, дающими подозревать иглы, лист поделен на много мелких лопастей (около 12–14) тонкими зазубринами.

На другой капители (сн. 730, рис. 51) находим ту же манеру ажурных наколов, но указанное сходство с капителью Золотых ворот Константинополя дополняется еще венцом как бы выступающих из корзин верхушек аканфовых листьев, а вместо пояса овов плоский абак покрыт из-под низу густою листвою, образующею как бы края чаши (фот.725, рис. 47).

Гораздо более старого характера сохранилось в капители, снятой под № 726, рис. 50: здесь еще видим манеру сверлить вглубь в капителях V века, но грубое углубление фона вокруг каждого листа заставляет относить капитель к VI веку.

Чрезвычайно любопытны субструкции в каменной обделке горы Мориа (фот.780 и 779) под мечетью Эль-Акса и особенно подземный ход с лестницами, на столбах, известный под именем «Двойных Ворот» табл. XLII), и направляющийся с севера на юг, в виде двух коридоров, крытых сферическими сводами, опирающимися на столбы. Великолепная кладка стен, сводов, с обтескою камней, отлично пригнанных к шву, хотя уже не дает образцовой правильности римских стен в субструкциях (подобных напр., храму Гелиополиса), однако многих увлекла в область мечтаний о храме Соломона, тогда как Вогюэ, увлекаясь, в свою очередь, желанием доказать, что мечеть Эль-Акса, если не есть сама остаток «Новой церкви», построенной Юстинианом, то построена на ее месте и из ее материалов, пытается уверить, что вся подземная постройка ведет начало от Юстиниана, и что его историк Прокопий говорит именно об этих субструкциях, когда рассказывает о колоссальных сводах, на которых утверждена была частью эта «Новая базилика». Известный своими увлечениями Сольси считал эти субструкции Иродовой эпохи, и на этот раз, не в пример прочим, Сольси оказывается правым, а Вогюэ пристрастным судьею, грешащим против истины, ради созданной им теории. А именно, достаточно присмотреться к рисунку капители на последней колонне коридора перед лестницею (фот. сн. 755, табл. XLII), чтобы убедиться, что эта капитель с ее узкими и высокими пальмовыми листьями, подымающимися совершенно перпендикулярно по корзине капители, с их тонкою и мелочною разделкою всех лопастей и жилок, а главное, их рисунком, не аканфов, а пальмового листа, не может относиться к Юстиниановой эпохе. Когда же мы сравним эту листву с украшениями фронтона так называемой «гробницы Судей» (фот.858), а также новооткрытых саркофагов склепа, найденного в 1891 г. на месте «Никифории» близ стен Иерусалима, то убедимся, что имеем дело, действительно, с эпохою Ирода. Напротив того, наружность входа в «двойные ворота» облицована была разными кусками уже в поздневизантийскую эпоху, в чем убеждает нас, хотя слабо видимые, очерки этой наружности на снимках 779 и 780.

Рис. 50. Иерусалим. Мечеть Давида.

Правда в тех же субструкциях «двойных ворот» («простых»?) фотограф Борщевский снял две капители, изображаемые на рис. 53 и 54 и которые, быть может, могли подать повод к заключениям о византийском происхождении этих субструкций. Капитель на рис. 53 действительно относится к VI-му веку, представляет рисунок Коринфского ордена с 3-мя поясами аканфовых листьев с завитками наверху, мелкого и сухого ремесленного рисунка. Вторая капитель (рис. 54), по-видимому, средневекового происхождения и не имеет ничего общего с византийскими.

Рис. 51. Иерусалим. Мечеть Давида.

Изящная капитель аркады (рис. 55), находящейся на верхней площадке Харама, может относиться к первым столетиям по Рождестве Христове, хотя, должно заметить, совершенно отличается от капители колонн Омаровой мечети. Здесь два пояса аканфовых листьев, наложенных один на другой и сильно сдавленных узкой перетяжкой внизу, а там аканфовые листья размещены по корзине капителей и выделаны каждый особо, с особенной видимой щеголеватостью. Здесь верх капители разделан сильным рельефом, в завитках и концах аканфовых побегов, так что получается живописный контраст между массивным низом и ажурным верхом. Там, т. е. в капителях Омаровой мечети, общая композиция капителей более архитектурная и нижний пояс аканфов из коротких и массивных листьев резко разнится от верхнего более стройного и высокого.

Рис. 52. Иерусалим. Мечеть Давида.

Рис. 53. Иерусалим. «Двойные ворота».

Священная скала Омаровой мечети, оказавшаяся на поверхности террасы Соломонова храма после его разрушения, стала, как известно, предметом местного поклонения в течение первых столетий христианской эры. Известный «Бордоский Путник» (333 года) рассказывает: «На самом месте, где был храм, построенный Соломоном, на мраморе перед жертвенником, где, говорят, некогда пролита была кровь Захарии (Евангелие от Матфея глава 23–35), видны по всему помосту следы обуви убивших его воинов, отпечатанные точно в воске. Здесь же две статуи Адриана, а недалеко от них пробитый камень (lapis pertusus), к которому раз в год приходят иудеи, помазывают его, с воплем рыдают, разрывают свои одежды и затем удаляются. Здесь же дом Иезекии – царя иудейского. Также, если выйти из Иерусалима, чтоб подняться на Сион, на левой стороне и внизу в долине, возле стены находится водоем, называемый Силоам, имеющий 4 крытых входа и другой большой водоем вне города. Источник этот течет в продолжение 6 дней и ночей, на 7-й же день, который есть суббота, он вовсе не течет, ни днем, ни ночью». Желая быть точным, Путник как будто разделяет Силоам от Соломонова храма и представляет, что, для того, чтобы пройти к Силоамскому источнику, нужно сделать известный обход вокруг террасы Соломонова храма и уже возле стены найдешь источник Силоама, так как собственно городская стена, во времена «Путника», не могла заходить так далеко на юг. Если под стеною здесь разумеется стена той же террасы, то силоамский источник находится еще очень далеко от нее. Дело в том, однако, что, связывая так или иначе между собою площадь Соломонова храма с Силоамским источником, «Путник» подчинился, по-видимому, местным рассказам и легендам, что будто бы вода Силоамского источника образуется где-то под этою площадью. Точно также впоследствии «Путник» Антонина из Плаценции передает со слов местных путеводителей, что «возле жертвенника Авраама, на котором он намеревался принести Исаака и где принес жертву Мельхиседек» (под скалою Голгофы) «есть расселина, к которой если приложить ухо, то услышишь плеск текущей воды и, если бросишь яблоко или что-нибудь другое, что может плавать и пойдешь к источнику Силоамскому, то найдешь его там. Между Силоамом и Голгофой будет милиарий. А Иерусалим не имеет проточной воды, как только в Силоамском источнике»²⁰⁷.

