священник Павел Флоренский

Письма семье

13–14 октября 1933 г., cт, Ксениевская

1933.Х.13–14. Дорогая мама, я наконец приехал ночью 1-го октября на место, хотя, быть может, и не окончательное4. Тут очень красивая местность – на берегу реки, быстрой и прозрачной, среди невысоких, но многочисленных гор или точнее высоких холмов, покрытых лиственницей. Климат очень здоровый – сухой, солнечный, с хорошим горным воздухом, почва песчаная. Словом, здесь вполне можно было бы устроить курорт. Пейзаж напоминает кавказский, по Куре. А т.к. живу я около железной дороги и вдобавок интересами дороги, то все вместе мне приводит на мысль ту обстановку, которая была при моем рождении.5 Как и быть должно, конец совпадает с началом. – Беспокоюсь о вас, как-то вы живете и как устраиваются мои дома.6 Писал тебе я с дороги несколько раз, но не знаю, дошли ли письма. Радуюсь, что повидал тебя. Скажи Кире, чтобы Михаил Владимирович печатал Словарь изоляционных материалов без меня, мне же можно будет прислать корректуру для просмотра, или как-нибудь пусть устроит иначе; статью о «Жизни изделий» пусть Михаил Владимирович приведет в порядок, как может, а копию пришлет мне на исправление – я постараюсь добавить кое-какие общие соображения. Впрочем, если хочет, пусть сдает в печать (в «Сорена») сам.7 Затем пусть он собирает материалы по биологическим факторам, вредящим сети (насекомые, грызуны и т.д.) и, обработав как сумеет, пришлет мне, но это еще, надеюсь, будет не скоро. – Только что посмотрел на адрес и увидел, что письмо это предназначалось, собственно, не тебе, а Оле. Поэтому напишу и ей здесь же. Целую тебя и всех.

Твой П. Флоренский

23 ноября 1933 г., ст. Ксениевская

1933.XI.23. Дорогая мамочка, со дня на день я жду своего отъезда в г. Свободный, но пока все нахожусь в Ксениевской. Насколько мне известно из различных рассказов, в Свободном могут быть известные условия для научной работы, но я не вполне уверен в их достаточности. Это побуждает меня желать скорейшего переселения, хотя и не люблю перемен обстановки. Здесь, в Ксениевской, живется не плохо: вполне достаточная еда, комната не слишком тесная, в которой живут со мною еще пятеро, электрическое освещение, тепло – мы топим себе железную печку, – более-менее удобные условия служебной работы. Работа эта вообще не по мне, т.к. она чисто инженерная или статистико-экономическая; но зато у меня культурный и воспитанный начальник, хорошо относящийся ко мне8. Одежду теплую я получил – все ватное и валенки, так что, несмотря на здешние холода, не ощущаю их. Впрочем, мне не приходится бывать много на воздухе, больше сижу в рабочей комнате у нас в штабе. Выходы на улицу – 4 раза в день, в лагерь и из лагеря. Иногда немного пройдусь подышать воздухом и прогреться солнцем. Замечательно, тут даже в сильные морозы солнце греет, как в Москве весною. Солнца вообще очень много, почти всегда солнечно с раннего утра до позднего вечера. Но морозы уже и сейчас большие, до 40°.

27 ноября 1933 г., ст. Ксениевская

1933.XI.27. Дорогая Аннуля, я получил твои письма от 8 и 15 ноября, а также письма Тики, Мика и Оли, последнее от 14 октября (если только Оля не ошиблась, письмо с вокзала из Москвы). Письмо от 15 ноября получено 27, письмо от 8-го – ноября 23-го. Как видишь, письма доходят чрез все инстанции через 7–8 дней, и следовательно я вовсе не так далеко от вас, как кажется. Зато мои письма, по-видимому, до тебя не доходят. Ведь я много раз уже писал по поводу твоих сомнений и беспокойства, но ты в каждом письме повторяешь все то же. Пишу еще раз.

