Часть 2. Гетманство Многогрешного

После убийства Бруховецкого, Дорошенко спрашивал громадную толпу казаков и народа на Опошненском поле: «кому теперь покоримся – москалям, полякам или турку?» Неясны и бессвязны были дикие крики толпы, по из них Дорошенко мог понять, что народ склонен был в то время предпочесть турецкое господство. Малороссияне не испытали сладости турецкого правления, а были уже озлоблены против воевод и государевых ратных людей, потому и не заявили желания быть под рукою царя православного, как эго выразилось при Богдане Хмельницком, когда этот гетман сделал народу такой же вопрос. Украинский летописец²³⁵ говорит, что в день убийства Бруховецкого таборы двух гетманов, недавно стоявшие друг против друга, теперь соединились; казаки на мировую перепились, зашумели и поднялись роптать на Дорошенка. Раздавались даже угрозы убить его. Дорошенко приказал выкатить им еще несколько десятков бочек горелки, чтоб расположить их этим к себе и, вместе с тем, чтоб их перепоить до полного бесчувствия. Сам гетман выехал на край своего обоза и оставался там до того времени, пока не улеглось волнение. На другой день он приказал сниматься в путь и направлялся к Котельве с целью удалить оттуда Ромодановского.

Но удалять было уже некого. Ромодановский сам отступил. Дорошенко двинулся к Гадячу и приказал по сторонам разорять маетности Бруховецкого. В Гадяче забрал он пленных великороссиян, жену Бруховецкого и овладел всем движимым имуществом убитого гетмана. Говорят, Дорошенко все-таки намеревался идти на Ромодановского, отступавшего от Котельвы к Путивлю, как вдруг к нему приходит весть, что оставшаяся в Чигирине жена его неверна ему, сошедшись с каким-то молодцом («через плот скочила в молодшим»)²³⁶. Дорошенко счел необходимым отправиться наскоро в Чигирин, а вместо себя, до своего возвращения, назначил наказным гетманом над войском на левой стороне Днепра Демьяна Игнатовича Многогрешного, бывшего черниговского полковника, недавно возведенного в звание генерального есаула. В самом Гадяче, который стал при Бруховецком как бы столицею левобережной Малороссии, гетман Дорошенко поместил брата своего Андрея, также со значением как бы гетманского наместника. Гетман поручил оставленным силам докончить изгнание воевод и царских ратных людей, которые удерживались еще в трех городах: Переяславе, Нежине и Чернигове.

Дорошенку прежде казалось, что на левой стороне народ любит его. То же казалось и многим другим. Но вышло, что казалось более того, чем сколько на самом деле было. Пока был в живых Бруховецкий, возбуждаемое им к себе омерзение располагало народ пристать к кому-то другому. Но когда ненавистного Бруховецкого не стало, ни для старшин, ни для простых казаков, ни тем менее для поспольства, этот кто-то, годный заменить Бруховецкого, не был уже непременно один только Дорошенко. Запорожцы первые против него высказались. Был в Сече писарь Суховеенко, человек хитрый и умевший увлекать за собою товарищей. Около него сложился кружок, не хотевший повиноваться Дорошенку. Началась мысль мстить за Бруховецкого. Убитый гетман был всегда расположен к запорожцам, зато и в то время, когда уже украинцы всех званий ненавидели Бруховецкого, только в Сече оставались у него друзья и сторонники. Еще со времен избрания Богдана Хмельницкого, бежавшего в Сечу от преследования Потоцкого, Запорожье при всяком случае выказывало притязание избирать гетманов для всей Украины, и недолюбливало тех гетманов, которые избирались без участия сечевиков. Суховеенко доказывал товарищам, что как на Украине гетмана уже нет, то «наставить нового должна славная Сеча». Товарищи приняли такой совет и избрали самого Суховеенка. Он обещал запорожцам идти по следам славной памяти Ивана Мартыновича и продолжать начатое последним дело освобождения Украины от московской власти при пособии турок и татар. Братчики его же самого отправили к хану и просили крымского государя утвердить своим признанием выбор Суховеенка на гетманство над казаками. Лестно было такое предложение хану; оно давало ему как бы право покровителя над Запорожьем и Украиною: хан принял Суховеенка ласково, признал его гетманом, отправил вместе с ним двух султанов с ордою и написал Дорошенку приказание, чтоб тот шел с войском на левый берег Днепра для соединения с Суховеенком. Но Дорошенко не расположен был ни уступать Суховеенку гетманской власти, ни повиноваться хану. Однако, честолюбивого гетмана. Дорошенка известие о Суховеенке пробрало до души. Он отправил в левобережную Украину своего брата Григория, а сам, в первых числах сентября, стоял станом у Сокирной с полками: Уманским, Черкасским, Тарговицким, Белоцерковским, Паволоцким, Корсунским, Чигиринским, Кальницким и с наемным охотным, называвшимся Серденецким, иначе Сердюцким (как должно думать, по имени первого полковника этого полка Сердени). Он сносился с киевским воеводою Шереметевым через отправленного последним старца Киево-Кирилловского монастыря Иезекииля, обличал перед ним коварство епископа Мефодия и расточал уверения, что все правобережное казачество желает поступить под державную руку великого государя. В это время, будучи с монахом Иезекиилем наедине в шатре своем, Дорошенко вынул из ножен саблю и говорил: «не зарекаюсь этою саблею перевернуть весь Крым вверх ногами, как дед мой с четырьмя тысячами весь Крым в ничто обернул, а Калга еще у меня в руках!» Произнося эти слова, Дорошенко скрежетал зубами и продолжал: «я пойду за Днепр войною, только не против царских ратных людей, а против своего нового недруга Суховеенка, поставленного ханом в гетманы. У него печать от крымского хана не такая, какая всегда была в Запорожском Войске – человек с мушкетом: у него на печати – лук да стрелы. Вот я и пойду на сокрушение этого лука и этих стрел, не все запорожцы за Суховеенком, а только одна половина их, другая – за мною! Писали ко мне те запорожцы, что не хотят Суховеенка в гетманы: просят, чтобы я шел к Днепру, где соберется чериецкая рада, а они Суховеенковы стрелы и лук его изломают!» Отцу Иезекиилю передавали казаки, будто Дорошенко так разозлился на крымского хана за ласку к Суховеенку, что приходившего к нему посланца от султана Калги бил по щекам и говорил: «скажи своему султану или шайтану – ему то же будет, что тебе»²³⁷. К Дорошенку приходили тогда очень не милые для него вести: говорили, будто Суховеенко, по своем избрании, посылал к турецкому падишаху просить подтверждения в своем достоинстве; говорили даже, что Суховеенко сам принял ислам. Но эти слухи ничем пока не подтверждались.

Левобережная Украина, тотчас после удаления Дорошенка, опять начала склоняться к примирению с Москвою. Ромодановский, как только узнал, что с Дорошенком биться ему более не приходится, двинулся к Нежину. Враждебные московской власти казаки в то время добывали нежинский замок, где, запершись, сидел воевода Ржевский, и убежали, когда увидали за собою силы Ромодановского, а за казаками вслед разбежались и нежинские жители, и оставили «место» пустым. Ратные люди сожгли «место»²³⁸. Ромодановский двинулся к Чернигову, преследуя Многогрешного, оставленного от Дорошенка наказным гетманом. Наказный гетман с часу на час ждал, к себе обещанной Дорошенком помощи, посылал к нему гонца за гонцом и, наконец, как он сам после говорил, получил, уже дошедши до Чернигова, от Дорошенка ответ: «обороняйтесь сами».

Ромодановский с войском пришел к Чернигову; государевы ратные люди уже зажгли крайнюю часть Чернигова, так называемое «нове место», и беспокоили гранатами средину, носившую название «старе место». Тут Демьян Многогрешный послал Ромодановскому сказать, что не будет биться и сдает Чернигов. Ромодановский отнесся к предложению дружелюбно, выпустил Многогрешного с его казаками, а сам вошел в Чернигов и соединился с Толстым, освобожденным таким образом от долгой осады.

Демьян Многогрешный ушел в Седнево; там свиделся он со стародубским полковником Рославцем или Рославченком. Между ними был брошен первый зародыш примирения с Москвою²³⁹. Оно развилось вслед затем таким путем. В Гадяче между малороссиянами, которых Бруховецкий держал в заточении, был родной брат Демьяна Многогрешного, Василий; его держали в тюрьме в Гадяче за то, что он вогнал в гроб побоями жену свою, а за Неделю до своей смерти Бруховецкий отправил его в местечко Веприк. Начальствовавший в Гадяче после Бруховецкого Андрей Дорошенко призвал Василия Многогрешного к себе и велел ехать к гетману Дорошенку, который тогда, тотчас после убийства Бруховецкого, шел в поход под Котельву. Но Василий Многогрешный сообразил, что заднепровский гетман ополчается против Москвы, а с Москвою не сладит, и тогда нехороша станется с теми, о которых откроется, что они враждовали с Москвою. Вместо того, чтоб ехать к гетману Дорошенку, Василий поехал в Никольский монастырь, находившийся между Коропом и Сосницей, и на пути своем в Короле съехался с Матвеем Гвинтовкою, который, по приказанию Бруховецкого, сидел в тюрьме в Нежине, а после убийства Бруховецкого освободился и уезжал в Короп. Оба, Василий Многогрешный и Матвей Гвинтовка, посоветовались между собою и нашли, что всего лучше и безопаснее вернуться на прежний путь и помириться с Москвою. Они отправились к Демьяну в Седнево и узнали, что Демьян так же думал, как и они. Поехали в Новгород-Северский вместе с Демьяном; туда съехались и некоторые другие старшины левобережной Украины. В том же городе жил архиепископ Лазарь Баранович, человек очень уважаемый не только в Малороссии, но и во всей России.

Демьян Игнатович собрал раду и говорил на ней: «Дорошенко нас всех покинул, не присылает обещанной помощи и едва ли следует нам на него полагать какие-нибудь надежды. Остается обратиться к милосердию царского величества, а иначе москали разорят весь малороссийский край и оборонять нас никто не станет. Прежде же надобно выбрать между нами старшего, наказного гетмана, чтоб он от всех завел сношения с Москвою».

По известию украинского летописца, это совещание происходило в запертом дворе, который охраняла наемная компания охотников, служивших у Демьяна, одна из таких, которые в это время начали держать казацкие полковники на свой счет мимо казаков тех полков, которых полковниками они считались. Это обстоятельство, по известию летописца, способствовало тому, что бывшие на раде старшины угождали самому Демьяну. Они стали просить его принять на себя звание старшого. Демко отговаривался и отказывался, по замечанию того же летописца, точно так, как старая девка отказывается от хорошего жениха. Демьян согласился, как будто уступая воле других, хотя никто, как он же сам, направил тогда всех по своему желанию.

Новый нареченный гетман начал носить звание гетмана Северского; первым шагом его было обратиться к архиепископу Лазарю Барановичу и просить взять на себя посредничество между виновною, но кающеюся Малороссиею и московскою властью.

26-го сентября из Седнева Демьян Игнатович писал к архиепископу Лазарю, что если государь изволит простить все, что за подущением Бруховецкого случилось, и прикажет вывесть своих ратных людей из Переяслава, Нежина и Чернигова, то казаки со всею Малороссиею левой стороны Днепра готовы поклониться царю-государю и служить по его указу. По этому письму Демьяна Лазарь Баранович послал к государю Алексею Михайловичу грамоту, сочиненную с чрезвычайно цветистою риторикою, какою отличались все писания этого духовного мудреца своего века. Смысл его послания к царю был таков: он просил пощады и прощения казачеству и замечал, что «род сей (казаки) хотя строптив, но с усердием работает, не щадя живота своего, если кому служить захочет». Это такой «род», который более всего дорожит свободою и «по нужде не воинствует». Представляют тому пример ляхи: пока им работали казаки, то ляхи под Хотином и в других местах совершали славные дела, а когда ляхов оставило Войско Запорожское, тогда ляхи в нищету пришли.

На это прошение последовала тотчас милостивая царская грамота. Изъявлялось согласие государя принять в прежнюю милость кающихся. Демьян Многогрешный, получивши через Лазаря Барановича в таком смысле ответ, писал архиепископу снова, что казацкое войско благодарит за милость, но все-таки объявляет, что хочет быть в подданстве у московского государя не иначе, как на основании статей, составленных при Богдане Хмельницком, и с тем, чтоб государь велел вывести своих ратных людей из малороссийских городов. При этих условиях Демьян давал обещание сманить в подданство царю не только левую сторону Днепра, но и правую. Затем отправлены были в Москву посланцами брат Демьяна, Василий, и Матвей Гвинтовка. Выбрали, как видно, нарочно таких, которые терпели гонение от Бруховецкого.

После объяснений, которые имели эти лица в Москве, была прислана от государя грамота к Лазарю Барановичу, от 9-го ноября. Царь, видя обращение наказного гетмана Демьяна Многогрешного и стародубского полковника Петра Рославченка, жаловал казаков и все поспольство левой стороны Днепра и отпускал им вины, содеянные по наваждению клятвопреступника и изменника-Бруховецкого, если только они принесут «царской богохранимой державе покорение истинное, а не превратное».

Между тем Дорошенко, отправивши за Днепр своего брата Григория, остановился идти туда сам, когда до него дошло известие, что Демьян, которого он оставил своим наказным гетманом, переходит с казаками на царскую сторону. Приходилось Дорошенку таким образом бороться разом и против Суховеенка, подставленного запорожцами и нашедшего себе опору в Крыму, и против Демьяна и всех его сторонников, покорявшихся московскому государю. Приходилось Дорошенку вывертываться между Москвою, Польшею и Крымом. Дорошенко стал льстить московской стороне, уверять, что желает поступить под царскую руку. Он писал боярину Шереметеву, что, видя дружбу и союз между московским государем и польским королем, хочет он жить с великороссиянами в любви и братской дружбе наипаче прежнего, уверял, что он уже отлучился от татар и их побивает, и что если он ходил за Днепр, то поступал так по просьбе полковников для избавления их от изменника Бруховецкого, а под Котельву ходил он потому, что боярин Ромодановский стал теснить этот город: он, Дорошенко, только освободил Котельву, но не преследовал царской рати; если же народ на левой стороне Днепра, свергнувши изменника Бруховецкого, признал его гетманом, так это надобно приписать воле Божией. Дорошенко, в заключение, просил боярина не посылать ратных людей на малороссийские города и оставаться с ним, гетманом, в дружбе и согласии. Шереметев отписывал Дорошенку двусмысленно: отчасти притворялся, будто верит ему, отчасти же доказывал ему неосновательность его уловок. Посланный Дорошенком брат его, Григорий, избрал себе местопребыванием Козелец. Шереметев отправил к нему ротмистра Рославлева убеждать Григория принести присягу царю на верность, так как сам Григорий первый о таком желании написал боярину. На убеждения Рославлева Григорий сказал: «с какой неволи мне присягать? Я вольный человек, летаю как орел сизый».

– Да ты же писал к боярину, – заметил Рославлев.

– Писал, – отвечал Григорий, чтоб он с нами задоров не начинал. За что у нас не ладится? За наши казацкие вольности, за то, что нас в подданство привести трудно! Мы за свои вольности все до последнего человека помрем, а вот, коли великий государь изволит своих воевод и ратных людей из малороссийских городов вывесть, тогда – иное дело. Мы в послушании великому государю быть рады, и Войско Запорожское Московскому Государству – каменная стена.

Но переписываясь с Дорошенками, Шереметев сносился также и с поляками, враждебно относившимися к гетману Дорошенку, пригласил польской службы полковника Пиво-Запольского и послал его вместе с отрядом царских ратных людей на городки, признававшие Дорошенка; посылал Шереметев письма и к белоцерковскому коменданту, которые попадали в руки казакам Дорошенка, и по этим письмам Дорошенко упрекал боярина, что он ищет пагубы Дорошенку и его казакам. Таким образом, с обеих сторон Дорошенко и Шереметев делали друг другу пакости при сохранении видимого дружелюбия в своей переписке. Митрополит Иосиф Тукальский играл тогда роль посредника, уверял Шереметева, что Дорошенко поступил как истинный раб обоих монархов, «освобождая христиан от пагубы, а царских ратных от великих орд соблюдая», и давал московскому боярину советы отдать Киев не ляхам, гонителям православной веры, а Войску Запорожскому. На это боярин отвечал: «мы не отдадим Киева никому и не выступим из него, пока душа наша в теле».

Дорошенко препроводил Шереметеву перехваченное письмо Мефодия к Бруховецкому, обличавшее недоброжелательство епископа к Москве и стачку с изменником гетманом. Любопытное это письмо, послужившее главнейшею уликою против Мефодия, гласило так:

«Для Бога не плошайся, милость твоя. Вижу, идет дело не о ремешке, а о целой коже нашей. Чаять, тот честный Нащокин к тому привел и приводит, чтоб вас, купно же и нас с вами вместе, взяв за шею, выдать ляхам. Почему ведать: не на том ли и присягал себе? Якож и много знаков таких, что о нас торгуются, – лучше-б нас не манили, нежели так с нами лестно поступать. И впрямь в великом остерегательстве живи, да и запорожцы всячески удовляй, а буде сколько запорожцев вышло, ими укрепляйся, а сверх того, и те городы, порубежные, людьми своими досмотри (т. е. людей своих там расположи), чтоб больши Москва (великороссияне) их не засели. И сей мой таков совет занеже утопающий за бритву емлется». Далее Мефодий в письме своем советует Бруховецкому послать Дворецкого под предлогом какого-нибудь войскового дела посланцем к царскому величеству, чтоб он там проведал о замыслах Нащокина и московских бояр. «И то не добрый знак, – продолжает Мефодий, – что Шереметев самых бездельных ляхов любовно приемлет и их потчивает, бедных людей мучит, а ляхов удовольствовает, из пушек стреляет, а казаков, хоть бы какие честные люди, за лядских собак не почитает и, сверх того, еще похваляется на казаков неслушно, как мне Дворецкий рассказывал, да и с Дорошенком ссылается, а ты ни о чем не ведаешь. Также разумею, что о сем с тобою не ссылаются, а слышу, Тяпкин с Дорошенком имеют съезжаться негде: Бог весть, что все не нам ли на зло». Далее Мефодий советует Бруховецкому беречься Нащокина и не отваживаться ехать к нему, хотя бы тот и приглашал к себе гетмана. Поручая посланцу своему пану Романовскому словесно изъяснить гетману подробнее важное дело, Мефодий в конце своего письма говорит: «я свою мысль тебе объявляю, что мне моя отчизна мила. Храни Боже, чтоб ляхам, взявши нас за шею, имели отдавать, также и к Москве водити. Лучше смерть, нежели зол живот. И ты буди остерегателен, чтобы, храни Боже, не похотели и тебя, как покойного Барабаша, в казенную телегу замкнув, вместо подарка, ляхам отослати».

Препроводивши это письмо, Дорошенко писал Шереметеву: «Мефодий был главным заводчиком всякого зла. Он подустил и умершего Бруховецкого на измену, хоть он теперь клянется Богом, будто не знал, не ведал; но так говорит он, не надеясь на себя довода и свидетельства, а вот собственное рукописание обличает его; пусть же правда неправедному посрамляет очеса».

Мефодий был тогда в Киеве, а попал туда следующим путем.

Как мы видели, он проживал в Нежине. Когда началось волнение и пришла весть в Нежин, что в Прилуках воевода сдался восставшим казакам, Мефодий намеревался ускользнуть в Киев, чтобы перед московским правительством показаться непричастным поднятому волнению, которого исхода он еще не мог знать. Его туда не пустили. Тогда Мефодий собрался уехать в свою маетность Ушню; казаки проводили его туда по его же воле, хотя он тогда прикидывался, будто невольно едет и уступает силе. Когда Мефодий выезжал из Нежина, в то время нежинский воевода Ржевский стоял на городской стене, и епископ с ним простился знаками. Не успел Мефодий отъехать от Нежина нескольких верст, как до него стали долетать звуки начавшейся свалки между малороссиянами и великорусскими ратными людьми. Не долго довелось сидеть епископу в своей маетности. Демьян Многогрешный взял его оттуда вместе с детьми и привез в Чернигов; там епископ сидел четыре недели за караулом: в это время сын его был послан к митрополиту Тукальскому и к Дорошенку с отцовским письмом²⁴⁰. Едва сын епископа прибыл в Чигирин, как его там посадили в тюрьму и содержали под строгим караулом: в Чигирине епископа так же не любили, как и в городах левобережной Украины.

Из Чернигова Многогрешный отправил епископа в Седнево, и там пробыл епископ до того времени, как Дорошенко предпринял свой поход на левый берег Днепра. Остановившись под Пирятином, Дорошенко вместе с Тукальским отправили за епископом игумена Чигиринского и полковника Петрановского. Эти лица привезли епископа в стан Дорошенка²⁴¹. Епископа, по повелению Дорошенка, отвезли в Чигирин и поместили под караулом в монастыре, а детей его чернецы и челядники отвезли к митрополиту Тукальскому в город. На другой день после его невольного водворения Тукальский прислал потребовать от него архиерейскую мантию. «Велел тебе сказать митрополит», сообщил ему присланный чернец, «ты быть епископом недостоин, первое за то, что принял рукоположение от московского патриарха, второе за то, что московскому царю служишь и не хочешь добра гетману Дорошенку и митрополиту Иосифу, а те, что хотят нам добра, пишут к нам и благословения от митрополита просят давно уже; так поступают и архиепископ Лазарь Баранович, и Печерского монастыря архимандрит, и все игумены киевских монастырей. Ты же так не поступаешь и за то сана своего недостоин!» Так рассказывает о своих похождениях сам Мефодий; но его показаний нельзя принимать с совершенным доверием, в особенности там, где он выставляет себя сторонником московского государя, преследуемым за верность этому государю; после неудачи замысла Бруховецкого, епископу оставалось притворяться доброжелателем Москвы.

Из Чигиринского монастыря отослали Мефодия в Уманский монастырь и положили содержать его там под стражею. Но черный поп Митрофан и архидиакон Лаврентий, принадлежавшие к штату епископа, взяли у епископова сына 20 червонных, прибавили своих 40 р., и на эти деньги купили лошадей и экипаж. Выпытавши, каким окольным путем безопаснее пробраться до Киева, и заранее уговорившись с епископом, они подъехали ночью к монастырю, где содержался Мефодий: тот напоил допьяна чернецов, которые его стерегли; ночью, как эти стражи уснули, тихонько вышел Мефодий из монастырской ограды и сел в приготовленный для него экипаж. Он благополучно добрался до Киева и явился к Шереметеву, как бедный пленник, убежавший из неволи, которую потерпел за верность царскому величеству. Чтобы оправдать свою верность, первым его делом было оговорить киевских духовных: архимандрита печерского Иннокентия Гизеля, игуменов монастырей: Николаевского – Алексея Тура, Михайловского – Феодосия Сафоновича, Кирилловского – Мелетия Дзика, Братского – Варлаама Ясинского, Выдубицкого – Феодосия Углицкого, Межигорского – Иоанна Станиславского и, кроме них, киевского войта со многими мещанами; на всех на них доносил Мефодий, будто бы у них велись сношения с Дорошенком и с митрополитом Тукальским. Все оговоренные отвергли взведенные против них обвинения; духовные лица объяснили, что у них были сношения с Дорошенком единственно по поводу монастырских маетностей, находившихся на правой стороне Днепра, и притом велись с разрешения воеводы; все они заявили тогда, что, напротив, беспорядки и смятения в Малороссии возникли с той поры, как Мефодий воротился из Москвы и отдал дочь свою за гетманского племянника. Мефодий из обвинителя и доносителя поставлен был в положение человека, которому приходилось защищать самого себя от обвинений. Шереметев сделал допрос Мефодию. Епископ всеми увертками доказывал свою непричастность к измене, а самое свое сближение с Бруховецким объяснял тем, что он в этом случае исполнял волю государя, повелевшего ему помириться с гетманом. На Мефодия показывал еще голова московских стрельцов Лопатин, что, будучи в Нежине, он, Лопатин, вместе с нежинским воеводою, слыхал от Мефодия недобрые речи. Шереметев нашел, что ему, воеводе, как человеку мирскому, неприлично устраивать лицу, носящему духовный сан, очную ставку с Лопатиным. В это время пришла к Шереметеву отписка Дорошенка вместе с письмом Мефодия к Бруховецкому. Шереметев раздражился против Мефодия тем более, когда в письме епископа были оскорбительные отзывы о самом Шереметеве. Киевский воевода приставил к епископу караул. Вскоре после того сотники и стрельцы, стоявшие на карауле, доносили, что Мефодий рассказывает, будто, по наущению Дорошенка, польский король не велит пропускать по Днепру хлебных запасов для царских ратных людей в Киев. Спросил о том воевода Мефодия; тот показал, что, напротив, стоявший тогда у него на карауле ротмистр Сонцев говорил ему об этом еще в Чернигове. Тогда боярин Шереметев сообразил, что если разойдется между людьми слух о таких речах Мефодия, то произойдет «великое сумнительство», и ратные люди не станут надеяться прибытия себе продовольствия. Шереметев решился отправить Мефодия в Москву и доносил в Малороссийский Приказ, что в сказках своих киевских монастырей игумены, а также киевские войт и бурмистры объявили, что бунты в Украине начались с тех пор, как Мефодий сошелся с Бруховецким, и потому он, Шереметев, опасается, чтобы епископ в Киеве каких-нибудь бунтов не завел, и отправляет его к великому государю.

Мефодия в Москву повез стрелецкий голова Иван Мещеринов водою по Днепру. Когда он со своим узником прибыл в Старый Быхов, быховский комендант польской службы сказал ему: «я служу одинаково, как своему государю королевскому величеству, так и твоему – царскому величеству, и должен остеречь тебя – не езди на Могилев: в Могилеве мужики своевольные, епископа у тебя отобьют. За день до приезда его двое чернецов из Киева пробежали на двух лошадях в Могилев, чтобы взбунтовать народ и побудить отбить епископа». Мещеринов повез своего узника через Чаусы, и сам Мефодий сказал ему так: «Бог до вас добр, что вы на Могилев не поехали, увидели бы сами, что бы с вами в Могилеве учинилось».

Привезли Мефодия в Москву. Подвергли его допросу. Он ничего не сказал на себя. Его отправили на заточение в Новоспасский монастырь. Тем и покончилась историческая роль этого человека.

17-го ноября 1668 года прибыл к Дорошенку от Шереметева подполковник Гаврило Подымов для разговоров. Он должен был предложить Дорошенку, чтоб тот составил и прислал статьи, на каких желал быть гетманом под рукою царя в левобережной Украине.

«Я», сказал Подымову Дорошенко, «сердечно желаю со всеми городами обеих сторон Днепра быть под высокодержавною рукою его царского величества, но только так, чтоб во всех городах и левой и правой стороны воевод и царских ратных людей не было, чтобы в городах везде управляли полковники и старшины казацкие, и Белой Церкви быть под моею гетманскою властью. Если же в городах будут воеводы, то нам быть в подданстве у великого государя никаким образом невозможно. Под королевскою же рукою быть мы никак и ни за что не хотим: лучше нам быть под бусурманами. Пусть будут воеводы и царские ратные люди только в одном Киеве, оттого, что Киев нам самим удержать невозможно; а Киев бы великий государь по нашему челобитию изволил непременно принять под свою высокую руку, а не отдавал бы его королю и всем сенаторам, чтоб не было церквам поругания, а христианам великой налоги; понеже всего малороссийского края и духовные и мирские люди в одно говорят: за Киев стоять будем и умирать, а полякам Киева не отдадим. Да в Польше теперь и короля нет!»

Подымов заметил, что поступлению гетмана под царскую руку мешает его дружба с татарами. На это гетман сказал: «была у нас прежде с ними приязнь и присяга, но с их стороны увидали мы неисправление: они брали в полон жителей малороссийского края; за это и мы станем их побивать».

Гетман послал к Шереметеву с писарем войскового судьи Олишевским временные условия союза: воеводы и ратные царские люди могут оставаться, но только до времени, живя в мире и любви с казаками и помогать им против бусурман и своевольников; в числе последних Дорошенко указал на Дмитрашку Райча, который с своим Переяславским полком передался на сторону Суховеенка.

«Удивительно мне, – говорил Шереметев Олишевскому, – чего это хочет гетман Петр Дорофеевич? Какое из того добро выйдет, когда воевод и ратных людей в городах его царского величества не будет? В нынешнее шаткое время, при воровстве переяславского полковника Дмитрашки Райча, который сошелся с татарами, если б не было в Переяславе воеводы и ратных людей, давно бы достался Переяслав татарам, и вам бы всем из Переяслава от татар было великое утеснение: бусурмане по своему желанию всех вас до ссущего младенца загнали бы в Крым! Воеводы и ратные люди посланы от великого государя для обороны края, они бусурмаиов не раз побивали».

Олишевский сказал: «гетман Петр Дорошенко для того просит вывести воевод и ратных людей, что в прошлых годах королевское величество велел из Корсуни, Умани, Чигирина ратных людей вывести и тем жителей малороссийского края увеселил».

– Да, – заметил иронически Шереметев, – видели мы это подлинно; в прошлом году, как только Чигиринский комендант из города вышел в Польшу, так гетман собрал татар и пошел с ними на Польшу, и многие города и села и деревни разорил. Опасно, чтоб и у нас, на левой стороне Днепра, того же не случилось, если воевод и ратных людей выведем.

Вслед затем Шереметев послал того же Подымова к Демьяну Многогрешному уверить его от имени киевского воеводы, что никаких нарушений казацких вольностей от царского величества не было, как вымышляли изменник Бруховецкий с архиереем Мефодием и Ваською Дворецким, что если были воеводы и ратные люди в малороссийских городах для обороны малороссийских жителей от бусурман, так это делалось по челобитию его ж, вора и клятвопреступника Ивашки Бруховецкого, а коли из того что противное сталось, то все-таки сталось то через него и по его челобитию. Последовала Демьяну Многогрешному и царская грамота от 1-го декабря: государь убеждал наказного северского гетмана «не верить богосварным прелестям Суховеенка и его союзника Калги-султана, но побивать где возможно богопротивных агарян и не слушать пусто-душных слов плутов, когда они, ревнуя изменникам, учнут добрых людей возмущать воровскими вымыслами».

Почти одновременно, как вел Дорошенко сношения с Шереметевым, были у него другим путем посредствующие сношения с московским правительством через русского шляхтича Феофила Бобровича. Этот шляхтич по царскому указу вел их в Гадяче чрез посредство гетманского брата Андрея. Главное требование гетмана Дорошенка, сообщенное через брата его Андрея, было такое же, как и в сношениях гетмана с Шереметевым: чтоб в малороссийских городах не было воевод и царских ратных людей, но на этот раз не исключался и Киев, тогда как в сношениях с Шереметевым Дорошенко допускал в этом городе воевод. Андрей Дорошенко от имени своего брата говорил Бобровичу: «по нашему извечному обычаю, где живут казаки, там не должно быть воевод; в большом городе – полковник, в меньшем – сотник или атаман, а над всенародьем – войт. Если царь это примет, то гетман тотчас пойдет в поход на соединение к Ромодановскому по царскому указу. Мы не так, как прежние гетманы: не хотим от государя вымогать денежной и соболиной казны; служить хотим вечно и быть готовыми против всякого государева недруга, за одни только за свои вольности, а из царской казны не хотим брать ни копейки. С поспольства же сами будем отбирать подати и посылать государю. Под властью Польши быть ни за что не хотим и просим, чтоб Киева не отдавали полякам».

И все казаки в Гадяче особенно горячились за Киев: «Киев – кричали они – наша матерь! Своими головами ляжем, а Киева королю не отдадим! Будет великий государь велит из Киева своих ратных вывесть, так мы и сами его отстоим, а Киевом ляхам не владеть».