Рис. 54. Иерусалим. Капитель в субструкциях Харама.

Рис. 55. Иерусалим. Капитель аркады на верхней площадке Харама.

Но затем рассказы паломников об этой скале прекращаются и для их дальнейшего развития надо было, чтобы эта скала, вместе с своим таинственным подземельем, оказалась в средине мусульманского сооружения: не долго оставалась она здесь непонятным предметом чтимой старины. Скала получила прозвище висящего камня и была прославлена магометанской легендой и стала священною для мусульман, так как именно на ней остановился Магометов конь Эльборак во время его ночного путешествия на небеса; скала поднялась вслед за улетавшим пророком, но, по повелению Магомета, опустилась назад и долго оставалась в висячем положении. Очевидно, легенды и сказания христианского характера получили своеобразное мусульманское изменение, и следы ног Спасителя, крови Захарии заменились отпечатком ног Магометова коня. На это превращение легенд обратил свое тонкое ученое внимание покойный академик Васильевский в своих примечаниях к русскому переводу Святоградца Епифания, «Повести о Иерусалиме и сущих в нем мест». Место, вызвавшее его ученое внимание, гласит так: «близ Овчей Купели – Святая Святых, где запеклась кровь Захарии и находится висящий камень (в других списках «где повешена Елизавета»), потом храм Соломона – каждый со своею особою стеною». Академик Васильевский соображает, что когда после первого крестового похода мечеть Сахра была обращена в христианский храм под названием Храма Господня (отсюда Храмовники или Тамплиеры), то присутствие в нем камня (отчасти поврежденного и раздробленного) объяснялось, конечно, уже не магометанскою легендою, а тем например, что это был камень, на котором спал Иаков, когда видел лествицу, как рассказывает наш игумен Даниил и греческий паломник XII века Фока, а позднейший греческий аноним называет этот камень «Богоповешенною трапезой». Правда, только один Ватиканский список повести Епифания говорит о висячем камне, в славянских же редакциях говорится о крови Захарии, которая запеклась, как камень; а при искажении в греческом списке вместо камня появилось по созвучию имя Елисаветы. Епифаний писал свою повесть, по всей вероятности, в первой четверти LX-го столетия и потому вполне естественно, что он был осведомлен по мусульманским легендам. Но вот один из арабских источников нам непосредственно сообщает предание, которое он (обычная форма арабская рассказа) прочел в разных старых книгах²⁰⁸. По этому преданию «все земные воды вытекают из-под скалы Иерусалимской. Она одно из чудес Всевышняго Бога на земле Его. Эта необделанная скала в средине Меджит-аль-Аксы (вся площадь Харама называлась так в этом месте) отделенная (от окружающей почвы) со всех сторон. Ее поддерживает Тот, Кто удерживает неба от падения на землю». Дальше рассказывается, что скала висит на воздухе, что на ней видны следы ног Пророка, пальцев Ангела и другие «чудеса чудес». Отсюда вполне естественным становится предположение, что эта скала Иерусалима, отделенная, т. е. высеченная из почвы, как памятник, источающая из себя все воды земные, скала Иерусалимского храма, почитавшегося средоточием земли, на котором впервые было оглашено самим Спасителем новое благовествование всему миру, должна стоять так или иначе в связи с тою символическою скалою, которая служит подножием Спасителя в образе Учителя вселенной (так как он есть Учитель Апостолов), подножием Доброго Пастыря, и из которой текут четыре райские реки, иначе четыре Евангелия. Такая скала или холм, под ногами Спасителя или Доброго Пастыря, или Агнца, изображается в значительном числе древнехристианских памятников, начиная с саркофагов и кончая мозаиками. Скала представляется или на берегу реки Иордана, или посреди аркад Иерусалимского храма и могла появиться в качестве символической эмблемы именно в местном искусстве Палестины, под влиянием сказаний о чудной священной Скале Иерусалимского храма, на которой было объявлено учение и из-под которой чудесным образом проистекает Евангелие Христианства. Должно прибавить, однако, что, для утверждения такого предположения, потребно будет еще продлить исследование легендарных источников.

Рис. 56. Свинцовый отпечаток с палестинской формы VI в., в ризнице собора в Монце.

В дополнение к высказанному нами предположению представляем рисунок (рис. 56), замечательного свинцового оттиска с изображением апокрифической сцены, так называемого «Благовещения у колодца». Этот оттиск, представляет, по-видимому, оттиск шаблона для благословенных хлебов – евлогий, раздававшихся паломникам в святых местах Иерусалима. Ангел Господень, с мерилом в левой руке и благословляя правою, слетает с небес к Богоматери и произносит слова приветствия, написанные внизу: χαιρε хεχαριτομενη. Богоматерь, преклонивши одно колено, держит принесенный ею сосуд под струею источника, бьющего из скалы, а левою рукою выражает изумление и испуг при видении Ангела, к которому она обернула голову. Скала, из которой бьет вода, изображена в том же самом типе, как и скала, из которой извел Моисей воду в пустыне, на известном саркофаге Латеранского музея с изображением Христа в историческом типе с бородою. Вокруг изображенья имеется следующая надпись:

И так, по этой надписи, мы должны заключить о существовании какого-то храма Богоматери, расположенного у Скалы имени «Иудеев» (?) (τῶν `Ιουδαίων) или имени «Жизнедавца» (Ζωοδόχου?) и, по-видимому, находившегося в Иерусалиме, так как, по Протоевангелию Иакова, «Благовещенье у источника» совершилось во время пребывания Богоматери в Иерусалимском храме. Таким образом, из всех возможных предположений, мы останавливаемся на одном из трех: храм Богоматери находился близ Священной Скалы храма Иерусалимского или у Силоамского источника или, с другой стороны, по близости современной мечети Эль-Акса, а священная Скала, о которой идет речь, по всей вероятности, есть скала Омаровой мечети²⁰⁹.