Обо мне следует беспокоиться менее всего. Живу я в теплой, даже пожалуй иногда чересчур теплой, комнате, работаю – также в хороших условиях и в тепле. Освещение электрическое. Еда – трижды в день: завтрак, обед и ужин, причем чай можно устраивать, когда дома, когда хочешь. Хлеб у меня остается, несмотря на то, что он вкусный (полу-пшеничный), и несмотря на то, что я хлеба всегда ем много. Получаем дважды в месяц немного печенья и конфет. Одет я весьма тепло, в валенках, ватных брюках и ватной телогрейке, поверх которой надеваю еще ватное полупальто, называемое бушлатом. Еда здесь, во всяком случае, гораздо более сытная и питательная, чем в Москве и тем более – у вас. Мой начальник относится ко мне вполне хорошо и ласково, так что мне из-за этого не хотелось бы уезжать из Ксениевской. Что касается до работы, то она не по моей квалификации, так как сводится к разного рода статистико-экономическим подсчетам, таблицам, графикам и т.д. Но вышло так, что я начал с мелких единиц организации БАМЛАГа и постепенно перехожу к более крупным, чтобы попасть в центр. Таким образом за короткое время я ознакомился по всему разрезу с новым для меня делом железнодорожного строительства за короткое время, и притом во всех его отраслях, включая и хозяйство, так что составил себе представление в целом о государственном предприятии огромного размера и значения. Доставляет, кажется, удовлетворение видеть большое и историческое дело в его процессу а это дается не так-то часто и не столь многим, вспоминаю своего отца, который работал над подобными же вопросами, но в масштабе гораздо меньшем и не столь разнообразного строения, как здесь, при комплексной организации всего дела.9 Подробности, сами по себе не интересные, вроде валенок или рыбы, ликбеза или процентов использования лошадей и т.п., получают в общей картине свое значение и смысл, как необходимые слагающие целого. Предо мною вырисовываются большие задачи по экономике местного края, по изучению и может быть использованию вечной мерзлоты и т.д., и я надеюсь, что в дальнейшем и моим специальным знаниям найдется применение, полезное для государства. Предварительное знакомство с подробностями хозяйства, быта и техники конечно будет хорошей школой, без которой более тонкие научные вопросы висели бы в воздухе. Если бы не беспокойство за вас и мысль, что вы страдаете во всех отношениях, то я был бы просто доволен дальностью от Москвы и участию в самой гуще исторического строительства. Единственная действительная неприятность у меня, кроме вас, это отсутствие очков. Без них работать мне трудно, приходится гнуться, и вообще чувствуется какая-то низверженность. Но надеюсь, со временем и это устроится. Посылок и денег от вас я не получал. Решительно прошу мне ничего не посылать, тем более, что посылки обычно весьма запаздывают – иногда на 6 месяцев, денег же мне, скорее всего, не выдадут. Но деньги я получаю здесь в виде так называемых премиальных. Уплатил в столовую ИТР, часть осталась, и я ношу ее без пользы, так как покупать здесь нечего, да и не для чего – все есть готовое.

Чтобы тебе была более ясна картина жизни, скажу еще о лагерниках. Подавляющее число их, как из интеллигентского состава, так и более серых, – рослые, осанистые, большинство довольно полных, все с великолепным цветом лица, которому горожане могли бы позавидовать. Не знаю, зависит ли этот прекрасный наружный вид от здешнего замечательного климата или от правильного распорядка жизни, а может быть от того и другого вместе, но наших лагерников стоило бы показать какому-нибудь иностранцу, или хотя бы Горькому10. Тут не увидишь московской, а тем более ленинградской, бледности и испитости.

Доверенности я выслал тебе 11/2 месяца тому назад, но, как обнаружилось, и притом случайно, они застряли в Ксениевской, а теперь пересланы в Свободный. Когда я буду там, то постараюсь выполнить твою просьбу, отсюда же не стоит высылать, т.к. боюсь, опять будут задержки. Относительно писем. Вы можете писать, сколько хотите, но число моих писем ограничено. Правда, из любезности, может быть и позволят нарушить норму (1 письмо в месяц), но нельзя этим снисхождением злоупотреблять. Поэтому не беспокойся, получая мои письма сравнительно редко.

