Совесть, этот величайший знак неизреченного промышления о нас Бога, есть «некий, подобный искре, помысл, имеющий в себе и свет и теплоту, – помысл, просвещающий ум и показующий ему, что добро и что зло» (авва Дорофей, Добротолюбие т. 2, стр. 649). Следуя закону совести, многие святые прежде писанного закона угодили Богу. И об язычниках св. ап. Павел свидетельствует, что они, не имуще закона, естеством законная творят. Но «когда люди чрез грехопадение закрыли и попрали совесть, тогда сделался нужен закон писанный, стали нужны св. пророки, нужно было самое пришествие Владыки нашего Иисуса Христа, чтобы покрыть и воздвигнуть ее, чтобы засыпанную оную искру снова возжечь хранением святых Его заповедей» (там же). Так как, далее, и просвещенные светом евангельской истины часто своею нечестивою жизнью заглушают в себе совесть и остаются вследствие этого без надежного руководителя в деле богоугождения, то св. Церковь Христова предлагает своим чадам для их нравственного очищения свои спасительные таинства и – в частности – таинство покаяния и исповеди, и таким образом постоянно поддерживает внутри нас горение божественного светильника нашей души. «Грех низлагает совесть, а покаяние служит ей жезлом в возстанию» (св. Ефрем Сир., Доброт. 2, 374). Но есть, к сожалению, непокоривии люди, которые хотели бы возвести совесть даже падшего человека на степень чего-то безусловно непогрешимого, а потому и единственно обязательного в делах благочестия, и вследствие этого отрицательно относятся в церковно-религиозным, а иногда и вообще ко всякого рода узаконениям, устанавливающим проявления нашей воли, так сказать, совне признавая эти узаконения бременем тяжким и неудобоносимым, а в некоторых случаях якобы и неестественным стеснением свободы совести. Такое печальное недоразумение в вопросе об истинном значении совести, как руководительницы в нашей религиозно-нравственной жизни, зависит от неправильного взгляда на самую совесть.
Что же такое совесть?
«Совесть есть голос Божий в человеке». «Совесть есть внутренний судья наших помыслов и действий». «Совесть есть естественный нравственный закон, написанный Творцом на скрижалях нашего сердца и данный нам в руководство к благочестивой жизни». Все эти и подобные определения, хотя и заключают в себе несомненную истину, тем не менее выражают ее не всесторонне и притом настолько обще, что не дают вполне отчетливого представления о предмете. Правда, здесь и невозможно достигнуть точного определения понятия: в жизни нашего духа совесть, подобно сознанию в области ума, есть явление простое, ни на какие составные части не разложимое, возникающее непосредственно из самого существа нашей человеческой природы и стоящее вне всякой зависимости от многообразных явлений нашего внутреннего мира, а ко всему этому и неопределимое, в своем существе. Но совесть может и должна быть разъяснена со стороны своих внешних проявлений в душе человеческой. Итак, в каких явлениях обыкновенно обнаруживается совесть человека?
Когда первые люди согрешили, преступив заповедь Божию о невкушении от плодов древа познания добра и зла, то они, по свидетельству бытописателя, разумеша, яко нази беша, и сотвориша себе препоясания... и скрыстася от лица Господа Бога. На вопрос Господа: Адаме, где ecи, Адам ответил: глас слышах Тебе ходяща в рай, и убояхся, яко наг есм, и скрыхся (Быт. 3, 7–10). Это – первое проявление совести в человеке, и оно довольно определенно указывает в деятельности последней три существенные стороны, имеющия отношение к трем главным силам человеческой души – уму, чувству и воле. Прародители наши, во-1-х, разумеша, яко нази беша, т. е., безпорядочные движения своей плоти признали греховными, ясно постигнув умом, что добро и что зло; во-2-х, сотвориша себе препоясания, т. е., почувствовали безпокойство и стыд и увидели необходимость закрыть свое тело; наконец, в-3-х, они убоялись и скрылись, т. е., у них появилось тяжелое сознание безусловной зависимости их воли от высочайшей воли Творца, выразившееся в том, что страх наказания стал угнетать их душу, и они попытались скрыться от лица Господа. Эти три стороны в обнаружении совести следует считать существенными.