Здание «Золотых ворот» в Иерусалиме описано наиболее точно в брошюре Унгера²¹⁰, но определено им столь же ошибочно, как и другими исследователями, кроме Вогюэ. Нет надобности разбирать здесь все высказанные догадки Вильямса, Зеппа насчет иудейского будто бы происхождения самого здания этих ворот, или гипотезу Сольси – что ворота составляли часть храма, построенного Иродом Агриппою. Унгер отгадал в «Золотых воротах» византийский памятник, но напасть на истинный путь ему помешало фантастическое мнение, что базилику Константина и Голгофу должно искать в мечети Скалы: Унгер, потому, считал ворота пропилеями базилики и посвятил напрасно много времени на выяснение своей гипотезы. «Золотые ворота» и, действительно, служили пропилеями собственно всего священного участка, на котором некогда стоял храм иерусалимский, но пока мы решительно ничего не знаем определенного по вопросу о том, зачем в византийскую эпоху построены были эти монументальные ворота. Четырехугольный корпус ворот заключает в себе обширную залу 75 ф. длиною, с двойными (таб. XLII) воротами – внешними и внутренними в восточной и западной стенах корпуса, ныне заложенными, но сохранившими свои аркады и пилястры с капителями. Догадка Унгера, что покрытие корпуса куполами принадлежит позднейшему времени (по нашему мнению – мусульманами), вполне верна, но анализ самого памятника, со стороны стиля, крайне неточен, отчасти благодаря неверным рисункам, а наиболее, вследствие предвзятой цели доказать, что Голгофа и Св. Гроб находились на месте иудейского храма на площади Харама.

Рис. 57. Резной Фриз «Золотых ворот» в Иерусалиме.

Конструкция ворот и вся система их орнаментики принадлежат к оригинальным деталям византийской архитектуры V–VI века, хотя, конечно, эти формы могут быть сведены к основному римскому прототипу. Так, внутренний (внешний слабо сохранился) орнаментальный фриз, идущий по всему карнизу (корпус здания был покрыт, вероятно, крестовым сводом, опиравшимся на пилястры в стенах и три колонны по средине), увенчивавшему стены, наиболее напоминает римские (см. фот.758, рис. 57) здания своею пышностью, размерами и обилием резьбы, но все детали здесь носят специфический характер Византии VI–VII века. Громадные пилястры очень тонко, но мелочно и сухо разделаны различными полочками, вальками и завитками, в характере византийской резьбы по дереву, сохраненной нам плитами иконостасных и других балюстрад.

Над пилястром широкая большая капитель (рис. 58) покрыта в три ряда отличной резьбы аканфами, но эти листья сухи, угловаты, не имеют эластичности, лишены прежних живых изгибов и расположены один возле другого, так чтобы резчик не мог сбиться в рисунке и каждым листок мог окружить углубленным фоном: по низу расположена кайма из копье-стреловидных листиков лилий накось.

Рис. 58. Иерусалим. «Золотые ворота».

Ныне здание «Золотых ворот» изуродовано арабскою переделкою: купольным покрытием, заложенными арками, дурною кладкою и вообще восточною реставрациею величественной руины, которой первоначальные (боковые) стены могут еще похвалиться величавою римскою конструкциею и кладкою, а тонкая декорация своим вкусом. Резной монументальный фриз заступает здесь место карниза на высоте равной капителям колонн (см. внутренний снимок за 759 табл. XLIII), и этим ограничивается все украшение, но внутренность производит впечатление своими пропорциями и дает хорошее понятие о декоративном вкусе времени: такой же импозантный характер, рассчитанный на силу впечатления большого открытого свода и пластичность декоративного резного карниза, мы находим и в церкви Св. Софии, церкви Свв. Сергия и Вакха и «Золотых воротах» Константинополя. Основной тип унаследован от римлян.

Капители нашего здания были, очевидно, некогда разрушены и заменены кроме одной, безобразными, плохо выработанными поздневизантийскими ионического типа, не заслуживающими разбора, или же их подобиями, изуродованными пожаром. Из первоначальных капителей, которые все были выполнены в стиле орнаментики здания, сохранилась едва одна, видная на снимке (рис. 59) на средней колонне. Ее тип нам уже отлично известен, а именно, он тождествен с капителями среднего нефа мечети Эль-Акса: это капители без волют и до верху закрыты густою сетью плотно прижатых аканфов, подымающихся тремя и четырьмя поясами.

Этому типу вполне отвечают капители пилястров, также до верху покрытые тремя поясами аканфов (фот. 762 – 768), широких плотных и жестких, с едва заметною отгибающеюся наперед верхушкою. Иногда вместо средних усиков есть узел, напоминающий прежние (V века) геракловы узлы, а на углах изредка есть даже волюты – совсем не к месту, и по этой разнице можно было бы различить фактуру одних капителей от других (напр. 762 и 764–766, 747–748), если бы это почему либо заслуживало внимания.

Самый фриз (фот.768 рис. 57) состоит из десяти различных полочек, валиков и гуськов, покрытых сплошною резьбою: снизу, как бы по архитраву, расположены на валике зигзагом трехчастные лилии, затем следует полоса самого фриза (в тесном декоративном смысле), в виде широкого выпуклого вала, по которому идут разводами (т. е. образуют завитки) побеги аканфовых веток, которых листья искусно загибаются каждый внутрь завитка; далее, собственно карниз начинается пояском зубцов, продолжается валиком с перегнутыми вниз аканфами – словно завернутыми на скалке, а заканчивается каблучком с поясом овов (уже значительно утративших свой основной тип), и наконец подзор из модильонов, зубцы и венечное сима из антэмий, также подчинившихся казенной форме аканфа.

Рис. 59. Иерусалим. «Золотые ворота».

Пышный азиатско-коринфский фриз, который в греческой древности украшал великолепные храмы Эфеса, но в более ясной, расчлененной строительными частями форме, а в римской стал лепным украшением дворцов, применен здесь в резьбе по мягкому серому камню, внутри здания, на рассеянном свете, с большим эффектом.