– Мы этим перемирия меж государями не нарушим, если от ляхов станем выбиваться, – говорил Андрей Дорошенко. – Пусть великих монархов послы съезжаются и договариваются о вечном покое, а гетман будет просить, чтоб великий государь не уступал Киева в сторону королевскую; если ж упором ляхи придут к Киеву и в Украину, станем обороняться саблею. В те поры ляхи станут скорее с царским величеством мириться и сердце их Бог так смягчит, что они и сами от нас отступятся.

После таких переговоров Феофил Бобрович разослал 23 ноября в малороссийские города универсал духовного и мирских чинов людям, убеждая народ оставаться в верности царю, не поддаваться на прелесть врага Суховеенка, а держаться Дорошенка. Вслед затем он уехал в Москву хлопотать о подкреплении вольностей Войску Запорожскому.

Итак, после уничтожения Бруховецкого на левой стороне Днепра явилось разом три искателя гетманского достоинства: Дорошенко, Многогрешный и Суховеенко. Первые два домогались получить гетманскую власть от руки царя. Если бы Дорошенку, бывшему уже гетманом на правой стороне Днепра, удалось получить гетманство на левой, то этим сама собою фактически парализовалась бы сила Андрусовского договора. Обе стороны Украины, разделенные этим договором, соединились бы снова воедино. Дорошенко был бы разом подданным двух государей: польского короля по гетманству на правой стороне и московского царя по гетманству на левой. Явление было бы странное, а между тем оно было близко к осуществлению; но если б оно осуществилось, то, конечно, не могло бы иметь никакой прочности. Едва ли бы согласились на это поляки, а если бы и согласились в виду каких-нибудь тайных надежд, то все-таки такое явление стало бы источником новых беспокойств и войн. У малороссиян накипело чересчур много ненависти к полякам, и народное восстание, еще не угасшее вполне, разгорелось бы снова на правой стороне, а левобережные казаки, подчиненные одному гетману с правобережными, стали бы содействовать своим соотечественникам; не мог бы оставаться в этой народной борьбе безучастным и Дорошенко, как правитель края на обеих сторонах Днепра; втянулось бы в эту борьбу и Московское Государство, хотя бы и против собственного желания. Дорошенку да и вообще малороссиянам, не освободившимся совершенно от польских притязаний, очень хотелось завлечь московское государство в войну с Польшею. Уже и теперь Дорошенко, через посредство своего брата Андрея, заявлял московской стороне, чтоб не ставили казакам в вину, если начнут воевать с ляхами. В Москве все понимали, но возобновлять войны с Польшею не хотели и, лаская Дорошенка, мало на него полагались и рассчитывали. Его уверениям в готовности служить верою и правдою православному царю нельзя было доверять уже и потому, что его поступки не удовлетворяли прямым требованиям московского государя. Дорошенко не отпустил на свободу схваченных народом и отданных ему царских воевод, а потащил их на правую сторону Днепра. На неоднократные просьбы московского правительства отпустить их отделывался он обещаниями, на самом же деле держал пленных воевод в городах правобережной Украины под караулом, а двух, Скуратова и Клокачева, в оковах. Сверх того, архиепископ Лазарь Баранович сообщал в Москву, что к Дорошенку приезжал недавно опять турецкий посланец – узнавать в Украине, вся ли старшина желает поступить под власть турок. Все отвечали, что желают. Такие слухи были поводом, что, несмотря на переговоры Бобровича о гетманстве Дорошенка на левой стороне Днепра, в Москве склонялись более к мысли учинить там гетманом Демьяна Игнатовича, тем более, что избрание этого человека в гетманы левой стороны Днепра не вело за собою прямых поводов к нарушению перемирия с Польшею, чего так хотело избегнуть московское правительство. Демьян показал свою преданность Москве, отпустивши всех царских людей, содержавшихся под караулом в Борзне, Соснице и Погаре, тогда как Дорошенко, не увольняя пленных воевод, величался перед царскими гонцами, что он довольно угодил царю и тем, что не отдал этих пленников татарам. За Демьяна Игнатовича горою стоял Лазарь Баранович, умевший пленить царя Алексея Михайловича своими красноречивыми писаниями и приобресть в Москве уважение. И Шереметев с своей стороны ласкал Демьяна Игнатовича, называл своим приятелем и хорошо отзывался о нем в своих отписках в Малороссийский Приказ. Сам Дорошенко, хотя и соперник Демьяну по искательству гетманства, наружно относился к нему без враждебности, писал к нему, уговаривал быть верным московскому царю, громить неверных и, не подавая вида, что желает быть на левой стороне сам гетманом вместо него, уверял только, что он правою стороною Днепра готов отдаться в подданство царю, лишь бы не было в украинских городах воевод и царских ратных людей. Два претендента на гетманское достоинство заискивали у одного и того же государства; третий, Суховеенко, был противником и польской, и московской власти, не твердил ни о какой протекции, хотел независимой вполне Украины и опирался на союз с Крымом. Он стоял на восточной стороне Малороссии, в урочище Липовой Долине, вместе с Калгою-султаном, у которого, если только верить ему самому, была огромная сила. На стороне Суховеенка были полки: Полтавский, Миргородский, Лубенский и Переяславский. Враг и Демьяна Игнатовича, и Петра Дорошенка, Суховеенко всю осень пытался привлечь к себе северную часть левобережной Малороссии, остававшуюся в покорности Демьяну; ему это не удавалось: и в конце декабря обратился он на Дорошенка. Переправившись через Днепр, Суховеенко бросился на Чигирин, но Дорошенко уже заранее проведал его намерение, ожидал его прихода и расположил близ Чигирина войско свое так, что суховеенково полчище очутилось окруженным и спереди, и с боков, и сзади. Большинство татар ушло от него прочь. Ушло также не мало казаков, и в распоряжении Суховеенка осталось не более десятой доли той силы, с какою он вступил в правобережную Украину.

Первая попытка овладеть Чигирином не удалась. Суховеенко и Калга отступили за Тясьмин. Там нанес им окончательное поражение Серко с запорожцами, соединившись с братом гетмана Дорошенка, Григорием, прибывшим недавно из Козельца. Казаки суховеенковы покинули своего предводителя и перешли к Серку. Суховеенко ушел с поля, по одним известиям, сам-пят, по другим – сам-пятнадцатый. Татары, недовольные им за неудачу, взяли его как пленника и увезли в Крым вместе с Гречаным, бывшим писарем Бруховецкого. Казаки, покорившиеся Дорошенку, привезли последнему суховеенкову скрыню с бумагами, знамя и бубен.

Неудача Суховеенка под Чигирином произвела на время счастливый поворот в судьбе Дорошенка. Из всех городов правобережной Украины съехались в Чигирин полковники, сотники и все старшины, кланялись Дорошенку и признавали его своим верховным главою. И на левой стороне, в разных городах, жители заявляли охоту признать своим гетманом Петра Дорошенка. «Он достойный человек», говорили о нем, «старинный казак, доброго рода и поля знает; а Демьян что такое? Демьян – мужичий сын! Дорошенко пусть будет один гетманом над обоими берегами Днепра, как и славной памяти Богдан Хмельницкий был один гетман над всею Украиною». К празднику Рождества Христова из разных мест Переяславского полка прислали Дорошенку в подарок живность, лисьи и куньи меха.

1-го января 1669 года Дорошенко послал на левый берег универсал к народу, извещавший о том, что враг его, Суховеенко, поражен, и что все Войско Запорожское постановило оставаться в согласии с Москвою, с тем однако, чтоб выведены были из малороссийских городов воеводы и ратные люди. Он, однако, уговаривал народ малороссийский жить в дружбе с великороссиянами, пропускать без задержания всех московских людей, посещающих малороссийский край, и не жалеть для них хлеба-соли.

Желание избавиться от постоянного пребывания в Малороссии великороссийских воевод и ратных людей стало до того всеобщим, что Демьян Игнатович, снаряжая посольство в Москву с просьбою об устроении избирательной рады, счел нужным, главным образом, заговорить о воеводах и ратных людях. Но в Малороссии ход общественной жизни сложился так: если пред московским правительством малороссияне просили о какой-нибудь мере, называя ее полезною для народа, московское же правительство находило эту самую меру не вполне подходящею к своим видам, то из малороссиян находились тотчас и такие личности, которые начинали по отношению к предполагаемой мере подделываться к видам Москвы и выказывать свою особенную верность и преданность государю. Что таким путем можно было возвыситься, показал всем нежинский протопоп Максим Филимонович, скоро потом преобразившийся в преосвященного Мефодия. Правда, он не умел удержаться на той высоте, до какой добрался, зато пример его все-таки был соблазнителен. По его следам, с надеждами лучшего успеха и с верою в собственное благоразумие, вознамерился теперь идти протопоп Симеон Адамович. Он находился в посольстве, отправленном с Василием Многогрешным и Матвеем Гвинтовкою. По возвращении домой, начал он посылать в Москву и челобитные царю, и письма влиятельным при царе лицам: боярину Богдану Матвеевичу Хитрово, думным дьякам Герасиму Дохтурову и Лукьяну Голосову. В своих писаниях он чернил наказного гетмана Демьяна Игнатовича и архиепископа Лазаря Барановича. Демьян, по словам протопопа, держал его под караулом недель шесть за то, что протопоп хотел отправить в Москву отписку от нежинского воеводы Ржевского; под страхом смертной казни запретил Демьян протопопу писать в Москву и к воеводам, не допускал приноса писем к протопопу и никуда не отпускал, чтоб не дать ему возможности открывать Демьяновы злоупотребления. Эти злоупотребления, – по доносу протопопа, – были таковы: «гетман берет с народа безмерные дачи²⁴² так озлобил против себя и казаков, и мужиков, что те хотят убегать в цесарскую землю. Я его уговаривал, а он не хочет меня слушать и на помазанника Божия и на царство православное возлагает такие хульные слова, что священству моему и писать стыдно». Об архиепископе Лазаре Симеон выражался: «архиепископ вот как дружелюбен к царю: – говорил, надобно-де, чтоб у нас в Малороссии и нога московская не постояла, и буде государь не выведет своих ратных людей из городов, тогда хоть гетман и сам пропадет, да и царство московское погубит!» Зная, что посольство, которое отправится в Москву, будет просить о выводе воевод и ратных людей, протопоп умолял государя не выводить их из Нежина, Переяслава, Чернигова и Остра. Вопреки жалобам казаков на своевольства воевод и государевых ратных людей, протопоп уверял, что, напротив, народ кричит и плачет, «не хотячи быть под казацкою работою, как Израиль под египетскою», а только и молит Бога о том, чтоб ему по-прежнему находиться под. державою и властью московского государя. «Не то, что выводить, – прибавить бы еще нужно воевод в Глухов и в Гадяч; тогда неколи бы уже бресковать (привередничать) казакам, а то их горстка, а затевают небылицу, будто они победу и одоление одержали; и таких статей добиваются, каких и прежде, когда все войско вкупе было не рознясь, не бывало. Возвещаю великому государю, что казаки умные, которые помнят свое крестное целование, а с ними и мещане и вся чернь говорят вслух: «буде государь изволит вывесть своих воевод и ратных людей из малороссийских городов, так они здесь селитися (жить домом) не хотят, а хотят бежать врознь, – одни в украинные городы царского величества, другие за Днепр, в королевские городы». В своей челобитной царю протопоп выставлял тайными недоброжелателями московской власти лиц, которые должны были прибыть в посольстве от Войска Запорожского – Забелу и Гвинтовку с товарищами; протопоп убеждал задержать их и сообщил между прочим, что у наказного гетмана и у архиепископа с их единомышленниками есть желание тотчас изменить царю и сойтить с татарами, если великий государь не исполнит всех желаний, какие передадутся в Москве их посланцами. В одном месяце с доносом протопопа Симеона, в Малороссийском Приказе получен был донос Межигорского монастыря иеромонаха Анатолия на все киевское духовенство, особенно же на лиц, начальствовавших в монастырях.

Московское правительство таким доносам не придавало столько веры, чтобы с ними сообразоваться в своих действиях и намерениях, однако принимало их как небесполезное предостережение для своей осторожности. Оно не преследовало доносчиков, но и не выдавало их головою, тем более, что протопоп писал боярину Матвееву: «не вели моего письма объявляти; скоро доведаются, тотчас меня смерти предадут!» Московское правительство прятало эти доносы, как говорится, под сукно, до поры до времени, когда события покажут сами степень их правдивости.

Отправленные в Москву посланцы были: от Лазаря Барановича – игумен Маклаковского монастыря Иеремей с одним черным попом и диаконом, а от наказного гетмана северского Демьяна Многогрешного – генеральный обозный Петр Забела, генеральный асаул Матвей Гвинтовка и генеральный судья Иван Домонтович. При них было шесть сотников, два атамана, два войта от мещан и посольства, один бурмистр, один полковой судья и один войсковой подписок да 46 рядовых казаков.

19-го января 1669 года происходило их первое представление в Малороссийском Приказе. Боярин оружейничий, Богдан Матвеевич Хитрово, проговорил им нравоучительную речь, в которой припомнил всю историю Гетманщины со времен Хмельницкого, и доказывал, что несправедливо было все выдуманное Бруховецким для произведения смуты.

Посланцы подали челобитную со статьями. Главным желанием их было то, чтобы в малороссийских городах отнюдь/ не было великороссийских воевод и ратных людей. Малороссияне признавали, что по первоначальному договору Богдана Хмельницкого с Москвою о присоединении Малой России постановлено быть воеводам в Переяславе, Нежине и Чернигове, но эти воеводы и царские ратные люди, вместо ожидаемой обороны, приносили краю пагубу и разорение. Не свыкаясь с малороссийскими правами и обычаями, ратные люди докучали жителям частыми кражами, пожарами, убийствами и различными мучительствами, совершаемыми над бедным народом; а когда от малороссиян поступали на ратных людей челобитные воеводам, то воеводы, вместо того, чтоб учинить святую правду, только волочили иски и не решали их. От этих-то причин поднялась последняя смута и сталась измена Бруховецкого. Вот поэтому-то малороссияне умоляли свести воевод и ратных людей из малороссийских городов и не присылать их вновь: оброк, какой следовать будет в царскую казну с малороссийского края, станут собирать Гетманы через доверенных своих лиц и доставлять по назначению в царскую казну; такой сбор, однако, по замечанию той же челобитной, может быть успешен и неотяготителен для народа только после некоторого льготного времени, в которое малороссийский край мог бы оправиться и прийти в надлежащее благосостояние. Тогда и все Войско Запорожское, пользуясь своими вольностями, не станет поддаваться измене, а будет пребывать в верности его царскому величеству постоянно и непоколебимо.

Статья эта для Москвы показалась щекотливою. Московское правительство смотрело на воеводское управление в Малороссии, как на самый важнейший орган, удерживавший присоединенный край в повиновении центральной власти. Опыт последних лет должен был показать, что слишком большое расширение этого правительственного учреждения в Малороссии еще преждевременно, но московское правительство хотело, по крайней мере, сохранить то, что уже существовало до Бруховецкого и что могло, по-видимому, безопасно существовать на будущее – время. На просительную статью, которая пришлась не по вкусу Москве, последовал ответ уклончивый и неясный. Государь указал быть воеводам. в тех городах, в которых, по его государскому рассмотрению, будет пристойно, а не во всех городах, где были воеводы во время, протекшее после Переяславского договора до последней войны; впрочем, об этом отложено окончательно говорить на раде, которую предполагалось открыть текущею зимою. Посланцы в своей челобитной просили возвратить малороссийские пушки, купленные прежде или приобретенные на войне от ляхов, и в последнее смутное время взятые великороссийскими войсками, просили также возвратить колокола и церковные вещи, захваченные тогда же в Малороссии и, наконец, просили отпустить на свободу малороссиян, уведенных в неволю во время похода Ромодановского, предпринятого для укрощения измены Бруховецкого. На это последовало согласие, с тем, чтобы малороссияне представили росписи с указаниями, что именно, и где, и когда что захвачено; о пленниках же заметили, что, по прошению гетмана Демьяна, было уже отпущено 569 человек, а остальные, какие найдутся, будут отпущены. Старшинам, видно, понравилось пожалование их в дворянское достоинство при Бруховецком, и они теперь просили предоставить гетману право представлять вперед к такому пожалованию своих подчиненных и давать пожалованным универсалы на владение деревнями и мельницами. Правительство и на это согласилось и обещало гетманские пожалования укреплять царскими жалованными грамотами. Подтверждено было уже не раз и прежде заявленное желание, чтобы все, состоявшие в казацком сословии, были освобождены от подводной и постойной повинностей, и чтобы эти повинности лежали исключительно на мужиках. Но просьба малороссиян о том, чтобы гетману и старшинам было дозволено сноситься с иноземными державами, была отвергнута на том основании, что и прежде такого права не предоставлялось гетману; давалось, однако, обещание допускать гетманских посланцев на съездах комиссаров, если такие съезды будут устроены с Польшею и с ханом крымским по делам, касающимся Украины. Челобитчики зацепили и вопрос о Киеве; они высказали, что не желали бы отдачи Киева полякам: им известно, что у поляков на сейме постановлено обратить все церкви православные в римские костелы и развезти из Киева в разные места Польши мощи киевских чудотворцев. Во свидетельство, что такой умысел действительно существует, они представили письма, присланные из Польши печерскому архимандриту. По этому вопросу в Москве отвечали им, что представленные ими письма не могут быть признаны достоверными, и основываться на них нельзя, так как неизвестно, от кого они присланы и кем писаны. Челобитчики, прибывшие в столицу, от лица всего народа доносили на Феофила Бобровича, что он тайный- изменник и в доказательство представили «прелестное» письмо, будто бы им писанное и распущенное в народе, где охуждался Андрусовский договор и малороссияне призывались к противодействию коварной политике соседних государей, растерзавших их отечество. Просили челобитчики также не принимать в Приказе писем от нежинского протопопа Симеона Адамовича, так как от него затеваются междоусобия. О Феофиле Бобровиче дан был им ответ, что великий государь уже приказал воротить его к Москве, но прелестное письмо, обличавшее Бобровича в измене, как видно, не внушило к себе веры, по крайней мере неизвестно, чтобы Бобровичу было сделано какое-нибудь стеснение или производился над ним розыск. О нежинском протопопе челобитчикам отвечали, что протопоп прежде на ссору ничего не писывал и впредь писать не учнет, а приезжал он в Москву к великому государю с челобитьем за него же, гетмана, и за все Войско Запорожское. Такой ответ давался в то время, когда письмо протопопа Симеона с доносами находилось уже в Приказе. Приехавшие с казацкими посланцами депутаты от нежинских и киевских мещан привезли статьи, в которых, между прочим, просили избавить мещанство от суда воевод и от казацких стоянок, сопровождавшихся насилиями. На это отвечали, что все статьи, касающиеся мещанства, будет указано рассмотреть на предстоящей раде.

23-го января посланцы были приглашены снова в Приказ. «Где, по-вашему, пристойнее быть раде?» – спросил их боярин Хитрово.

– Мы промеж себя о том помыслим и скажем завтра, – отвечали посланцы. – Мы назначим места два или три; лучше быть раде в «тихом боку» (т. е. в безопасном нешумном месте), а мнится нам, быть бы ей около Десны, – только чтоб черновой рады не было, а чтоб на раде были только полковники и старшины; черновой раде нельзя быть потому, что места разоренные, и как съедется много народа, так нечем будет кормить лошадей. Мы уже обрали себе гетманом Демьяна Игнатовича и бьем челом великому государю: пусть бы его пожаловал, велел дать ему булаву и знамя!

На другой день, 24-го января, их призвали снова и объявили, что великий государь назначает своими царскими послами на раду боярина князя Григория Григорьевича Ромодановского, стольника Артамона Сергеевича Матвеева и дьяка Григория Карповича Богданова, раде быть в Батурине, на раду допускать старшину казацкую и мещанскую, а черновой раде не быть.

25-го января было новое свидание²⁴³. После дополнительных и объяснительных бесед о подробностях того, на что в общих чертах уже последовало- решение, спрошены были посланцы: «какие у вас есть письменные улики против епископа Мефодия и против протопопа Симеона?»

Посланцы отвечали: «улик с нами никаких не прислано, но добудутся улики на раде. Мы подлинно ведаем, что вся дума у гетмана Бруховецкого была с Мефодием, да с протопопом, да с Ромодановским. Бруховецкий в то время посылал в Москву бунчужного Ивана Поповича да арматного писаря Никифора; потом – разглашал, будто они ему сказывали, что «листов» его царю не доносит боярин Нащокин, и будто бояре говорили, что Малороссия царю не надобна».

На это им сказали: «можно бы вам самим разуметь: то дело несбыточное, чтоб ваших листов не докладывали его царскому величеству! Такие непристойные речи говорил вам Ивашка Бруховецкий и этим вмещал между вами смуту».

В заключение посланцы просили об освобождении взятых в плен малороссиян, томившихся в неволе во дворах бояр и дворян, о возвращении имуществ малороссийских торговцев, задержанных по городам во время бывших смут. На все получили они в ответ добрые обещания.

Феофил Бобрович, в то время как посланцы доносили на него в измене, находился в Гадяче. Он туда приехал 10 января и привез царские милостивые грамоты к гадячанам, к полтавскому полковнику и к войтам с поспольством в Ромен, Зеньков, Лубны, Комышню²⁴⁴, Сорочинцы²⁴⁵, Драгайлов²⁴⁶, Опошню, Рашевку²⁴⁷ и Веприк²⁴⁸. Всех малороссиян, задержанных по поводу смуты в Белгороде, Сумах и в иных городах, велено было отпустить²⁴⁹. 11-го января в Гадяче на раде прочитаны были привезенные Бобровичем царские грамоты; рассуждали на всякие лады и потребовали от Бобровича, чтоб он ехал в Чигирин к гетману Дорошенку. Бобрович отвечал, что ему нельзя будет ехать, если не дадут аманатов; некоторые малороссияне перед тем тайно шепнули ему: «если поедешь к Петру Дорошенку, то попадешь в вечную неволю, а то -станется и то, что быть тебе и без головы! Не доверяй Дорошенку. Он сносится с турским султаном и по весне будет кровопролитие!» Сам брат гетмана Дорошенка стал показывать какую-то двусмысленность в обращении с Бобровичем. Пригласил он его на обед, и на этом обеде, против обычая, не было заздравной чаши в честь великого государя, а 17-го января Бобрович был у обедни и заметил, что на ектениях не поминалось имени государя, но поминали гетмана Петра, как главу малороссийского края. Бобровичу объяснили, что так повелел митрополит Иосиф. Этот митрополит, сообщали Бобровичу, приказывал считать отлученными от церкви всех попов, посвященных епископом Мефодием, и требовал, чтоб они приезжали к нему для вторичного посвящения, если хотят пребывать в священническом сане. Смекнул Бобрович, – начинается-де что-то неладное и, не добившись аманатов, счел за лучшее под каким-нибудь предлогом ускользнуть из Гадяча. Бобрович просился на время в Каменное и в Лебедин; его не только не пустили, а еще приставили к нему караульных. Караулили его не очень строго. 23-го января вышел он как будто к одному гадячскому мещанину в гости и махнул в Каменное. Оттуда написал он Андрею Дорошенку, что сделал это внезапно потому, что его не пустили в Каменное и Лебедин, куда он просился для государевых дел. Бобрович просил Андрея Дорошенка сберечь оставленную в Гадяче свою рухлядь и обещал возвратиться в Гадяч, как только получит от гетмана Дорошенка подлинное приглашение. Андрей Дорошенко отвечал, что удивляется, зачем Бобрович уехал из Гадяча тайком, когда против него не было ни у кого дурного умысла, когда все желают, чтоб старанием гетмана Петра Дорошенка начатое дело пришло в совершенство; он бы, Феофан, теперь, ничего не опасаясь, ехал в Гадяч. В то же время, остерегаясь, чтобы царский гонец не написал чего-нибудь своему правительству, Андрей письменно пожаловался князю Ромодановскому, что Бобрович убежал без всякой причины из Гадяча, где ему, кроме почестей, ничего дурного не оказывали.

Бобрович сидел в Каменном до февраля 3-го, когда пришло к нему туда письмо от гетмана Дорошенка, который любезно просил его приехать в Чигирин. Бобрович отправил гетманское письмо в Приказ и докладывал, что ему нельзя ехать в Чигирин: узнал он, что к Дорошенку приехали посланцы цесарский, литовский и от белогородских татар; «Без государевой грамоты», писал Бобрович, «назовут меня шишом и словесно наедине объясняться с Дорошенком нельзя будет. Кажется, лучше крепить одну левую сторону, а о правобережной оставить попечение; народ все прелестный, лукавый: как надокучивал им Суховеенко, так они к нам кидались, и Андрей Дорошенко писал в городы и призывал всех на верность царским именем, а теперь, как уже побили Суховеенка, так не то заговорил Андрей Дорошенко, все только на гетмана указывает и говорит: где гетман будет, там и мы с ним будем. Покамест Суховеенко с татарами воевал против Дорошенка, – всем пленным царским ратным людям дал Дорошенко льготу, отобравши от них присягу, что не убегут, а как Суховеенка разбили, так Дорошенко приказал их посадить снова в темницу и забить в колодки». Сами пленные воеводы сообщили об этом Бобровичу письмом.

Вслед затем гетман Дорошенко, узнавши, что города левой стороны били челом царю, приказал своему брату Андрею ехать из Гадяча к нему в Чигирин, распродавши всю свою рухлядь, и взять с собою царского посланца Феофила Бобровича. Бобрович не поехал по зову Андрея, отговаривался неимением царского указа, а в случае, если бы Андрей Дорошенко попытался насильно потащить его, решался бежать в Москву, хотя бы и мог подвергнуться гневу государя за самовольство. Но этого не случилось. Бобрович не поехал к Дорошенку, не бежал в Москву, а был туда отозван по царскому указу. Тем и окончилось неудачное его поручение устроить сделку московского правительства с правобережным гетманом.

У Дорошенка в то время завелись иным путем сношения с Москвою, через князя Ромодановского, стоявшего тогда с царским войском в Судже. Ромодановский отправил к Дорошенку гонцом ротмистра Карпа Бабкина ходатайствовать об освобождении пленных воевод и царских ратных людей, и в том числе сына Скуратова, товарища князя Ромодановского. Дорошенко отвечал: «известен благородию твоему наш нрав. В нашей земле не так, как у великого государя его царского величества в Великой России, где все милостивым повелением государя чинится; у нас без совета полковников и товариства ничего учинить не можно. Даю ведать благородию твоему: пленные ваши у нас не в какой-нибудь неволе, а по воле живут, при нашей любви и милости. Скоро даст Бог неприятеля-бусурмана из нашей земли выгоним, тогда за прибытием всех полковников и за общим советом и Григория Петровича Скуратова, и воевод, и ратных людей отпустим и ни единого из них не задержим».

Дорошенко отпустил, однако, тогда же полковника Гульца с челядником и прапорщика Тараса Смирнова. Гетман сказал Бабкину: «как великий государь укажет отпустить всех взятых жителей малороссийских городов, тогда и мы вам отпустим воевод и всяких чинов полоненников». Из малороссиян, которых отпуска домогался гетман Дорошенко, были между прочим полковники: прилуцкий Чернавский, ирклеевский Попкевич, судья Незамай, писарь Шийкевич и знаменитый Тимофей Цыцура, живший в то время в ссылке в Томске. Указаны были еще многие имена. Русских пленников у Дорошенка было семьдесят, из них 34 в Брацлаве, другие в Чигирине. О содержании пленников в Чигирине Бабкин сообщал так: «государевых людей гетман велел кормить и поставить по дворам, и шубы и сапоги им подавал, и к себе их обедать призывает почасту». Но такое любезное обращение было только тогда, когда еще Дорошенко побаивался Суховеенка, а как перестал его бояться совершенно, то и с пленными великороссиянами стал обращаться иначе.

С 12-го февраля 1669 года в Москве начались приготовления к предстоящей раде для избрания нового гетмана левобережной Украины. По царскому указу, от лица верховной московской власти назначен был на эту раду князь Григорий Григорьевич Ромодановский, а в товарищах ему стольник Артамон Сергеевич Матвеев и дьяк Богданов; с ними, для оберегания, отправлялись конные и пешие государевы ратные люди, стольники, стряпчие, дворяне и жильцы. Съезд всех определенных к посольству был в Севске, куда Матвеев прибыл с своими из Москвы, и там дождался Ромодановского из Суджи, где тот стоял с войском.

Весть о намерении Москвы избрать на раде нового гетмана для левобережной Украины подействовала неприятно на Дорошенка. Он видел в этом неудачу своих планов сделаться гетманом обеих сторон Украины. «Удивительно мне, – писал он Ромодановскому, – что твоя милость, знаючи добре мене обеим сторонам гетманом, листами ссылаешься с Демьяном Многогрешным, наказным нашим гетманом. Надлежало бы твоей милости, по сердечной своей христианской любви, желать, чтоб и высокая честь его царского величества, и слава Войска Запорожского ненарушна была, а не того, чтоб от веков во едином союзе пребывающая Украина, которая через тыя лета облиялася кровью, снова в разность приходила. Прошу обо всем, что тебе поверено от его царского величества, ведомо чинить ко мне, а не к наказному гетману северскому. А из того поступка, что мимо нашего ведома чинится, что возрастет? Сам твоя милость, как мудрый, домыслитися можешь»²⁵⁰.

Но на это письмо не последовало ответа; по крайней мере, в современных делах его нет.

В подобном смысле писал тогда Дорошенко и к Шереметеву. Он извещал, что, собравши раду, хотел отправить к царю челобитье, как вдруг узнал, что с бывшим полковником черниговским, его, Дорошенка, наказным гетманом, заводятся «потайные тракты». Демьян в глазах Дорошенка походил на тех «закутных (заугольных) гетманишек», которые после смерти Богдана Хмельницкого, ради своих частных видов, провозглашали себя гетманами и производили междоусобия. Дорошенко просил Шереметева, чтобы все сношения о важных делах производились с ним, настоящим гетманом, а не с его наказными, и чтобы войсковые клейноты (знаки гетманского достоинства) никому не отдавались до возвращения послов, которые от него с рады будут посланы к государю. На это письмо Шереметев отвечал, что с Демьяном никаких тайных договоров нет, а били челом люди малороссийских городов левой стороны Днепра, чтобы государь позволил им по прежним правам отправляться раде. «Ты», выражался Шереметев в своем ответе, «удивляешься делам Демьяна Многогрешного, а мы так удивляемся, что ты к нам пишешь и желание подданства объявляешь, а с турским царем списываешься, посылаешь к нему своих послов и от турского царя у тебя частые послы бывают, а нам о том не пишешь». Писал Дорошенко и к самому Многогрешному, представлял ему, что отечество терпит от розни, целые края обратились в пустыню, много малороссиян сослано в Сибирь и другие края Московского царства. «Правда», писал он, «достойное хвалы дело жить в согласии с Москвою и быть в подданстве у православного монарха, но только не на таких условиях, как покойный Бруховецкий». Дорошенко приглашал Многогрешного отправить послов своих на раду, которая должна собраться на первой неделе великого поста в Корсуне, Многогрешный отправил это дорошенково письмо 15-го февраля в Малороссийский Приказ и писал, что Дорошенку не следует ни в чем доверять, потому что он сносится с турками и составляет с ними какие-то договорные статьи. Расточая уверения в своей готовности проливать кровь за царские выгоды, Демьян доносил, что по его старанию полковники: киевский Солонина и переяславский Дмитрашко Райча учиняются в подданстве великому государю.