Познавательная сторона совести, как мы видим на примере первых людей, проявляется в нравственной жизни, как разумение того, что добро и что зло. Разумение это имеет ту замечательную особенность, отличающую его от обыкновенного человеческого познания, что оно дается нам непосредственно и для своего возникновения не нуждается ни в каких предварительных размышлениях или соображениях ума. Нравственное суждение есть непосредственно открывающееся человеку опознание известного явления с нравственной стороны, – опознание, имеющее своим единственным основанием присущее человеческой природе тяготение к нравственно-доброму, или нравственное чутье. Чтобы определеннее понять характер так называемых нравственных суждений, обратимся снова к примеру прародителей. Прародители получили от Бога положительную заповедь о невкушении от плодов древа познания добра и зла, на постоянном исполнении которой они должны были развивать свои нравственные силы. Но эта заповедь не была чем-либо сторонним по отношению к нравственным потребностям человеческой природы; она вполне согласовалась с ними и служила только внешним выражением того, к чему человек, по свойству своей еще неиспорченной души, естественно должен был стремиться. Отсюда и нарушение заповеди должно было сознаваться первыми людьми, с одной стороны, как преслушание воли Божией, а с другой – как измена самой природе своей, как уклонение от того, чего требовало самое существо их духа. Поэтому и бытописатель говорит, что они разумеша, яко нази беша, т. е., воочию убедились, что грех не соответствует их богоданной природе, так как вносит в нее мучительный разлад. Таким образом познавательная сторона совести проявляется, как ясное различение между добром и злом, основанное на непосредственном понимании природы того и другого. По этой стороне совесть и называется в Евангелии оком и светильником души. Светильник телу, говорит Господь, есть око; аще убо будет око твое просто, все тело твое светло будет: аще ли око твое лукаво будет, все тело твое темно будет (Матф. 6, 22. 23). Как свет все освещает и око все видит, так и совесть, все помышления и дела человека пересматривая и обсуждая, выясняет и определяет, что должно делать и от чего следует удержаться. У древних же христианских подвижников совесть прямо называется естественною разсудительностью (φυσικὴ διάκρισις) или умом (νοῦς). «Есть ведение естественное и есть ведение духовное, говорит св. Исаак Сирианин. Ведение естественное различает добро от зла, и оно именуется естественною разсудительностью, которою естественно, без науки распознаем добро от зла. Сию разсудительность Бог вложил в разумную природу; при помощи же науки она получает приращение и пополнение. Нет человека, который бы не имел ея. Это есть сила естественного ведения в разумной душе, которая (сила) приводится в ней (душе) непрестанно в действие» (Доброт. 2, 794). А св. Антоний Великий поучает своих учеников: «когда у кого нет разсудительности, тогда дела его и помышления, не будучи строго обсуждаемы, текут, как течется, и тут враг успевает подставить ему кажущееся добро вместо истинного, и, прикрывая им ров или сеть, ввергает в них и погубляет его» (Доброт. 2, 149).
Проявляясь в уме, как естественное ведение или естественная разсудительность, совесть одновременно с этим обнаруживает себя так или иначе в области воли и чувства. В отношении к деятельности человеческой воли совесть есть прямое, непосредственное сознание зависимости от того внутреннего голоса, который говорит уму, что добро и что зло. Показания этого голоса выступают пред волею, как божественный закон, предъявляющий безусловные требования к исполнению. И сколько бы воля наша ни боролась с этими требованиями, сколько бы она ни силилась вырваться из стесняющих ее нравственных оков, она никогда этого сделать не может: совесть предписывает ей законы с велением божественным. «Совесть имеет естественное к Богу стремление (стоит за Бога и все Божие), и отвергает вкравшуюся прелесть», говорит св. Ефрем Сирианин (Доброт. 2, 375). А св. авва Дорофей пишет: «совесть всегда сопротивляется злой воле нашей и напоминает нам, что мы должны делать, но не делаем, и если, что не должны делать, делаем, осуждает нас. Посему Господь и назвал ее соперником, и заповедует нам: буди увещаваяся с соперником твоим, дóндеже еси на пути с ним (Матф. 5, 25), т. е., в мире сем» (там же, 650).