Хорошо, что ты завела себе очки, но плохо, что не лечишь себе руку. Между прочим, растирай ее камфарною мазью, а кроме того непременно посоветуйся с врачом. Больная рука не только помеха в работе, но и причина тяжелого настроения. Постарайся устроиться как-нибудь со светом или в крайнем случае заправляй хорошую керосиновую лампу. Крепко целую тебя, моя дорогая. Будь добра и заботься о здоровье. Порадуй чем-нибудь маленьких и особенно Тику.

Твой П. Флоренский

1933.XI.28. [Маме] Только что узнал о своем назначении в г. Свободный, еду завтра, – конечно, если удастся сесть на поезд, а это при здешней загруженности поездов не так-то просто. С сожалением расстаюсь с Ксениевской, т.к. успел уже привыкнуть к людям и до известной степени к работе. Но все говорят, что там, в Свободном, будут более благоприятные условия для научной работы. Вероятно там меня ждут ваши первые письма. Климат в Свободном мягче, чем здесь, – сказывается более низкое местоположение и близость, конечно относительная, к морю. По здешним расстояниям 1000 км считается «близко», а т.к. до Свободного мне ехать 1200, то и это близко. Мальчики, мне пишут, бывают у тебя часто. Я очень рад этому, и за них, и за тебя. Может быть помогут тебе в чем-нибудь по хозяйству. Ты ничего не сообщаешь мне, как живут Андрей, Шура и Лиля,11 впрочем об Андрее написала, о рождении у него сына12. Поздравь его от моего имени, когда будешь писать.

Тут я наслаждаюсь солнцем. Каждый день, с раннего утра до позднего вечера небо безоблачно, солнце сияет так, что даже в самый сильный мороз делается тепло под его лучами, все залито светом. Мне все время вспоминается Гомеровское описание Олимпа, где, по переводу Жуковского, кстати сказать очень тонкому, «воздух лазурью разлит, и повсюду тончайшим сияньем».13

Поэтому и сам я чувствую себя вознесенным к небожителям.

Но говорят, и в Свободном солнечности тоже не менее. Как уверял меня один свободожанин, проживший там три года, из 365 дней в году 360 бывают солнечными. А это уже настоящая стратосфера! Здесь можно провести хорошую работу по вечной мерзлоте почв и грунтов, до сих пор почти не изученных, несмотря на чрезвычайную важность этого явления для всех областей народного хозяйства и для общего миропонимания.

Почти половина Союза находится в состоянии вечной мерзлоты (47% территории), и до сих пор мы не знаем точно даже границу распространения мерзлоты, не говоря уж об ее причинах, динамике, значении, способах борьбы с нею и об использовании ее.

Пишу тебе обо всех этих вещах, чтобы ты видела богатые возможности работы в здешнем крае. Уже и в настоящий момент, хотя я работать и не начинал, мне мерещатся некоторые практические последствия этой работы, применение мерзлоты в области электропромышленности, что м.б. весьма важно в связи с предстоящей электрификацией края. Поэтому не беспокойся обо мне и, главное, позаботься о своем здоровье.

Крепко целую тебя, дорогая мамочка. Поцелуй Люсю14 и скажи, чтобы она не набирала себе слишком много работы.

Между прочим, здесь я встречаю иногда кавказцев и вспоминаю о местностях, где я бывал, о море и о горах. Вместе с видом, напоминающим Кавказ, это дает особенно яркое воспоминание о детстве.

Спешу кончить письмо, чтобы сдать его.

Еще раз целую тебя.

П. Флоренский

11 декабря 1933 г., г. Свободный

1933.XII.11. г. Свободный. Дорогая Аннуля, уже давно не получал от вас писем. Может быть, они застряли в Ксениевской и будут привезены с какой-нибудь оказией, но во всяком случае я не знаю, что делается у вас. Письма, посланные сюда, то есть в Свободный, здесь были, их видели, но к моему приезду куда-то исчезли и найти их я не могу. Получил здесь твою посылку с маслинами, сухарями, консервами, сахаром и чаем. Все дошло в целости. Другой посылки я не получал. Денег (50 р.) я не получал, но вчера получилась повестка на 15 р., которые постараюсь получить завтра. Зачем посылаете все это, дорогая Аннуля? Ведь у меня все есть, я сыт, одет, в тепле, деньги ношу без употребления, а вы лишаете себя последнего. Ведь мне больно получать от вас, когда я знаю, что вы не пользовались необходимым даже при мне, не то что теперь. Дума о вас все время сверлит мне сердце, особенно при наличии всего необходимого.