И потому, хотя все составные элементы и даже композиция их, архитектурная и декоративная принадлежат антику, как приложение резьбы в архитектуре, этот фриз принадлежит греко-восточной архитектуре; его образцы в Студийском монастыре Иоанна Предтечи в Константинополе и пропилеях бывшей главной церкви Дамаска, а ныне мечети Оммиадов.

Византийские капители трапецеобразной (или кубовой) формы, орнаментированных по низу ионическою подушкою с условными волютами, а по переду куба аканфами и крестами по средине найдены в развалинах Гезера (дорога от Рамле к Иерусалиму)²¹¹. Эти капители белого мрамора, с зеленоватыми прожилками, по-видимому, привезены из Проконесса и относятся к IX–X столетиям: словом, между капителями Иерусалима мы не видали нигде им подобных. Тем любопытнее появление этого последнего чисто константинопольского типа, обратившего на себя внимание и французского ученого, их издателя, отнесшего их, предположительно ко времени крестоносцев. Но эти капители только лишний раз утверждают то наше положение, что между орнаментированными капителями Иерусалима мы не имеем (за редчайшими и нам пока неизвестными исключениями) ничего позднее первой половины VII века, если, конечно, это не капители арабского стиля и происхождения, узнающиеся легко по своему типу.

Такого рода определенность и древность христианских памятников Иерусалима может составить драгоценное основание для истории древнехристианской архитектуры и подспорье для исследований в других ее областях.

В развалинах византийского храма Св. Анны²¹² обращают на себя внимание, прежде всего, прекрасная колонна, на пьедестале с крестом, очевидно, уцелевшая от базилики и ныне стоящая одиноко возле современного храма. Капитель этой колонны, коринфского ордена, ясно различаемая (фот. 681), вряд ли указывает на IV век; скорее, это прекрасная работа V века, насколько можно судить во толстым сердцевинам листьев, прижатых к корзине и совершенно утративших свою эластичность, по манерности примкнутых друг к другу лопастей, по малому отвесу верхушек, и вообще по сухому, мало пластичному характеру резьбы; на ту же эпоху указывает и пьедестал с византийским крестом, отличающийся, против ранних пьедесталов (мечеть Дамаска и пр.), тонкою, детальною и мелочною профилевкою.

Рис. 60. Иерусалим. Церковь Св. Анны.

Того же типа, но более небрежна капитель, снятая на № 682 (рис. 60) и тождественная с нею²¹³, хотя пострадавшая капитель за № 684, (рис. 61) очевидно, даже не V века, а VI века, когда в Сирии еще не стали известны новые формы византийских капителей в виде плетеной корзины. Затем в саду размещены мраморные куски: орнаментального амвона (фот.685), декоративной тумбы или устоя с любопытными поздними пальметками (фот. 687), базы от колонок иконостасной преграды и пр. Все эти остатки принадлежат, видимо, малой церкви, открытой ныне над субструкциями, что же касается большой византийской церкви Св. Марии и Свв. Богоотец Иоакима и Анны, то, при средневековом возобновлении ее, ее стиль останется нам более или менее неизвестным.

Рис. 61. Иерусалим. Церковь Св. Анны.

Капителей в развалинах церкви Св. Стефана²¹⁴ сохранилось и открыто очень немного: церковь была, но обычаю разнесена по частям, и на месте уцелело только то, что признано было негодным, или что́ было под мусором. Уцелевшие капители поставлены на свету, на террасах и стенках, но, видимо, происходят не от церкви, а от разных пристроек, усыпальных часовен и т. и. Пилястровая капитель (фот.791 рис. 62) любопытна своею близостью к капители, открытой на русских постройках, но лучше по фактуре: те же два пояса широких аканфов, сомкнутых остриями, тот же третий пояс верхушек аканфовых листьев и над ними поверхностно высеченные ленты завитков; капитель или IV, или начала V века. Капитель в виде плетеной корзинки (фот. 792) или конца V, или VI века. Коринфская капитель (на фот.793 рис. 63) того же характера, что в Омаровой мечети, но более поверхностной, ремесленной работы IV столетия; такова же капитель на фот.794, но сильно пострадавшая листва не сразу выдает свое тождество.

Рис. 62. Иерусалим. Церковь Св. Стефана.

В развалинах церкви Св. первомученика Стефана также открыты мозаические полы, во-первых, на месте, занимаемом главною, древнею базиликою, в двух кусках, у северо-восточного угла базилики, между сохранившимся здесь пилястром из скалы, обделанным в мрамор, и у восточной стены, от ее средины до южного угла; в первом случае кайма из жгута или волны и завитков, во втором – кусок мозаики с тою же каймою. В западной части базилики весь пол был выломан постройкою позднейшей малой церкви. Кроме того, с боку новопостроенного, близ развалин, приюта доминиканцев, открыты в 90-х годах фундаменты древней усыпальницы, со склепом, украшенной мозаическим полом, отлично сохранившимся (общий вид трех склепов и покрытой часовни с полом на фот.787 – 964, снимок мозаики – 788–965, табл. LXVII, также на рисунках Околовича по кат. 966). Пол представляет обычную сетку, по настилке белым шифером, разделанную цветными (темно-красными) накось решетками, а в средине медальон, как бы прибитый на решетке, с изображением агнца, пасущегося в саду – образ души праведного в раю. Другой склеп также был украшен мозаическим полом, но без священных изображений.

Рис. 63. Иерусалим. Церковь Св. Стефана.

Многочисленные склепы, открытые в холмах, противолежащих базилике Св. Стефана (между прочим, здесь же находится и так называемая Голгофа Гордона), дают повод заключать, что и эта загородная окрестность старого города также была излюбленным местом для усыпальниц, хотя не в той степени, как Элеон. И потому, с разработкою участков по этому склону, здесь можно надеяться на богатые находки древнехристианских памятников.