В грешном, неоправданном еще благодатию Христовою, человеке сознание зависимости своей воли от нравственных велений совести, по свидетельству св. ап. Павла, выражается сколько в чувстве долга или заповеди: ты должен, столько же и в чувстве своей немощи, безсилия исполнить эту заповедь и происходящего отсюда внутреннего разлада с самим собою или с тем, что апостол называет «внутренним человеком». «Я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием: но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти» (Римл.7:21–24)? Таким образом, в грешнике живут как бы два человека – один небесный, духовный, соуслаждающийся закону совести, а другой – грешный, земной, плотской, противодей ствующий этому закону. Между ними происходит борьба, отображающаяся в совести, как сознание безсилия воли привести жизнь одного в строгое соответствие с требованиями другого.
Что касается, наконец, чувствователъной стороны нашей внутренней жизни, то здесь совесть проявляется, как непрестанно бодрствующий и нелицеприятный судья, награждающий добрые действия чувством внутреннего мира, довольства, радости, а действия злые наказывающий – чувством стыда, безпокойства, уныния. О чувствованиях второго рода, весьма разнообразных по частным оттенкам, преп. Исаак Сирианин говорит следующее: «за естественным ведением в человеке последует – всегдашнее уязвление совести, – непрестанное памятование смерти и некая мучительная забота, продолжающаяся до самого его исхода, а после сего печаль, унылость, страх Божий, естественная стыдливость, печаль о прежних грехах своих» (Доброт. 2, 795). Значение этого «уязвления совести» для нравственного усовершенствования человека настолько велико, что св. Иоанн Златоуст о нем выражается так: «оно есть как бы некоторый якорь, не допускающий нас совершенно погрузиться в бездну греха» (Творен., т. 1, ч. 2, стр. 828). Проявляет оно свое действие в нас как при совершении известного поступка, так и до совершения, и по совершении, – особенно же по совершении. Тот же св. отец по этому поводу говорит: «при самом совершении греха мы, упоенные удовольствием, бываем не так чувствительны (к упрекам совести); но когда преступление сделано и окончено, тогда особенно, за исчезнувшим удовольствием, наступает язвительное чувство раскаяния» (там же). Особенно же мучительно бывает «уязвление совести, когда грешника постигают какие-нибудь внешния бедствия, в которых он склонен видеть наказание за содеянные грехи». Св. Ефрем Сирианин говорит: «приходит ли кто в страх, находясь в темноте, совесть обличает, что это по причине греха, ибо Писание говорит: бегает нечестивый ни единомуже гонящу (Притч. 28, 1). Или на корабле будет кто приведен в смятение бурным волнением моря, совесть напоминает ему нечестие его. Или при землетрясении приводит она на мысль беззакония» (Доброт. 2, 375). «Уязвление совести» имеет место в нашей душе не только тогда, когда мы сами грешим, но и когда другие грешат подобно нам. Преступник чувствует как бы на себе удары, когда слышит, что других обвиняют в преступлениях, которые и он совершил. В данном случае совесть напоминает ему об его собственных грехах. То же бывает и относительно добрых дел: когда другие прославляются и увенчиваются, – и все праведники радуются и восхищаются. Нравственные чувствования всегда сопровождаются предвосхищением будущего: внутренний мир соединяется с сладостною надеждою на будущее блаженство, а душевное терзание с мучительным страхом наказаний. Если не осудит нас сердце наше, дерзновение имамы к Богу (1Иоан.3:21).
Соображая все сказанное нами относительно троякого проявления совести в нравственной жизни человека, мы можем теперь определить понятие о совести таким образом: это есть некая, вложенная Творцем в духовную природу человека, сила, которая говорит нашему уму о том, что само по себе хорошо или дурно в нравственном отношении, обязывает нашу волю своим безусловным влиянием делать хорошее и избегать дурного и за добрые дела награждает наше сердце чувством нравственной удовлетворенности, а за дела злые наказывает чувством мучительной тревоги.