Посланцы, бывшие в Москве в январе, не привезли окончательного решения: в каком именно городе будет рада. Демьян Игнатович писал князю Ромодановскому, что лучше быть раде в Новгороде-Северском, дабы на ней мог присутствовать архиепископ Лазарь Баранович, который по своим летам и по здоровью не такая особа, чтоб можно волочить его далеко. Но князь Ромодановский отвечал, что по указу великого государя раде быть в Глухове, потому что в этот город удобнее приехать из иных городов малороссийских; князь приглашал Многогрешного ехать в Глухов и звать туда полковников и иных начальных людей из казаков и мещан; он сообщал, что о том же написано уже и архиепископу.

Повинуясь царскому указу, Демьян прибыл в Глухов 27-го февраля. «Жестокий путь устрашает меня немощного», – писал Лазарь Баранович, – «но Божие дело царственное и мирское нудит мя; во имя Господне пойду». 1-го марта приехали в Глухов и царские послы. Не доезжая до города в трех или четырех верстах, встретил их Демьян Многогрешный со всею старшиною и с казаками. Главный посланник, князь Ромодановский, посадил Многогрешного с собою в карету; при въезде в город встречал их на городских воротах глуховской соборной церкви протопоп с духовенством и горожанами. Вышедши из экипажей, посольство прикладывалось к Спасову чудотворному образу, с которым приехало оно из Севска; велели нести этот образ в глуховской собор, отслужили там молебен, потом князь Ромодановский приказал этот образ поставить у себя на дворе.

На другой день, 2-го марта, Демьян с асаулом Гвинтовкою вдвоем приехали к Ромодановскому. Боярин приказал читать вслух статьи, на которых должен будет постановиться договор на раде. После чтения этих статей боярин говорил: «в вашей челобитной вы написали, будто на польском сейме постановлено обратить православные церкви в костелы; но в перемирной третьей статье Андрусовского договора утверждено, чтоб русским всякого чина людям вольно было во всех городах и местах, достающихся в сторону его королевского величества, отправление греческой веры: Буде в Короне и Княжестве делается утеснение церквам, то великий государь прикажет своим полномочным послам, на съезде с польскими послами, говорить, чтобы церкви утеснения не было; что на съезде учинится, о том гетман и старшины узнают от своих посланцев, которых сами пошлют на этот съезд. Составьте и подайте посланцам вашим по этому делу статьи и нам их объявите, чтобы великому государю были они ведомы. Посланцы ваши будут приходить к польским послам и говорить с ними о своих войсковых делах с царского повеления, – но с послами сидеть не будут оттого, что и прежде того не бывало, и польские послы на том стоят, чтобы с ними вместе не сидели посланцы Войска Запорожского, чтоб не было споров и промедлений».

– Нам подлинно ведомо, – сказал гетман, – что сенаторы писали к Дорошенку и звали его посланцев на «элекцию» (выбор короля), а коли зовут на элекцию, так и места им дадут и сидеть позволят.

Боярин отвечал: «царские полномочные послы с польскими послами поговорят, но теперь невозможно писать, чтоб вашим посланцам сидеть с послами, оттого, что польские послы этого не хотят».

«Вы просили, говорил боярин, чтоб вам в Москве отвели дом, где бы ставились приезжие от вас. Выберите человека знатного, доброго, разумного и рассудительного, которому доверите жить на том дворе, и к нему будете вы писать о всяких делах, какие надобны будут малороссийским жителям, – и выборный ваш человек будет ходатаем по этим делам и будет бить челом об указе. Вашему выборному жить в Москве с переменою погодно».

3-го марта приехал в Глухов архиепископ Лазарь Баранович. Боярин велел собраться к нему уже всем, и от имени великого государя спросил архиепископа о спасении, а прочих мирских особ о здоровье. Потом объявлено было царское прощение малороссийскому народу за вины. За это прощение все били челом.

Потом боярин произнес: «указал великий государь, его царское величество, по вашим правам и вольностям избрать себе в гетманы, кого излюбите».

Обозный, судьи, полковники и вся старшина и чернь провозгласили гетманом Демьяна Игнатовича Многогрешного. Споров никаких не было. В пользу Демьяна все было подготовлено, и видно было, что выбор на раде будет только формальностью. Затем наступило чтение статей договора, по которому Украине надлежало быть в вечном подданстве у великого государя. Когда прочли: «в Переяславле, Нежине и в иных городах воеводам и царским ратным людям быть», – поднялся шум.

Старшины стали говорить: «в наших челобитных его царскому величеству писано, чтоб воеводы были только в Киеве, а в Нежине, Переяславле и в иных городах им не быть, потому что от воеводе и царских ратных людей многая наперед сего обида была».

Боярин сказал: «великому государю челобитная ваша ведома. Но великий государь указал быть воеводам и ратным людям в Переяславе, Нежине и в иных некоторых городах для крепкого утверждения и на оборону тебе, гетману, и всем малороссийским жителям от неприятельских приходов, да для проезда в Киев и к тебе, гетману, сухим и водяным путем всяких проезжих людей, а не для того, чтоб воеводы и ратные люди чинили жителям налоги. Ты, гетман, и вы, старшины, сами видите, как малороссийские жители шатки; всяким смутным воровским словам и на всякие прелести сдаются скоро и к ворам пристают, а невинных людей, что к их воровству не мыслят пристать, разоряют. Петрушка Дорошенко, именующий себя гетманом на той стороне Днепра, поддается турскому султану: вон, Василий Полянский был у него в Чигирине, сам видал, как турецкий посол к нему приезжал, и Дорошенко называет себя турецким подданным! Он и на сю сторону Днепра людей своих подсылает и воровски прельщает малороссийских жителей, а иных страхом и войною понуждает под свое послушание. Уже многие города на сей стороне держат его сторону. В Переяславе и Нежине и в иных городах все разорено, жители разошлись, кто куда захотел, и города стали безлюдны; если в этих городах опустелых не будет воевод и ратных людей, то жителям, которые теперь в бегах, нельзя будет по возвращении без обороны домов своих строить, а Дорошенко, узнав, что воевод и ратных людей в тех городах нет, пришлет своих заднепровских казаков и наполнит своими людьми эти города; тогда эти города будут уже и поневоле у Дорошенка в послушании, и он учинит их в подданстве у турка вместе с собою. Тогда тебе, гетману, и всей старшине от турка и его послушников, от хана и от Дорошенка, будет большое утеснение. И вот еще что мы тебе, гетману, и всем вам старшине объявляем: послан от царского величества к турскому султану стольник Афанасий Нестеров, тот говорил туркам, чтоб турский султан жителей малороссийских городов и запорожских черкас в подданство к себе не принимал, а турки дали посольству царского величества такой ответ: в которых городах царских воевод нет, и те города учнут отдаваться турку, – и он, турок, принимать их велит. Тебе, гетману, и вам, старшине, надобно бы то рассудить и остеречь: первые и главные города малороссийские надлежит утвердить и укрепить в своих руках, а не отпускать их в чужие руки, чтоб самим потом в утеснении не пребывать и отпущенные под чужую власть города кровью не доставать. Когда главные города будут в крепком одержании, тогда и малые города, хотя в них и воевод не будет, учнут при тех больших городах держаться и никому не сдадутся».

Изложенные царскими доверенными доводы показались до такой степени сильны, что малороссияне не нашлись ничего возражать; однако, все-таки не заявили сразу совершенного согласия принять означенную статью, а сказали, что о ней подумают и поговорят между собою.

Перешли к другой статье, не менее щекотливой. Гетман припомнил челобитную о том, чтоб Киев не отдавали полякам в видах охранения православной веры. Боярин именем царским объявил: «вам самим известно, на какой срок договаривались отдать Киев, но по некоторым причинам, возникшим с польской стороны, на тот срок отдачи Киева не будет до съезда полномочных великих послов, а каков на съезде договор о Киеве станет, о том вы узнаете от ваших посланцев. А что вы говорите о церквах Божиих и о благочестивой христианской вере, которая в гонении от униатов, так об этих делах надлежит говорить жителям той стороны Днепра, а не вам. Ведомо самим вам, что казаки и всяких чинов жители той стороны Днепра отлучились сами от царского величества еще прежде Андрусовского договора, а не царское величество от себя их отдал; по их-то отлучению и Андрусовский договор учинен».

Гетман сказал: «нам подлинно ведомо, что тамошние казаки поддались польскому королю собою, а от царского величества им отдачи не было. Если положено будет на съезде Киев отдать полякам, в том пусть будет воля великого государя, лишь бы только поляки не гнали православной христианской веры и не отдавали церквей Божиих в унию. Возможно царскому величеству митрополию учинить в Переяславе, если Киев отдан будет».

«Пристойнее учинить митрополию в Чернигове, – сказал Лазарь Баранович: – Чернигов старее Переяслава и княжение древнее». По окончании чтения статей гетман сказал: «позвольте нам эти статьи взять к себе. Мы прочтем их у себя на дворе и поговорим промеж себя, которые статьи покажутся нам противными, о тех статьях мы учнем бить челом великому государю и челобитную нашу подадим вам на письме».

Царские послы согласились и дали им статьи.

4-го марта явился к князю Ромодановскому обозный Забела, в сопровождении генеральных асулов и полковников, и сказал:

«Прислал нас гетман передать тебе, боярин, что он статьи, которые у тебя взял, читал со всеми старшинами. В этих статьях написано, чтоб царского величества воеводам и ратным людям быть в Переяславе и иных городах, а мы у великого государя наперед сего милости просили и ныне просим, чтоб великий государь нас пожаловал, – указал не быть воеводам и ратным людям в городах сей стороны Днепра. Об этом приносим мы тебе челобитную; да еще о другом, о чем милости просим у великого государя, мы здесь написали».

Боярин приказал взять у них написанную челобитную и сказал: «чтоб воевод и ратных людей из ваших городов вывесть, – то дело несбытное, а об других статьях, что вы здесь написали, будет вам указ учинен». В челобитной, кроме просьбы о выводе воевод, было писано о сохранении казацких имуществ, чтобы вдовы казацкие наследовали имущества убитых на войне мужьев и пользовались всеми льготами казацкого звания до своей смерти, либо до выхода в новое замужество за не-казака; чтобы царские гонцы не брали самовольно подвод, а получали их от городовой старшины; чтобы число казацкого войска в реестре простиралось до сорока тысяч, а в случае неприятельского вторжения давалась бы скорая помощь ратными людьми; чтоб возвращены были взятые воеводами в смутное время малороссийские пушки; чтобы жителям посполитым, в уважение к понесенным разорениям, дана была льгота на пять лет, а недостающее, по причине этой льготы, количество денег на жалованье реестровым казакам дополнялось бы из царской казны.

При этом старшины объявили, что на предстоящий съезд полномочных послов они выбрали посланцами: нежинского полкового судью Федора Завадского, Лаврентия Артеменка, Леонтия Полуботка и Ярему Яременка.

5-го марта явились к боярину гетман и архиепископ Лазарь Баранович. Боярин им сказал: просили обозный с полковниками, чтоб воевод и ратных людей вывести из Переяслава и других городов, хотя бы через полгода или через год, как, даст Бог, сей стороны малороссийские жители успокоятся и учнут служить царскому величеству верно. Это дело несхожее, чтоб воевод и ратных людей выводить.

Гетман по-прежнему распространился о том, как «воеводы и ратные люди малороссийским жилецким людям всяких чинов делали обиды, казаков лаяли, мужиками их называли, производили кражи, поджоги, с целью расхищения имуществ во время пожара, и потому-то казацкие власти просят вывести воевод и ратных людей из малороссийских городов. Пусть великий государь, его царское пресветлое величество, будет надежен, мы учнем служить ему верило, безо всякой шатости, и изменять ему никогда не будем».

Боярин отвечал: «по се время великому государю от казаков и от мещан на воевод и ратных людей ни в каких налогах челобитья не было, и впредь великий государь указал воеводам не вступаться в ваши права и суды, не только в казацкие, но и в мещанские; судиться вам меж себя самим, по вашим стародавним правам и вольностям. А что вы говорите, будто служилые люди зажигали и в пожарное время животы уносили, так о том великому государю не бывало ни от кого челобитья ни прежде сего, ни в последнее время; если-ж бы челобитье такое было, против челобитья был бы сыск, а по сыску, смотря по вине, тем ворам за их воровство и казнь учинена была бы. Знатно, то дело ныне затеяли вы, чтоб воеводам в городах не быть! Вы об этом и не мыслите, чтоб ратных: людей из городов вывести! Какую крепость вы учинить можете в том, что в малороссийских городах никто не изменит, не сдадут городов неприятелю и служить великому государю будут верно?»

Гетман и старшины не нашлись ничего отвечать на этот вопрос.

Боярин продолжал: «наперед сего гетман Богдан Хмельницкий поддался великому государю и служил ему верно до смерти. А после него что? У вас были гетманы: Ивашка Выговский, Юраска Хмельницкий, Ивашка Бруховецкий; все они договорные статьи составляли, руками своими их подписывали и пред святым евангелием душами своими крепили. Однако, ничего того не памятуя, потом изменяли! Давно ли Ивашка Бруховецкий государевых воевод и ратных людей в городах велел побить без всякой причины? Видя с вашей стороны такие измены, не стало чему верить! Ты, гетман, и вы, старшины, говорите, что имаетесь содержать все города своими людьми. Несбытное это дело: не только нам, но и вам хорошо видимо, что делается на сей стороне Днепра во многих малороссийских городах! Казаки и мещане слушают не тебя, Демьяна, а Дорошенка, и великому государю чинятся противны. Если бы в тех городах, о которых вы говорите, царских ратных людей не было, так и там жители делали бы то же, что ныне делают полтавцы, миргородцы и иные. Гетман и все старшины! Не говорите вы нам больше о выводе из городов воевод и ратных людей. Сами-ж вы написали в своем челобитье, что вручили своим посланцам: во всем полагаемся-де на волю и на милости царского пресветлого величества. Как ему, великому государю, всесильный Бог на сердце положит, так бы сохранить нас изволил при вольностях наших. Не так ли написали вы?»

Архиепископ признал, что так именно было написано в челобитной, а затем прибавил: «когда нам чинятся налоги, то как же нам о том не говорить и не бить челом великому государю? Теперь написать бы в статьях: ты, боярин, о выводе воевод и ратных людей договора с нами не чинишь, и обе стороны стоят упорно, но вперед нам повольно будет бить челом великому государю о выводе воевод и ратных людей».

Ромодановский не поддался на эту уловку и решительно произнес: «чтобы о выводе воевод и ратных людей повольно было вам бить челом великому государю, – того не точию написать, но и говорить больше о том с вами не буду и слушать от вас тех слов не хочу. Говорю вам прямо».

Гетман и старшины откланялись, но Демьян Игнатович на прощанье сказал: «нынешний вечер, сошедшись со старшинами и выборными казаками, мы о том еще гораздо подумаем. А с нынешних разговоров и сам я узнал, что в городах без воевод и ратных людей быть невозможно».

На другой день, рано утром, 6-го марта, в субботу на второй неделе великого поста, съехавшись все вместе, с боярином учинили договор, составленный в двадцати семи пунктах или статьях. Большое значение для своего времени имела двадцать вторая статья. Со времен Богдана Хмельницкого у малороссийского правительства было унаследованное от польской шляхты стремление ограничить число казаков и образовать из них привилегированное сословие, отличное от остального поспольства. Такое стремление находило правильным и московское правительство. Но у малороссийского народа всегда оставался иной идеал, – чтоб в крае все были равные казаки, и из народной громады всегда выступали своевольцы, называвшие себя самозванно казаками; нередко собирались они купами (шайками) и бесчинствовали; то были большею частью наймиты, не владевшие ни грунтами (усадьбами), ни нивами, и добывавшие себе хлеб работою у зажиточных, особенно на селитренных заводах и винокурнях. Старшины казацкие постоянно жаловались, что от них чинились беды и обиды прямым казакам. Теперь учреждали особый отдел казацкого войска, под названием компании; предположено на первый раз набрать их тысячу человек и назначить над ними особого компанейского полковника. Их обязанность будет преследовать и усмирять шайки самозваных казаков. Это учреждение скоро получило большое развитие, и все полковники стали заводить у себя в полках компании. Как увидим ниже, через несколько лет сами старшины нашли необходимым отменить это учреждение, но вместо него явились охотные или наемные казаки, большею частью из иноземцев.

Откинувши просьбу о выводе воевод, приказано было статьи написать в тетради. Во всем положились на валю великого государя, подписали статьи и подали боярину²⁵¹. Ромодановский заметил, что о тех статьях, которые подали ему после, будет дан милостивый указ, когда эти статьи представятся его царскому величеству. Вместе со статьями, касавшимися Войска Запорожского, т. е. казаков, на этой раде постановлены были статьи, относившиеся к мещанству и поспольству, по челобитью от нежинских и киевских мещан. Город Нежин, ссылаясь на разорения, понесенные в последнее междоусобие, выпросил льготы себе на 15, а своей волости на 5 лет, и подтверждения прежних прав на доходы с торговых мер, с торговли дегтем, с винной и пивной торговли. Мещане били челом за себя и за посполитых в волости (т. е. крестьян), чтоб казаки не вмешивались в их управление и не были бы сборщиками. Тогда в малороссийских селах и деревнях временно размещались приходившие с правой стороны искать новоселья, и число их все более и более возрастало. Поставленные «на-хлеб, на-соль мирскую», они дозволяли себе всякие своевольства. «Голики (как называются они в челобитной) от прямого своего посилья сыты быть не хотят, а насилуют мещан и крестьян». Киевское мещанство просило себе, главным образом, свободы от поставки подвод, от своевольства царских ратных людей – и, кроме того, выпросило пятилетнюю льготу для города Киева от податей, следуемых в царскую казну.

Тогда боярин приказал перед соборною церковью устроить просторное место, поставить на аналое чудотворный Спасов образ и положить на столе булаву и знамя. Когда все было готово, явились Демьян, старшины и выборные казаки и мещане. Архиепископ прочитал молитву. Боярин проговорил короткую речь, выразивши в ней, что, по челобитью, представленному обозным Петром Забелою, великий государь указал боярину быть на раде для избрания нового гетмана по их правам и вольностям. Проговоривши эти слова, боярин отступил.

Демьян Многогрешный был избран уже прежде, а теперь совершался только обряд вступления его в должность настоящего гетмана. Обозный Петр Забела поднес новому гетману булаву.

«Я не желаю гетманского уряда, – говорил обрядовым порядком Многогрешный, – но так как вы, по указу его царского пресветлого величества и по своим правам и вольностям, излюбя, всем Войском меня избираете в гетманы, то невозможно мне упорствовать и не принять царского жалованья – булавы и знамени! Только я вам наперед объявляю: великому государю, его царскому пресветлому величеству, сей стороны Днепра Войско Запорожское поддается в вечное подданство, а как нам быть в том подданстве, тому всему у нас постановлены статьи и руками нашими подписаны. Я обещаюсь великому государю и его государским наследникам служить верно, без всякой шатости и измены, и того учинить не хочу, что прежние гетманы учиняли, как великому государю изменяли. И вы бы, при мне будучие, ему, великому государю, служили бы верно, никаким смутным словам и прелестям не верили и вечное подданство, вместе со мною, содержали бы крепко и постоянно, по договорным статьям».

Обозный Петр Забела, от лица всех прочих, произнес: «все мы хотим с тобою, гетманом, быть в вечном подданстве великому государю и служить ему будем верно. Готовы учинить в том веру пред святым евангелием. А ты, Демьян, от нас булаву и знамя прими и гетманом нашим будь».

Демьян Игнатович принял булаву и знамя, а боярин вручил новому гетману грамоту на гетманское достоинство. Все поздравляли нового гетмана. Боярин сказал: гетман Демьян Игнатович! будь здрав на гетманском уряде со всею старшиною и со всем Войском Запорожским сей стороны Днепра! Служи великому государю верно, и, шед в соборную церковь перед чудотворным Спасовым образом и перед святым евангелием, по святой непорочной заповеди Христа Бога нашего, учини веру» – Демьян Игнатович благодарил боярина за милость и сказал: «никогда того не учиню, что Ивашка Бруховецкий учинил, когда великому государю изменил: я буду служить великому государю, его царскому величеству, до конца живота верно».

Всем вслух прочли новопостановленные статьи, скрепленные подписями. Тогда боярин спросил всех: «каковы статьи постановлены и руками вашими закреплены, – слышали ли статьи те?»

Все отвечали утвердительно. Затем все отправились в церковь и там произнесена была присяга. Приводил всех к ней архиепископ Лазарь Баранович по чиновной книге и по записи, написанной под статьями.

На другой день, в воскресенье, архиепископ освящал знаки гетманского достоинства – булаву, знамя и саблю – и произнес новоизбранному гетману пастырское поучение.

8-го марта боярин отправил в Москву известие об окончании рады, не утаивши казацких домогательств о выводе воевод и своего отказа на эти домогательства. И Демьян Игнатович отправил в тот же день письмо к великому государю, расточал обещания верной службы, не смел уже просить о выводе воевод и ратных людей, а умолял указать, чтобы царские войска помогали Украине, буде неприятель станет на нее наступать²⁵². Боярин послал отписки в Чернигов, Нежин и Переяслав к воеводам, поручая каждому привести к присяге казаков и мещан своего края.

Марта 9-го боярин послал отписку и к Дорошенку, извещая о совершившемся избрании, и просил Дорошенка вернуть на правую сторону своевольников, перешедших на левую; при этом замечал, что если через их упорство случится что-нибудь дурное, то пролитая кровь взыщется Богом «на том, кто сей крови будет причинен». Написал в этот день к Дорошенку и Лазарь Баранович о том, как было бы хорошо, если бы вся Россия была под властью православного монарха, а под турком быть прямая беда: «пророчество у них, турков, есть, что имеют пропасть от русского народа; исполни Боже то вскоре! На сие дело да воздвигнет Бог силу Войска Запорожского». Написал к Дорошенку и его бывший наказной, теперь поставленный с ним в равном достоинстве. Смысл письма его был таков, что было бы хорошо, если б малороссийский народ весь находился под единым монархом, но видно – не такова воля Божия! «Изволь, – писал он, – жить с нами по-приятельски; нам – под великим государем, а вам под королем польским живучи, надобно любовь иметь». Он просил Дорошенка вывести из левобережной Украины свои военные силы и грозил, в противном случае, взяв Бога на помощь, с своим и с царским войском вывести прочь неприятных гостей. Тогда же новоизбранный гетман известил о своем избрании и непокорного ему лубенского полковника, убеждал его отречься от Дорошенка, поступить под регимент Демьяна и принести присягу на подданство царю; в противном случае: «пусть не удивляется, если ему произойдет что-нибудь неприятное».

8-го марта боярин одарил, по обычаю, гетмана, старшин и полковников соболями, а его отдарили лошадьми. Наконец он выехал из Глухова, провожаемый гетманом и старшинами за три версты от города.

Как ни противно должно было показаться Дорошенку избрание Многогрешного, но московское правительство продолжало показывать правобережному гетману дружелюбные отношения. В грамоте, посланной к нему от 26-го февраля²⁵³, царь похвалял его за то, что он не отдал татарам взятых воевод и просил Дорошенка отпустить их. В марте киево-печерский архимандрит Гизель, посылая царю Алексею Михайловичу в дар книгу свою о покаянии, под названием «Мир человека с Богом», пытался расположить царя в пользу митрополита, Иосифа Тукальского, друга Дорошенкова, на которого в Москве смотрели подозрительно. «Повели, государь, этого доброго мужа посадить на митрополии в Киеве и надобное прокормление сану его показать. Надеемся, что у казаков тогда шатости не будет, и не станут они склоняться к соединению с турками, если митрополит, по своем сане, будет сидеть в Киеве, да он и вашему царскому величеству не окажется безпотребен; он муж зело ученый, рассудительный, искусившийся во всяких гонениях и иноверных наветах». Иннокентий Гизель в то же самое время силился помирить с митрополитом Иосифом Тукальским архиепископа Лазаря Барановича, которого письменно упрекал за то, что Лазарь возбуждал неблаговоление к митрополиту и царя Алексея Михайловича, и московских государственных людей, а в своей епархии запрещал молиться за митрополита, тогда как митрополит всегда в богослужении поминал архиепископа Лазаря, хотя и не признавал за ним титула местоблюстителя. Митрополит, по уверению Гизеля, искренно желал присоединения правобережной Украины к царской державе и располагал к этой мысли своими советами тамошних генеральных старшин²⁵⁴. Сам Тукальский апреля 10-го писал к царю Алексею Михайловичу, просил, чтоб ему дозволили водвориться в своей митрополии и расточал желание, чтоб весь православный русский народ, находящийся теперь во власти Речи Посполитой, присоединился к московской державе, с сохранением своих стародавних прав и обычаев.

При всех таких посланиях и отзывах, дружелюбных к московскому престолу, стремления Дорошенка и Тукальского противоречили видам тогдашней московской политики. Дорошенко и Тукальский изъявляли желание повиноваться царю, – но не терпели Андрусовского договора, пресекавшего политическую и правительственную связь двух половин Украины; Москва же обязалась признавать Днепр чертою предела между Россиею и Польшею и слышать не хотела ни о каких народных требованиях единства Украины, противоречивших смыслу Андрусовского договора. Задушевным желанием правобережного гетмана и митрополита было, чтоб казачество и с ним вся Украина, признавая над собою власть царя, ненарушимо пользовались своими национальными правами и обычаями, а у Москвы на счет этого было иное желание – желание строгого подчинения, которое бы со временем повело к уничтожению всякого различия между Малороссией и Великороссией. Москва рассчитывала, что если в Украине ненарушимо будут сохраняться все ее национальные особенности, то Украина не всегда может быть крепко привязана к Москве; напротив, такой или иной шаг московского правительства, вынуждаемый обстоятельствами, может произвести раздражение и вызвать появление измены в Малороссийском крае. Опыты политического непостоянства, повторяясь один за другим, упрочили в Москве недоверие к Украине, и люди, заявлявшие себя в Украине горячими сторонниками национальных прав, не могли возбудить к себе расположения в Москве. О митрополите Тукальском составили там понятие, как о стороннике Дорошенка, как о человеке, ценящем выше всего местные интересы своей родины, а потому в Москве не могли принять его просьбы о своем переезде в Киев; поводом к отказу митрополиту на его просьбу выдумали такое- основание: между московским и польским государями договорено быть съезду полномочных послов, и на этом съезде будут рассуждать о Киеве; когда этот съезд состоится и что на нем будет постановлено, о том митрополит будет извещен.

И Дорошенко Москве, и Москва Дорошенку выражали взаимное дружелюбие, но искренности между ними не было нимало. Не доверял Москве Дорошенко после того, как Москва, подбивши Бруховецкого просить о введении в Малороссии воевод, и после того, как уже последовала народная расправа с этими воеводами, все-таки не хотела слышать о том, чтоб их вывести из края и предоставить казакам самим собою управляться. Не доверяла и Дорошенку Москва, когда к ней приносились вести о двусмысленных и зловещих сношениях Дорошенка с турецким султаном. У Дорошенка 12-го марта происходила близ Корсуна, на речке Расаве, рада, о которой приходили в Москву неясные и даже противоречивые слухи; из них, однако, выводили такое заключение, что в правобережной Украине существует намерение сойтись дружелюбно с Турцией. Эта рада тянулась до десяти дней. На этой раде было до пятисот человек казаков правого берега Днепра и человек двадцать из левобережных полков. Подосланные туда Шереметевым киевские казаки видели и узнали между последними лубенского полковника Гамалею да одиннадцать человек запорожцев. Вместе с Дорошенком присутствовал на раде турецкий посол, которого в Чигирине гетман приветствовал трехдневным угощением и почетною стрельбою. Прочитана была народу грамота, привезенная этим турецким послом: в ней от турецкого государя предлагалось, чтоб малороссийская земля поступила в подданство Турции на таком праве, как земля волоская. Предложения эти казакам понравились. Рада приговорила оставаться в приязни с Турциею, но присяги, однако, не учинили²⁵⁵.

Послан был в Москву, в конце апреля, генеральный судья Иван Самойлович для утверждения челобитной, составленной на основании глуховских статей. Он привез известие, что Дорошенко, отрекшись от подданства христианскому государю, польскому королю, отдался турецкому султану и на раде в Корсуне получил от султана в подарок ферязь, которая была на него там же надета, в знамение новых отношений его к Турции. Для уверения в истине этого привезен был в Москву и казак, бывший свидетелем того, что происходило у Дорошенка на раде. Дорошенков писарь, Бускевич, писал к Демьяну о цели своей поездки в Турцию: он сознавался, что они, правобережные, действительно поддаются турецкому царю, но объяснял, что это не значит, чтоб они «слепым поспешением шеи свои в турское иго отдали», – они сделали это в крайности, спасаясь от беспрерывных татарских набегов. «Татары, говорил он, под лицемерным покровом дружбы опустошают край наш, тысячами людей наших забирают в полон, а христианские монархи немилостивы к казакам, строят против нас крепости, не дают нам, людям к войне способным, распространяться на поле и на море, и сами себе тем не пользу делают, как думают, а вред. Турецкий же царь крепостями страны своей не держит, а едва не всем светом владеет: войскам своим он платит хорошо и кормит их: турки лучше других знают, как надобно землями и людьми владеть».

Тогда были доставлены в Приказ и приобщены к делам Приказа статьи условий, заключенных между Дорошенком и Турциею. В этих статьях в начале сказано, что Дорошенко входит в союз с Турциею, по примеру славной памяти гетмана Богдана Хмельницкого. Казаки изъявляют готовность противостоять всякому неприятелю султанского величества, если окажется потребность, и взаимно просят султана, чтобы он повелевал своим войскам – крымским, черкеским, ногайским, бучацким и иным приходить на помощь казакам, и на то время состоять под властью гетмана, наравне с казацкими войсками. Султан в ознаменование союза пришлет гетману военное знамя, называемое по-турецки «туй» и «булаву». В том же договоре казаки объявляли, что они «не желают быть ни рабами, ни данниками, но хотят оставаться свободными от всяких податей, а присланные знаки их гетману будут знамением союза Украины с Оттоманскою Портою и готовности гетмана воевать против недругов султанских и татарских. Турецкие и татарские войска, входя в Украину, не должны строить там мечетей, разорять и грабить русских церквей или обращать их в мечети, не должны также грабить частные имущества, опустошать городов и брать в полон жителей, а кто станет так поступать, тот может быть убит. Это правило простирается также на волохов и молдаван, приходящих в Украину. Священники украинские должны зависеть от цареградского патриарха, а управляться митрополитом, утвержденным в своем достоинстве с согласия гетмана. Никто не может лишить гетмана его достоинства во всю его жизнь, а если какие-нибудь казаки начнут устраивать сборища против него, то мы все будем стоять за него единодушно на противников. Русский народ разделился в различных страны, но все русские держат единую веру с греками не только в наших украинских странах, но и в иных пределах – в одну сторону от Киева на 12 миль к Перемышлю и Самбору, в другую – к реке Висле, в третью – к Минску, в четвертую – до Севска и Путивля; все – казаки: надеемся, что все с нами в согласии будут, и гетман потщится при помощи Божией с великим прилежанием сотворить так, чтоб их освободить от тех, которые держат их в рабстве, и все они не должны творить коварства и злобы против султана и татарского хана, а если те, что подчиняются полякам или Москве, понуждаемые своими государями, начнут делать зло людям, состоящим под турецкою властью, или сопротивляться ордам татарского хана, то мы обещаемся не иметь с ними никакой взаимности, но силою станем им противодействовать. Казаки не должны нападать на турецких подданных, живущих близ реки, именуемой Деркус, также и на тех, что живут близ реки Буга и поселены близ Сочавы. Так как наш народ не знает иного языка, кроме природного, то гетман просит, чтобы послы от Турции умели бы объясняться по-русски. Во время войны приходящие в Русь военные силы татарские не могут по своему желанию располагаться в селах и городах и брать что им вздумается, а должны жительствовать в местах, им для того отведенных, и довольствоваться пищею и оброками, от гетмана дозволенными; точно так же и казаки, призванные на помощь султану, должны довольствоваться тем, что им соизволится. Если казак будет судиться с турком, то всякий из них ответствует перед своим старшиною, и подвергается казни по мере своего преступления. Турский султан и татарский хан без сношения с гетманом и с Войском Запорожским не должны заключать договоров с пограничными и близкими государями, особенно с польским королем и с московским царем; если же турецкий султан или татарский хан постановят договор с казацкими неприятелями, или с кем бы то ни было, клонящийся ко вреду Войску Запорожскому, то гетман ни во что будет считать такой договор. Если Войско Запорожское с турецкою помощью овладеет каким-либо городом или местечком, то взятое жилое место останется под гетманскою областью, но не будет укреплено за Турциею и не должен в нем находиться турецкий гарнизон». Договор этот не ограничивался только тем, что непосредственно касалось Украины: казаки требовали кое-чего и для православной церкви в пределах Турецкой империи, именно, чтобы «сан цареградского патриарха приобретался по выбору собора из архиереев и клириков и каждый патриарх оставался ненарушимо в своем сане до кончины; всякий же из духовных лиц, дерзающий достигнуть патриаршества золотом или дарами, должен быть подвергнут казни». В обеспечение силы настоящего договора, в заключении было сказано, что «если бы султан или хан не захотели принять настоящего договора в его подлинном смысле, либо умыслили сделать казаков своими подданными или данниками, либо стали изгонять по своему хотению гетмана и поставлять вместо него иного, или же разорять монастыри и церкви, строить мечети, переменять митрополитов, выбирать с русского народа ядомые вещи, и также ячмень, овес, дрова и тому подобное и вообще дозволять себе поступки, противные настоящим статьям, то гетман и Войско Запорожское станут промышлять о себе иным способом, не воюя, однако, против султанского величества и не поднимая рук против Турции неприятельским обычаем, разве будут к тому понуждены татарскими и турецкими военными действиями».