Равно и на Элеоне, в русском приюте, мы встретили ряд капителей, найденных при очистке места для новых построек и собранных устроителем этого приюта арх. Антонином. Перед самым зданием приюта установлены обломки мелких колонн (0,36 и 0,40 м. в диаметре) из местного розоватого мрамора; между ними одно побольше (0,54 м.) из verde antico, к этим колоннам одна найденная капитель коринфского ордена, с аканфами в два пояса, широкими и низкими, и поясом овов на верху; другая капитель, сильно пострадавшая, имеет тот же тип мелко высеченных и плотно прижатых листьев, как в описанной капители пилястра в пропилеях базилики Константина, стало быть, по нашему расчету, не ранее V века. Другие обломки или мелки, или сильно пострадали.

Как известно, самый дом приюта прикрывает собою два мозаические пола древних элеонских усыпальниц; один из этих полов крайне простого рисунка, из черного, красного и белого камня; другой, с армянскою надписью, великолепного рисунка, издан Православным Палестинским Обществом, но вновь снят нами и в фотографиях (снимки 801–802) табл. LXI и LXII и в красках Н. А. Околовичем.

В главной зале, прикрывающей собою древний пол, расставлены по полу, с краю мозаического рисунка, и размещены в шкапу множество мелких древностей, найденных в гробницах холма Элеона, открытых на русском месте: из этих древностей главное внимание на себя обращают 11 погребальных урн, украшенных резьбою, представляющею двери мавзолея и иные орнаменты, далее множество плит, иные с крестами, монограммами и пр., лампочки, стеклянные фиолы и пр.

Рядом с Элеоном на холмике, получившем в последнее время имя «Новой Галилеи», согласно приурочению к этому холму известного явления воскресшего Спасителя, мы осмотрели новооткрытый мозаический пол на месте бывшей там усыпальницы, с простым рисунком из розовых розеток и надписью μνησϑητι της δουλης σουζαννης. Возле этой часовни огорожена ныне большая древняя плита с надписью: + θη κη του αγιου πατρος ημων θεογενους επειcⱩς. Тут же открыто несколько обломков монолитных колонн и капителей, относящихся к V веку.

Рис. 64. Иерусалим. Царские гробницы.

Мы уже говорили, что капитель (рис. 64) открытая в 1880-х годах в Царских гробницах (и ныне поставленная среди разных обломков в углу их главного портика), по своему сходству (почти даже тождеству) с двумя капителями оригинального типа в Суейде (рис. 65), заслуживает особого внимания. И, действительно, присутствие этой капители окончательно доказывает принадлежность Царских гробниц первому или второму веку по Р. X., о чем, правда, на основании других декоративных форм этого памятника давно догадались компетентные исследователи, в то время как другие продолжали увлекаться фантазиями о глубокой древности этого памятника. Доказательство ныне представляется на лицо: капитель, очевидно, принадлежала лицевому портику главной гробницы (или усыпальницы) и она не может быть ранее I и позднее II века по Р. X. Мы имеем здесь такой же повышенный калатос (как в одной капители Суейды, в то время как другая, видимо, была спилена), но без розвала и выгиба, тяжелый, почти четырехугольный; по низу калатоса подымаются в два пояса широкие, как бы тростниковые листья, с небольшими (грубой лепки и толстыми) верхушками; из за этих поясов поднимаются стебли (cauliculi), извнутри которых выходят угловые волюты и средние усики, поддерживающее центральную розетку. Конечно, в капители Суейды характер тростниковых стеблей гораздо определеннее, по сущность типа та же.

Рис. 65. Суведа. Дом в городе.

Совершенно тот же тип капителей в Греции и Риме мы лично не можем указать, хотя считаем вполне возможным существование его образца на западе, но знаем несколько вариантов этого типа. Уже на известном памятнике Лизикрата в Афинах находим в орнаментации его чудных капителей в нижнем поясе подобные же тростниковые листья, вместо аканфов. И, конечно, скульптор искал здесь противоположением зубчатого аканфа гладкому листу водяного растения достигнуть известного эффекта, также как эту цель преследует контраст верхнего пояса острых листьев тростника на капителях афинской Башни Ветров с нижним поясом лапчатых аканфов. Тонкий лист тростника отлично передан в капителях Суейды, но в Царских гробницах рисунок, видимо, спутан, и получился какой-то лист из двух половинок, отдельно свешивающихся на верху.

Четыре античные колонны в церкви Santa Agnese fuori le mura (626 г.) в Риме представляют (близ алтаря, см. фотогр. сн. бр. Алинари № 21269) два пояса широких, совершенно гладких листьев, как будто неразделанных аканфов, и подобную же капитель представляет чудный антаблемент в Риме, относимый к веку Авуста²¹⁵.

Такое же значение материалов по истории развития сирийского орнамента имеют и наши снимки в известных издавна «Царских гробницах» и «гробнице Судей» (фот.797–798 и 858). В куче декоративных обломков, лежащих в портике большой «Царской гробницы», обращает на себя внимание фрагмент карниза, украшенного мелкою листвою пальметок и овами с вертикально-торчащими листьями аканфа (тождественными с листвою капители «Двойных ворот»). По этим данным еще более укрепляется догадка, основанная на указаниях Иосифа Флавия, что «гробницы» эти принадлежали фамилии Елены, царицы Адиабенской, обратившейся в христианство и умершей в 48 году по Р. X.²¹⁶

Хронология так называемых «Царских гробниц» и их происхождение установлены были еще Евсевием его «Церк. Ист.», II, гл. XII: «В предместии нынешней Элии (Евсевий называет так Иерусалим, прозванный в честь Элия Адриана, целиком перестроившего город) и доселе еще указывают пышные памятники той самой Елены, о которой упоминает Иосиф (царица Осхоепы, накормившая иудею во время голода 46 года по Р. X.). Говорят, что она была царицею Адиабинов». Иосиф Флавий Antiq. 20, с. 2, сообщает, что, по смерти Елены, ее кости, вместе с костями ее сына Ипата, присланы были в Иерусалим и погребены «под тремя пирамидами».

Приблизительно того же времени «гробница Судей», открытая в горе, целиком изрытой могильными пещерами одного стиля (с подражательными греко-египетскими формами входных дверей, указывающими на римскую эпоху). Большой вход, украшенный фронтоном, отлично разделан мелкою листвою аканфов (фот. 858), в которой особенно характерны стреловидные листья по углам, и их сухая, мелочная резьба.