Совесть равно присуща всем людям. Нет человека, у которого бы ея не было. И однакоже опыт показывает, что нравственные суждения людей, основанные на показаниях совести, часто бывают разноречивы до противоположности. Ведь совесть некогда не только оправдывала, но и освящала религиозным служением человеческие жертвоприношения, служение Венере, Адонису, дикие оргии в честь Бахуса и многое другое подобное. Даже среди людей, просвещенных светом христианской веры, нередко высказываются самые противоречивые взгляды на нравственное достоинство тех или других явлений, и часто даже один и тот же человек в различное время оправдывает или осуждает на основании совести совершенно противоположные вещи. Если совесть есть «естественная книга велений Божиих и деятельно читающий оную получает опыты божественного заступления» (св. Марк подвижник, Доброт. 1, 557. § 186), то чем объяснить такое несовершенство в ея проявлениях?
Хотя совесть, как мы видели выше, и слагается из элементов познавательного, желательного (волевого) и чувствовательного, однако и наше самонаблюдение, и непогрешимый опыт христианских подвижников согласно свидетельствуют, что она не сразу проявляется в нашей душе со стороны всех этих трех элементов, но вынаруживается с соблюдением некоторой постепенности, в зависимости от общего развития душевной жизни. Пробуждение совести связано с чувствованиями нашего сердца, и сознается нами прежде всего, как чувство нравственной удовлетворенности или подавленности, – сознается даже тогда, когда ум бывает еще слишком слабо развит для составления нравственных суждений, а воля не чувствует потребности к самоопределению, к самостоятельному, по собственному почину действованию. Нравственные чувствования поэтому следует считать основным показателем в проявлениях совести. С дальнейшим раскрытием содержания нашей духовной жизни в нас раздается потребность сознательного, разумного отношения к голосу совести, слышимому нами в сердце, и мы вынуждаемся давать этому голосу такое или иное объяснение, по сказанному: мы кланяемся, егоже вемы (Иоан.4:22). «Кто хочет христианскую жизнь с великою точностию вести в совершенстве, говорит св. Макарий Великий, тот обязан всеми силами позаботиться прежде всего о смысле и о разсудке души, чтобы, – приобретши способность в точности различать доброе и худое, и во всяком случае распознавая, что в чистую природу привзошло несвойственного ей, – жить нам правильно и непреткновенно» (Доброт. 1, 215, § 147. Ср. там же 245, § 216). Таким образом являются нравственные суждения, дающия начало нравственному закону, в котором развившаяся воля чувствует настоятельную нужду для упорядочения своих проявлений вовне. Но именно здесь, вследствие несовершенства нашего ума, и происходят постоянные ошибки: под влиянием различных обстоятельств, отвлекающих ум от размышления о божественных предметах, составляются неправильные суждения о нравственном достоинстве известного явления или целого ряда явлений, – суждения, которые оказывают могущественное влияние на сердце, убивая в нем чувствительность в отношении к голосу совести.
Если наши прародители, непосредственно после грехопадения, и были еще настолько заняты вещами божественными, что свою наготу и чувство гнетущего стыда поняли, как следствие греха, состоящего в преступлении воли Божией и связанных с нею естественных требований богоподобной души человеческой, т. е., были в состоянии уразуметь своим потускневшим, но еще не окончательно омрачившимся умом истинное значение заговорившего в их сердце голоса совести, то последующие их потомки оказались в положении более печальном. «Как преступивший заповедь Адам принял на себя закваску зловредных страстей, так и родившиеся от него, и весь род Адамов, по преемству, стали причастниками оной закваски» (св. Макарий В., Доброт. 1, 166, § 29), а вследствие этого грехи умножились и страсти овладели всею природою человека. Люди в языческом мире осуетишася помышлении своими (Римл.1:21), т. е., предали себя вполне заботам о благах земных, о том, как устроить свое земное счастие. Отсюда омрачися неразумное их сердце (там же). Хотя разум и прислушивался к голосу совести, говорившей в сердце человека, однакоже, приникая к вещам земным, суетным, он не понимал этого голоса и устанавливал правила жизни, несогласные с совестию, пока таким образом и сама совесть не была совершенно заглушена. Правда, не все впадали в полную иесмысленность, и апостол говорит об язычниках, что они являют дело законное написано в сердцах своих, спослушествующей им совести, и между собою помыслом осуждающим или отвещающим (Римл.2:15); но все же наклонность ко греху и потемнение ума в языческом мире служили настолько непреодолимым препятствием в правильному пониманию голоса совести, что один древний христианский учитель Церкви назвал добродетели язычников только блестящими пороками, понимая конечно это в том смысле, что у язычников не было и не могло быть должного разумения того, чтб добро и что зло по существу.