Может быть, летом удастся устроить ваш приезд сюда или туда, где я буду к тому времени. Если бы это было на станции мерзлоты, то – самое лучшее. Вы погуляли бы в тайге, пособирали бы еще и грибов. Но надо устроиться так, чтобы приехали и дети, хотя бы трое младших, т.к. старшие будут вероятно в экспедиции. Может быть соберется с вами и бывшая Леночка, теперь Елена Сергеевна15, так что ехать вам будет удобнее и веселее.

По послеобедам я пью чай с вашими маслинами и сухарями и вспоминаю снова вас. Впрочем, вспоминаю я непрестанно.

Сейчас сижу и пишу, а снизу доносятся звуки музыки – какие-то танцы: завтра выходной день и большинство не работает. Но нам в нашей комнате делать нечего, и мы приходим работать и в выходные дни. Веселие и оживление утомляют и не приятны, хочется жить посерьезнее и делать побольше. У меня столько разных мыслей и тем для исследования во всех областях, что досадно, когда они пролетают мимо, не оставляя следа и не воплощаясь в жизни.

Ты просишь писать о себе. Но ведь я только о себе и пишу. Но жизнь моя идет внешне очень размеренно, особенно здесь, в Свободном, и потому писать приходится все одно и то же. Я здоров, работаю. Тут встречаю разных более или менее знакомых по Москве и Ленинграду. Сижу и работаю вместе с Павлом Николаевичем16, сплю также рядом, даже в уборную ходим вместе. Был здесь Михаил Тимофеевич17, но временно уехал в командировку, живет он также с нами. По вечерам, то есть уже около 12 часов ночи, немного беседуем. Читаю французские стихи, латинские – Горация, а больше ничего из поэзии пока не попадается. На это чтение трачу минут по 10 в день, т.к. нет больше времени, да и спать хочется. По техническим вопросам тут порядочная библиотека, но случайная, и потому постоянно нет именно той книги, которая в данный момент нужна. Есть кое-что и по другим отраслям знания, но подбор книг случайный. По физике особенно мало. Еда три раза в день: утром какой-нибудь завтрак, обе& из трех блюд, вечером ужин из одного блюда. Как видишь всего вполне достаточно. Мяса тут, на мое счастье и к неудовлетворению других, весьма мало – больше все каши или что-нибудь из них, отчасти рыба, винегрет, картофель, тесто, кисель. Пока здесь я наладился со стиркой белья, которая вообще затруднительна из-за недостатка воды, – это зимой, а летом воды сколько угодно. Река Зея, очень полноводная и большая, находится в 3 километрах от нас.

Крепко целую тебя, моя дорогая. Целую Тику, Мика, Олю и старших, которым пишу отдельно. Кланяйся бабушке18. Бываешь ли у мамы? Как идут занятия у детей? Не скучай, а живи веселее, храни детей и себя. Еще раз целую тебя.