Близкое сходство рисунка и резьбы с украшениями на саркофагах открытого в 1891 году склепа в Никифории близ Иерусалима (фот.815 – 819); по крышам этих саркофагов глубокая резьба представляет разводы лозы с аканфовыми листьями по концам; греко-римский орнамент передан здесь со многими натуралистическими вариациями.

Уже в последних числах октября 1891 года ходили в Иерусалиме слухи об открытии, на участке земли, принадлежащем Православной патриархии и называемом «Никифория», замечательного семейного погребального склепа. Открытие это было сделано случайно одним из рабочих при начатых на этом участке работах по постройке. По обнаружении склепа, владельцы производили в течение двух месяцев с перерывами раскопки кругом него, причем никто, кроме рабочих, туда не допускался, и настоящая краткая заметка имеет целью дать только отчет о виденном: подробное расследование памятника, по различным причинам оберегаемого и даже скрываемого, не было удобно и, видимо, право этого исследования владельцы желали оставить за собою.

Участок «Никифория» приходится против Сионской возвышенности Иерусалима, по прямому направлению на запад, и лежит над Вифлеемской дорогою, представляя собою легкий склон к Иерусалиму. Как местность под этим участком, так равно и вся соседняя на север до монастыря Св. Георгия и на юг до колонии храмовников в древности служила, по-видимому, для ломки камня (см. каменоломни, обозначенные на карте № 3 к стр. 86 в путеводителе Бедекера изд. 1891 г.). Но собственно патриарший участок показывал наиболее ясные следы этой эксплуатации, быть может, потому, что кряжи скал были здесь повыше, ломка удобнее и давала больше материала. По крайней мере, ходя по участку, легко наметить карнизы обтесанных скал, а рядом с новою находкою громадная пещера представляет подобную ломку в очень свежих изломах.

По близости от найденного склепа подобный карниз на большом протяжении представлялся уже откопанным: местами он образует просто обсеченную стену вышиною от 1 до 1½ сажен, местами рядом идущая параллельно другая стена образует с первой род длинного открытого корридора или хода, неизвестно куда ведущего. Один ход приводит к большой террасе, облицованной тесанным камнем, которого нижняя кладка сохранилась и представляет замечательную (римскую или римского периода) укладку правильных кубов на вытесанной скале, без всякой связи. По линии терраса имеет 28 аршин, и оба угла этой линии вполне правильны; если считать эту сторону лицевою, то боковые стороны пока остались не отысканы и неизвестны по своим размерам. А так как терраса образовала, видимо, правильный четырехугольник и кладка тесанных камней исполнена была вокруг массивной скалы, то возможно думать, что эта терраса представляла массивное и монументальное сооружение, вероятно, надгробное и всего скорее правильную пирамиду или гиерон с глухими стенами внизу и декоративным верхом в виде храмика, увенчанного пирамидою.

Но затем оставалось вопросом, имеет ли эта часть какое-либо отношение к склепу, или нет. В углу площадки были свалены найденные по близости террасы обломки архитектурных украшений, по-видимому, принадлежавших именно этому гиерону.

Обломки же обращали на себя внимание, прежде всего, своею мелочностью: очевидно, в них уцелел только мусор от здания, обломки никуда не годные, тогда как все крупное было взято. Уже в отдалении найдено было несколько барабанов колонн, но ни одной цельной капители не встречено. А так как обломки эти относятся еще к хорошему времени греко-римской архитектуры с I века до Р. X. и по II стол. по Р. X., то естественно думать, что все массивное здание было разобрано в христианскую эпоху.

Упомянутая яма образовывала правильно высеченный в скале четырехугольник: эта высечка одновременно должна была давать доступ к склепу и доставляла материал для постройки.

Вход в склеп имеет вид узенького покатого хода вниз: он оканчивается первою дверью, устроенною в складенной стене; за стеною узкий коридор, открывающийся налево и ныне занятый вращающимся камнем (рис. 69), которым был задвинут первоначально ход. Вновь узкий и низкий покатый ход приводит, затем в первую камеру. Как эта камера, так и все последующие пять, и связывающие их низкие и узкие коридоры оказываются выложенными (или скорее облицованными) из правильно и отлично (по римским приемам) вытесанных камней средней величины (от 1½ до 2 арш., при высоте ¾ аршин). Было бы точнее говорить: облицованными, так как за многими стенами видна натуральная скала и забутка между нею и тонкою стеною из кусков. Очевидно, что во всех боковых камерах эти стены прикрывают натуральную скалу пещерных склепов, но и в коридоре, связывающем среднюю камеру с боковою, в осыпавшемся углу также видна скала – в наше посещение нельзя было разобрать точно, но можно думать, что устроители склепа воспользовались существовавшими уже пещерными гробницами и только облицовали их для знатного рода.

По-видимому, вся работа, хотя была исполняема лучшими мастерами, но ведена наскоро, а именно: потолок почти везде оставлен натуральным и слегка прикрыт стуком, или скорее побелен от сырости; этот тонкий и ничем не закрепленный слой почти везде осыпался и редко где обвалился кусками. Потому, особое обращает на себя внимание то обстоятельство, что средняя камера имеет потолок в виде свода, именно коробового, плоского и выложенного тонким плитняком.

На полу средней камеры, во время нашего посещения, лежали одна на другой плиты, замыкавшие наглухо входы в боковые камеры. В камерах справа и слева ничего не оказалось, но в камере, против входа, имеющей продолговатую форму, найдено два замечательных саркофага, стоявших у стен, а в глубине камеры обнаружен низкий коридор, ход или даже, быть может, позднейшая лазейка в склеп, устроенная в то время, когда им завладел или грабитель, или лицо, захватившее склеп для устройства второго погребения. Когда мы видели этот ход, он был закрыт или, скорее, забучен мелким камнем, и владельцы хотели очистить этот ход и продолжать в этом направлении поиски.

Рис. 66. Никифория. Крыша саркофага.

Но самое любопытное данное касательно саркофагов нам не пришлось установить: из рассказов ясно было только одно, что саркофаги найдены были в потревоженном состоянии, а именно: они стояли не прикрытыми, крышка одного лежала сверху, прикрывая часть того и другого саркофага, а крышка второго была найдена у противоположной стены. Что было затем найдено внутри саркофагов, быть может, разъяснится впоследствии лицами, которые были очевидцами открытия: во всяком случае, никаких драгоценностей или даже ценных предметов не было найдено.