Не в лучших условиях относительно закона совести находились и иудеи до избрания их Богом на особое служение. «Когда люди чрез грехопадение закрыли и попрали совесть, говорит св. авва Дорофей, тогда сделался нужен закон писанный, стали нужны св. пророки..., чтобы открыть и воздвигнуть ее» (Доброт. 2, 650, § 17). И не только во времена ветхозаветные, когда человечество изнывало под тяжестью беззаконий, но и во времена новозаветные, когда прародительский грех пригвожден ко кресту, способность ясно понимать голос совести и безошибочно распознавать добро и зло не сразу дается человеку и приобретается им с великим трудом. Во святом крещении мы получаем прощение грехов и возрождаемся к новой благодатной жизни во Христе; но пребывать неуклонно в этой жизни и восходить от силы в силу есть дело нашего самовластного произволения и зависит от исполнения заповедей Божиих. «Святое крещение совершенно и подает нам совершенство, но не делает совершенным неисполняющего заповедей» (св. Марк подвижник, Доброт. 1, 504, § 1). И так как только совершенный христианин удостоивается принять в себя ум Христов (1Кор. 2, 16), «своим качеством освещающий силу нашего ума и к одному с собою уносящий его действию» (св. Максим исповедник, Доброт. 3, 263, § 66), то, пока кто не достиг в меру возраста исполнения Христова (Ефес. 4, 13), не может считать себя свободным от погрешностей в деле разумения голоса совести. «Только ум, очищенный от всякой нечистоты, по блестящим и светлым разумениям бывает для души звездным небом, имея в себе Солнце правды сияющим, и светлые лучи богословия испускающим в уяснение, что есть глубина и высота и широта ведения Бога» (преп. Никита Стифат, Доброт. 5, 141, § 67).
После этого понятно, насколько несовершенства в проявлениях совести зависят от обстоятельств воспитания и основного направления нашей нравственной жизни. Иной с малых лет живет в благочестивой семье, питается душеспасительными беседами и размышлениями богобоязненных людей, и со страхом Божиим свое спасение содевает. Здесь нет места для сомнений относительно того, что добро и что зло; душа не колеблется в избрании богоугодного и в отвращении от всего худого. Совесть является самым бдительным стражем внутреннего мира, спокойствия; она внимательно следит за всеми движениями духа, чтобы, подвергнув их своему строгому суду, сообщить сознанию свет истинного ведения и сделать его неослабным блюстителем нравственного преспеяния. Таким образом раждается совесть благая, чистая, добрая (Деян. 23, 1; 1Петр. 3, 16. 21; 1Тим. 1, 5. 19; 2Тим. 1, 3; Евр. 13, 18). Но в таких обстоятельствах живут и воспитываются не многие. Гораздо чаще в обыкновенной жизни встречаются обратные примеры. Уже на самых первых порах пробужения духовно-нравственной жизни воспитание подпадает зловредным влияниям мира, которые извращают естество человеческого духа, убивая в нем благия стремления и порождая взамен этого греховные наклонности. Поэтому и в жизни весьма часто встречаются люди, которые с молодости привыкли жить безпечно в отношении нравственных требований Закона Божия и закона совести и которые никогда не задумываются над нравственным качеством своих действий, потому что никогда они и не слыхали о возможности иной оценки человеческих поступков, кроме оценки с точки зрения разсудка и житейской пользы. В таких людях если и пробуждается совесть, то совесть злая, лукавая (Евр. 10, 22). Вследствие пренебрежения к ея обличительному голосу, совесть эта постепенно умирает, так что наступает время, когда о ней уже и не вспоминают. Ап. Павел говорит, что в последния времена появятся лжесловесники, сожженные в совести своей (1Тим.4:2), и предостерегает Тимофея от увлечения их лжеучением бесовским. Но бывают, наконец, и такие обстоятельства в воспитании, которые не подходят по своему характеру ни к первым, ни ко вторым, составляя нечто среднее. Есть обстоятельства, которые не подавляют в человеке совести, не заглушают ея голоса, а только дают ей не совсем правильное направление. Для уяснения нашей мысли обратимся к жизни апостольской Церкви. Предостерегая коринфских христиан от безразличного отношения к идоложертвенному, св. ап. Павел