П. Флоренский

18 февраля 1934 г., г. Свободный

1934.II.18. Дорогая Аннуля, после длительных и картельных сборов, мы с Павлом Нниколаевичем наконец-то в Сковородине. Адрес: ст. Сковородино Уссурийской ж. д., Опытная Мерзлотная Станция19 (я ошибся, когда писал «Забайкальской ж. д.»). Вопреки ожиданиям и страхам доехали очень хорошо, совсем по-барски: в особом вагоне, свободно, без опасения за вещи, одним словом так, как теперь не ездят. Своим перемещением (уже не временным, а постоянным) очень довольны. Тут приятный пейзаж – волнистый горизонт, холмы кругом, кажется есть и речка. Сковородино – маленький провинциальный городок, тысяч на 10. Мерзлотная станция – уютное тихое учреждение, вполне соответствующее сосредоточенной научной работе. Людей здесь мало – всего на всего, с рабочими, 25 человек. Начальство культурное, добропорядочное и благожелательное, так что с ним можно будет хорошо работать. Станция на отлете, за нею поле, так что чувствуешь себя как в деревне или на даче. Живем мы вчетвером, причем комната наша отделена лишь перегородкой от лаборатории. Лаборатория организуется. При станции опытный участок – словом все удобно. С сотрудниками мы пока не познакомились, кажется больше все молодежь. Здоров. Письма теперь пишите по новому адресу. Давно ничего от вас не получаю и беспокоюсь, особенно когда сам живу так благополучно. Когда вам можно будет приехать ко мне, то тут будет, где походить по окрестностям. Книг здесь немного, но есть хорошие и трудно доставаемые. Надеюсь, что с книгами как-нибудь устроимся. Солнца тут больше, чем в Свободном – местность выше и воздух чище. Небо безоблачное, и солнце, попадая на лицо, греет. Вот сейчас сижу в комнате, и лицу от солнечных лучей даже жарко. Ветров здесь, кажется, не бывает, так что несмотря на более северное положение (53° 58' с. ш. 123° 57' вост. долготы) чувствуется легче, чем в Свободном. До сих пор не знаю, получены ли вами те деньги, которые были высланы из Ксениевской и из Свободного, – последние через сберкассу. Сообщи мне. Завтра я высылаю еще, теперь уже переводом, и надеюсь на более скорую доставку. Крепко целую тебя, дорогая, и всех деток, кланяюсь бабушке. Получил письмо от Алексея Ивановича20, которое весьма досадило моему спутнику. Не забывайте своего папу, живите бодро. Пусть Олечка не огорчается своими неудачами, а воспользуется этим временем, чтобы поработать самостоятельно над книгой.

П. Флоренский

1 марта 1934 "., Сковородино

1934.III.1. Сковородино, ОМС. Дорогой Кирилл, в прошлый раз я не успел написать тебе и потому пишу тебе первому сейчас, с утра. Вот уже десять дней прошло, как мы приехали на ОМС, т.е. Опытную Мерзлотную Станцию, но время это пролетело так, что его и не заметили. С утра, т.е. с 8 часов и до 12, 12 1/2, 1 ч. ночи нахожусь в лаборатории, выходя из нее только чтобы пообедать и изредка – на 1/2 часа заснуть после обеда. Изредка выходим наружу, посмотреть на великолепную, развивающуюся рядом со станцией, наледь. Станция – небольшое учреждение, из нескольких домов, каждый из которых раза в 2 больше нашего, или вроде нашего. От лаборатории до столовой шагов 30, шагах в 30 – дом, где живет директор. Только до бани подальше, минут 10 ходу, если не менее. Комната, в которой живем, отделена перегородкой от помещений лабораторных. Как видишь, здесь все близко и под рукою. Всегда я мечтал жить непосредственно рядом с лабораторией, в тишине и подальше от города. Но исполнение желаний приходит, можно сказать, всегда с неожиданной стороны; так и в настоящем случае. Правда, лаборатория только организуется, ни приборов, ни реактивов нет. Но пока что мы пользуемся местными ресурсами – морозом. В холодильном шкафу, пространстве между двумя оконными рамами, но специально устроенными, морозим воду и грунты во всевозможных комбинациях. Наблюдаю процессы кристаллизации, делаю зарисовки, многое уясняется и этими примитивными опытами. Малость и скудость лаборатории, пожалуй, приятны, по крайней мере в моем вкусе. Очень интересны образующиеся здесь наледи, растущие изо дня в день. Столярную мастерскую заделало льдом уже более чем на половину высоты. Вспухают большие и малые ледяные бугры. Лед постепенно завоевывает территорию и быстро растет вширь и ввысь, словно пухнет. Из трещин, образующихся на нем, вбрасываются газы, выступает вода. При вскрытии ледяного покрова на особенно приподнятых местах из отверстия бьет фонтан, например на 70 см. Местами выступает какой-то минеральный раствор, покрывающий пушистым налетом лед, какой-то карбонат, но, вопреки ожиданию, – не кальция. Образуются сложные системы мощных трещин в ледяной толще. Наледь угрожает полотну железной дороги и подбирается к столовой для рабочих. Как видишь, происходит много интересного. Разрез наледных бугров, правда, подслеповатый и чересчур мелкий, можешь посмотреть в «Физической Геологии» Мушкетова, изд. 3-е.21