Трудно решить теперь, в какой степени подлинно это дошедшее до нас условие и имело ли силу в свое время: во всяком случае видно, что оно составлено было малороссиянами и для нас имеет то значение, чего в то время желали и искали для своего отечества люди, недовольные тогдашнею политическою судьбою Украины и метавшиеся в разные стороны, где только по их соображениям представлялась для них возможность осуществления заветных желаний политической самостоятельности.

В Москве, получивши эти данные от Демьяна Игнатовича, показали вообще довольство тогдашним малороссийским правлением левой стороны Днепра и отпустили на родину задержанных при Бруховецком малороссиян, исключая засланных далеко в Сибирь, но и последних обещали привезти оттуда и отпустить на родину. Не так легко исполнялось решение царя по челобитной о возвращении взятых орудий и церковной утвари: долго после того происходила переписка и подавались жалобы от гетмана то на того, то на Другого воеводу за неотдачу присужденного к возвращению.

Союз Дорошенка с Турциею не избавил правобережного гетмана от соперника, которого продолжали поддерживать запорожцы, а им помогали крымские татары. Напрасно турецкие послы после корсунской рады посылали к хану увещания жить в союзе с Дорошенком. Хан не слушал их советов и не очень боялся гнева турецкого султана, особенно пока подданство Украины Турции еще окончательно не состоялось. Дорошенко, после корсунской рады, отправил от себя в Запорожье посланцев, но кошевой приказал их перевешать на вербах. Суховеенко, потерпевши поражение от Серка, потерял было и свое гетманство, и свою силу, но 25 апреля 1669 года запорожцы на раде, бывшей над рекою Чертбмлыком, избрали его снова гетманом. Из левобережных полков Гетманщины его еще держались полки Полтавский, Миргородский и Лубенский, а вместе с Суховеенком в Сече находился тогда и подружился с ним прилуцкий полковник Лазарь Горленко. В Прилуках произошла смута: – какой-то Ивашка Кошовый прогнал с полковничества Горленка и сам стал полковником, но скоро потерял эту должность; его заменил Маценко, а Горленко, оставаясь у Суховеенка, через письмо уговаривал нового полковника признать гетманом Суховеенка; такие же увещания в полки Прилуцкий и Переяславский посылал и хан Адиль-Гирей. Полковник переяславский Дмитрашка Райча, недавно покорившийся царю, опять стал мирволить Суховеенку и сноситься с ним. Таким образом, Демьян Игнатович увидел, что власть его умаляется, и он попадает в перепальный огонь – и с Суховеенком и с Дорошенком приходится ему меряться, ратной царской силы он никак не мог выпросить и потому он прибегнул к дружелюбным сношениям с Суховеенком. Демьян письменно убеждал Суховеенка со всем запорожским товариством отстать от союза с татарами и покориться православному монарху.

К счастью Демьяна, Суховеенко мало был расположен последовать таким советам, но он хотел все-таки прежде расправиться с Дорошенком: к нему, как к недавнему своему победителю, питал он более злобы. Сначала, после своего вторичного избрания, Суховеенко писал к Дорошенку, чтоб тот прибыл в Сечь, привез с собою гетманские знаки, отнятые у Бруховецкого, и подчинился воле Войска, которому надлежало ставить гетманов вольными голосами, а в случае сопротивления – грозил на Дорошенка идти войною с татарами.

Таким образом, Дорошенко опять ожидал против себя новых попыток со стороны Суховеенка, а в это время московское правительство опять прислало к нему просьбу – отпустить пленных воевод. Дорошенко отвечал, что давно сделал бы это, но не смеет без воли рады; жены, братья и дети тех малороссиян, которые засланы в отдаленные страны Московского Государства, беспрестанно осаждают его просьбами не отпускать великороссийских полоненников прежде, чем не будут отпущены малороссияне. Из содержавшихся в Чигирине пленников он отпустил однако: Приклонского, Огарева и Скуратова, отпустил тогда же женщин из семей взятых воевод и дочку Бруховецкого, но жены Ивана Мартыновича уже не было тогда в живых. В день Светлого Воскресения Дорошенко приказал расковать и других пленников, позволил им ходить по воле; но некоторые почему-то остались в тюрьме, и в том числе сестра Бруховецкого. В мае прислана к нему новая царская грамота с прежнею просьбою, но и на этот раз не исполнил Дорошенко воли Москвы, напротив, подсылал еще агентов на левую сторону Днепра волновать народные страсти. Два охотницких казацких отряда переправились тогда за Днепр, один под командою бывшего Лубенского полковника Григория Гамалеи, другой – Манжоса, носившего название дорошенкова асаула. Они пытались взять Лубны и убеждали лубенцев принять к себе, по-прежнему, полковником Гамалею. Лубенцы отказались, отвечавши: «Дорошенко присягал на верность турскому султану, надевал присланный от султана кафтан и целовал султанскую грамоту, и Гамалея делал то же с ним вместе. Не хотим его!» Избранный лубенцами в полковники Филипп Плиса прислал к Многогрешному объявить, что он с своим полком отдается в верность великому государю, но то была, как увидим, только уловка. Полтавский полковник Кублицкий также склонился было к покорности царю, но через несколько дней сменил его Филон Горкуша и отозвался к Демьяну враждебно и резко. Миргородский полковник Гладченко остался в упорстве, подчиняясь Дорошенку. Но миргородцы и полтавцы, стоя враждебно к Многогрешному, держались Суховеенка, а не Дорошенка.

В управлении Киева произошла перемена. Шереметева отозвали, а место его заступил князь Григорий Козловский. Новый воевода представлял в Приказ, что в Киеве ратных сил немного, между тем наступает срок, когда по Андрусовскому договору приходилось отдавать Киев полякам, и есть опасение, что со стороны Польши произойдет попытка захватить его. Тучи все более и более сгущались над Малороссиею. Тревожились тогда и царские воеводы, находившиеся в малороссийских городах, а царские ратные люди то и дело, что бежали со службы. Воеводы боялись, что не с кем будет защищаться, если нападут враги. Все это были обстоятельства, не содействовавшие ни успокоению Малороссии, ни усилению власти гетмана Демьяна Игнатовича.

Уже много раз, как мы видели, посылало московское правительство гонцов к Дорошенку добиваться от него отпуска содержавшихся в неволе воевод. В июле 1669 года с тою же целью приехал к нему гонцом стрелецкий голова Шилов. Гетман сказал ему: «государь отпустил из неволи моего брата Григория, и я после того отпустил уже до ста человек великороссийских полоненников, других же до сих пор не отпустил, – но эго сделалось не по моему хотению, а по слезному челобитию жен и детей тех малороссиян, которые оставались в неволе в Московском государстве; теперь же, по желанию великого государя, отпущу их всех». Дорошенко тотчас велел расковать трех человек и отдал Шилову, а затем, отпуская Шилова, отправил вместе с ним в Киев Федора Коробку, который привез туда 27 человек пленных служилых великороссиян и 9 боярских людей²⁵⁶. Это сделалось в то время, как татары, помогавшие Суховеенку, подходили к Чигирину.

Таким образом в другой раз Дорошенко старался показать угодливость московскому государю именно в ту пору, когда ему самому угрожали соперники. Отпустивши воевод, Дорошенко выходил против татар на бой, но должен был воротиться, не сладивши с татарскими силами. Дорошенко отступил на реку Расаву. Там на него наступил и сам Суховеенко с запорожцами. В это время Суховеенко считал себя сильнее своего соперника: за него было все Запорожье; на левой стороне Днепра держались его полки: Полтавский, Миргородский и Лубенский, недавно поклонившийся царю, но снова перешедший к Суховеенку. Более всего ободряла Суховеенка уверенность, что значительная часть правобережного казачества отступит от Дорошенка и перейдет к нему, потому что дружба Дорошенка с турками возбуждала уже ропот между подчиненными. «Без соизволения всего Войска, добиваючись себе панства, выправляючи себе у турок вечное гетманство, он отдает Украину в подданство царю бусурмакскому. Как не заболит от того сердце у всякого, кто родился в вере христианской!» Так роптали тогда правобережные малороссияне. В то самое время, как Суховеенко шел на Дорошенка, последний дожидал из Турции от султана великого посла, который должен был привезти ему от падишаха знаки власти над Украиною: булаву, бунчук (по-турецки: алимтуа) и знамя, или санжак; но посольство турецкое не могло скоро и удобно пройти к Дорошенку и остановилось в Цекуновке за Днестром. Полки Чигиринский, Черкасский, Белоцерковский и Каневский были с Дорошенком; другие правобережные полки, именно: Уманский, Кальницкий, Паволоцкий и Корсунский, передались к Суховеенку, и казаки этих полков требовали, чтобы снова устроить избрание гетмана вольными голосами, вместо Дорошенка, которого требовали признать отступником. Масса казачества потянула Суховеенка к Умани, там положили составить раду. На этой раде казаки принудили самого Суховеенка снять с себя гетманство, так как и на него оно возложено было так же неправильно, как на Дорошенка. Суховеенко положил свою булаву, быть может, надеясь опять принять ее по избранию. Был на этой раде и жалкий Юраско Хмельницкий, уже снявший с себя монашеский чин. Неизвестно, искал ли он теперь возможности возвратить себе давно уже потерянное гетманство, или, как говорит одно известие, только домогался воротить себе отцовские маетности и скарбы²⁵⁷. Но булава досталась, по избранию рады, не ему и не Суховеенку, а уманскому полковнику Михаилу Ханенку²⁵⁸. Избранный вместо Суховеенка, Ханенко присягнул Войску «за вольности стояти и оплаканную отчизну, сколько Бог помочи подаст, обороняти».

Вслед затем новоизбранный гетман Ханенко 13 июля писал к гетману Многогрешному и к переяславскому полковнику Дмитрашке Райчу, прося оказать ему содействие против Дорошенка²⁵⁹.

Но у Дорошенка оставалось еще столько казацких сил, что он не думал подчиняться Уманской раде. И на левой стороне Днепра у него дела шли еще не совсем дурно. Дорошенко из своего стана на реке Расаве двинулся к Каневу, но на переправе через Рось, у села Кононти был застигнут ордою и оставался в осаде недель пять, пока турецкие послы, шедшие к нему и задержавшиеся у Днестра, не послали приказания крымским султанам от имени турецкого падишаха, чтоб они не тревожили Дорошенка. По этому приказанию султаны, помогавшие противной стороне, отвели татар, и освобожденный Дорошенко двинулся к Умани, призывая к повиновению себе казаков. Когда он дошел до Умани, прибыл туда и турецкий посол Кападжи-паша; он вручил Дорошенку знаки власти, присланные от султана: булаву, знамя, бунчук и саблю, оправленную дорогими каменьями. Султанская грамота, присланная ему, гласила так: «Нам Бог повелел творить милость всем толкущим в дом отцов, дедов и прадедов наших. Вы били нам челом, что Войско Запорожское на той и на сей стороне Днепра, по совету всех старшин и черни, уполномочило тебя, старшего своего гетмана Дорошенка, чтоб ты заявил нам, что обе стороны Днепра желают быть у нас в подданстве и служить мне готовы, как служат мне господари, волохи и мультане, православные христиане, а я бы всех в милости держал и оборонял. Посылаю вам бунчук и знамя не на знак подданства, а токмо на знак приятства и на страх нашим неприятелям. Принял я вас и всех людей для того, чтоб земля ваша пребывала в тишине и никто ее не опустошал. Петр Дорошенко должен присягу свою сдержать, слова своего не нарушить и мне по правде служить, а я его со всем Войском, старшиною и чернью, со всеми городам ли и землями истинно, как своих, заступать буду. Не хочу от вас никаких податей и работ и даяний; дарую вас всякими вольностями, при которых будете оставаться без нарушений, только с тем, чтобы, когда мне войско потребно будет, вы с гетманом своим шли, куда будет указано. Хана крымского и татар буджакских и ногайских, и пашей, и господарей, и всех слуг моих не бойтесь! Хан крымский с своим войском – мой слуга, и Петр Дорошенко с Запорожским Войском тоже мой слуга: пусть оба меж собою крепкое братство имеют! Пусть Дорошенко брата своего в Крым пошлет, а хан крымский ему даст знатных аманатов. Хан крымский до Войска Запорожского никакого спорного дела иметь не может. Войско Запорожское должно прислать к нам резидента. Если ненарушимо уговор свой додержите, всем вам- и земле вашей буду обороною, всех вас под крыле свои приемлю. Что я говорил, слова своего не нарушу»²⁶⁰.

По приказанию турецкого посла, орды, бывшие яри Суховеенке и Ханенке, ушли в Крым, а уманцы, отклоняя желание Дорошенка войти с войском в город Умань, устроили между Ханенком и Дорошенком такой договор: Ханенко обязывался прибыть в Чигирин на раду, которая должна была собраться с тем, чтобы разрешить спор между двумя претендентами.

Дорошенко отошел от Умани²⁶¹. Но Ханенко не думал подчиняться приговору, предложенному уманцами, и являться в Чигирин на суд с Дорошенком. Он ушел на Запорожье, а оттуда махнул в Крым добывать себе снова помощи против Дорошенка.

Легко склонил он татарских султанов и мурз, которые не очень боялись султанского запрещения.

И скоро опять с татарами явился он в Украину; с ним был и Юраско Хмельницкий. Но Дорошенко, кроме казаков, имел у себя татар Белгородской орды, присланных силистрийским пашою. Враги встретились под Стебловым. Произошел бой. Дорошенко не выдержал и заперся в Стеблове, тогда вдруг является на выручку ему непримиримый и неутомимый враг крымцев Серко; он пришел со свежею Белгородскою ордою, прогнал осаждающих из-под Стеблова и освободил Дорошенка. После того Дорошенко и Серко преследовали врагов своих до Умани; Ханенко и Суховеенко успели уйти в Сечу, а Юраска Хмельницкого поймали белгородские татары и отправили, как военнопленного, в Константинополь; там падишах приказал посадить его в едикуль (семибашенный замок)²⁶².

Взявши Умань под свою власть, Дорошенко расставил на становища своих союзников, белгородских татар, а сам обратился к Каневу, дал своему войску отдых на две недели и объявил, что намерен двинуться с своими казаками и белгородскими татарами на левый берег Днепра²⁶³.

Дорошенко, однако, не явился лично сам на левой стороне, а послал сперва до тысячи человек белгородских татар и 500 казаков, приказавши им идти к Ромну на помощь Гамалее и Манжосу, потом вслед за ними – новые силы под предводительством Дорошенкова наказного гетмана Корицкого; с Корицким были: брат Дорошенка Андрей, поднестранский полковник Гоголь и Богун, как кажется, сын знаменитого Богуна, казненного под Глуховом. Они успели одержать верх над высланными против них Демьяном отрядами. Многогрешный, опасаясь нашествия большой силы от Дорошенка, просил царя, чтобы указал боярину Ромодановскому помогать ему; но просимого войска Демьян не дождался и, жалуясь на медленность и неповоротливость великороссийских воевод²⁶⁴, по необходимости должен был отважиться идти против неприятеля собственными малороссийскими силами. Он собрал все городовые полки, бывшие у него в повиновении: Нежинский, Прилуцкий, Черниговский, Стародубский и Переяславский, да сборный пехотный полк наемного войска под начальством Мурашки. С этими силами пришел он в местечко Чернухи²⁶⁵; там встретили Демьяна Игнатовича с хлебом и солью. Затем сдались ему местечки Курянка²⁶⁶ и Городище²⁶⁷. Гетман пошел к Лохвице: в пяти верстах от нее встретились шедшие к Ромну дорошенковы предводители Корицкий, Гоголь и Гамалея с казаками полков: Миргородского, Полтавского и Лубенского, и с тремя тысячами белгородских татар. Они вступили в бой; одолел Демьян Игнатович, благополучно достиг до Ромна, и роменцы добровольно сдались ему. Гетман хотел идти брать другие непокорные царю городки, но войско его терпело недостаток: край был сильно опустошен; казаки заволновались, и Демьян Игнатович принужден был распустить их. Товарищ Ромодановского пришел тогда, когда уже казацкое войско было распущено; тем не менее, узнавши о прибытии царских сил, Корицкий и Гоголь с своими отрядами вернулись за Днепр.

До полного торжества Демьяну Игнатовичу было еще далеко. В этом походе ему удалось взять несколько городков; но в Лубенском и Переяславском полках большая часть городков и местечек упорно держалась Дорошенка, и в том числе сотенные городки Пирятин и Золотоноша не внимали увещаниям Демьяна и Дмитрашки Райча²⁶⁸. У Многогрешного были и неоткрытые недоброжелатели. Сумский полковник Герасим Кондратьев был один из таких. Демьян Игнатович жаловался, что этот полковник хочет быть сам гетманом и роет под Демьяном яму, переписываясь с враждебными полковниками. Не слишком надежною крепостью считали малороссияне для Демьяна Игнатовича и временное благорасположение Москвы; Дорошенко, услыхавши, что Демьян надеется на московские силы, говорил: ну, плоха надежда, московские люди обманчивы; сегодня Ромен возьмут, завтра Миргород, а там Полтаву, а потом Демьяна им не нужно будет и они его с гетманства сгонят.

Дорошенко хоть и воевал с Многогрешным, но в то же время вел с ним и переписку; Дорошенковы сношения с Турциею и присяга на подданство турецкому султану были уже повсеместно известны, а Дорошенко все-таки старался от малороссиян укрыть их, до поры до времени, и в письме к Многогрешному делал ему упреки за то, что он верит дурным слухам, которые распускают о Дорошенке враги. «Не обрящется, – писал он, – того никогда, чтоб я любезную отчизну Украину турскому царю в подданство имел запродавать, и в мысли моей того никогда не бывало». Соперник Дорошенка Ханенко всеми способами подделывался в дружбе к Демьяну, лишь бы его побудить вместе с собою воевать против Дорошенка. Но Демьян Игнатович в своих отписках, посылаемых в Приказ, сообщая об этом, присовокуплял от себя такое мнение, что лучше оборонять свой собственный край, чем вмешиваться в дела, происходящие в землях Речи Посполитой. В Москве это понравилось, потому что сходилось с основными взглядами тогдашней московской политики, и царь в своем письме к Многогрешному (20 ноября) указывал не подавать помощи Ханенку, а только охранять спокойствие левой стороны Днепра.

В декабре 1669 года гетмана Многогрешного встревожило следующее обстоятельство. Из комиссии полномочных послов, собравшихся но поводу установления границы между Россиею и Польшею по силе Андрусовского договора, ехал через Малороссию прапорщик Фаддей с каким-то поляком; везли они письмо к Дорошенку и на пути заезжали к архиепископу Лазарю и к гетману Демьяну; они сказали им, что в Киеве будет комиссия и казаки должны будут подать челобития королевскому величеству о своих делах. Гетман Многогрешный, человек горячего права, принял слова эти с гневом: «для чего, говорил он, едете вы через державу его царского величества и везете письмо к Дорошенку, а мне письма от полномочных послов с вами нет: Дорошенко в письме к нему наименован гетманом обеих сторон Днепра, меня же гетманом не именуют, а хотят, чтоб мы ехали с челобитьем к королю». Демьян Игнатович до того вспылил, что даже хватался за саблю и кричал: «никогда этого не будет! Не зарекаемся класть свои сабли на польские шеи, как и прежде бывало! Один раз с Войском Запорожским я присягу учинил царскому величеству, и за него, великого государя, мы все умирать готовы, а к польскому королю ездить нам незачем!»

Посланцы были отпущены и, едучи по городам, оставляли списки призвания малороссиян к участию в комиссии. Полномочные послы – польский Ян Гнинский и царский Ордын-Нащокин с товарищами – приглашали духовных и мирских людей Украины послать к ним для совета депутатов, выбравши благоразумных особ, чтобы Украина никуда к чужим не склонялась. К гетману Дорошенку посылалась особая отписка в таком смысле: «хотя ходят слухи, будто гетман Дорошенко, усомнившись в милости и любви христианских государей, склоняется к иноверной обороне, однако этому слуху мы не верим и думаем, что не найдется такого нечестивого христианина, чтоб мог душу свою, искупленную кровью Христовою, добровольно продавать неприятелям креста святого. Великий государь, его королевское величество и Речь Посполитая Короны польской и Великого Княжества Литовского всем казакам, по обеим сторонам Днепра живущим, вины их прощает с тем, чтоб казаки, за обвещением обоих великих государей, короля польского и царя московского, или которого-нибудь из них, принявши благодарно сию милость и благодеяние, отлучались от неприятелей святого креста, не держали с ними никакого совета и более с ними не смели соединяться, а прислали бы к его королевскому величеству своих послов с изъявлением послушания»²⁶⁹. Это писание, действительно выраженное неясно и сбивчиво, привело в большое смущение гетмана Демьяна. Увидевшись с архиепископом Лазарем, он говорил: «я учинен гетманом в царской отчине, а ныне без моего ведома идут через царскую отчину грамоты, да еще указуют путь всем казакам к королевскому величеству! Да нам-то какой путь может быть к королю, наравне с казаками той стороны? Мы ведь добровольно избрали себе государя царя православного; если и согрешихом на небо и пред ним, так он же, свет-государь, простил нас. Что же, разве нас государь отдает ляхам? Да ведь с ними у нас многолетняя брань была: выгнали мы из Украины от себя ляхов, доброхотно отдали Украину православному монарху и хотим жить при вольностях наших и умирать за достоинство его царского пресветлого величества. Ты, святитель, обещал нам, что царь будет нас защищать от неприятелей, а нас как защищают? Татарские орды отчину царскую разорять начали, я целое лето не допросился у великого государя помощи; теперь же царь нас отдает королю!

Архиепископ Лазарь, сообщая в Москву (30-го ноября) об этой беседе с Многогрешным, указывал, что действительно ехавшие люди, оставляя списки приглашения людей духовного и мирского чина, подали тем повод народу бояться, что царь отдаст левобережную Украину Польше²⁷⁰. Дело для Демьяна Игнатовича объяснилось не ранее, как царскою грамотою, писанною 27-го декабря. В ней было сказано, что если в листах польских, назначенных к Дорошенку, не упоминалось о гетмане Демьяне Игнатовиче, то это потому, что гетман Демьян Игнатович, со всем Войском Запорожским, великому государю служит верно и никакого «случения» с бусурманами не имеет, отводить его не от кого; что было писано о депутатах с челобитною к королю, то относилось к правой стороне Днепра. Посланцу Лазаря Барановича игумену Ширкевичу в присутствии царя было прочитано, что за милосердием Божием Украину левой стороны Днепра никто из-под царской высокой руки исхитить не может и в том бы он, гетман, был надежен²⁷¹.

Царь потребовал от гетмана Демьяна Игнатовича составить ведомость об убытках, причиненных от Дорошенка левобережной Украине, и известить, какие города держатся еще его власти в полках Лубенском, Миргородском и Полтавском. Демьян Игнатович отвечал, что выше сил человеческих будет изложить в точности все сожженное и перечислить людей, захваченных в бусурманскую неволю во время Дорошенкова нашествия: выйдет убытка на несколько десятков миллионов²⁷². Города же 1670 года, состоявшие во власти Дорошенка, были: 1) Лубенского полка – Лубны, Пирятин, Сенча, Лохвица, Яблонов, Лукомля, Ярошин, а из того же полка отдались государю города: Городище, Курянка, Чернуха, Глинск, Ромен и Смелая: 2) в Полтавском полку во власти его состояли: Полтава, Зеньков, Лютянка, Коваленка, Бурки, Барановка, Шишак, Яреска, Богачка, Белоцерковка, Балаклейка, Опошня, Решетиловка, Санжаровы Старый и Новый, Кишенка, Переволочна, Кобыляки; 3) в Миргородском – Гадяч, Рашевка, Комышная, Сорочинцы, Уцтивица, Миргород и Хорол; сверх того – города, лежащие на левой стороне Днепра, но приписанные к правобережным полкам, к Чигиринскому: Остапья, Голтва, Манжалейка, Омельник, Поток, Кереберда, Кременчуг, Чигирин-Дуброва, Веремеевка; к Черкасскому – Ирклеев, Крапивна, Золотоноша, Домонтов, Песчаная, и к Каневскому – Богушева-Слободка и Бубнов.

По этим известиям видно, что гетманская власть Многогрешного далеко не простиралась на всю левобережную Украину, да и там, где ее признавали, она не была до того тверда, чтоб удерживать народ в спокойствии. В январе 1670 года подьячий Михайло Савин, едучи из Новгород-Северского к Батурину, видел, как толпы людей из разных городов бежали в страхе, покинувши свои дома и имущества; одни стремились скрываться в укрепленных городах «в осаду», другие собирались переселяться в великорусские города. «Мы пропали, – кричали они, – царь нас хочет выдать польскому королю! Если так станется, – говорили смелейшие, – мы станем с поляками биться, не щадя голов своих. – Нет, – кричали другие, – чем подальше от беды, тем лучше, хоть бы на край света забежать». Везде только о том и толковали, что не сегодня-завтра возьмут ляхи Киев и рассыпятся по всему краю. «Все православные, – писал Лазарь Баранович в Москву, – плачут горько и мятутся от этого слуха. Сжалься, государь, над кровью своею, над своим искони вечным отечеством! Ведь правоверные великие князья киевские, начиная с равноапостольного Владимира – твои предки, кровь твоего пресветлого величества! Не отпускай же собственности своей, вещего града Киева, в иноверные руки на вечное поношение и жалость всего православного христианского народа»²⁷³.

В области управления гетмана Демьяна господствовала неурядица. Когда в Светлое Воскресение 1670 года, по обычаю, полковники съехались в Батурин, двое из полковников не явились к гетману, а явившихся упрекал Демьян, что замечает в них мало к себе расположения. Он им говорил тогда такую речь: «Вести ко мне доходят, что во всех городах меня казаки мало любят; а если вправду так, что не любят меня, так пусть бьют челом великому государю об избрании нового гетмана. Я уступлю войсковые клейноты тому, кого выберете; пока же я буду гетман, то буду укрощать своевольников сколько мочи моей станет; на том я великому государю присягал: не таков я, как изменник Бруховецкий, что как Иуда Христа предал; так он великому государю изменил. Я же обещался за государя помереть, и вперед пусть слава такова будет на род мой!»

Дмитрашка Райча, ударив по столу, с жаром произнес: «Полно уж нам таких гетманов обирать, чтоб из-за них кровь христианская лилась. Будем себе единого государя иметь неотступно, а своевольников станем укрощать».

Все положили на общем совете не склоняться ни на какие неприятельские прельщения, упорно стоять против каждого неприятеля и во всем быть послушным гетману.

Все это, однако, не оказывалось вполне искренним. 19-го апреля, на другой день после рады, на которой был дан гетману обет в послушании, один гетманский челядник сказал великороссийскому подьячему, бывшему тогда гонцом: «только переяславский полковник, да стародубский Петр Рославченко с гетманом заодно служат государю, а прочие – так и сяк».

Полтавского и Миргородского полков казаки, увлекаемые в одну сторону универсалами Дорошенка, в другую – универсалами Многогрешного, все еще сами не знали, к кому им пристать. Они находились в беспрестанном сношении с казаками других полков и повсюду распространяли дух непостоянства; не менее их оказывали на народ влияние запорожцы, которые шатались повсюду и учили всех никому не повиноваться²⁷⁴.

Край малороссийский все больше и больше приходил в упадок от нескончаемых междоусобий и татарских нашествий; селения пустели, жители во множестве переселялись в слободские полки и вообще в царские земли²⁷⁵; обнищало хозяйство остававшихся на родине отцов и дедов. Недавно было еще то время, когда поляки называли Украину плодородным Египтом, когда даже и после тяжелых и кровавых войн Богдана Хмельницкого, проезжавший по Украине араб Павел, архидиакон патриарха Макария, следовал от подольских границ до Киева посреди потонувших в садах и пасеках хуторов и хлебных гумен, а приехавши в лавру, был угощаем вином, добываемым из собственных виноградников; теперь царь Алексей Михайлович пытался добыть из Малороссии строителей виноградников и овощных садов и посылал затем в Печерскую лавру, так как в ее волостях этого рода хозяйство давно уже приобрело славу. Иннокентий Гизель²⁷⁶ отвечал ему: «таковых строителей не токмо во всей святой лавре ныне не стало, но и на иных местах в наших странах нет, за различными злыми мятежами здешними и многими обидами и сполохами, для чего и наши винограды запустевают». Упало тогда и духовное просвещение, так озарившее русскую церковь из Киева. Киево-Братский монастырь с его коллегией, по свидетельству того же Иннокентия, пришел в крайний упадок: церкви его были сожжены, братия бродила, нуждаясь в пище и в одежде; учители и проповедники слова Божия, пребывая «алчными и хладными», не могли вести своего доброго дела. Иннокентий просил для них царской милости, и царь Алексей Михайлович обещал подавать им пособие. Из всех вотчин Братского монастыря оставалась одна деревня на Днепре, дар Петра Могилы, но и та была разорена. И другие киевские монастыри: Межигорский и Выдубицкий находились в нужде и просили пособий от благочестивого царя²⁷⁷.