пишет в первом послании к ним, что, хотя идол – ничто, а следовательно и идоложертвенное само по себе не есть нечто греховное, однако не у всех такой разум, такое понимание. Иные, воспитавши свой ум на почве языческих религиозных воззрений, считают идолов чем-то существующим в действительности, и от идоложертвенного удаляются, чтобы не осквернить своей совести. Такое отношение к идолам и идоложертвенному апостол называет совестию идольскою (1Кор. 8, 7), которая в отношении к нравственной деятельности человека есть в сущности совесть христианская, так как из любви к Богу хранит чистоту сердца и запрещает касаться идоложертвенного, как нечистого. С точки же зрения высшего христианского ведения, по которому – «пища не приближает нас к Богу: ибо едим ли мы, ничего не приобретаем, не едим ли, ничего не теряем» (1Кор. 8, 8), такая совесть есть немощная совесть (там же, ст. 7. 10. 12), и ей необходимо приобрести совершенство совести чистой, непорочной. В объяснение немощной совести коринфских христиан св. Иоанн Златоуст пишет: «не указывай мне на настоящее состояние, в котором ты находишься, приняв благочестие от предков, но обратись мыслию к тем временам, когда лишь только началась проповедь, когда еще господствовало нечестие, курились жертвенники, совершались жертвоприношения и возлияния, когда было еще весьма много язычников, – и представь, что должны чувствовать те, которые наследовали нечестие от предков, и лишь только обратились в христианство, как должны были страшиться и трепетать» (еп. Феофан, Толк. на 1-е поcл. к Кор., стр. 274).
Несовершенства в проявлениях совести, зависящия вообще от греховных наклонностей человеческой природы, в частности же, от неблагоприятных обстоятельств воспитания, обусловливают необходимость, с одной стороны, писанного нравственного Закона Божия, как внешнего надежного руководителя нашей воли в деле богоугождения, а с другой – такого нравственного воспитания, которое, не давая претыкания нашей совести, способствовало бы всестороннему ея раскрытию и делало бы ее верною блюстительницею нашей жизни во Христе.
Необходимость писанного закона нравственности, наряду с законом совести, сознавали все люди и во все времена; об этом ясно свидетельствует существующий во всех известных религиях нравственный элемент. Но, конечно, только Божественный Закон может быть в данном отношении целесообразен. «Сколько бы ни был наш земледелец трезвен и ревностен, – говорит св. Ефрем Сирин о нашей воле, образно называя ее земледельцем, – однако же без учения Божественных Писаний он и не силен, и не сведущ. Законоположение Божественных Писаний дает ему разумение и силу, а вместе от собственных ветвей своих и благия добродетели, чтобы привить их к древу природы, – именно: веру, надежду, любовь, ведение и под. А если земледелец наш, по высокоумию своему, вздумает когда оставить учителя и советника своего, т. е., Божественные Писания, то начинает действовать погрешительно» (Доброт. 2, 459, § 16).
Взаимное отношение между законом совести и законом писанным нельзя представлять себе в смысле полного соподчинения первого второму. Самое существо закона писанного, который не может определить точным образом всех случаев нравственной деятельности человека, требует, чтобы его более или менее общия положения исполнялись в приложении к частным обстоятельствам жизни под руководством совести. Стало быть, между двумя законами нравственности должно быть установлено отношение взаимопомощи. «Писанный закон, – говорит св. Максим Исповедник, – страхом удерживая от неправды, приучает к правде; со временем же навык в сем порождает правдолюбивое расположение, от коего пребывает твердое к добру настроение, наводящее забвение предшествовавшей непорочности» (Доброт. 3, 305, § 226). Это доброе настроение, свидетельствующее о доброй совести, дает христианину возможность исполнять закон писанный не в той или другой части его, но в существе. Посему св. ап. Павел и видит в приобретении доброй совести одну из последних целей нравственных стремлений для пасомых и конец завещания для пастыря. Конец же завещания есть любы от чиста сердца, и совести благия, и веры нелицемерные (1Тим.1:5).