По-видимому, склеп был разорен, крышки с саркофагов сняты, и одна крышка, оказавшаяся в стороне, разбита.

Отделка саркофагов очень изящна, богата и ясно указывает на время погребения, весьма близкое к эпохе Рождества Христова. У одного саркофага стенки его покрыты замечательно тонким орнаментом (рис. 67 недостаточно передает эту тонкость): посреди стенки виднеется горлышко сосуда, из него подымается так называемый финикийский букет, и усики или разводы его расходятся по обе стороны волною в виде побегов с суставчатыми коленцами; внутри каждого завитка этой волны помещена сирийская розетка с округлыми лепестками.

Крыша одного из саркофагов (рисунки 66 и 68 представляют орнаментации обоих скатов крышки) оказалась богато орнаментированною: разводы виноградной лозы с аканфовыми листьями по концам расходятся здесь по сторонам средней пальметты. Орнамент в основании греческий, по применению живописного богатства в резьбе греко-римский, а по некоторым натуралистическим придаткам, напр., плодам среди побегов – сирийский.

Эта обычная в Палестине помесь сирийского и эллинского через посредство римского образца здесь является весьма характерною и заслуживает подробного анализа.

Рис. 67. Никифория. Бок саркофага.

Тип орнамента и сухая резьба напоминает наиболее орнамент фронтона над входом и мелкого щипца над дверью известной гробницы Судей.

Рис. 68. Никифория. Саркофаг.

Наиболее замечательный мозаический пол, после Элеонской мозаики, находится в монастыре Св. Креста, основанном еще в V веке, но построенном (фот.848) в своем современном виде, не ранее XIII стол., что указывается, прежде всего, планом церкви, а затем, ее остроконечными арками, при купольном покрытии. Церковь (табл. LVII) имеет на западной стороне узкий нартэкс, с единственным (ныне?) входом на южной стороне; затем, три нефа, образованные парою столбов, купол, опущенный на 4 столба, три абсиды; словом, эта церковь представляет вполне поздне-византийский план, а остроконечные арки здесь должны быть относимы к приемам местных архитекторов и к мусульманской архитектуре, а не к готике. В начале XIV века церковь была недолгое время мечетью, возобновлена в 1643 году грузинскими царями и вся расписана хорошими мастерами аль-фреско. В куполе еще можно различить I. Христа Вседержителя, на столбах триумфальной арки отлично (см. 851–852) сохранились фрески: Христос и Богородица (табл. LIX и LX по надписи: «Одигитрия»), стоящая с младенцем на левой руке, под сценою Благовещения (см. 849). Затем любопытны отличные колоссальные изображения (по столбам): собор арх. Михаила (табл. LVIII) Святителей и Святых (по стенам церкви, в нижнем поясе): у входа: Константина и Елены, грузинских царей, отшельников, святых воинов, и пр. по принятому византийскою церковью подбору. Мозаический пол, современный построению церкви, сохранился: 1) в среднем пространстве, внутри 4 столбов, почти целиком, так что разрушенная у передних (западных) столбов часть закреплена каменною настилкою, и 2) в северном нефе, сбоку этого срединного пространства, с характером каймы вокруг всей срединной мозаики: здесь рисунок представляет сплошное плетение. В центральной мозаике имеются (снимок 856, табл. LVI), прежде всего, два бордюра из веточки и волны, а внутри их уже широкая кайма из крупных аканфовых разводов с помещенными внутри животными, наиболее причудливых или даже фантастических типов. Вся средина поделена, сетью перекрещивающихся и изламывающихся в различных геометрических построениях линий, на многоугольники, по принципу арабской орнаментики с ее «геометрическими плетениями», в которых параллельные линии перерезываются перпендикулярно и вновь дробятся диагоналями, а одна фигура многоугольника производит другую. Внутри этих фигур, как в византийских разводах и завитках, помещены красивые птицы, тех уже схематических типов, какие мы знаем в средневековых миниатюрах и особенно металлических изделиях арабов. Но от древнего коптского орнамента, который и здесь послужил образцом, еще остались полурозетки и медальоны, также разные узлы, условные цветки, гирлянды и пр., размещенные по мозаической сети в ромбах, кругах и многоугольниках. Мозаика заслуживает быть изданною в красках, по благородству ее тонов, уже не принадлежащих византийской схеме, но арабской: серо-лиловый тон здесь отлично сведен с светло-коричневым или шоколадным; красный утратил свою обычную яркость, а зеленый – свою силу; вообще господствуют полутоны.

Рис. 69. Иерусалим. Никифория. Вход в открытую гробницу.