Беспокойства, угрожавшие власти Дорошенка на правом берегу Днепра, снова побудили его отложить намерение подчинить себе левобережную Украину. Он вызвал с левой стороны Днепра и своих казаков, и присланную ему от силистрийского паши белгородскую орду. Но едва только вышли с левой стороны дорошенковы казаки и татары, городки, прежде державшиеся Дорошенка, стали сдаваться Многогрешному и присягать на подданство московскому государю. Так поступили гадячане, рашевцы, лохвичане, лубенцы, сорочанчане, бурченцы, лютенчане, сенчане, лукомляне, оржичане, боромцы, пирятинцы. Их посланцы перед святым евангелием произнесли присягу и целовали крест на верное и неотступное подданство законному государю в батуринской церкви св. Николая, и об этом известил гетман царя через генерального асаула Гвинтовку, в начале 1670 года²⁷⁸.

Весною того же года городки левобережной Украины продолжали один за другим сдаваться Демьяну, и в половине апреля он извещал царя, что уже почти вся левобережная страна склонилась в подданство великому государю; он просил указать, где ему иметь гетманскую резиденцию, в Гадяче ли, где она была при Бруховецком, или в Батурине, где находился тогда Демьян сам. Гетман также просил прислать московских стрельцов, которые бы находились при нем безотлучно для оберегания гетманской особы, потому что иначе, при непостоянстве и шатости малороссийского народа, он не может быть безопасен. 2-го мая на эту челобитную последовал царский указ, что гетман может жить, где пожелает, но лучше было бы, если бы он остался в Батурине. С тех пор Батурин стал постоянною резиденциею гетмана, что и продолжалось вплоть до измены Мазепы. На просьбу Демьяна послали ему приказ московских стрельцов под начальством Колупанова, с тем, что Многогрешный обязан был давать им содержание. С той поры вошло в обычай посылать гетману великороссийских стрельцов для составления около него отряда телохранителей: это было подручно московской политике, потому что стрелецкие начальники вместе с тем могли и надсматривать над поведением гетмана. В конце мая и полтавский полковник Федор Жученко, недавно избранный, принес от имени полка своего присягу царю на верность в батуринской церкви св. Николая.

Несмотря на успехи, гетман должен был постоянно опасаться и явных, и тайных врагов. Беспокоил Многогрешного Ханенко тем, что, живучи в Сече, именовался гетманом Войска Запорожского и посылал своего посланца, запорожца Степана Обиду, в Москву с уверением, что ему удалось вынудить у крымского хана, как у союзника запорожцев, обещание быть готовым на войну против царских недругов²⁷⁹. В Москве приняли это посольство милостиво. Ханенковы известия имели вид правды, потому что царский гонец Порсуков, посланный в Турцию, сообщал, что крымский царь Адиль-Гирей объявил турецкому султану: готов он с своей стороны заключить с московским государем мир и освободить Шереметева и других московских пленников, содержавшихся в Крыму, пусть только московский царь обяжется платить хану каждогодную дань²⁸⁰. Многогрешный опасался, чтоб Ханенко таким образом не оказал Москве важных услуг, через то не подделался бы в милость и потом не свергнул бы Демьяна с гетманства.

Но чувствительнее его поразила интрига, подведенная против него в Константинополе. После избрания Многогрешного в гетманы, Роман Ракушка, бывший при Бруховецком войсковым дозорщиком в Нежине, ушел на правый берег Днепра, подделался к митрополиту Иосифу и был поставлен от него в священнический сан. Отправился он после того в Царьград с рекомендациею митрополита, явился к цареградскому патриарху Мефодию в сане брацлавского протопопа, под именем Романовского, жаловался на гетмана Демьяна, что тот ограбил его – завладел его домом в местечке Погаре. Какими-то путями Романовский вкрался в доверие патриарха Мефодия до того, что выхлопотал от его имени неблагословенную грамоту на Многогрешного. Он прислал один список ее прямо гетману нарочно, чтоб раздразнить его; вместе с тем послал он в Украину разным лицам еще несколько списков той же грамоты, все для того, чтоб возбудить о гетмане дурную молву в народе. Гетман через протопопа Адамовича, ездившего в Москву в июле месяце, просил у государя ходатайства пред патриархом о снятии с него неблагословения. Вместе с тем Демьян Игнатович просил государя не верить, если бы Дорошенко, Суховеенко, Ханенко или сумский полковник Кондратьев, его враги, стали писать, что он, гетман, царю не верен. Гетман умолял охранять его царскими ратными людьми, когда бы в Малороссии дошло дело до открытой вражды к нему и, в крайнем случае, просил даровать ему убежище в великороссийском крае, а не выдавать его головою врагам. От царя последовал такой ответ: «вы людским ссорам не верьте, а если бы кто гетмана Демьяна Игнатовича похотел оболговати, то я тому верить не буду, и всякие листы о том, откуда бы они были присланы, укажу скорыми гонцы к нему, гетману, отсылать, потому что я знаю, что гетман мне верен, и архиепископ Лазарь, благочестивый и ученый человек, мне также верен». По поводу неблагословенной грамоты патриаршей послана была к патриарху Мефодию грамота от царя Алексея Михайловича. В ней объяснялось, что Романовский обвинял Многогрешного неправильно: Демьян Игнатович не грабил его и дома у него в Погаре не отнимал, а потерял Романовский свое достояние в то смутное время, когда малороссийские жители, с подущения изменника Бруховецкого, произвели междоусобие, избивали и изгоняли великороссийских воевод и ратных людей. Царь Алексей Михайлович просил патриарха снять с гетмана Демьяна неосмотрительно наложенную клятву и вперед по изветам подобного рода ни на кого из его подданных не налагать клятвы²⁸¹.

Между тем в Польше прекратилось междуцарствие. Избирательный сейм, на который и Дорошенко посылал послов с требованиями, возвел преемником отрекшемуся от престола Яну-Казимиру Михаила Вишневецкого, сына знаменитого Иеремии. Ханенко искал сближения с Польшею, надеясь получить там опору против Дорошенка. Польша находилась тогда в примирении с Москвою, и между обеими державами, казалось, все более и более укреплялись дружеские отношения. Таким образом, Ханенко, опираясь разом на покровительство Польши и Москвы, мог тогда иметь большие надежды и сделаться опасным Дорошенку. Сообразив это, Дорошенко рассчел, что ему до поры до времени не удастся рассорить Москву с Польшею, а потому не следует еще разрывать окончательно связи с Польшею. Не прекращал он сношений и с Турциею и отправил к турецкому государю послами Белогруда и Портянку и чрез них повторял уверения в желании склониться под высокую руку турецкого монарха; но разом отправил он и в Польшу послами Петрановского и Тарасенка с проектом примирения Войска Запорожского с Польшею. Коронный гетман Собеский известил Дорошенка, что по этому вопросу назначенная комиссия будет отправляться в Остроге; пусть гетман Дорошенко снарядит туда своих депутатов. Дорошенко назначил на эту комиссию генерального писаря Вуеховича и бывшего генерального судью Гапоновича. Первым делом этих посланцев, по научению Дорошенка, было потребовать у гетмана Собеского от поляков для казаков «заставы», т. е. заложников безопасности казацких послов.

«Вы, – отвечал Собеский, – сноситесь и с царем московским, и с турецким султаном, и с крымским ханом, и от них заставы не требуете, отчего же своему наследственному монарху не верить?»

Но Дорошенко требовал заложников потому, что ему выгодно было тянуть время. Он требовал, чтоб этими заложниками были гнезненский архиепископ и иные самые знатные особы²⁸²; поляки не соглашались, а Дорошенко без заложников не отпускал своих послов на комиссию. Наконец, порешили начать переговоры письменно, и Дорошенко послал проект договора, какой мог по его видам состояться на комиссии. Проект этот был им подписан 10-го мая 1670 года. Это собственно наказ назначенным от гетмана казацким комиссарам Вуеховичу и Гапоновичу. Из него видно, что Дорошенко, некогда сподвижник и соумышленник Выговского, и теперь держался основ, создавших в оное время неудачный Гадячский договор; только опыт прошедших после того лет положил на них свой отпечаток. Свобода православной веры обозначена здесь еще определительнее и шире, чем прежде. Православная вера должна была пользоваться правом свободного отправления своих обрядов совершенно в одинаковой степени с римско-католическою на всем пространстве, куда только простирается русский язык, как в Короне Польской, так и в Великом Княжестве Литовском; уния совершенно уничтожается: все церкви и монастыри, бывшие во владении унитов, должны быть возвращены православию со всеми записанными за ними маетностями; никто, ни из духовных, ни из мирских владельцев, не смеет строить ни в своих дедичных маетностях, ни в королевщинах униатских церквей; митрополит киевский, непременно избранный духовным и мирским чином и утвержденный гетманом, занимает место в сенате после римско-католического архиепископа львовского, а с ним заседают также пять православных епископов. В киевском воеводстве все сановники и должностные лица непременно должны быть православного исповедания, а в брацлавском и черниговском воеводствах на перемену с католиками, так что по кончине лица, принадлежащего к одной из двух вер, на оставшееся после него вакантное место определяется лицо, исповедующее другую веру. Во всех местах Короны и Великого Княжества ни шляхте, ни мещанам православная вера не может быть препятствием к получению должностей. Киевская академия должна иметь такие же права, какие имеет краковская, и в Киеве не дозволяется заводить иезуитских училищ; другую такую же академию надлежит основать в Могилеве или в другом месте, смотря по удобству с правами, равными киевской; затем свободно дозволять заводить повсюду школы и типографии. Объявить полную амнистию по поводу бывших междоусобий и уничтожить силу всех документов, составленных во вред кому бы то ни было за участие в восстании против Польши вместе с казаками. В воеводствах киевском, брацлавском и черниговском дозволять жительствовать казакам, как в королевских и в духовных, так в дедичных шляхетных маетностях, пользуясь правом собственности на поля, дома, хуторы, мельницы и прочие угодья, а также правом винокурения, пиво- и медоварения, без всякого препятствия со стороны старост и панов. Войско Запорожское требует обозначения границ Украины от прочих земель Речи Посполитой в трех вышеуказанных воеводствах, где будут распределены полки: Киевский, Паволоцкий, Брацлавский, Уманский, Кальницкий, Подольский и Тарговицкий, так же как и стародавние казацкие полки Чигиринский, Черкасский, Каневский и Белоцерковский. В поветах, где жительствовать будут казаки, не только коронные войска не могут править с жителей никаких сборов, но и владельцы наследственных имений не будут иметь права въезжать в свое имение и присылать своих доверенных слуг, но будут получать раз в год через своих высыльных подати, надлежащие им от поспольства по общему договору и постановлению, ибо иначе паны стали бы делать насилия казакам, и не устоял бы мир. Все казацкие имущества должны быть свободны от поборов податей, какие вперед будут налагаться на украинское поспольство, а сами казаки ни от кого не могут зависеть, кроме своего гетмана и лиц, от него назначенных. От мыт и перевозов по дорогам и переправам казаки должны быть свободны. Коронные войска, являясь в Украину по требованию гетмана для помощи против неприятеля, должны находиться под начальством гетмана запорожского и без его ведома не смеют пребывать в Украине. По воле и по назначению гетмана будет набираться еще войско охочее – конное и пешее, и содержаться с королевских и дедичных маетностей. На гетманскую булаву дается чигиринское староство и Терехтемиров с тамошним монастырем, а на гармату – староства лисянское, корсунское и богуславское; генеральным же и полковым старшинам следует определить равный доход со староств, но не с тех, которые отданы уже на гетманскую булаву и на гармату. Гетман, кроме того, беспрепятственно может брать, что ему нужно будет, на войсковые расходы в имениях королевских и дедичных шляхетских. Король может требовать Войско Запорожское на службу в польскую сторону, и в таком случае сам присылает к гетману свой указ, а никак не польские коронные гетманы, и в таком случае гетман, отправляя казаков, посылает вместо себя наказного гетмана им же назначенного. В заключение наказа подтверждалось, чтобы, сообразно тому, как уже просили казаки при избрании короля Михаила, уния непременно была уничтожена и вперед в законах нигде не оставалось бы ни малейшего намека на русскую унию, чтобы везде, где говорилось о русском народе, само собою разумелись бы дизуниты²⁸³.

Казацкие требования от Польши равнялись требованию духовного самоубийства. Угождая казакам, Польша должна была отречься от своей исторической миссии, которую сознавали за собою поляки, как самое высокое призвание, миссии – дать торжество западному католичеству над восточным православием, считаемым по учению западной церкви ересью, которую уничтожать есть богоугодное дело. Сам Дорошенко был убежден, что такие требования не будут приняты, что с поляками не может быть ладу, и ему остается надеяться исключительно на Турцию. Продолжая сношения с этой последней державой, он еще целое лето 1670 года водил поляков и хитрил с ними, подобно тому, как они хитрили с ним. Дорошенко посылал два раза в Острог толковать о формальностях и потом просил себе копии с инструкции, данной польским комиссарам. Ему прислали инструкцию. Из нее увидел Дорошенко, что поляки обещали ему амнистию, но вместе с тем делали ему вопросы: зачем он искал протекции московской и турецкой. Такими вопросами естественно уничтожался всякий смысл амнистии. В самых же главных условиях Дорошенко видел полное нежелание примириться. Комиссарам не давалось права толковать об уничтожении унии, – напротив, в инструкции сказано было, что король «без консенсу столицы апостольской трактовать о том не может». Давалось только обещание устроить беседу духовных по вопросу, касавшемуся веры²⁸⁴. Комиссары польские должны были объявить казацким, что церкви, какие были у унитов, останутся за ними по-прежнему, и в крайнем случае комиссарам предоставлялось брать во внимание Гадячский договор, но постоянно иметь в виду, что католическое духовенство многое в нем не одобряло. Насчет Гадячского договора делалось такое замечание, что казакам было дозволено многое в виду шведской войны с тем, чтобы казаки были верны Речи Посполитой; но казаки тотчас после того отдались Москве, а потом под Чудновым сами отреклись от Гадячского договора, находя, что этот договор был полезен только приватным лицам, а не целому войску. Равным образом решительно отвергалось домогательство казаков о проведении границы Украины в трех воеводствах и о предоставлении казакам жительствовать в маетностях королевских, духовных и шляхетских²⁸⁵. Понятно, что поляки не могли дозволить этого, потому что требование казаков прямо влекло за собою прекращение панской власти над народом, а Польша, как аристократическая республика, уже много веков держалась господством привилегированного класса над массою рабочего народа.

По получении такой инструкции Дорошенко посылал в Острог еще раз просить аманатов в обеспечение казацких послов, но ему отвечали, что этого вовсе не нужно, что того и прежде не делалось; достаточно присяги польских комиссаров в безопасности казацких послов. Потом Дорошенко посылал снова требовать привилегий, захваченных Тетерею, уплаты взятых Тетерею, по смерти митрополита Балабана, тысячи червонных, возвращения имущества и денег вдове Данила Выговского и вознаграждения за разорения, учиненные в монастырских волостях. Тогда комиссары задержали дорошенкова посланца и обратились к Ханенку, соображая, что этот человек, ищущий гетманства, скорее согласится на условия, какие дадут ему поляки, чем упорный Дорошенко, тем более, что Ханенко, именуясь кошевым гетманом, посылал уже кошевого атамана Пелеха с изъявлением покорности королю и писал к самому Дорошенку, уговаривая его быть в повиновении у польского короля. Все это давало повод надеяться, что с Ханенком можно удобнее и скорее сойтись. По первому же приглашению обрадованный Ханенко отправил из Сечи в Острог войскового судью Семена Богаченка с товарищами: Ярошенком, Малюком, Пултавцем, Завишею, Белым и Олексеенком, с отрядом из сорока человек конных: Услышавши о посольстве Ханенка, Дорошенко, с своей стороны, поспешно отправил в Острог трех посланцев: Шунявского, Корицкого и Лешковского²⁸⁶, просить перемирия и уверения в том, что с польской стороны не будет сделано на него нападения. Это было в октябре месяце. Сохранилась инструкция, данная этим посланцам в том же смысле, как и та, которая дана была прежним послам, но с добавлениями, вызванными последовавшими событиями. Таким образом, требование, чтобы в воеводствах, отрезанных для Украины от Польши, паны не въезжали в свои владения, – объяснялось и оправдывалось тем, что уже около двадцати лет жители приучились не повиноваться панам; они, при малейшем стеснении, поднимут бунты, и самое казацкое начальство ничего с ними сделать не может²⁸⁷.

Комиссары польские заключили тогда договор с посланцами Ханенка, признали его от лица Речи Посполитой в звании гетмана Войска Запорожского. В этом договоре было много красноречивых фраз, но в существе он не давал надежд на прочное соединение малороссийского края с Польшею и на примирение малороссийского народа с поляками. Толковалось о великодушии короля, о прощении казакам всех их прошлых вин, о забвении всего происходившего между малороссиянами и поляками, а со стороны казаков давалось гораздо более обязательств, чем сколько предоставлялось русскому народу прав. Достаточно того, что уния оставалась во всей силе, обособление Украины не допускалось, владельцам шляхетских дедичных и духовных имений беспрепятственно дозволялось управлять ими без всяких ограничений, гетману запрещалось иметь сношение с посторонними державами без ведома короля и коронных гетманов, самые походы с Войском Запорожским против неприятеля должны были предприниматься по требованию коронных гетманов, а не исключительно по воле короля, как домогался Дорошенко. Главным заправщиком с польской стороны был тот же Станислав Беневский, некогда состряпавший Гадячский договор.

22-го декабря этот договор утвержден был сеймовою конституцией). С посланцами Дорошенка Петрановским и Тарасенком не вели формальных переговоров. Их призвали на сейм и дали им письменные ответы в таком смысле: уничтожение унии не может зависеть от светских властей, и потому король обещает просить папу созвать синод, на котором заседать будут архиепископы и епископы, а король, с своей стороны, насколько то зависеть от него может, будет споспешествовать устранению всего, что может производить раздор в духовенстве. Обособление Украины в пределах трех воеводств признается невозможным, как и предоставление мест дизунитским духовным сановникам в польском сенате: тогда восстановилось бы «русское княжество», проектированное при Выговском; а от него уже казаки сами отреклись чудновскою сделкою. Эта ссылка на чудновскую сделку была уловка. Во-первых, чудновская сделка совершилась тогда, когда казаки находились в положении, какое не могло быть признано свободным; во-вторых, казаки были недовольны в Гадячском договоре только предоставлением некоторым лицам шляхетского звания (чем нарушалось равенство казачества), а вовсе не другими статьями, соединявшимися с существом «русского княжества». Поляки, однако, теперь повернули этот вопрос так, как будто казаки вообще не хотели автономии для Руси. Таким образом, желая не допустить ничего такого, что казакам было желательно, поляки делали придирку, будто казаки сами от всего этого отказались²⁸⁸.

В заключение, пригласили в сенат Петрановского и Тарасенка. Коронный подканцлер сказал им: «вы приехали без полномочия к окончательному постановлению договора, но в вашей инструкции видны такие требования, каких сейм ни в каком случае не может принять. Вот вам ответ на вашу инструкцию».

Посланцы Ханенка, избегая задержания на своем пути от Дорошенка, возвратились через область, состоявшую под управлением Многогрешного, и Демьян Игнатович извещал о том царя, а посланцев задерживал до получения царского указа об их отпуске. В январе 1671 года через область Многогрешного провозили Ханенку из Польши знаки гетманского достоинства – знамя, булаву и бунчук, но исполнявший это поручение польского правительства Жальский был возвращен из Малороссии назад в Польшу, не добравшись до Сечи²⁸⁹. В том же январе у Дорошенка в Корсуни происходила рада: все старшины и полковники составили и послали в Запорожскую Сечу от имени всего Войска Запорожского протест против договора Острожской комиссии, принятого посланцами из Сечи, Богаченком с товарищами. Войско находило этот договор неудовлетворительным. «Нам (было сказано в послании корсунской рады в Сечу) дают такие вольности, какие у нас были до войны с поляками. Но каждый из нас знает, что это были за вольности. Ляхи были над нами старшинами и по своему произволу сгоняли со света лучших из наших товарищей под самыми ничтожными предлогами, ни в чем нам не давали воли, наипаче же огорчали нас тем, что стесняли свободу нашей древней греко-русской веры, умножали в украинских городах свои костелы и всеми способами отягощали в Украине наш народ ярмом рабства. Если бы нам было хорошо до войны, то не следовало бы тогда и воевать, а теперь, после того, как уже более двадцати лет проливалась кровь и столько голов легло, как не стыдно будет нам оставаться с такими вольностями, которые прежде грызли нам шею и побудили нас к войне? Нет. Мы с прежними гетманами и с нынешним нашим гетманом Дорошенком хотели и хотим более широких вольностей, чем те, какие у нас были до воины, а потому не принимаем того, что вы постановили на Острожской комиссии, дозволивши панам и старостам въезжать в свои маетности по всей Украине и владеть подданными по старому обычаю»²⁹⁰.

Еще не утверждена была польским сеймом острожская комиссия, как Ханенко извещал польские власти, что соперник его, Дорошенко, согласился втайне с Многогрешным, и оба замышляют отдать Украину обеих сторон Днепра Турции в качестве вассального владения. Поляки тотчас известили об этом московское правительство²⁹¹. В Москве этому доносу не дали полной веры и не показали к Многогрешному подозрения²⁹². Многогрешный сделался болен. Он внезапно упал на крыльце своего дома и целый час оставался без языка; его постиг удар, но не смертельный; он оправился, проболевши некоторое время²⁹³. Во время своей болезни он бил челом царю и хлопотал через содействие боярина Матвеева о том, дабы на случай его кончины даровали наследственное имение в Черниговском или Стародубском полку его матери, жене, сыну Петру Демьяновичу и прочим детям, «где бы они могли вести мирное житие»²⁹⁴. Скоро после своей челобитной через гонца Змеева получил он царскую грамоту на просимые маетности и грамоту цареградского патриарха, снимавшего с него неблагословение. Разрешение патриарха оживило Многогрешного, который думал, что внезапная болезнь, постигшая его, была последствием церковной клятвы, да и вообще у подчиненных распространились тогда такие толки, и в умах происходило смущение, которое и было утишено патриаршим разрешением.

Признание поляками Ханенка в звании гетмана возбудило тревогу в царской Малороссии, особенно в Киеве. Теперь (толковали там) при помощи Войска Запорожского поляки отважатся с своим королем прийти в Киев и будут оставаться здесь, нока не успеют все украинские города приворотить к себе мечем или наговором, тогда все церкви православные обратят в костелы или в унию; с королем приедет унитский митрополит и станут нас всех обращать в римскую веру для вечного и прочного подданства всей Украины польскому королю и Речи Посполитой. О таких толках в народе доносил царю Иннокентий Гизель, сообщивший также, что в Киеве говорит народ, будто в Печерском монастыре поместят бискупов и королевских дворян, а в печерском городке поставят 6.000 войска.

Польский король Михаил, после утверждения на сейме комиссии, заключенной с Ханенком, отправил в Москву Иеронима Комара, уговаривать московское правительство содействовать военным способом к укрощению Дорошенка. Но из Украины приходили в Москву неверные вести, будто польский коронный гетман Собеский, недовольный королем Михаилом, начинает дружить с Дорошенком. По таким разноречивым известиям, московское правительство находило несвоевременным вступать в союз с Польшею и оказывать ей помощь против Дорошенка, задевая в то же время и Турцию; соображали при этом, что если в самом деле Собеский соединится с Дорошенком, то узнавши, что царь против них готовит войско на помощь Польше, Дорошенко с Собеским ранее пошлют сами военную силу в малороссийские царские города, и в левобережной Украине начнутся внутренние беспокойства. В Москве отвечали польским послам, что надлежит собраться полномочным послам на съезд и обсудить меры, полезные в будущем для обеих держав. Послам, назначенным на такой съезд из Москвы, давался наказ объявить полякам, что царь не может посылать своих войск, потому что поляки не подали помощи великому государю московскому, когда во время измены Бруховецкого разоряли татары царские города. Велено было поставить на вид полякам, что, в противность Андрусовскому договору, в польских владениях учали быть великие гонения на православную веру, принуждения к унии, всякого рода притеснения, и по этой-то причине Дорошенко отступил от Речи Посполитой и отдался турку, а того бы не было, если б от поляков не сталось гонения православной вере. О Киеве приказано было объявить, что Киев удержан и не возвращен полякам оттого, что Дорошенко отдался турскому султану со всеми малороссийскими городами, и, таким образом, Киев мог бы достаться туркам, а тем бы отворился путь бусурманам не только в Украину, но и во всю российскую державу; теперь же для того, чтоб Киев не достался туркам, этот город снабжен ратными людьми и хлебными запасами с большими издержками для Московского Государства. Прибавлялось, что Киев не отдан еще и потому, что после Андрусовского договора из королевской канцелярии выходили грамоты за королевским подписом и печатью, а также от старост и подстарост порубежных городов писались письма и отписки, где именовался неправильно царский титул «с великим бесчестием и укоризною для его царского величества». Сверх того, в королевских владениях печатались латинские книги «с таким великим бесчестьем и укоризною царскому величеству, что и простому, человеку слышать не годится, не только Божию помазаннику и монарху христианскому». Поляки претендовали, что гетман Демьян Игнатович не пропустил королевского посла Жальского, везшего Ханенку клейноты; полякам велено было объяснить, что Жальского приказал отправить назад царь, потому что посылка в Запорожскую Сечь сделана была вопреки Андрусовскому договору: по этому договору запорожцы должны оставаться под обороною обоих государей, а следовательно, король должен был ссылаться с Запорожьем не иначе, как после предварительного сношения о том с Москвою.

Отправлены были на новый съезд, 31-го марта, Ордын-Нащокин, Иван Ив. Чаадаев и думные дьяки Башмаков и Самойлов.

Не удалось Дорошенку устроить мирные отношения казацкой Украины с Польшею. Утвердилась в нем пуще прежнего готовность искать для Украины опоры в турецкой державе. Но все-таки в его глазах это был предел крайней необходимости. Знал он настроение православного народа, да и сам был человеком православной веры. И теперь, как прежде, он готов был предпочесть всякой другой власти над Украиною власть единоверного московского государя, только с такими условиями, какие он считал выгодными и почетными для своего народа, да вдобавок желал он побудить царя на решительную брань за всю южную Русь, как за свое исконное достояние. Проезжал через Молдавию и Украину греческий архиепископ Манассия из Македонии. Дорошенко принял его с подобающими почестями, угощал его и весь архиерейский причет, а оставшись с ним наедине, стал перед образом Спасителя и Богородицы и говорил:

«Перед Богом свидетельствуюсь, как твоя святыня будешь в Москве, донеси его царскому величеству: мы рады бы служить великому государю и стать его рабами, но великий государь не принимает нас, а велит нам быть под властью поляков! Наша церковь Божия и наш православный народ терпят от поляков утеснения и гонения и для того принуждены были мы на время отдаваться агарянскому монарху. Если поляки станут нам докучать, так мы против них учнем стоять головами своими с женами и детьми, соединимся с турками и татарами заодно, но польской тяготы никакими мерами терпеть нам невозможно! Милости от польского короля и заступления никакого не имеем! Мы все того только желаем: пусть бы для единой святой восточной церкви милость свою государскую к нам царь явил, под свою высокую руку принял, нас всех в своей царской милости содержал, как и прочую братию нашу, и оборонял бы от неприятеля нашего. А если великий государь не изволит принять нас под свою государскую руку, то пусть бы нас с поляками помирить изволил, чтоб нам поляки никаких тягостей не чинили, а держали бы нас по договору Подгаецкому. В прошлых годах хоть я и ходил с татарами за Днепр, однако ж я казаков и татар до бою с царскими ратными людьми не допустил и взятых в плен царских воевод и ратных людей в Москву отпустил, а полковников и гетмана Демьяна против царского величества не подговаривал и не подговариваю».

Дорошенко, между прочим, просил передать царю его челобитие, чтоб царь не верил людям, распускающим про Дорошенка клеветы, приказал бы Демьяну быть с ним в дружбе, не мешать ему, Дорошенку, пользоваться купленными мельницами на Днепре под Чигирином и позволять приезжать в Киев богомольцам с правой стороны Днепра. «Пусть государь, – присовокупил Дорошенко, – изволит только прислать мне указ; я Стеньку Разина к его царскому величеству в подданство и послушание наговорю и приворочу!»

Гетман дал ему письмо, адресованное к царю. Архиепископ Манассия из Чигирина поехал в Канев и там увиделся с митрополитом Тукальским. Этот архиерей показался ему совершенно одинаковых мыслей с гетманом. Сначала митрополит хотел было на время удержать архиепископа и говорил: «пошлем вместе гонца к государю; когда государь изволит нас принять под свою государскую высокую руку, тогда и я поеду с тобою в Москву». Однако, митрополит вскоре передумал и отпустил архиепископа одного с его причетом, поручивши ему передать на словах то же, что Дорошенко. «Писать не смею, – говорил он, – прежние мои письма, что я посылал в Москву, объявились у поляков».

В письме, которое Манассия привез в Москву от Дорошенка, гетман уверял, что он, «как соборной православной церкви уд и благожелатель всему православному христианству, хочет иметь православного царя за главу себе», просил не поставить ему в грех того, что он принял от турского султана санджаки (знаки власти). «Я сделал это, – выражался Дорошенко, – щадя целость всей Украины, защищая от разорения церкви божий и отводя от людей пагубу. Иногда делаю такое, чего и сам не хочу: если б мы не приняли знаков турецких, то пришлось бы нам творить брань с сильными бусурманами, живущими близко нас, а на это мы немощны». «Да будет известно вам, православный милостивый царь, что сей российский народ, над которым я старшинствую, не хочет носить ига, которое возлагает на него Речь Посполитая: не допускают поляки Войску Запорожскому и народу российскому иметь тех вольностей, о которых через послов своих я просил. И вот по такой причине наш народ прилепляется к братству с соседствующими бусурманами в надежде своего спасения! Я не был врагом пресветлого величества и во вся дни живота не изменю к вашему величеству желательства, и если ты, великий царь, православный христианский монарх, меня своим царским словом обнадежишь, где бы я мог главу свою преклонить, то я готов буду не токмо здоровье свое излиять, но и душу положить за православную христианскую веру и за целость православного христианского народа».

Вслед затем и Демьян Игнатович в письме к царю указывал на то, что Андрусовский договор заключал в себе условия нескончаемых несогласий. Этот договор не только раздражал Дорошенка, оставивши его с казаками в подданстве Польше, но, переделив на две половины Украину, которая прежде была едина, сделался теперь источником всякого рода споров о владениях. У многих из тех, которые достались теперь под державу русскую, были прежде еще владения на правом берегу, отнесенному по договору к Польше, и наоборот. Дорошенко гетман – на левой стороне, начавши от Кременчуга чуть не по самый Киев, владел землями и отбирал на себя доходы. Королевские старосты овладели на той же стороне селами и угодьями, принадлежавшими издавна городу Любечу, расположенному на левом берегу Днепра и доставшемуся по разделу России. Река Сож, впадающая в Днепр, сделана границею по Андрусовскому договору, но старосты Речи Посполитой присваивают себе места по сю сторону Сожи. Об этом обо всем представлял царю Многогрешный. Поляки с своей стороны жаловались, что сотник Седневский с воинскими людьми переходил на другой берег Сожи и закладывал новый рубеж. Демьян на вопросы, сделанные ему из Москвы по этому поводу, оправдывал сотника и указывал, что, напротив, польские подданные делают русским подданным беспрестанные оскорбления и нарушают Андрусовский договор: грабят у себя киевских и черниговских купцов, ездящих к ним по торговым делам, смущают малороссиян рассказами, будто царь скоро всю Украину левой стороны Днепра Польше отдаст, а слушающие такие рассказы, приехавши домой, пересказывают о том у себя и оттого происходит всенародное смятение. Главное же нарушение договора со стороны ляхов, по указанию Демьяна, состояло в том, что они продолжают преследовать у себя православную веру: в последнее время в Полонном и в Витебске обратили православные церкви в унию, хотели то же сделать в Могилеве, но поспольство не допустило.