Если таким образом добрая совесть в жизни христианина имеет значение блюстительницы его нравственного преспеяния и руководительницы его воли в деле исполнения Закона Божия, то каждый из нас, по примеру апостола, должен подвизаться непорочну совесть имети (Деян.24:16). Какие же средства ведут к тому? Древние христианские подвижники для приобретения чистой совести предлагают прежде всего так называемое трезвение, т. е., внимательное отношение ума к движениям сердца, предусмотрительность и божественную ревность о спасении, по которой все злое и нечистое изгоняется из сердца, а всякому добру дается соответствующее направление. «Трезвение подобно лествице Иакова, на верху которой возседит Бог и по которой ходят ангелы. Оно исторгает из нас всякое зло» (Преп. Исихий, Доброт. 2, 178, § 51), и не допускает, чтобы совесть обличала нас в каком-либо деле. Для трезвенного ума нет вещей безразличных в нравственном отношении; он знает, что, «если кто начнет говорить: «что за важность, если я съем эту безделицу? что за важность, если я посмотрю на ту или эту вещь?», то от этого впадет он в злой навык и начнет пренебрегать великим и важным и попирать свою совесть» (св. авва Дорофей, Доброт. 2, 650, § 20). Сосредоточение ума на нравственных движениях сердца, или трезвение, по словам преп. Филофея Синайского, «до блистания очищает совесть. Совесть же, будучи так очищена, изгоняет из внутрь всякую тьму, подобно свету вдруг возсиявающему по снятии лежащего на нем покрова» (Доброт. 3, 455, § 24). Конечно, приведенные изречения подвижников имеют в виду преимущественно монашествующих, но они относятся и ко всем христианам, – и апостол говорит: «смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые» (Ефес. 5, 15); и в другом месте: «Духа не угашайте,., удерживайтесь от всякого рода зла» (1Фес. 5, 19. 22).
С трезвением необходимо соединять молитву, – «и будет трезвение усиливать молитву, а молитва трезвение» (преп. Филофей С., Доброт. 3, 455, § 25). Св. ап. Павел заповедует нам непрестанно молиться (1Фес.5:17), пребывать (Римл.12:12) и терпеть в молитве, бодрствующе в ней (Кол.4:2). Тому же научает нас и Сам Спаситель притчею о вдовице, умолившей неправедного судью неотступностию прошения (Лук. 18, 1 и дал.). Эта непрестанная молитва есть постоянное пребывание в Боге вниманием и чувством, неизменное и всегдашнее устремление ума и сердца к Богу, требующее всегдашнего хождения пред Богом, исполнения Его святых заповедей. Всегда соединяемая с спасительным страхом Божиим, такая молитва служит к просвещению ума и очищению совести. «Когда я, – говорит преп. Нил Синайский, – просил одного пустынножителя старца сказать мне слово в назидание, он ответил: «трудолюбно взыщи прежде всего вкоренения страха Божия в сердце, – и тогда внутри себя будешь всегда находить потребное слово, учащее человека разуму» (Доброт. 2, 307, § 31. Ср. там же 530, § 19).
Трезвение и непрестанная молитва способствуют правильному раскрытию совести в христианине, но сами по себе еще не делают ее чистой, непорочной. Всякий грех нравственною тяжестию ложится на совесть и в известной мере заглушает ее, притупляя восприимчивость души в ея требованиям. И так как, аще речем, яко греха не имамы, себе прелщаем, и истины несть в нас (1Иоан.1:8), много бо согрешаем вси (Иак.3:2), то совесть каждого из нас нуждается в средствах к благодатному очищению, освящению и просвещению, чтобы непреткновенно стоять на страже нравственного закона. Такие средства св. Церковь предлагает нам в таинстве покаяния и устной исповеди, а также в таинстве Тела и Крови Христовой. «Грех низлагает совесть, а покаяние служит ей жезлом к возстанию», – говорит св. Ефрем Сирин (Доброт. 2, 374). И подлинно. Каждый греховный поступок сопровождается в нашем сердце чувством нравственной подавленности, и чем больше у кого грехов на совести, тем безотраднее у того на душе. Безпокойство, страх наказаний, стыд пред Богом и людьми поселяются в душе грешника, пока на смену им не придет дух уныния. Последний отнимает естественную разсудительность, подавляет душу и делает ее неспособной ни в чему доброму. Злая совесть терзает грешника и может довести его до смерти телесной и духовной. Но Господь не хощет смерти грешника, но еже обратитися нечестивому от пути своего, и живу быгпи ему (Иезек.33:11). Поэтому еще чрез прор. Исаию Он сказал: егда возвратився воздохнеши, тогда спасешися (30, 15). В новозаветной Церкви Спаситель установил таинство покаяния, в котором грешник получает прощение грехов и благодатию милосердного Бога очищает свою совесть, облегчает ее, успокаивает. «Если согрешивший воздохнет, – говорит св. Ефрем Сирин о покаянии, – то с воздыханием спадет с него бремя греха. Тогда и с ума свеется мгла неведения, – око душевное сделается ясным, – и покаяние начнет руководить душу ко спасению» (Доброт. 2, 374, § 37).