Далее, имея необходимость посещать Иерихон ради производившейся там разведки, мы воспользовались случаем (23-го ноября) и отправились оттуда (в 8½ часов утра) в монастырь Св. Саввы Освященного, обычною дорогою паломников из Иерихона по правому берегу Иордана, пересекая плодородные заливные плантации, вплоть (около 1 часа) до подъема в гору. Там, среди крайне печальной местности, не представляющей уже никакой растительности на сыпучих илистых и меловых холмах, с немалым удивлением встречаешь громадный, ныне возобновленный, монастырь дервишей Неби-Муса, которого христианское происхождение заслуживало бы исследования. Отсюда идя с одного мелового холма на другой, взбираясь по крутым подъемам, шли мы по совершенно бесплодной местности, где не только не видишь кустарников, но и травы нет в самых глубоких ложбинах: вода, попадая здесь на крайне глинистую и илистую почву, затягивает все ее поры, «заболачивает», как говорят, а солнечный жар разом образует непроницаемую корку, из-под которой никакая былинка не вырастает: местность более пустынна на вид, чем сама песчаная пустыня. А между тем, и здесь есть кой-какая жизнь, и здесь бродят стада Бедуинов. Только поднявшись на господствующее плоскогорье (через 2 часа после Неби-Муса), которого склоны эта холмистая местность образует к Мертвому морю, и увидав с вышины этого плоскогорья моавитские горы, то голубоватые, то красно-коричневые и ярко-пурпурные, то подернутые бирюзовою дымкою, мы могли передохнуть. Задохлись ослы и мулы, три раза роняли на крутых спусках наши аппараты и багаж. По этому плоскогорью было легко и приятно идти и людям, и животным: отовсюду открывались чудные виды, воздух отличался легкостью горных мест. Только в 31/2 часа дня (стало быть, через 71/2часов перехода от Иерихона, хотя мы нигде не имели стоянки) мы завидели в лощине ряд бедуинских палаток с их хозяевами, промышляющими нищенством, и стали подыматься по широкой, вырубленной в скалах и частью дополненной мостовыми, дороге, пока (через 20 минут подъема) пришли в монастырь. Его дивное местоположение, полное сурового величия, глубокое ущелье с отвесными стенами, бесчисленные пещеры, изрытые, подобно гнездам в недрах скал, грандиозные постройки, которых фундаменты и основания восходят к VI веку, наконец, священные воспоминания места и его необыкновенных подвижников, все это делает из монастыря Св. Саввы памятник христианства, и потому фотограф экспедиции должен был поспешить, чтобы в течение двух суток, нами проведенных в обители, выполнить ряд наружных его видов (фот.822–831, табл. LXXII), снимков внутренности главной церкви (827), церкви Св. Николая (832), одной иконы из церкви Иоанна Дамаскина в старом окладе (831) и пр. Собственно древних памятников в монастыре не оказалось: собор новый, и все убранство в нем новое, ризница или ничего не сохранила от древности, или, быть может также, именно нам не удалось найти ничего древнего, и только в одном уголку, за главною церковью, между часовнею Св. Георгия и примощенными сбоку келиями (в одной из них при нас помещался старец Симеон, 76 лет, русский, из отставных солдат) нашли мы остатки мозаического пола, самого бедного рисунка, но, вероятно, весьма древнего, как, конечно, и многое другое в монастыре. Дела рук человеческих имеют свою физиономию и узнаются со стороны древности, только когда не лишены вполне художественной формы, а здесь издревле избегали красоты во всех ее проявлениях.

Рис. 70. Вифлеем. Базилика Рождества.

Экспедиция посетила не раз Вифлеем и выполнила в церкви Рождества Христова ряд снимков. Колонны Вифлеемской базилики, монолитные 6 метр. вышины, т. е. очень низкие и даже приземистые, без сужения (по крайней мере, на глаз), с базою на низком плинтусе и очень бедных форм (верхний тор вертикально обсечен и поделен желобком), но снабжены еще прекрасными капителями, одного типа и фактуры и, очевидно, сработанными для самой христианской базилики, в местной мастерской, так как и крепкий камень самих стволов есть местный «маляк». Тем интереснее эти капители (фот.846 рис. 70), что они являются последним, ясно определяемым и еще не сорванным с места, звеном в последовательной цепи развивавшихся в Сирии орнаментальных форм коринфской капители. Христианское происхождение капителей засвидетельствовано на каждой четырьмя кронштейнами на средине их абака, имеющими, посреди лиственной разделки, глубоко вырезанный крест: предполагать здесь подновление нет никаких оснований. Аканфовые листья охватывают капитель тремя поясами, и оба верхние пояса равно развиты и равной высоты; вместо средней розетки два плоских завитка, тождественных с угловыми. Листва аканфов пышная, сочная, листья низки и жирны, лопасти широкие и без игол, наклон небольшой; контуры листа утратили пластическую выпуклость и эластичность, и лист стал грузен; острия лопастей не сомкнуты.

Рис. 71. Яффа. Капитель в доме Русской Миссии.

Почитание пещеры Рождества в Вифлееме восходит ко временам Оригена, свидетельство которого о всеобщей известности ее (против Цельса, I, 51) подкрепляется впоследствии и Евсевием и Иеронимом. Узенер²¹⁷ указывает, что так как базилика была устроена Еленою, а крипта только в 335 году устроена Константином, то Пилигрим из Бордо естественно знает и упоминает в 333 г. только базилику.

Чрезвычайно интересное известие о Вифлеемской базилике передается в послании Иерусалимского собора 836 года²¹⁸, собравшегося в защиту иконопочитания: там упоминаются большие мозаики, украшавшие некогда наружный фасад базилики и представлявшие, между прочим, Поклонение волхвов. Послание сообщает, что Персы, при взятии Иерусалима в 614 г., увидав будто бы на Вифлеемской базилике своих царей волхвов, пощадили базилику от разрушения.

Рис. 72. Яффа. Капитель на греческом подворье.

По мнению Клермона Ганно²¹⁹, мозаики эти могли относиться к реставрации базилики Юстинианом, а арабы украшали в VII веке стены «Омаровой мечети» подобными мозаиками, которые этот писатель своими глазами видел еще в 1874 году на месте теперешних фаянсов.

Остановившись на обратном пути, в ожидании парохода, на один день в Яффе, мы посетили русский приют, осмотрели прекрасную строющуюся церковь, коллекции надписей и мелких древностей, собранных арх. Антонином в доме, а также выкопанные на месте приюта капители и колонны, стоящие во дворе и в комнатах приюта. Со всех наиболее сохранившихся капителей исполнены были фотографические снимки: большинство капителей повторяли знакомые нам по Иерусалиму типы, но были и новые варианты позднейших форм. Так, снимок 862, рис. 71 дает сильно поврежденный образчик капители коринфского ордена V века с описанными выше толстыми и узкими листьями, грубо высеченными вглубь. Напротив того, канитель на снимке 863 может считаться весьма оригинальною, при всей грубости своего исполнения: а именно, здесь мы имеем на корзине только один пояс крупных листьев, которые, изгибаясь по телу корзины, представляют затем под верхом любопытные большие свесы верхушек, как бы висящие плоды, – форма нам пока неизвестная: капитель должна относиться к VI – VII столетиям. Такой же грубости по исполнению, но также характерная капитель на снимке № 864 представляет кресты и розетки в кругах, – также, вероятно, VII века. На снимке 865 видим прекрасную капитель V или даже конца IV века.

Одну любопытную и отлично сохраненную капитель, в виде куба, украшенного по углам плоскими листьями аканфа, а по средине изображениями птиц и монограммами в кругах (снимок 861, рис. 72) мы встретили в доме греческого подворья, на верхней его террасе, в углу: было бы очень желательно, чтобы русский приют приютил у себя подобные остатки древности.