На такие представления гетмана Многогрешного последовал уклончивый ответ, именно было сказано, что обо всех обидах и недоумениях будет писано в Польшу надлежащим путем, а настоящим владельцам спорных угодий следует удерживать за собою свои владения по-прежнему, пока не устроится размежевание рубежей, о чем в свое время гетману дан будет указ²⁹⁵.

Объявивши себя решительно врагом Польши, Дорошенко призывал крымского хана, как данника Турции, с тем, чтобы взять Белую Церковь, где сидел гарнизон Речи Посполитой, состоявший преимущественно из немцев, которых всегда было множество в польском войске, набиравшемся наймом. Брат дорошенков Григорий с Брацлавским полком стоял тогда на западной границе в местечке Стене²⁹⁶. Дорошенко не дождался хана. Запорожцы в числе шести тысяч с Ханенком и Серком перегородили путь хаку, шедшему на помощь Дорошенку. После непродолжительной битвы Адиль-Гирей помирился с запорожцами и с Ханенком²⁹⁷. Он уже прежде был не расположен к Дорошенку и шел к нему на помощь только по приказанию падишаха, а потому легко склонился на предложения Ханенка. Дорошенко, узнавши о случившемся, отправил в Константинополь жалобу на хана, и в июне получил известие, что будет назначен в Крым новый хан, Селим-Гирей²⁹⁸. Ожидая этого нового хана, в июле, с своим казацким войском и с небольшим числом бывших при гетмане татар, Дорошенко приступил к Белой Церкви и пытался побудить польский гарнизон к добровольной сдаче; он простоял под Белою Церковью несколько недель, писал убеждения белоцерковскому коменданту, обещая всем полякам целость, писал к белоцерковским жителям, стараясь выманить их к себе в стан²⁹⁹. Между тем коронный гетман Собеский с польским войском вошел на Подоль, понуждал тамошние городки к покорности Речи Посполитой, а к Дорошенку писал, что является с королевским поручением составить мирный договор между Войском Запорожским и Речью Посполитою. Дорошенко не поддавался польским уловкам, стоял на своих прежних требованиях, заявленных в прошлом году; наконец, 20 августа, услыхавши, что брат его Григорий осажден поляками в Брацлаве, отступил от Белой Церкви³⁰⁰.

Отлучивши крымского хана от союза с Дорошенком, Ханенко, вместе с Серком, давним «дорошенковым хлебоядцем», пошел на помощь полякам. Дорошенко выступил против них, но, не доходя десяти верст до реки Буга, услыхал о большом наводнении, которое не допустит переправить его войско, и отступил к Чигирину, откуда 27 сентября писал к Многогрешному, что надеется поправить свое дело, когда придут татары³⁰¹. Но враги воспользовались приостановкою военных действий со стороны гетмана Дорошенка. В октябре коронный гетман Собеский, при содействии Ханенка и Серка, принудил покориться Речи Посполитой подольские городки Брацлав, Стену³⁰², Могилев, Ямполь, Тымановку³⁰³, Яругу³⁰⁴, Бар³⁰⁵, Межибож³⁰⁶, Винницу и другие. Некоторые уступали только после отчаянного сопротивления, другие были податливее; всех упорнее показал себя Кальник, благодаря обширности своего замка и двум посадам (мистам), обведенным валами и палисадами и представлявшим безопасное убежище для осажденных. Сдававшиеся города признавали над собою власть гетмана Ханенка, признанного Польшею в гетманском звании. Ханенку пособил много его союз с Серком, которого имя, как славного богатыря, везде уважали малороссияне; с другой стороны побратимство Дорошенка с бусурманами отвращало от него народные сердца: трудно было уверить малороссиян, как того добивался Дорошенко, чтоб те бусурманы, которых они от прадедов и дедов привыкли считать своими прирожденными врагами и разорителями, вдруг превращались в их сторонников и защитников, и страх очутиться под властью бусурман уже многих погнал за Днепр искать нового отечества. Самые приверженцы Дорошенка колебались, и если под его влиянием мирились с мыслью быть под турецким господством, ради сохранения самобытности Украины, то легко и отвращались от такой мысли по другим противным наущениям. Осенью 1671 года у Дорошенка оставалось верным ему охочее войско – серденята, да выборные казаки из разных полков³⁰⁷. Татар с ним было мало. Нового крымского хана Селим-Гирея он не мог дождаться. Прибыл к нему Нураддин-султан, но только с шестью тысячами, и стал у Городища, недалеко от Корсуна; с ним одним Дорошенко не решался возобновить борьбы, не дождавшись белгородской орды, которую обещал ему прислать падишах, и которая явилась не ранее 13-го ноября, в количестве двадцати тысяч; с нею прибыли и турки, по одним известиям, в числе десяти, по другим – только двух тысяч³⁰⁸.

Между тем король Михаил приказал в начале зимы приостановить военные действия, и коронный гетман ушел из-под Кальника, которого не добыл, во Львов, оставивши на Подоли своего товарища, польного гетмана Вишневецкого. Сам польный гетман стоял в Баре. В городках Рашкове, Чечельнике. Могилеве, Брацлаве, Стене, Карсановке, Тымановке расставлены были польские хоругви³⁰⁹. Казаки Ханенка занимали Бершад и Лодыжин³¹⁰. В Илинцах³¹¹ Серко и Ханенко собрали поспольство с Подоли и казаков на раду; прислали туда своих делегатов и польские гетманы – уверить малороссиян под присягою, что вперед будут их содержать сообразно старинным правам³¹². Конечно, в этом не было ничего искреннего и прочного и никакие старинные права не могли удовольствовать народа, искавшего новой жизни, а не старых прав. Сам Собеский понимал это и писал: «мы стараемся их. увещаниями удержать в повиновении и они обещают, а как явится здесь турецкий паша или крымские орды, так уж не наша воля здесь будет³¹³.

По прибытии белгородских татар Дорошенко одну часть их разместил в Украине, а другую взял с собою и двинулся к Подоли. Лодыжинцы тайно прислали известить его, что сдадутся, как только он явится³¹⁴, и по их подущению Дорошенко 24-го ноября напал на Лодыжин, но Ханенко заперся в замке. Городки и селения стали приставать к Дорошенку. Отстали от поляков Ямполь, Тульчин, Черниховцы, Винница, Камяница и другие; польские жолнеры, составлявшие в них залоги, ушли в более крепкие – Рашков, Могилев, Шаргород, и запрятались в них, уклоняясь от вступления в бой с неприятелем: они знали, что ни казаки, ни татары не решаются охотно тратить продолжительное время на добывание укрепленных местностей³¹⁵. На первый день Рождества Дорошенко сделал нападение на городок Тростянец; посад (или «мисто») был взят, жители частью захвачены в яссыр татарами, но замка, где засели поляки, Дорошенко не взял и отступил от него 30-го декабря³¹⁶. Белгородские татары, бывшие на войне с Дорошенком, не только составляли его главную силу, но расходились по сторонам загонами, хватали жителей и угоняли в свои степи. Дорошенко не только этому не препятствовал, но сам осуждал на яссыр татарам тех из местных жителей, которые окажут сопротивление или же изменят Дорошенку и перейдут к Ханенку. Набравши яссыру, белгородские татары спешили уходить домой³¹⁷, и сам Дорошенко после нового года уехал в Чигирин³¹⁸. Есть польское известие, что паволоцкий полковник замышлял овладеть булавою Войска Запорожского, и это побудило Дорошенка преждевременно прервать войну.

Тем белгородским татарам, которых, выступая на Подоль, Дорошенко разместил в Украине, дано было от гетмана строгое приказание – не предпринимать набегов на левый берег Днепра; но одно появление их на правой стороне, и притом недалеко от Киева, произвело чрезвычайную тревогу в поспольстве. Правобережные прочане, которых от прихода татар стало более, разнесли переполох между обывателями левобережной Малороссии. Посещавшие в ту зиму московские гонцы писали: «в городах и местечках всполохи бьют, из вестовых пушек стреляют беспрестанно, чтоб люди с своими пожитками убегали в осаду в города; твердят, что не сегодня-завтра появятся татары и станут забирать в полон жителей»³¹⁹. Страх этот оказался напрасен. Все белгородские татары, расставленные по Украине, пошли за своими товарищами домой. Осталось их только полтораста с мурзой, да Нураддин-султан с своей ордою, расположившийся в Корсуне.

По соседству с Киевом поляки наводили страх не хуже татар. 30-го декабря польский полковник Пиво-Запольский взял Васильков и расположил там своих полчан; малороссийские жители хотели было не пускать к себе поляков и многие за то лишились жизни. В январе 1672 года Пиво-Запольский занял Макаров, Брусилов и Межигорский монастырь³²⁰ и очутился под Киевом. Служилые царские люди, ездившие из города за дровами в лес, за Лыбедью наткнулись на поляков, и те отняли у них лошадей, оружие, поснимали с них платье и самих покололи оружием. Киевский воевода кн. Козловский доносил, что в Киеве мало царских ратных людей, – всего 2.489 человек, – и опасно, чтобы поляки, проведавши про это, не попытались внезапно захватить Киев в свои руки. Побывшие на правой стороне Днепра малороссияне, возвратясь домой, рассказывали, что поляки говорили им: «мы вот когда-нибудь нежданно-негаданно перейдем Днепр и наделаем разорений, а вы не будете в силах ничего: – пока-то вы от вашего царя указ получите!». Еще в октябре 1671 года один киевский мещанин рассказывал, что видел двенадцать торговых малороссиян, ехавших из Волощины и порубленных поляками, а в селах, принадлежавших Печерскому монастырю, жолнеры полковника Пиво-Запольского нагло забирали у жителей скот, хлеб, даже выбирали их пожитки из скрынь; гетман Многогрешный, донося об этом в Приказ, прибавлял, что коли поляки начинают с малороссиянами задор, то и малороссияне станут им отплачивать тем же, потому что народ малороссийский этого терпеть не обык. Тогда Демьян Игнатович разрешил всем свободно переходить на правую сторону Днепра и под знаменами гетмана Дорошенка воевать ляхов.

И в Москве стало было не ладиться с поляками. Когда приехал в царскую столицу польский посол Гнинский вести с боярами переговоры о мире, на основании Андрусовского договора, московские бояре домогались допустить к совещаниям посланцев казацких, приехавших от гетмана Демьяна Многогрешного. Поляки ни за что не хотели этого. Когда польские послы стали просить содействия со стороны царя к усмирению Дорошенка, бояре, не оправдывая Дорошенка, и Гнинскому, как Комару, заметили, что обращение его к оттоманской державе вызвано гонениями со стороны поляков на православную веру. Бояре сообщали, что Дорошенко не раз по этому поводу просил московского великого государя принять его под свою высокую руку; великий государь отказывал, не желая ссориться с королевским величеством; теперь же, когда Дорошенко, отдавшись Турции, перестал быть польским подданным, царь мог бы так поступить, но не хочет без королевского согласия. На это поляки заметили: принявши Дорошенка под свою высокую руку, царь через то никакого права на Украину не получит. Угодно было польскому королю поставить гетманом в Украине Дорошенка, может король и переменить его, и вместо Дорошенка дать гетманское достоинство иному лицу, а Украина все-таки останется, как была, достоянием Речи Посполитой. И в этом вопросе, как в вопросе о превращении Андрусовского перемирия в вечный мир, не договорились тогда ни до чего важного польские и русские дипломаты. Между тем бояре и на этот раз повторяли перед польскими послами жалобы на пропуски в написании царского титула и на разные укоризны против московского царя и его державы, допускаемые в книгах, выходивших в Польше. Поляки могли быть уверены, что бояре держат у себя кое-что про запас на будущее время, чтобы, пользуясь случаем, завести старую песню, которая, как хорошо поляки помнили, во времена Богдана Хмельницкого довела до войны между Москвою и Польшею. К разрыву, однако, на этот раз не дошло; обе стороны уверяли друг друга во взаимном союзе и доброжелательстве и отложили толки об окончательном мире на будущее время.

Над гетманом Демьяном Игнатовичем Многогрешным собиралась грозная туча, а он не замечал ее и не чувствовал ни в чем ее приближения. Дни его гетманства были сочтены, а он того не предвидел.

В описываемый нами век в Малороссии всякое начальствующее лицо, и старейшее, и меньшее, было выбранное, поступление его в должность зависело от воли подчиненных. Сообразно древним народным правам и обычаям, начальствующая особа должна была держать совет с подчиненными. Но на деле выходило, что как только такая особа получала власть, достававшуюся по выбору подчиненных, так уже начинала считать себя в праве действовать самовластно и, при случае, позволяла себе самые деспотические выходки. Главною причиною этого было то, что получившее по выбору должность лицо должно было опасаться более гнева высшего своего начальника, также выбранного, чем нерасположения к себе своих подчиненных. Выбранный в своей сотне, сотник делался самовластным господином над сотнею, но зато старался угождать своему полковнику, подчинялся его произволу и раболепствовал перед ним; законное поступление полковника в свою должность не могло совершиться без воли гетмана, но зависело также от желания полчан иметь его своим полковником; однако, более или менее прочно укрепившись в должности, полковник был в своем полку такой самовластный господин, как средневековый феодальный барон, хотя, в свою очередь, всегда мог ожидать над собою деспотических выходок от гетмана. Еще шире это проявлялось в поведении гетмана, как главы целого края. Гетман юридически не был неограниченным государем: с одной стороны, он не смел начинать ничего важного без совета со старшинами, а в особенно важных случаях – без генеральной рады, куда сзывались все казаки; с другой, он должен был относиться за окончательным разрешением к государю через посредтво Малороссийского Приказа. Но это не мешало гетману, при случае, делать такие выходки, на какие мог иметь право только ни от кого независимый деспот. Грубость нравов того времени располагала к этому. Демьян Игнатович был человек нрава вспыльчивого и при том нередко бывал пьян, а потому несдержан ни на язык, ни на руки; возвышение избаловало его скоро, царь был к нему милостив, и он стал показывать себя в поступках и речах человеком вольным и сильным. Все вокруг кланялось ему; но зато кругом него все было пропитано коварством, и много охотников было погубить его. Между тем положение края было самое смутное и шаткое; малороссияне сами не знали, что с ними будет, в ту или другую сторону выгоднее будет им обратиться. В таком положении понятно, что главе такого края могли беспрестанно угрожать нежданные перевороты, и как бы он ни держал себя, всегда бы нашлись им недовольные. И гетман Демьян Игнатович возбуждал против себя много недовольных, да вдобавок своею несдержанностью сам давал этим недовольным повод при случае копать под ним яму. Надобно, однако, заметить, что гетман Демьян Игнатович, при своей вспыльчивости и нередко грубости, не показал тех черт хитрости и коварства, которыми отличились многие малороссийские исторические деятели той эпохи. Напротив, сколько можно проследить его деятельность, он, казалось, был человек прямой и добродушный.

18-го декабря 1671 года приехал в Батурин царский подьячий Михайло Савин. Он был послан собственно для того, чтобы сделать дознание о гробе патриарха Афанасия, скончавшегося на возвратном пути из Москвы в Турцию в Лубнах: об этом святителе начались тогда носиться слухи, обыкновенно предшествующие открытию мощей святого. Как бы мимоходом, Савину поручили привезти гетману царскую грамоту. В этой грамоте указывалось Демьяну, чтоб он отнюдь не велел чинить ни с кем, особенно с поляками, задоров, и объявлялось, что до окончательного разграничения рубежей всякими спорными землями должны владеть те, которые в данное время уже ими владеют.

Демьян Игнатович при гонце московском стал делать такие замечания на царскую грамоту:

«Из-за реки Сожи с королевской стороны на нашу сторону переезжают люди и начинают селиться, а великий государь их ссылать не велит. Этак если пустить поляков селиться за Сож, так они начнут вступаться в наши городы и селы и будут говорить, что эти городы и селы были их маетностями».

Савин заметил, что против этого существует Андрусовский договор, где обозначены границы. Демьян сказал:

«В Андрусовском договоре того подлинно не означено, по какое место Малороссия и чем мне владеть! Коли великий государь изволит земли наши понемногу королю отдавать, так лучше бы велел нас всех разом отдать: король рад будет! Только у нас на сей стороне войска тысяч сто наберется: будем борониться, а земли своей никакими мерами не уступим. От нас задору никакого ни с кем нет и не будет; это великому государю известно; – за правду мы головы свои положим!»

Савин стал ему делать успокоительные представления, но гетман разгорячился, часто перебивал его речь и стал говорить еще резче:

«Ожидал я от царского величества к себе и к малороссийскому роду милости паче прежнего, а он нас отдает в лядскую неволю! Поляки грабят наших малороссийских купцов и в тюрьмах держат, около Киева монастырские села разоряют, а великий государь за то им ничего не учинил! Нас совсем не обороняют! Коли б мы сами себя не обороняли, давно бы нас всех поляки в неволю побрали. Видно, нечего нам надеяться на московских людей!»

Проговоривши это сердитым тоном, гетман отпустил Савина на подворье, а сам с своею челядью поехал «на поле» (на охоту).

– Гетман наш сердит, – говорили подьячему гетманские челядинцы. – Как придет сумнительство, так все «на поле» ездит и про всякие дела думает!

Все это передано было подьячим по принадлежности в малороссийский Приказ, когда, окончив возложенное на него поручение, он вернулся в Москву. Савин привез туда вести о переполохе, возникшем по поводу прибытия к Дорошенку татар, рассказы о зацепках со стороны польского жолнерства. В Москве уразумели, что в Украине готовятся новые беспокойства³²¹.

27-го января 1672 тода отправили из Москвы нового гонца и уже в Батурин, прямо к гетману. То был стрелецкий полуголова Александр Танеев с подьячим Дементьем Ивановым. Они прибыли в Батурин 6 февраля.

На другой день представился царский посланник гетману и от имени великого государя спросил гетмана, всех полковников и все Войско Запорожское о здоровье, что по тогдашнему этикету было знаком монаршей милости. В заключение объявил Танеев, что великий государь жалует и милостиво похваляет гетмана Демьяна Игнатовича за его верную службу. Гетман, выслушавши такое приветствие, поклонился до земли; посланец подал ему грамоту, гетман поцеловал на ней печать и опять поклонился до земли; потом с своей стороны спросил о здоровье великого государя и в третий раз поклонился до земли. Эти официальные церемонии показывали самое дружелюбное настроение и никак не дозволяли предполагать, что вскоре поднимется буря.

Гетман приказал читать грамоту. Там подтверждалось, чтоб на рубежах с Польшею и Литвою малороссияне владели всякими урочищами, какие были у них во владении при Андрусовском договоре, пока не съедутся на границу межевые и расправные суды и не приведут окончательно в точность рубежей. Писано было, что чинится договор с польскими послами, что посланцу Многогрешного, Константину Солонине, в Москве оказывают милость, и – есть надежда на скорое установление вечного мира с Польшею. Вместе с тем замечалось гетману, что непристойны были произнесенные им подьячему Савину слова на счет того, будто государь отдает их земли ляхам. Гетман после окончания чтения сказал:

«Что я говорил Михаилу Савину об отдаче земель наших ляхам, так это я сказал оттого, что польская правда и постоянство мне ведомы: на чем они пункты постановят, того никак не держатся; и теперь самовольством заезжают за Днепр и за Сожу и малороссийским жителям чинят- разорения и убытки. Истинно желаю, чтоб у великого государя с королем польским состоялось мирное постановление, только пусть бы великий государь, милосердуя о нас, стародавних своих подданных, освободил нас, всех людей греческого закона, от иноверцев, и дедичную свою отчину, преславный город Киев, где почивают чудотворные мощи, никогда не отдавал бы в королевскую сторону. Мы же на всяком «месте готовы против неприятеля стоять и головы складывать за великого государя и его наследников!»

Гетман сообщил словесно царскому посланцу о тогдашних обстоятельствах.

«Дорошенка, – говорил он, – подбивают поляки соединиться с королем, – посылают ему подарки, обещают все, чего он захочет! Это все того ради, что когда бы Дорошенко с ними соединился, так они тотчас пошли бы на сю сторону войною. Только Дорошенко никогда не сойдется с ляхами и не отстанет от турского царя, – на нас же войною не нападет. Он беспрестанно ко мне присылает и клянется, что с нами ссориться не станет: ни сам не перейдет войною на сю сторону, ни других воевать против нас не пустит. Из орды, что при нем, кое-какие вздумали было переходить через Днепр и малороссийским жителям чинить худое, так он, сделавши сыск, велел нагишом их бить плетьми, водя по таборам, и потом дал крепкий заказ, чтоб никто ни из казаков, ни из татар не смел к нам за Днепр переезжать и чинить обиды».

Гетман давал совет государю присоединить к себе Гомель, – иначе будет малороссиянам утеснение. «Если, – говорил он, – не состоится мир между Россиею и Польшею, так ляхи в Гомель насадят своих людей, и тогда проезда не будет до Киева, до Остра, до Нежина и до Чернигова. Из Гомеля вышли жители и живут теперь в слободах; пусть бы великий государь указал взять Гомель и воротить в него этих жителей, так они будут ляхов к нам не пропускать. Теперь в Гомеле остается всего душ со сто и те беспрестанно просят, чтоб их царь велел, вместе с Гомелем, принять под свою державу».

Поживши несколько дней в Батурине, Танеев разговорился с начальником стрельцов, находившихся постоянно при гетманской особе, Григорием Нееловым, и тот сообщил такие сведения о Демьяне Игнатовиче:

«Ужасно он мятется, услыхавши, будто царь хочет его переменить и назначить гетманом Солонину. Намедни приехал к нему нежинский протопоп; гетман стал ему говорить насчет Солонины, а протопоп сказал: «не верь таким слухам; царь тебя жалует и не переменит!“ Не понравилось это гетману и сказал он протопопу: «ты заодно с москалями торгуешь мною». Слово за слово, дошло у них до того, что гетман разбранил протопопа и похвалялся саблей голову у него отсечь в светлице. Протопоп мне сказал об этом втайне в церкви, а при гетмане подходить к себе не велел, чтоб какого дурна от тех слов не учинилось. Гетман когда не пьян, тогда у него все рассмотрительно, а как напьется, так – беда: приступа к нему нет! Все старшины взгляда его боятся, говорить о делах с ним не смеют; непомерно жесток! Как услыхал, будто государь гетманом хочет наставить Солонину, так пил непомерно и сердит был многое время: меня к себе не призывал и не говорил со мною; а со старшиною, – как только что не по нем, тотчас за саблю! Дмитрашку Райчу порубил саблею у себя в светлице, и тот от ран болен теперь; судью Ивана Домонтовича пьяный бил по щекам и пинками и саблею хотел изрубить, только я отнял у него саблю и рубить не дал; он меня за то бранил и называл москалем. Константина Солонины брата, Якова, наказного киевского полковника, приказал привезти к себе в Батурин и посадить скованного за караулом; жену Константина Солонины приказал привезти в Батурин. Доложили ему, что козелецкие казаки говорили, будто царь хочет Солонину гетманом поставить, Демьян велел тех казаков сыскать и посадить в тюрьму. А в Нежине полковник Гвинтовка – большой его приятель; когда воевода Ржевский звал его к обеду, полковник не пошел и сказал: «как с вами можно хлеб-соль вести, коли вы поступаете непостоянно? вон, изволит государь, вместо Демьяна, Солонину гетманом поставить и нас, старшину, переменить!» А как приехал из Москвы Игнат Кальницкий и рассказал, какая Солонине в Москве милость, так Демьян велел Якова из-под караула освободить. Рославченка, стародубского полковника, посадил гетман в тюрьму в Батурине, никто не знает за что, а вместо него полковником в Стародубе поставил Шумейку. Никто не смеет спросить у него об этом. С Дорошенком ссылается беспрестанно тайно, на банкетах за его здоровье пьет и меня заставляет пить. «Хорошо бы, говорит, кабы Дорошенка изволил великий государь принять под свою высокую руку: Дорошенко оставался бы гетманом на той стороне, а я – на сей, и пребывали бы мы в смирении и тишине». Писал к нему Дорошенко, будто от польского посла перед рождественским праздником слыхал, что царь помирился с королем и Киев уступил. Тогда Демьян говорил: если подлинно так, так мы -покинем жен своих и детей и все пойдем головами своими против поляков, не отдадим Киева и Печерского монастыря; у короля в подданстве нам не быть никогда! «Беспрестанно пьян, и коли так будет вести себя, то я опасаюсь всякого дурна; ключи городские живут у меня, только, как кто приедет в город, гетман велит к нему посылать их».

Когда в Москву пришли эти слухи, 28-го февраля 1672 года, из Малороссийского Приказа послана была гетману Демьяну Игнатовичу царская грамота, где говорилось: «ты, гетман Демьян Игнатович, от каких-то крамольников в великом сумнении пребываешь, будто, по нашему указу, велено киевскому полковнику Солонине быть гетманом, но указа нашего о том не бывало – и мы, без челобитья Войска Запорожского и без войсковой рады, даже и по смерти твоей не учиним никого иного гетманом, не только при животе твоем! Вы, гетман, и все Войско имеете опасение от головы стрелецкого Неелова, что он доносил нам, будто ты, гетман, учинился не по-прежнему: все это вмещает какой-то плевосеятель и вам говорит, будто мы хотим польскому королю уступить Киев. Этого нет вовсе». В грамоте сообщалось, что Солонина удержан в Москве по поводу совещания бояр с польскими послами.

С этою грамотою отправлен был к гетману снова Танеев, но уже с другим подьячим – Семеном Щоголевым. Между тем гетман 29-го февраля снарядил новое посольство к государю в Москву: поехали нежинский протопоп и генеральный есаул Грибович с товарищами. Демьян Игнатович писал в Приказ снова о недоразумениях, возникших с поляками по поводу рубежа; Андрусовский договор устанавливал какой-то старый рубеж, а поляки в старом рубеже считали Стародуб, Чернигов и другие местности по ту сторону Десны. Это посольство разминулось с московским, которое ехало от царя к гетману.

Танеев приехал в Батурин 7-го марта и в тот же день представился гетману, вручив ему царскую грамоту. Гетман Демьян был в этот день в возбужденном состоянии и, кажется, пьян. Приказавши прочитать грамоту и заметивши, что царь не велит ему иметь никакого опасения, Демьян говорил:

«Как нам всем не иметь опасения, когда его царское величество тайно отдает в сторону короля польского свою вечную отчину – преславный град Киев с малороссийскими городами и со всем Войском Запорожским в вечную и нестерпимую неволю! Были в Москве договоры польских послов с царскими боярами; по глуховским договорным статьям должны были с послами сидеть и наши посланцы от Войска Запорожского; а наши посланцы, киевский полковник Солонина с товарищами, не допущены в посольскую избу для прислушивания и для вольного голоса; держат наших посланцев в Москве как невольников, отговариваются тем, будто польские послы и комиссары их не допустили, называя их своими холопами. Нет. Не польские послы и коммиссары, а царские бояре и думные люди то учинили, – все для того, чтоб Войску Запорожскому была неведома отдача Киева и малороссийских городов! Этим вы Войску Запорожскому вечное бесчестие нанесли и у поляков посмех учинили. Как польские послы и коммиссары приедут в свою землю, король пошлет по Украине сбои грамоты и в тех грамотах напишут: видите, что вам Москва учинила! От этого настанет великое смятение в народе. Да и в хроники свои поляки впредь для верности запишут, что Москва в посольство казаков не допустила. Коли кому на лбу учинят рану, так после ту рану хоть и залечат, а знак от нее до смерти будет оставаться! Так и у нас, в Войске Запорожском, это бесчестье вечно забвено не будет! Его царское величество преславный наш город Киев и малороссийские городы не саблею взял: поддались мы под его высокодержавную руку добровольно для единой православной христианской веры и для обороны от неприятельских иноверных сил. А когда великому государю город Киев и малороссийские города и все Войско Запорожское не надобны, – пусть велит государь своих воевод и ратных, людей из Киева и из малороссийских городов вывести; тогда мы с Войском Запорожским сыщем себе иного государя. Бруховецкий, видя московские неправды, много терпел, да не стало терпения, и хотя смерть принял, а на своем поставил! И я, гетман, видя неправды ваши, уже велел Чернигов большой город от малого города отгородить: что из того выйдет, – про то Бог ведает! Видно время пришло нам искать себе другого государя, только уж никак не польского короля. Польский король был бы рад, если б мы под его руку захотели идти: и теперь уже он призывает нас, -поступается нам своей королевской вотчины к малороссийскому краю по Слуцк и по Березу-реку со всеми городами и землями и вольностями, только с тем, чтоб мы его королевских и сенаторских и шляхетских маетностей не трогали. Однако, мы, казаки, полякам не верим ни в чем, да и весь наш народ малороссийский не захочет идти под власть польскую: хоть до ссущего младенца все помрут, а под Польшею отнюдь не будут. Знаем мы и про то, что польские послы в Москве выговаривали для усмирения казаков Дорошенка либо 30.000 человек московского войска, либо денег на такое число войска, а бояре и думные люди приговорили дать им на 30.000 войска денег. И прежде, по Андрусовскому договору, переслали уже из Москвы в Польшу сколько-то десятков тысяч рублей. Куда как умно и мудро чинят поляки: продают то, чего сами в руках не имеют и чего никогда иметь не будут. Мы, казаки, не проданные и не купленные! Коли поляки, наполнившись московскими деньгами, пойдут на Дорошенка, чтоб его усмирить и потом принять под свою власть Киев со всеми малороссийскими городами, так мы, казаки, соединимся с турским войском и с татарами и пойдем против польских сил; хоть все помрем, а Киева и малороссийских городов Польше не дадим! Не станем дожидаться, пока поляки соберутся с силами: тотчас после Светлого Воскресения сами пойдем в польское государство великим собранием! Города один за другим будут нам сдаваться, потому что во всех городах православных- людей много. Устоит разве один Каменец-Подольский, да и то не на долгое время! Ни одного поляка не останется у нас, – только православной веры люди, и те будут под державою турского султана. Те времена приходят, что, конечно, тому быть! Ну, а как над Польским государством что-нибудь учинится, тогда и кому-то иному достанется».

Такая смелая речь, сказанная в глаза московскому посланнику, по тогдашним понятиям была уже поводом к подозрению в измене. Демьян в эти минуты высказал весь свой характер. Он говорил то же, что некогда Богдан Хмельницкий Киселю, но правду надобно сказать, что при своем положении показал в своей речи еще более смелости, прямоты и геройства, чем Богдан Хмельницкий.

После этой решительной речи Танеев вел с гетманом разговор о других предметах и между прочим насчет договоров, какие велись в Москве польскими послами, сказал, что великий государь сообщит ему через Солонину список с тех статей, какие будут постановлены у бояр с польскими послами.

Демьян сказал: никаким спискам вашим мы не верим; чего наши очи не видали и уши не слыхали – ничему тому не верим! Много к нам писаного из Москвы присылают, только бумагою да ласковыми словами нас утешают, а подлинного ничего не объявят. С польскими послами толкуют, а границ не проведут, и поляки мало-помалу малороссийский край заезжают (захватывают). Больше всего полковник Пиво нам пакостит: около Киева все запустошил, людей побивает, а царский воевода Козловский не дает ему никакого отпора и не обороняет бедных людей.

Зашла речь о Гомеле. Демьян сказал:

– Мне гомельских жителей нельзя не принять; Войско Запорожское никого от себя не отгоняет; если и иные города станут к нему склоняться, гак не откажет. Время пришло мне свой разум держать!

– Что ты, гетман, писал о Дорошенке и о запорожцах, так о том обо всем будет тебе царский указ прислан вскоре с головою стрелецким, Михаилом Колу паевым.