Но не одно воздыхание или сердечное сокрушение о содеянных грехах необходимо в таинстве покаяния для благодатного облегчения совести. Существенный момент покаяния, как таинства, составляет устное исповедание грешником своих грехов пред духовным отцом и молитвенное разрешение их последним. Устная исповедь для получения прощения от Бога настолько необходима, что уже пророк Исаия говорил: глаголи ты беззакония твоя прежде, да оправдишися (43, 26). А св. Иоанн Богослов писал христианам: аще исповедаем грехи наша, верен есть и праведен, да оставит нам грехи наша, и очистит нас от всякие неправды (1Иоан.1:9). И это совершенно естественно и существенно необходимо даже с человеческой точки зрения. На исповеди мы показываем свои душевные раны не человеку, но Человеколюбцу Богу, Врачу душ и телес; мы открываем свою истомленную душу Тому, Кто может облегчить ее словом прощения: дерзай, чадо, отпущаются ти греси твои (Матф. 9, 2). Прекрасно изъясняет этот предмет св. Иоанн Златоуст. «Бог требует от тебя признания не для того, чтобы наказать, но чтобы простить; не для того, чтобы Ему узнать грех твой, – разве Он и без этого не знает? – но для того, чтобы ты узнал, какой долг Он прощает тебе. Он хочет показать тебе величие Своей благости для того, чтобы ты непрестанно благодарил Его, чтобы ты был медлительнее на грех и ревностнее к добродетели. Если же ты не скажешь, как велик долг твой, то не узнаешь и превосходства благодати. Я не заставляю тебя, говорит Он, выйти на середину зрелища и окружить себя множеством свидетелей; Мне одному, наедине, скажи грех, чтобы Я уврачевал рану и избавил тебя от болезни» (Творения, т. 1, ч. 2-я, стр. 823).
Если в таинстве покаяния милосердный Господь подает нам благодать к очищению совести от грехов, то в таинстве причащения Тела и Крови Христовой в нашу душу нисходит благодатный мир Христов, просвещающий нас относительно того, что необходимо для богоугодной жизни. Чрез приобщение мы принимаем в себя Царя, и в сердце нашем водворяется великая тишина, великое спокойствие, глубокий мир помыслов. Чрез приобщение мы принимаем Самого Христа, осиявающего душу неизреченным светом истины и наставляющего на путь праведной жизни. «Как солнце, восходя и освещая мир, являет и себя, и освещаемые им предметы: так Солнце правды, возсиявая в чистом уме, являет и Себя, и разумение всего от Него бывшего и быть имеющего» (св. Максим Испов. Доброт. 3, 191, § 95).
Таковы естественные и благодатные средства воспитания доброй, непорочной совести. Заканчивая на этом свои размышления о совести, мы считаем не лишним указать в заключение на следующие выводы, необходимо вытекающие из предыдущего. Совесть есть величайший дар Божий, данный нам свыше для руководства к благочестивой жизни. Но прародительский грех и проистекающия отсюда греховные наклонности человеческой природы покрывают этот внутренний светоч нашей нравственной жизни неудобопроницаемою мглою, а иногда могут и совсем затмить его. Поэтому милосердие Божие дает человеку в пособие к естественному закону нравственности закон сверхъестественный, писанный. Последний не устраняет закона совести, но только дополняет и уясняет его, и для своего применения в частным обстоятельствам жизни сам нуждается в показаниях совести, – но только совести чистой, безукоризненной. Посему истинный христианин обязан заботиться об исполнении писанного Закона Божия и о воспитании доброй совести.
Н. Г.