– Знаю я, – сказал подозрительно гетман, – зачем Колу паев приедет! Пусть нездоров уедет!

Танеев стал уверять, что Колупаев прибудет не с какою-нибудь секретною целью, но Демьян перебил его и сказал:

– Все вы набрались от поляков их лукавых нравов; и ты, Александр, коли еще раз приедешь ко мне с неправдою, то будешь в Крыму.

Свиделся Танеев с Нееловым и этот ему сказал: «гетман совсем не тот стал, что прежде был; уже, конечно, соединился с Дорошенком; и со мною, и с моими сотниками, и со стрельцами обходится не по-прежнему; по се время стояло на карауле у ворот и у форток малого города стрельцов человек по сту и больше, а теперь велит ставить только человек тридцать. Старшины: обозный, судьи и Дмитрашко Райча великому государю служат верно и мне обо всем дают ведомости, только опасаются видаться со мною в день, потому что гетман приказал своим челядникам надсматривать за ними, чтоб они ни со мною, ни с тобою и ни с кем из наших московских людей не сходились; поэтому, если какие ведомости услышат, так сказывают мне в ночное время. Я привел их к вере; целовали они предо мною Спасов образ, что быть им под высокодержавною рукою великого государя неотступно. Они сами тебе обо всем подлинно скажут».

По предложению Неелова, Танеев и сопровождавший его подьячий Щоголев, вместе с самим Нееловым, в ночь с 7 на 8 марта пошли к обозному Петру Забеле, переодетые в стрелецкие зипуны с банделерами и бердышами. Они застали там, кроме обозного Забелы, генеральных судей Домонтовича и Самойловича да Дмитрашку Райчу. Последний, бывший несколько лет переяславским полковником, был в конце 1671 года отставлен гетманом по следующей причине. Дмитрашко Райча собрал своих полчан на раду в Барышевку и стал склонять их на сторону Ханенка. Переяславские казаки не последовали за внушениями своего полковника и дали о его поступке знать гетману Демьяну Игнатовичу. Гетман сам с отрядом пошел приводить к покорности Дмитрашку Райчу. Из всего Переяславского полка одна барышевская сотня держалась своего полковника, но когда приближался Многогрешный, прогнала Дмитрашку Райчу просить у гетмана прощения. Дмитрашко Райча в местечке Басани валялся в ногах у гетмана. Многогрешный приказал заковать его и отправить в Батурин его компанию, состоявшую из двухсот человек, разобрать по полкам, а вместо Дмитрашки Райчи поручил управление Переяславского полка генеральному бунчужному Стрыевскому³²². С тех пор Дмитрашко Райча пребывал в Батурине; гетман простил его и обращался с ним как со всеми старшинами вообще, но Дмитрашко Райча стал его заклятым врагом. Малороссийские старшины сквозь слезы говорили великороссиянам так:

«Беда великая, печаль неутешимая, слезы неутоленные! По научению дьявольскому, гетман наш, забыв страх Божий, великому государю изменил и соединился с Дорошенком под державу турского султана. Наш гетман посылал к Дорошенку чернеца, и Дорошенко перед тем чернецом присягнул, а чернец присягнул перед Дорошенком за нашего гетмана. Потом Дорошенко прислал своих посланцев к нашему гетману в Батурин со Спасовым образом; на том образе присягнул наш гетман перед посланцами дорошенковыми, а посланцы присягнули за своего гетмана перед нашим гетманом. Демьян дал в помощь Дорошенку на заплату войску 24.000 ефимков. 15-го марта Демьян хочет ехать с женой и детьми в Лубны, а пускает слух, будто хочет ехать в Киев Богу молиться; на самом же еле, коли будет в Киеве, так только для того, чтобы видеться с Дорошенком в Печерском монастыре. Как он из Батурина уедет, так уж назад не воротится. Брат его, Василий, по гетманскому приказу отгородил в Чернигове большой город от малого, где находятся царские ратные люди, а животы гетманские вывозят из Чернигова в Седнево».

Обозный Забела прибавил: «как из Батурина поедет, так и нам старшинам велит ехать с собою, а потом прикажет нас побить или в воду посадить, или по тюрьмам разошлет за то, что мы в измене с ним быть не захотим! И то опасно: как уедет он из Батурина и велит мужикам после себя на воротах стать, а стрельцы пускать их не захотят; с того начнется раздор и кровопролитие великое и зачатие к войне. Стрельцов в Батурине малолюдно, и те худы; надеяться на батуринских стрельцов нечего! А тебя, Григорий Неелов, выманя за город, как бы не связал и в Крым не отослал! Давно бы над Нееловым и над стрельцами он что-нибудь дурное учинил, кабы мы не берегли. Да и вас, Александр и Семен, навряд ли отпустит; а буде отпустит, поезжайте на Путивль, а то – в Королевце и Глухове станут у вас обыскивать писем: опасно, чтоб вас не задержали».

Тут кто-то из старшин говорил: «Степана Гречаного, что был с Солониною в Москве, призвал Демьян к себе в комнату, и привел к вере – быть ему заодно с гетманом, и велел ему писать про московские дела такое, чего в Москве и не бывало, все затем, чтобы отвратить Украину от высокодержавной царской руки. Потом созвал нас, старшину, и говорил нам: пишет мне царское величество многажды, чтобы всю старшину послать к Москве, а из Москвы хочет вас царь разослать в Сибирь. Мы ему в том не поверили, знаем добре, что такого указа к нему не бывало – сам своим умыслом затевает! А вот и теперь, как приедет в Лубны, либо в Сосницу, соберет к себе всю старшину и духовного чина людей, прочитает им Степана Гречаного извет, настращает всех Сибирью, будет говорить: видите, какова Москва обманчива! чего нам от ней доброго ждать». –

Дмитрашко Райча сказал: «меня гетман призвал к себе одного ночью, завел в комнату и велел Спасов образ целовать на том, чтобы мне быть с ним заодно и царских ратных людей, что в Батурине и в иных городах, побивать. Только я такой присяги не ставлю в присягу, потому что я присягал неволею, убоясь смерти, а не но правде. Я по своему прежнему обещанию готов умирать за великого государя, хотя бы гетман велел меня по членам разнять. А вы, Александр и Семен, наши слова спишите и подайте думному дворянину Артамону Сергеевичу Матвееву, чтоб он над нами и над всем малороссийским краем свою милость показал, мудрым ходатайством своим доложил государю, чтоб царское величество не дал своей отчины злохитрому волку в разоренье и прислал бы в Путивль выборных конных людей человек 400 или 500, а к обозному и к нам ко всем обнадежительную грамоту. Как те ратные люди в Путивль прибудут, пусть бы к нам царская грамота была донесена тайно, с кем пригоже, и к Неелову указ, чтоб нас не выдавал. Тогда мы, старшины, и Григорий Неелов дадим знать тем ратным людям в Путивль, чтоб сюда поспешали, а из Путивля в Батурин можно конно поспеть в одну ночь. Тем Бременем мы волка свяжем и отдадим Григорию Неелову, да с теми прибылыми ратными людьми отправим его в Путивль, потом, написав его вины, сами повезем его к великому государю в Москву. А пока все не учинится, пусть бы великий государь указал посланцев гетманских и советников – нежинского протопопа Симеона, асаула Грибовича, Миклашевского и батуринского сотника Еремея задержать в Москве, потому что коли эти советники будут отпущены из Москвы до твоего, Александр, приезда, то еще у него, гетмана, всякое зло ускорится, а вся беда чинится и от тех помянутых выше советников, да еще промышленник во всем – нежинский полковник Гвинтовка; большая надежда у Демьяна на этого Гвинтовку! Протопоп Симеон Адамович большой ссорщик: гетман посылает его проведывать всяких ведомостей, – и он, приехавши к нему, гетману, чтобы гетмана удобрить к себе, станет сказывать ему такое, чего и не бывало!»

«Глуховские статьи становил я, – сказал обозный Забела, – а в тех статьях написано; духовного чина особ в посольство не посылать и именно протопопа Симеона Адамовича. А гетман посылал еще максаковского игумена Ширкевича в Варшаву и в Вильну, неведомо для чего!»

«Мы того опасаемся, – сказал еще кто-то, если гетман уедет из Батурина, произойдет много бед и кровопролития! Только у нас и надежды, что на митрополита Призренского, который живет в Батурине; он гетмана задержит, будто для лекарства, гетман здесь останется, покамест ратные люди сюда поспешат. Нас, старшин, не послушает гетман: он мало что и говорит с нами! Безмерно стал жесток с нами, не дает слова промолвить, бранит, бьет, саблей рубит. Во всех полках рассадил зятьев своих, братьев да друзей и собеседников!»

Обозный Петр Забела объяснялся потом с Танеевым один на один и выражался уже так, как не решался выражаться при товарищах. Он хвалил самого себя, выставлял себя испытанным другом Москвы и подавал такие советы, которые, как он полагал, должны были придтись по вкусу Москве. «Как Богдан Хмельницкий, – говорил он, – учинился под высокодержавною государевою рукою, и по се время, – как начал я служить великому государю верно, так и совершаю; за мою правду меня Господь Бог хранит, что еще жив! Вся беда от гетманов, а не от старшин. Только им изменникам Господь Бог не терпит за царскую хлеб-соль: все один за другим пропадают; жаль только, что невинных людей с собою губят! Если этого злохищника Господь Бог предаст и в руки наши изымай будет, пусть бы великий государь пожаловал нас: велел быть у нас гетманом боярину из великороссийских людей; тогда у нас постоянно будет, а пока гетман будет у нас из малороссийских людей, никогда добра не будет».

При последнем свидании неосторожный и откровенный гетман сделал перед Танеевым выходки, подтверждавшие в глазах московского человека донос старшин. Многогрешный отозвался о Дорошенке совсем не так, как отзывался, бывало, в прежнее время, когда считал Дорошенка своим постоянным врагом. Теперь он заявлял, что татары не смеют пройти на левую сторону Днепра, потому что Дорошенко их не пустит». «Хочет, – говорил Танееву гетман, – Дорошенко посылать к государю своих посланцев и с ними те санджаки, каковы ему присланы от турского султана; те посланцы будут у великого государя милости просить, чтоб его царское величество изволил Дорошенка принять под свою высокодержавную руку в вечное подданство и прислал бы ему, вместо турецких санджаков, свои царские знаки».

– А если турский султан войско пошлет за то на Дорошенка? – заметил Танеев.

– Дорошенко, – сказал Демьян, – будет бить челом великому государю, чтоб указал его оборонять своею царскою ратью.

Гетмана Демьяна очень коробило то, что, как он слыхал, московское правительство давало полякам денег на наем войска, и он не побоялся при Танееве произнести такие слова: «коли бы польские послы и коммиссары, набравшись в Москве от вас денег, ворочались в Польшу через Киев и через наши малороссийские города – было бы хорошо! Тогда бы и нам что-нибудь из тех сумм досталось!»

Это прямо уже казалось угрозою ограбить польских послов.

Марта 10-го уехал Танеев из Батурина с своим товарищем.

Когда Танеев был в Батурине, в Москве находились посланцами от гетмана Многогрешного: нежинский протопоп Симеон, генеральный асаул Грибович и войсковой товарищ Михаил Миклашевский (впоследствии стародубский полковник). Нежинский протопоп был давно уже тайным врагом Многогрешного, но подбивался к нему в дружбу; часто не ладил он с Демьяном по причине раздражительного характера последнего, но всегда потом примирялся с ним, и враги Демьяновы считали протопопа соумышленником гетмана. Будучи в Москве, протопоп не смел слишком резко поднимать голоса во вред гетману, после того как прежде письма его против гетмана и Лазаря Барановича не имели последствий, вредных для того и другого. Только слегка набрасывал протопоп на гетмана тень в беседах с боярином Матвеевым, заведовавшим малороссийским Приказом. «Я, – говорил протопоп, – сколько могу, верно служу и радею великому государю, только гетмана не могу никакими притчами исцелить от нашедшей на него скорби. Кто-то наговорил ему, будто великий государь Солонину гетманом поставить хочет, и Демьян скорбит о том зело; и о том скорбит, что Пиво с ляхами около Киева монастырские вотчины опустошил, а паче всего о Киеве сетует, чтоб государь Киева и других малороссийских городов ляхам не отдал, все спрашивает меня: покуль у нас граница будет с ляхами? А мне почему знать? Я ему клянусь душою и священством своим, что государь не мыслит Киева отдавать, а он, на меня оскорбившись, говорил: вот я как услышу, что Москва учнет что-нибудь дурное, – велю тебя лютою смертью уморить! А я на то ему: за истину и за великого государя, говорю, готов помереть, а только, что тебе рассказывают и тебя стращают, – так это все ложь! Ничего с ним не поделаешь! Полечитесь вы, пошлите к нему умного человека с царскою грамотою, обнадеживал бы он, что великий государь Киева ляхам не отдаст и Солонину на гетманство не поставит. Потешьте его, ради Бога!»

Более резко не смел протопоп отзываться в Москве о своем гетмане, пока Демьян еще находился в царской милости.

1-го марта 1672 года отпустили из Москвы протопопа с товарищами, а с ними отправились царскими гонцами к гетману стрелецкий голова Михайло Колупаев и подьячий малороссийского Приказа Максим Алексеев. Не доезжая двадцати верст до Севска, услыхали они странную и неожиданную весть. Прибежал в Севск из Путивля стрелецкий сотник Ушаков от путивльского воеводы Волконского с известием, что генеральный писарь Карп Мокриевич, стародубский полковник Петр Рославец и переяславский полковник Дмитрашко Райча привезли в Путивль гетмана Демьяна Игнатовича скованным.

15-го марта возвращавшееся из Москвы малороссийское посольство приехало в Севск. Тамошний воевода Вердеревский задержал протопопа под предлогом, что в Севске все подводы разобраны и надобно посылать в села и деревни для сбора свежих подвод. Это сделал Вердеревский по наущению сопровождавшего малороссиян стрелецкого головы. По поводу странного приключения с гетманом Грибович и Миклашевский сказали своим великороссийским провожатым: «от гетмана мы никакого дурна не чаем, колиб он что дурное замышлял, то нас бы с протопопом к великому государю в Москву не посылал. Да и потом, как мы были в Москве, гетман прислал глуховского сотника с лошадьми в дар великому государю».

Но протопоп отнесся иначе. Когда Грибович и Миклашевский ушли к себе на подворье, где их поместили, Симеон, оставшись с Колупаевым и подьячим, говорил им так: «Давно уже я замечал за гетманом, что он стал не прежний; слова говорит не добрые и меня, протопопа, ганил многажды худыми словами и голову московских стрельцов, Григория Неелова, бесчестил. Обозный и судьи и Дмитрашко не раз сказывали ему, Григорию, что у гетмана не доброе на уме и чтоб он остерегался. Судьи и Дмитрашко служат великому государю верно. Они, в Батурине сидя, втайне написали письмо к Ржевскому в Нежин о гетманских неправдах, а Ржевский отправил то письмо в Москву. А как меня посылал гетман с челобитьем в Москву, то говорил мне: «коли проведаешь подлинно, что государь хочет отдать Киев и Малую Россию ляхам, я тотчас пошлю в Гомель засесть многих людей! Я ему на то сказал: без царского указа в Гомель посылать людей не годится. Ты пред святым евангелием обещал никаких дел не делать без царских указов, – на кого ты надеешься? «Надеюсь, – говорил Демьян, – на того же, на кого надеется Дорошенко; Бруховецкий сгинул за правду и я сгину так же, как он. В Переяславле московских породных людей мало, а Чернигов я людьми своими осажу“… На Запорожье послал 6.000 талеров, чтоб запорожцы были ему послушны. Теперь, слышу, везут его скованного в Москву, так мне уже в Нежине жить незачем; буду бить челом великому государю, чтоб дозволил мне жить в Москве и пожаловал бы меня так, чтобы мне сыту быть».

– Живи-ка лучше в Нежине по-прежнему и служи правдою государю, как прежде служил, – сказал ему Колупаев.

– Мне, – сказал протопоп, – и в измену Бруховецкого было много мучения и товаров своих остал (достояния своего лишился). Мы с Дмитрашкою Райчею Спасов образ на том целовали, что буде гетман Демьян великому государю изменит; так нам уезжать совсем в Путивль. Как я был в Москве, то некогда было мне поговорить об этом с думным дворянином Артамоном Сергеевичем Матвеевым, потому что он беспрестанно за царскими делами сидит в Приказе.

В ночь с 12-го на 13-е марта пришли к Григорию Неелову старшины, обозный Забела, судьи Домонтович и Самойлович, генеральный писарь Карп Мокриевич и полковники: переяславский Дмитрашка Райча, наказной нежинский Уманец и стародубский Рославец.

Они сказали: «гетман собрался завтра ехать в Киев как бы на поклонение печерским чудотворцам. Но это один отвод. На самом деле он хочет изменять царскому величеству и, по примеру Дорошенка, поддаться турецкому султану. Мы хотим предупредить такое страшное дело; если промедлим хоть немного и выпустим Демьяна из Батурина, то неминуемо дойдет до кровопролития. Надобно взять его под караул теперь же ночью, до рассвета».

Неелов не стал противоречить, потому что уже был вооружен против гетмана. Взяли стрельцов и отправились в замок, или так называемый малый город. Демьян ничего не ожидал. Демьян спал. Старшины свободно вошли в его опочивальню, быстро схватили его, не допустивши ни кричать и звать на помощь, ни объясняться, связали, вынесли из дома, положили в подвезенные заранее сани, закрыли шкурою и немедленно вывезли из Батурина под конвоем стрельцов. Все это сделано было так внезапно и так тихо, что в Батурине до утра никто не мог узнать, что случилось, и наемное (затяжное) войско, состоявшее при гетманской особе, не могло получить приказа спешить на оборону гетмана.

– Слава Богу, – говорили после того старшины, – что не было здесь асаула Грибовича; он был гетману верен, надсматривал над нами, ходил даже по дворам каждую ночь и обо всем, что замечал, переносил Демьяну.

Поутру генеральный писарь Карп Мокриезич и стародубский полковник Рославец уже ехали со скованным гетманом через Путивль и Севск в Москву. Им придали пятнадцать человек казаков и челядников. Дмитрашко Райча отвернул от них и поехал в Курск дать знать о поступке старшин с своим гетманом боярину Ромодановскому.

Оставшиеся в Батурине старшины отправили по всем полкам универсал, извещавший об измене гетмана, запрещали признавать его начальником и предписывали прислать в Батурин сродников и советников Многогрешного скованными, чтоб удержать их под караулом до царского указа³²³. Тогда же арестовали четырех посланцев Дорошенка, прибывших накануне в Батурин.

Мокриевич с арестованным гетманом прибыл в Севск 17-го марта и, повидавшись с провожавшими Демьяново посольство из Москвы, просил по поручению остальных старшин, чтобы протопоп ехал назад в Москву разом с ними, асаула же Грибовича, считаемого другом Многогрешного, оставил в Севске, поручивши тамошнему воеводе. Затем Миклашевского и подписка Андреенка Мокриевич отправил в Батурин с письмом к остающимся там старшинам. В этом письме он убеждал своих товарищей ловить и сажать под караул всех, которые своими речами начнут показывать себя соумышленниками преступного гетмана. На другой день, 18-го марта, царские гонцы поступили так, как хотел Мокриевич. Миклашевский и Андреенко уехали в Батурин, а прочие двинулись к Москве со скованным гетманом.

Протопоп, до сих пор не решавшийся объявить себя противником гетмана, теперь круто повернул и стал заодно с гонителями Демьяна. 19-го марта, выехавши в путь, отправил он вперед себя к Матвееву письмо м в этом письме выражался, что «Демьян в чести сый не разуме, приложился сыном несмысленным», что Демьян «забыл Бога и присягу свою, что есть явные улики гетманской измены как на письме, так и на словах».

Один из друзей Многогрешного, нежинский полковник Гвинтовка находился тогда в Короле; там узнал он о событии с Многогрешным, наскоро убежал в Путивль, явился к тамошнему воеводе князю Волконскому и показывал вид, будто он не в добрых отношениях с гетманом, будто гетман, задумавши изменить, знал твердость и верность к царскому престолу его, Гвинтовки, и послал казаков убить его. Гвинтовка перед Волконским притворялся, будто первый раз слышит, когда ему сказали о взятии гетмана под стражу. Таким образом давний друг и товарищ Демьяна, чуть только услыхал о противной судьбе гетмана, задумал не только устраниться от него, а еще воспользоваться его бедою и стать в число его губителей. Не удалась Гвинтовке эта хитрость. Мокриевич, бывший уже в Путивле, заранее объявил Волконскому, что Гвинтовка один из соучастников измены Многогрешного, и просил задержать его при случае. Напрасно Гвинтовка выгораживал себя пред воеводою. Волконский объявил: «не мое дело разбирать, кто из вас прав, кто виноват; в Москве будет вам царский указ». Он отправил Гвинтовку с приставом и провожатыми в Севск.

В Москве получили известие о случившемся с гетманом 21-го марта, ранее чем могли туда привезти самого гетмана. Немедленно послана была в Малороссию царская грамота: старшины получали похвалу за то, что не склонились на изменнические подущения Демьяна и взяли его под караул. Управление Малороссиею до дальнейших распоряжений поручалось обозному Забеле и с ним двум судьям; они должны были часто ссылаться с малороссийским Приказом и с местными воеводами. Велено было разослать по полкам от имени царя увещание, чтоб жители Малороссии пребывали в законной верности своему государю, а посланцев Дорошенка, прибывших тогда в Батурин к Многогрешному, приказано препроводить в Москву. Эту царскую грамоту повез в Малороссию стольник Самарин с подьячим Шестаковым.

Разом с отправкою грамоты в Малороссию послан был из Москвы стрелецкий сотник Горюшкин. Ему приказали ехать по большой киевской дороге через Калугу на Севск и где встретит он гетмана, взять его от казацких старшин и везти в Москву с великим бережением. Севскому воеводе Вердеревскому приказано отправить туда же задержанного асаула Грибовича.

Стольник Самарин прибыл в Батурин 1-го апреля и в тот же день вручил обозному царскую грамоту. Именем государя приехавший московский гонец уверял старшин, что служба их у государя забвенна не будет, и в окрестных землях будет им слава за то, что они не склонились ни на какие смутные прелести Демьяна и его советников. Управляющие малороссийским краем старшины немедленно отправили челобитную царю об указе, чтобы в Украине приступили к избранию иного гетмана. Вместе с тем посылались еще новоотысканные улики измены Многогрешного.

Батуринский сотник Карпович перед генеральною старшиною объявил, что приезжал от Дорошенка из Чигирина в Батурин к Многогрешному Семен Тихий и привозил Спасов образ; какую присягу они взаимно приносили – неизвестно; но потом гетман отпустил Тихого вместе с ним, Карповичем, за Днепр. «Пришли мы, – показывал Карпович, – в Канев, где живет Тукальский. Мы к митрополиту пошли. Семен Тихий положил перед ним на столе образ, а митрополит поцеловал этот образ и спрашивал: ну, что там доброго учинили? Зачем послан был, все то совершилось, – отвечал Семен Тихий. Митрополит, подошедши к сотнику, взял его за пуговицу и сказал: «давно бы так, пане сотнику, надобно было бы поступить вашему гетману; сами добре ведаете: при ком хан, тот и пан, а у турского султана так много силы, что и Москве и ляхам дастся в знаки! Не только что на нас не посмеют наступать, но и своих городов не оборонят. От сего времени наши гетманы в неразрывном приятстве пребывают и все устроится как нельзя лучше».

Перехвачены были письма Василия Многогрешного, черниговского полковника, к наказному черниговскому же полковнику, Леонтию Полуботку, и в этих письмах усматривали намерение не допустить хлебных запасов в черниговский малый город (замок), где помещались царские ратные люди.

От 3-го апреля управлявшие Малороссиею старшины извещали, что уже сродники Многогрешного посажены под караул, и, вместо них, на начальнические места выбраны иные лица. Вместо Василия Многогрешного и Шумейки, братьев бывшего гетмана, поставленных им в Чернигове и в Стародубе, назначили в Чернигов прежнего полковника Борковского, а в Стародуб наказным, до возвращения Рославца, Григория Дащенка. В Нежинском и Прилуцком полках получили снова свои уряды прежние полковники Филипп Уманец и Лазарь Горленко; Переяславский полк возвратили Дмитрашке Райче, Гадячский – Федору Михаленку, в Лубенском, вместо зятя Демьянова, Андрея Нестеренка, сделался полковником какой-то Михайло Степанов, а в Миргородском – Иван Дубяга. Из сродников и свойственников Многогрешного никто не казался столько опасным, как его закадычный друг Матвей Гвинтовка. Этот человек, как показывали на него старшины, много раз уже заявлял свое нерасположение к власти, не держал беседы с стрелецким головою Нееловым и с верными государю старшинами, а волкохищно ходил; оставивши нежинское полковничество и жену свою, приехал к Демку на первой неделе великого поста, пошептался с ним наедине и уехал в Короп. Тотчас по арестовании гетмана старшины, не знавшие еще, что Гвинтовка из Коропа уехал в Путивль, послали к нежинскому воеводе челобитную задержать Гвинтовку, но воевода Ржевский, за отсутствием Гвинтовки в Нежине, приказал взять под караул жену его и сына Феська, а двор его запечатать тремя печатями, потом призвал к себе наказного нежинского полковника Гуменского, войта, бурмистра, знатнейших казаков и мещан и привел их всех к присяге на верность государю, а Гуменскому приказал разослать в Нежинский полк универсал, чтобы сотники, атаманы, войты и лучшие жители из мест и сел ехали в Нежин к воеводе принести крестное целование. Все это совершилось и скоро, и благополучно. Видно, однако, что по случаю неожиданного арестования гетмана боялись какого-нибудь смятения в народе. Нежинский воевода, извещая малороссийский Приказ о своих распоряжениях, приказал стрельцу, с которым отправил свою отписку в Москву, проезжать через малороссийский край пустою степью, минуя города, села и деревни. В то же время воевода всех ратных царских людей для их безопасности согнал в замок и расставил по стенам караульных. Хотя на другой день приведенные к присяге нежинцы уверяли, что царские ратные от них не могут ожидать ничего худого, но Ржевский все-таки не доверял и не велел никуда выходить из замка великороссиянам³²⁴. С своей стороны и архиепископ Лазарь Баранович извещал царя, что уже разослал по всей Малороссии свой пастырский универсал, укрепляя «своих овечек», чтоб оставались верны принесенному раз крестному целованию и не слушали никаких прелестей.

Когда скованного гетмана привезли в Москву, генеральный писарь Мокриевич подал в малороссийский Приказ извет на Многогрешного, написанный в 38 пунктах. Гетман обвинялся в противозаконных сношениях с Дорошенком с целью изменить царю и поддаться, по примеру Дорошенка, турецкому султану. В этих-то видах Многогрешный, как показывал извет, старался заместить полковничьи места своими свойственниками и приятелями, и всякими способами распространить вражду к московской власти. Указывались произнесенные им в разные времена изречения, свидетельствующие о его нерасположении к Москве. Он перед старшиною говорил так: «наберу тысяч шесть выборных людей конных и пойду на великороссийские города, а весною придет мне на помощь крымский хан. Дам людям московским такой отпор, как Александр Македонский; тот был Александр, а я Демьян – не меньше того Александра наделаю дел, как опустошу Московское государство!.. Я, – говорил гетман, – не царский подданный, не хочу у царя быть в подданстве, хоть он мне весь Батурин богатством наполни!» Всегда Демьян славил турского султана и рассказывал: «В одно время приехали к султану послы московский и польский. Султан велел сказать польскому, чтоб король польский звался не королем, а короликом, понеже, дескать, он мой подданный, а что царь московский – так я того считаю как бы за одного из черных татар моих». В сей великий пост говорил он старшине: «видите, господа, каково царское желательство к нам, поступился ляхам всю Украину отдать и проведут границу от Киева Десною и Сеймом до Путивля. Сказывал мне капитан Мазапета, слыхал-де он от царского сигклита: «тебе, гетману, уготовано в царских слободах 500 дворов подданных, только ты выдай нам старшин и начальных людей украинских». Старшины, слыша от него такие речи, сказали: не может этого быть; государь обещался нас в милосердии своем хранить! А Демьян на это сказал: «се у вас бороды выросли, а ума не вынесли! Я совершенно их намерение уразумел». Обозному Забеле наедине Демьян говорил: «надобно нам пещись об ином государе, а от Москвы не надеяться нам добра! Не хотел Демьян отпускать Танеева с подьячим и говорил старшинам: «не ведаете вы хитрости московской, а я ее давно постерег и вас оберегаю. Царь вас всех велит к себе призвать, да в Сибирь зашлет!» Самовольно, не советуясь со старшинами, Демьян без причины отставил полковников черниговского, нежинского, миргородского, лубенского, переяславского, стародубского, гадячского и прилуцкого, а на их места поставил других, своих сродников и советников. Дмитрашке Райче обещал четыре полка: Переяславский, Лубенский, Миргородский и Полтавский, лишь бы он только шел вместе с ним против царя войною. Андрею Мурашке говорил: «вот увидишь, что я с Москвою учиню, увидишь мою саблю в крови московской. Я их за столицу загоню; только вы будьте мне неотступны». С Дорошенком задумал родниться и высватал дочь Дорошенка за своего племянника Мишку, и посылал к Дорошенку Исайю Андреенка словесно объявить о приятстве и дружбе, а Дорошенко отправил к Демьяну войскового товарища, Семена Тихого установить союз, чтоб иметь общих приятелей и неприятелей.

14-го апреля 1672 года в Приказе Малыя России бояре и думные люди делали Демьяну допрос. Они спрашивали:

– Демьян Игнатов! Будучи в малороссийских городах гетманом, учал ты ссылку иметь с гетманом тое стороны Петром Дорошенком и приискивать способов, как бы изменить великому государю и поддаться турскому султану. Говори: с кем о такой измене думал? Кто был тебе советником? Зачем переменял полковников? По какому царскому указу велел за рекою Сожею во Мстиславском воеводстве заезжать королевские земли и заводить с королевским величеством ссору? Зачем собирался ехать в Киев?

Демьян отрицал всякое против себя обвинение в измене.

– Я, – говорил он, – служил государю верно, полковников переменял по совету старшин, в Киев хотел ехать по письму печерского архимандрита, который извещал меня, что печерским жителям ляхи чинят насилия и разорения: я посылал уже к киевскому воеводе князю Козловскому, чтоб он оборонял от поляков печерских людей, а писарь Карп Мокриевич меня привел на то, чтоб для обороны идти мне самому с обозом. С Дорошенком я ссылался о том, чтоб Дорошенко на сю сторону казаков и татар не пускал войною, а служили бы мы вместе великому государю на оборону от неприятелей. К Соже я посылал по совету всех старшин, а особенно писаря Карпа Мокриевича, полковника Воротилу с полком его, велел ему: по Соже учинить рубеж для того, чтобы когда станут польские послы говорить с боярами о рубеже, так малороссийским жителям был бы уже тот рубеж рекою Сожью по Днепр. Я поступал так не сам собою, а по. совету всех начальных людей, которые знают, что места эти были в нашем владении до Андрусовского договора, я о том писал к его царскому величеству.

Ему возразили: Коли бы, как ты говоришь, малороссийские жители владели местами по реку Сожь, то для чего было тебе те места заезжать, минуя три года после Андрусовского договора? Притом рубеж ты велел заехать по Сожь для того, говоришь, чтоб рубеж был по эту реку; а ведь город Гомель стоит за Сожью! Зачем же в этот город велел ты людей ввести и город засесть?

Демьян сказал: В том воля великого государя. Хотя город Гомель за Сожью, только во время польской войны от того города малороссийским жителям было великое утеснение; для того-то я этот город велел занять малороссийским жителям – так, что если бы от поляков вперед сталась какая война, то-малороссийским жителям было бы тем городом бережение великое, потому что тот город стоит за Сожью.

Его спросили: Приезжал к тебе подьячий Михайло Савин, ты говорил ему: как царь изволит нас отдавать королю понемногу, так лучше бы уже всех разом отдал; король будет рад, а царское величество нас не защищает, и если б мы сами себя не боронили, так нас бы поляки в неволю побрали, а на московских людей надеяться нечего».

– Таких речей не говорил! – отвечал Демьян.

Дали очную ставку с Савиным. Демьян утверждал, что не помнит этого, а если что говорил, то, быть может, в пьяном состоянии («пьяным обычаем»).

Его продолжали допрашивать: «говорил ты полуголове Танееву и подьячему Щоголеву, что государь обещал полякам отдать Киев и малороссийские города в вечную неволю и посрамление, а церкви Божий на запустение и разорение и поэтому королевские послы не допустили сидеть твоих посланцев в посольской избе, называя их своими холопами».

– Таких речей я не говорил, – отвечал Демьян, – а вот как пришла царская грамота о Киеве с Василием Бурковским, то я сказал писарю Карпу: изволил государь нас о Киеве грамотою своею обрадовать! Писарь же молвил: «не само ты тому верь; держи свой разум. Не так бы вышло, как прежде было, когда прислали царскую грамоту при Бруховецком, Войско Запорожское обнадежили, а потом князь Данило Степанович Великогагин вступил с войском, Золотаренка, Сомка и Силича побили. Вот что я слышал от писаря и был в сумнении и от царских войск в опасении; в том виноват, а изменять не думал!

– Зачем же, – сказали ему, – ты на писаря старшинам и войску не объявил и к царскому величеству не написал? Тебе что о том опасение иметь, что князь Великогагин с войском приходил? Он на раду прислан был, а у вас никогда рада совершения не воспринимала без царских ратных людей. У вас при выборе гетмана учинился бы на раде бой, кабы царского величества войск там не было.

– Я человек простой, – сказал Демьян, – не писал великому государю спроста; чаял, что писарь говорит правду, остерегаючи меня; в том пред великим государем виноват.

Из старшин более всех старался вредить Многогрешному генеральный писарь Карп Мокриевич. Он показывал: «перед нами всеми, пред генеральною войсковою старшиною, говорил Демко такие речи: соберу конного войска тысяч шесть и пойду войною на великороссийские города, а весною ко мне хан крымский с ордою прибудет на помощь. Задам тогда я москалям: поймаю за волосы их лучшего человека Артамона и уж тогда буду знать, что с ним сделать!»

Это написано было в сказке, поданной Мокриевичем. Прочитали эту сказку Демьяну Игнатовичу. Он сказал: в мысли у меня никогда не бывало собирать войско да идти войною на великороссийские города и Артамона за волосы поймать! Не говорил я ничего такого. И про хана, чтоб его ждать себе в помощь не говорил. Вольно писарю Карпу теперь это показывать: он со старшинами в соумышлении хочет меня погубить и для того такое про меня выдумывает!

Явился у расспроса нежинский протопоп и сказал: «как он, Демко, будучи гетманом, посылал меня к царскому величеству, я пред отъездом своим укреплял его, чтоб держался милости царской; я напоминал ему, что сталось с Бруховецким, а он мне сказал: поедь-ко ты в Москву, так на Москве будешь в тюрьме».

Демьян сознался, что было так, и винился.

Думные люди продолжали спрашивать подсудимого: «говорил ты стрелецкому полуголове, будто посланцев твоих не допускают царские бояре для слушания дел, чтоб отдача Киева и малороссийских городов Войску Запорожскому неведома была».

– Не говорил, – отвечал Демьян.

Его продолжали допрашивать: «говорил ты – великий государь город Киев не саблею взял, поддались вы ему добровольно и коли теперь не нужен ему Киев, пусть выведет воевод и ратных людей, а вы найдете себе иного государя, и про Бруховецкого говорил, что он много терпел от московской неправды, да и не утерпел?»

– Отнюдь ничего такого не говорил, – отвечал Демьян.

– Зачем, – спрашивали его, – Чернигов большой город от малого отгородить велел?

Демьян отвечал: «Писарь мне сказал, что слух пошел, будто войска царские хотят города малороссийские засесть. Я для осторожности велел отгородить».

Его продолжали допрашивать: «тому же Танееву и подьячему ты сказывал, будто польским послам по договору дали 30.000 денег для найма войска на Дорошенка; вы же непродажные и некупленные: пойдете на Польшу войною, а как над польским государством что учинится, так и иному кому-то достанется. Еще тому же Танееву ты сказал, что никаким спискам, присланным из Москвы, ты не поверишь, что вас только ласковыми словами утешают, а правды не объявляют. Да еще о Колупаеве ты сказал: что коли приедет, так пускай нездоров уедет, а Танееву грозил, что коли еще приедет, так будет в Крыму; да еще говорил, что коли польские послы, набравши в Москве денег, пойдут через вашу землю, то казаки казну у них разделят. Говорил ли ты все это? Скажи теперь правду и вину свою великому государю принеси чистым сердцем».

Демьян все отрицал.

Его спрашивали: «Зачем ты велел Неелову ставить на воротах стрельцов только человек по тридцати, когда прежде их ставилось по сту и больше? Зачем обозному Забеле и другим старшинам запрещал сходиться с Нееловым и челядников своих подсылал надсматривать за ними, чтоб не сходились с московскими людьми? Делал ты так? скажи правду».

Демьян объяснял так: Один раз, шедши в церковь, я спросил – есть ли караульщики? Мне отвечали: два человека пятидесятников, а с ними стрельцов человек со сто. Я спросил: нет ли в кормах скудости? Отвечали – нет, а только много слишком ставится караульщиков, и то им досадно и скорбно. Я, поговоривши с Нееловым, велел стрельцов на караулах убавить; старшинам же не заказывал сходиться с московскими людьми и челядников не посылал надсматривать за ними.

Ему сказали: «на тебя сообща все старшины показывают, что ты изменил великому государю, посылал к Дорошенку чернецов, и. те именем твоим присягу учинили, а Дорошенко присылал в Батурин своих посланцев с образом, и ты перед ними присягал и Дорошенку дал на заплату войску 24.000 ефимков. Говорят на тебя, что ты во всех полках учинил начальными людьми своих свойственников и единомышленников и во все полки писал универсалы, чтоб все шли в осаду».

Демьян отвечал: Чернецов я к Дорошенку не посылал и Дорошенко ко мне Спасова образа не присылывал, а присылал ко мне он Семена Тихого возвратить жителей, взятых на сей стороне татарами; двадцати четырех тысяч ефимков Дорошенку я не давал; с початку гетманства моего такого большого числа ефимков у меня не было, даже и двух тысяч левков в сборе не было. А полковников я переменял с согласия старшин.

Допрашивали его далее: «сказывают, созывал ты старшин, и говорил им, будто царь писал к тебе, чтоб ты старшин прислал в Москву, а оттуда сошлют их в Сибирь; ты для того и животы свои вывозил в монастырь, хотел сам из Батурина ехать в Лубны и слух пустил, будто едешь Богу молиться в Киев; ты же Степану Гречаному приказывал писать, будто делалось на Москве такое, чего там вовсе и не бывало, чтобы потом прочитать казакам и говорить – вот как Москва обманчива! так ли было?»

Демьян отвечал: никаких таких речей я не говорил, не подговаривал Гречаного писать ложное и животов не вывозил, – да и нечего было: у меня всего было только полторы тысячи золотых червонных да 60 злотых. Хотел точна ехать в Киев на богомолье а не в Лубны и не для свидания с Дорошенком.

– А правда ли, – спрашивали его, – что ты Дмитрашку Райчу призывал к себе ночью и толковал с ним, как царских людей побивать.

– Не было этого, – отвечал Демьян, – а с Дмитрашкою мы дарились по свойству: я ему подарил лук, а он мне лубье (колчан).

– Зачем, – спрашивали его, – посылал ты игумена Ширкевича в Вильну за каким-то лекарем?

Демьян объяснил: «игумена я не посылал, а он сам ездил по своему делу, не в Вильну, а в Могилев; по этому случаю просил я для меня достать лекаря, и он мне лекаря привез».

Поставили на очную ставку с Демьяном Танеева и Щоголева. Они уличали его, уверяли, что все, записанное ими в их статейный список, слышали они от гетмана.

Демьян все отрекался.

Спрашивали подсудимого о похвалках перед старшинами: как он пойдет на великороссийские города войною; как прибудет к нему на помощь хан с ордою; что лучше-де жить под властью турского султана, чем московского царя; что Москва, вместе с поляками, хочет истребить малороссийских жителей, что он даст Москве отпор как Александр Македонский; как он хотел Дорошенкову дочь сговорить за своего племянника и для этого приезжал к нему от Дорошенка Куницкий.

Демьян отвечал: Ничего такого не говорил я. Затеяли на меня все это старшины: не любят они меня и хотят отлучить от царской милости. Куницкий точно приезжал ко мне: Дорошенко через него передавал мне, что хочет быть под рукою царского величества, только опасается, чтоб царь не выдал его польскому королю, а я уверял Куницкого, что великий государь Дорошенка польскому королю не выдаст.

«Демко, – сказали думные люди, – принеси свою вину перед великим государем чисто, – скажи правду: как ты с Дорошенком ссылался об измене? Скажи: кто ведал про твой совет с ним? Объяви: на чем у тебя с Дорошенком постановлено было иного государя искать, и если хотели вы быть у турского султана в подданстве, то на каких статьях? Про все скажи правду и вину свою великому государю принеси истинно. А буде правды не скажешь и вины своей великому государю не принесешь, то его царское величество укажет тебя в твоем воровстве пытать».

Многогрешный продолжал твердить прежнее:

«Никогда не думал я изменять великому государю и искать иного государя. С Дорошенком ссылался я о дружбе, чтоб он на нашу сторону войною не ходил и людей не посылал, и он то обещал мне. А чтоб Дорошенко меня подводил в подданство турскому султану, – того никогда не бывало. Говорю правду: готов не только идти на пытку, а хоть и смерть принять».

«А вот, – сказали ему, – генеральный обозный и все старшины показывают на тебя, что ты беспрестанно вел ссылки с Дорошенком, – хотел изменить царю и отдаться турскому султану, и многие речи неистовые против царского величества и похвалки на Московское Государство говорил. Да ты и сам в таких речах не заперся, что, может быть, и говорил спьяна. Дорошенко присылал к тебе письмо и инструкцию с своим войсковым товарищем Исайею Андреенком, и письмо его писано закрытыми словами.

Ему прочитали письмо Дорошенка и инструкцию.

Демьян заметил:

«В этом писании дело идет только о том, чтоб нам в дружбе жить с Дорошенком и ему через Днепр ни самому с войском не переходить и войска не посылать для войны в область его царского величества. Если ж я по глупости, спьяна сказал что-нибудь нехорошее, – в том надо мною волен великий государь».

«Если бы, – сказали ему думные люди, у тебя с Дорошенком ссылка была только о том, чтоб ему, Дорошенку, не ходить войною в наши города, так отчего же тебе не пересылать было всех Дорошенковых писем к великому государю?»

Демьян сказал: «Человек я простой и неученый; положено было это дело на войскового писаря; он должен был все получаемые письма посылать к великому государю, а он их не посылал оттого, что старшины умыслили отлучить меня от царской милости и взвести на меня измену. У нашей старшины всегда так ведется: как захотят учинить над гетманом какое-нибудь зло, тотчас подведут его. Я человек простой. Может быть и Дорошенко меня обольстил, что хотел со мной быть в дружбе, обещал на сю сторону Днепра войною не ходить и к царскому величеству радеть; я ему поверил, а измены никакой не мыслил. В той моей пересылке с Дорошенком воля его царского величества».

Поставили еще обвинителя – батуринского атамана Ярему Андреенка. Он у пытки объявил: «Посылал меня Демко к Дорошенку и при Дмитрашке Райче молвил мне: «скажи Дорошенку, что двое за один кожух торгуются». Я спросил его: что это слово значит? Демко отвечал: «скажи Дорошенку так, как я тебе велел, – он знает, что это слово значит». Тогда Демко дал мне письмо к Дорошенку. Я к Дорошенку приехал, письмо отдал и казал то, что велел сказать Демко. Дорошенко сказал: «знаю я, что это слово значит – двое за один кожух торгуются». Как Дорошенко меня отпустил, то вместе со мною прислал к Демку своего посланца – Луговского. Луговский, едучи со мною, говорил, что везет письмо от Дорошенка к Демку, а приехавши сказал Демку, что Дорошенко ему письма не дал, а приказал что-то передать словами.

Судившие Демьяна спрашивали: «За каким делом посылал ты Ярему к Дорошенку, и что значит слова: двое за один кожух торгуются?»

Демьян сказал:

«Я посылал Ярему не один раз к Дорошенку, а трижды, может быть, и четырежды, и все об одном писал, чтоб он жил со мною в согласии – на сю сторону Днепра войною не ходил, зацепок и задов чинить не велел. А того, что двое за один кожух торгуются, – я не помню».

Поставили на очную ставку Ярему с Демком. Ярема уличал Демка. Демко твердил, что ничего не помнит.

Повели Демка к пытке, раздели, продели руки в страшный московский «хомут», привязали ремнями руки и ноги к противоположным между собою столбам, так что все тело пытаемого болталось в воздухе. Дали 10 ударов кнутом. Демко, человек нервный и раздражительный, как всегда бывает с подобными натурами, не мог выдержать мучений с твердостью и сознался, то действительно говорил: тяжело ему в подданстве быть у Москвы! В таком смысле он точно выражался в разговоре с Танеевым – и трудно было ему теперь запираться. Но он стоял непоколебимо на том, что, сносясь с Дорошенком, не думал изменять законному государю и поддаваться турскому султану. Под пыткою допрашивали его, что значат слова: «двое за один кожух торгуются?» Демьян сказал: «Это значит, что поляки хотят овладеть Киевом, а царь не отдает его».

Недовольство подданством Москве, в котором сознался подсудимый, признано было явным признаком измены. Не вынимая из хомута, его спрашивали:

Объяви: кто ведал твои мысли и кто был с тобою в совете?»

«Никто, отвечал Демко, не был со мною в совете. Мыслил я один».

Ему дали несколько ударов, думая вымучить у него иное сознание, и спрашивали:

«Был ли с тобою в совете Матвей Гвинтовка? Старшины показывают, что это был твой задушевный друг и советник?»

«Гвинтовка в измене не был, – за ним ничего не знаю», – сказал Демьян.

Сняли Демьяна с пытки. Принялись за Гвинтовку. его спрашивали:

«Как Демко забыл Господа Бога и великого государя к себе милость и жалованье, учал мыслить об измене, ты о той измене ведал. Для чего, к великому государю о том не написал и старшинам не объявлял?»

Гвинтовка сказал:

«Никакой за Демком измены я не ведал и в совете с ним о такой измене не был».

Повели Гвинтовку к пытке, раздели, руки заложили в хомут, стали бить кнутом, «крепко и с большим пристрастием расспрашивали про Демкову измену».

Гвинтовка на пытке говорил одно:

«За Демком измены не ведаю, сам изменять великому государю не мыслил и служил его царскому величеству верно».

Сняли Гвинтовку. Принялись допрашивать сына Гвинтовки.

«Я ни за своим отцом, ни за Демком измены не знаю; да и ведать я не мог, в каких советах был мой отец с гетманом, потому что я у отца жил мало, – учился в школе при монастыре».

Молодого Гвинтовку не пытали. Но подвергли вторичной пытке бедного Демьяна Игнатовича. Его спрашивали под кнутом:

«Принеси свою вину великому государю безовсякие лжи, признайся во всем: как ты хотел изменить великому государю и поддаться турскому султану, и как о том с Дорошенком ссылку держал?»

Демьян под ударами кнута говорил одно:

«Не думал я изменять великому государю, не думал поддаваться турку. Волен Бог и государь»³²⁵.

Был обвиняем, как участник в недозволительных выводках гетмана и в изменнических замыслах брат Демьяна, Василий Многогрешный. В малороссийский Приказ досталось письмо, писанное к нему от митрополита Иосифа Тукальского. Митрополит благодарил Василия Многогрешного за присланного коня и хвалил Василия за то, что желает, чтоб митрополит жил в соборе киевских митрополитов.

Прежде спрошенный об этом письме Демьян отозвался, что он о письме не ведает; но ему известно, что Василий, брат его, посылал митрополиту и архиепископу Лазарю Барановичу в подарок по лошади, после того, как, по челобитью духовных властей, патриарх александрийский Паисий, проезжавший через Малороссию в Москву и обратно, разрешил его от эпитимии, наложенной за убийство жены, и Василию дозволено было в другой раз жениться.

6-го мая подвергнут был допросу Василий Многогрешный, вместе с генеральным асаулом Грибовичем.

Судившие сказали Василию Многогрешному:

«По доносу старшин, ты обвиняешься в том, что знал об измене, затеваемой братом твоим, бывшим гетманом».

Василий Многогрешный отвечал:

«Об измене брата моего ничего не знаю, и он мне о том не говорил и не писал. Что он с Дорошенком ссылался – это я знаю, но о чем ссылался – про то не знаю. Я спрашивал брата: зачем он ссылается с Дорошенком, а брат сказал, что то делается по указу великого государя. Я, слыша такие речи от брата, писал к митрополиту Тукальскому, чтоб он отводил Дорошенка от польской стороны к великому государю».

Ему показали семь писем, писанных, к черниговскому наказному полковнику Леонтию Полуботку. В одном из них приказывал он держать в тюрьме бесчинствовавших в Чернигове великороссиян до гетманского указа, а потом, извещая, что гетман велел выпустить их из тюрьмы, поручал одного из них, подьячего, перед выпуском из тюрьмы пытать³²⁶, под тем предлогом, будто он хотел уйти. Это, как оказывалось из письма, делалось над подьячим из мести за то, что последний грозил казакам носить их кафтаны.

Василий Многогрешный сознался в этом.

В других письмах Василий не велел пропускать хлебных запасов, которые черниговский воевода приказал возить для отсылки польскому полковнику Пиво. Спрашивали его по этому поводу. Василий Многогрешный объяснил: «я не приказал возить польским людям хлебных запасов, потому что гетман, брат мой, запрещал покупать в левобережной Украине приезжим с польской стороны и увозить за Днепр хлеб, по причине возникшей дороговизны, а когда гетман разрешил – и я велел пропускать. Делал я это не с худым умыслом, не для измены».

«А если ты, – спросили судившие, – об измене брата твоего, Демка, не ведал и сам не хотел изменить, зачем же, оставивши свое полковничество, убежал из Чернигова и надел на себя чернеческое платье?»

Василий Многогрешный сказал:

«Черниговский воевода приказал на городовое строение лес навозить и государевы люди стали от нас опаску иметь. Слух пошел, что начальные московские люди в замке пульки льют, а шляхтич Половецкий, перешедший с правой стороны Днепра на нашу сторону, говорил мне, будто государевы ратные люди для того пульки льют, что хотят с нами биться. Я этого шляхтича послал к брату, а брат прислал его обратно ко мне, и вместе с ним прислал «выростка“ Ивана. Через него брат приказал мне не попускать чинить задор с воеводою и государевыми людьми, пока не воротится из Москвы протопоп Симеон с государевым указом. Тот Иван выросток мне тайно сказал: приехал из Москвы в Батурин чернец и говорил, будто приказано Демка схватить и в Москву отослать и будто брат-гетман сказал: «пусть будет воля Божия, а я ничего не опасаюсь“. На другой день воевода прислал ко мне полуполковника звать к себе. Полуполковник звал меня так сурово, что я начал догадываться, – видно, как сказывал чернец, и впрямь брату что-то нездорово. Оседлал я лошадь и поехал было в город к воеводе: вижу – из, города прямо против меня идут пешие москали с ружьями и бердышами. Я, как увидел государевых ратных людей, испугался, убежал в Елецкий монастырь и стал советоваться с архимандритом Голятовским: что мне делать? – бежать ли куда подалее, или к воеводе ехать? Архимандрит сказал: как себе хочешь. Я из монастыря поехал за Десну и приехал в Никольский монастырь; там у одного старца – имени его не знаю – взял чернеческую ряску, а свое платье и лошадь оставил в монастыре. Я хоронился по разным местам, – наконец пришел в Максаковский монастырь к игумену Ширкевичу; игумен дал мне старца и челядника и велел проводить меня в лодке рекою Десною до Киева. Так я добрался до Братского монастыря, пришел к отцу ректору и стал просить, чтоб он меня прихоронил. Ректор обещал прихоронить, а вместо того пошел и объявил киевскому воеводе; киевский воевода взял и меня, и старца, и служку, что провожали меня из Максаковского монастыря, да и отправил всех в Москву».

Его спрашивали: куда хотел ты бежать из Братского монастыря? на которые города и места? К Дорошенку и Тукальскому? Что думал у них делать?

Василий отвечал:

– Я не хотел никуда бежать; ухоронившись в чернеческом платье, хотел жить в Братском монастыре. У Дорошенка и Тукальского мне делать было нечего, и я к ним не хотел бежать.

– Зачем, – спрашивали его, – ты по письму брата своего приказал отгородить большой город Чернигов от малого города, где жили воевода и государевы ратные люди? Какое дурно хотел ты учинить над воеводою и государевыми ратными людьми?

Василий Многогрешный отвечал:

– Не отгораживал я большого города Чернигова от малого, не думал чинить никакого дурна воеводе и государевым ратным людям, письма от брата о том мне не было и об измене брата моего я не знал и не знаю. А в чем по своим письмам я великому государю виноват, пусть в том будет его царская воля, только изменять я не хотел и не мыслил³²⁷.

Подвергнутый допросу старец Максаковского монастыря, который сопровождал Василия Многогрешного в Киево-Братский монастырь, показал, что Василий просил ректора отправить его к митрополиту Тукальскому, надеясь, что Тукальский будет к нему добр и вспомнит, как Василий, будучи в полковниках, присылал ему в подарок лошадь и червонцы. Ректор обещал сделать все по желанию Василия после Светлого праздника, но в великую субботу доложил о нем воеводе.

– Как же, – сказали судившие, – ты, Василий, в своих речах утаил про Тукальского и, значит, про свой побег правды не сказал?

Василий Многогрешный, не допуская себя до пытки, сознался. – «Виноват, – сказал он, – хотел бежать к Тукальскому от великого страха и просить, чтоб митрополит меня у себя ухоронил и в сторону царского величества не отдал. А чтоб, собравшись с кем-нибудь войну вести, такого вымысла у меня не было. Если б я и хотел так поступать, то не мог бы: Дорошенков писарь Воехович мне великий недруг. Да и до войны ли мне было, – лишь бы от великих бед голову свою ухоронить! Я хотел, все покинув, постричься. Всю вину свою пред государем я сказал и больше того говорить мне нечего. Во всем пусть будет воля великого государя³²⁸.

Спрошенный асаул Павел Грибович не показал ничего обличающего Демьяна Многогрешного в измене, и заявлял, что ничего не знал и не ведал о непристойных речах гетмана.

Допрошенные дорошенковы посланцы, задержанные в Батурине, объявили, что они – дорошенковы дворовые люди и приезжали к Многогрешному просить дозволения продать лошадей, а на вырученные деньги накупить материалов для церковного строения³²⁹. Их показания не представили ничего к обвинению Многогрешного и его соучастников.

Государь, сохраняя права малороссийского народа, сперва указал отправить бывшего гетмана с другими прикосновенными к его делу лицами в Малороссию и отдать местному войсковому суду. Но 20-го мая прибыл в Москву посланец от временного малороссийского правительства, сын генерального обозного Степан Забела с батуринским сотником Григорием Карпенком, который прежде ездил от Многогрешного к Дорошенку и теперь отправляем был нарочно для того, чтоб уличать Многогрешного³³⁰. С ними старшины присылали челобитную от 13-го мая: объясняли, что как только разнеслась весть о намерении государя прислать Демка в Малороссию на войсковой суд, то сделалось смятение, и они теперь просят не посылать Демка в Украину, а совершить над ним достойную казнь в Москве.

Гетман Демьян Многогрешный и брат его осуждены были на смертную казнь. 28-го мая в Москве, на Болоте, за кузницами, назначено было исполнение приговора. Многочисленное было стечение народа, обыкновенно склонного глазеть на подобные зрелища. Вывели осужденных братьев, прочитали им роковой приговор. В этом приговоре, обращенном к лицу «изменника и клятвопреступника Демка Игнатова», говорилось, что Демьян Игнатов забыл Господа-Бога и прежнее государево к себе жалованье и умыслил отдаться турскому султану, чтоб невинных христиан отдать в вечную и нестерпимую бусурманскую неволю, ссылался об этом с гетманом той стороны Днепра Дорошенком и на том учинил с ним присягу. Ему ставили в осуждение еще и то, что он хотел поссорить великого государя с братом его, польским королем, овладел неправильно некоторыми местами в поветах Мозырском и Речицком и ложно сообщал царю, будто это сделалось по приговору старшин. Сверх того, говорил он в Батурине московским присланным людям – подьячему Михаилу Савину, стрелецкому полуголове Александру Танееву и подьячему Щоголеву непристойные речи о царском величестве, будто царь хочет Киев и всех малороссийских жителей отдавать польскому королю, грозил после Пасхи идти войною на Московское государство в соединении с турками и татарами, воровски уверял старшин, будто царь хочет сослать их в Сибирь, приводил переяславского полковника Дмитрашку Райчу к присяге, чтобы царских ратных людей в малороссийских городах побивать, объявлял старшинам, что не хочет быть у царя в подданстве и приказал не пропускать в Киев и другие малороссийские города гонцов с вестовыми письмами. Старшины, не допуская до конечной измены, поймали его и доставили в Москву, а он под пыткою «во всех своих изменных словах винился». По желанию старшин, полковников, всего Войска Запорожского сей стороны Днепра со всем народом малороссийским, великий государь указал ему учинить смертную казнь.

Василий Многогрешный, в прочитанном приговоре, осуждался за участие в измене брата; уликами в таком участии признавалось то, что он отгородил черниговский замок от города, приказывал держать в тюрьме великороссийских ратных людей, не велел пропускать запасов, закупленных черниговским воеводою, ссылался с Тукальским и, узнавши о взятии под караул своего брата гетмана, переоделся в чернеческое платье и ушел в Киево-братский монастырь, намереваясь оттуда бежать за Днепр к митрополиту Тукальскому.

Головы осужденных Демьяна и Василия уже положили на плахи, вдруг прибежал царский гонец, стрелецкий сотник Федор Меркулов. Он всенародно объявил, что «великий государь, по упрощению детей своих, царевичей Феодора и Иоанна Алексеевичей, пожаловал изменников и клятвопреступников Дёмку и Ваську, не велел казнить смертию, а указал их сослать в Сибирь с их семьями».

Сняли с плахи осужденных и отвезли в Малороссийский Приказ. – Кроме Демьяна и Василия Многогрешных определены были для отправки в Сибирь: бывший войсковой асаул Павел Грибович и бывший нежинский полковник Матвей Гвинтовка с сыновьями своими Евфимом и Федором; хотя эти лица ни в чем не были осуждены, но ссылались в Сибирь потому только, что были друзьями Демьяна Многогрешного, и малороссийские старшины не хотели их держать в отечестве.

На другой день объявлено было, что великий государь велел дать на милостыню Демку 15 рублей, а Ваське 10 рублей, прочим по пяти рублей и возвратить им бывшую с ними рухлядь. Эта рухлядь у самого гетмана состояла из выбойчатой постели, подложенной кумачом, двух подушек, шелкового пояса, голубого кафтана, лисьяго меха, жестяной кружки, деревянной посуды: стакана, чашки, блюда и солонки, склянки и муравленого горшочка, да рубахи с портками. Все имущество Многогрешного, которое вообще было невелико, приказано было обратить на церковное строение, так как бывший гетман обещал построить в Братском монастыре церковь и устроить там школу, да сверх того начал строить церкви в Нежине и в Батурине. О присылке семейств, осужденных для препровождения их в Сибирь, послан был указ в Малороссию. К Демьяну присланы были: жена его Анастасия, сыновья Петр и Иван, дочь, называемая по одним Елена, по другим Марина, племянник Михайло и две работницы. Их всех отправили в Тобольск, где приказали держать скованными за крепким караулом, а потом разослать по разным городам, поверставши в казачью службу. Павел Грибович ушел с дороги, и это отягчило участь остальных³³¹.

Дорошенко, узнавши о несчастии, постигшем Многогрешного, писал киевскому воеводе, что гетман Демьян Игнатович сносился с ним и находился с ним в дружбе, «не для якои здрады, як удают сами превратныи головы, але для стверженя добрыхъ речей православнаго христианства к векупомной славе его царскаго величества»; злые люди оклеветали пана Демьяна Игнатовича, доброжелательного его царскому величеству человека, и, внезапно низложивши его с гетманского уряда, неизвестно куда дели. Если в этом деле не будет рассмотрения царского величества, то я уверен, что Бог на каждом взыщет за его невинность. Но такое заступничество Дорошенка могло только расположить московские власти к тому, чтобы смотреть на Демьяна, как на изменника: в числе главнейших улик в измене поставлено было его дружелюбное сношение с Дорошенком.

Каждый, прочитавши все производство суда над Многогрешным, не может не прийти к тому убеждению, что этот человек потерпел совершенно безвинно, единственно только по несдержанности своего характера, за произнесение в пьяном виде резких, хотя, надобно правду сказать, и правдивых слов. Он своею вспыльчивостью и раздражительностью вооружил против себя старшин, и они решались поступить с ним с беспримерною наглостью, надеясь, что выходки гетмана в присутствии, царских гонцов достаточно вооружат против него московские власти. Они не ошиблись. Успех увенчал самое вопиющее дело. Подчиненные, без всякого следствия, суда и верховного указа, хватают утвержденного царскою властью главу края, везут в столицу, предают суду и получают за то высочайшую похвалу и одобрение. Нельзя не поражаться странным бесправием, господствовавшим тогда в московском правительстве, не говоря уже о том, что, по допросу, гетман и его сообщники не оказались виновными ни в каких противозаконных делах; если бы даже они были виновны, то все-таки самовольное взятие их под караул было преступление, достойное наказания. Что малороссийский народ не сочувствовал такому беззаконному поступку, показывает отписка князя Ромодановского, от 12-го июня 1672 года, о народном волнении, когда генеральные старшины боялись, что их побьют.

О судьбе несчастного Многогрешного мы знаем, что он был сослан в Селенгинск, поверстан в дети боярские и жил долго. В 1688 году вместе с сыном Петром Демьяновичем он содействовал полномочному русскому послу Головину в усмирении табунутов и в разбитии мунгалов. Дочь Многогрешного была в замужестве за сибирским дворянином Иваном Бейтаном, была жива еще в 1726 году, а внучка была за священником селенгинской Спасской церкви Игнатием Боршевским³³².

Гетманство Многогрешного не осталось без влияния на историю Малороссии того времени. Принявши правление в такое время, когда левобережная Украина распадалась, он с большим усилием добился до того, что соединил ее снова. Он потом начал пытаться дружелюбным отношением с Дорошенком охранять ее от грозивших ей ударов с правой стороны Днепра, и тут-то неизбежно встретились er попытки с пагубными следствиями Андрусовского договора. По своему открытому нраву, Многогрешный высказывал Москве прямо то_г что чувствовал и думал: прямота и смелость его Москве пришлись не по вкусу; тотчас воспользовались этим домашние враги и погубили его.