Во главе ОМС стоит Н.И. Быков,22 физик-математик и инженер, ранее работавший на Севере, в Игарке. Он много видел в области мерзлоты и рассказывает поучительные вещи. К тому же он недурно рисует, так что его рассказы сопровождаются показыванием зарисовок, очень интересных, например, северного сияния. Н.И. человек культурный, приятный в обращении, и с ним можно работать. Живет тут с семьей23. Старший сын где-то работает, 2-й Кирилл похож на Васю, 3-й Игорь – вроде тебя, далее идет девочка Ира – вроде Оли и наконец мальчик Коля, похожий на Мика. Но все они немного моложе вас, года на 3, кроме самого старшего, которого я не видел. К нам Николай Иванович и его жена относятся очень ласково, балуют угощениями и всем, чем могут: Нйколай Иванович дает мне свои книги, краски, нарисовал мне ледяные холмики и наледи, получившиеся из обледенелых маревых кочек, даже принес цветные карандаши Коли.

Жизнь тут, по крайней мере пока, тихая, но напряженная. Ничего не поспеваешь сделать; отчасти это происходит от неналаженности лаборатории, отчасти же – от того, что слишком сложны задачи. Целую тебя, дорогой; не забывай, пиши. Ведь я все время скучаю без вас и о вас беспокоюсь.

П. Флоренский

2 марта 1934 г., Сковородимо

1934.III.2. Сковородино. Дорогая Аннуля, когда же я получу от вас весть, как вы живете и благополучны ли. С переездом в Сковородино связь прервалась, но я надеюсь, что она здесь будет впоследствии более надежной. О том, как я живу здесь, ты уже знаешь из письма Кире. Добавлю только, что нас закармливают, как на убой; за последнее время я так растолстел, что самому противно. Живем хотя и напряженно в смысле работы, но очень тихо и мирно. Пока что я сижу почти исключительно в лаборатории, делаю опыты, зарисовываю, как умею, полученные результаты различных промораживаний, пишу, вычисляю, часто беседую на разине научные темы с Н.И. Быковым и с другими, обсуждаю постановку опытов с Павлом Николаевичем, Участвую в заседаниях – научных, технических («производственных») и прочих, делаю указания нашему помощнику. Таковым оказался волею судеб П.К. Старикович24 из Посада, учившийся в женской гимназии и на Несколько лет (по возрасту – на 4) старше Васи. Он, Старикович, припоминает фамилию Васи, но лично его не может вспомнить, Вася скажет, не учился ли этот мальчик при нем, в одном из старших классов. Недалеко от Сковородина оказался проф. Сузин,25 от которого я получил недавно поклон. Кира, наверно, помнит Сузина по Москве. Вообще, здесь на БАМе знакомых легче встретить, чем в Москве, и кроме того все оказываются более приветливы, чем в Москве.

По приезде в Сковородино я послал тебе несколько денег; сообщи мне, получила ли ты их. Теперь я переслал переводом, так что надеюсь на более быструю и более верную доставку. Было бы неприятно, если бы то немногое, чем я могу помочь вам, не доходило бы до вас.

Ничего не знаю я и о судьбе доверенностей, послал их уже давно, из Нанагр.26 Судя по твоему письму, заключаю, что ты наконец-то получила эти доверенности, но удалось ли их привести в действие – не знаю.

Если бы не беспокойство за вас, меня не оставляющее никогда, и не печаль по разлуке с вами, я бы сказал, что очень рад избавлению от Москвы и доволен своею жизнью здесь. Работа при отсутствии необходимой литературы и приборов, конечно, не может идти достаточно успешно, но я предпочитаю менее успешную работу, лишь бы не было толчеи и дергания, от которых в Москве за последнее время не было житья.

В здешних краях, кроме москвичей, встречаю немало кавказцев или живших на Кавказе и вспоминаю с ними места, знакомые им и мне. С одним полу-грузином думаю освежить в памяти то, что я когда-то выучил из грузинского, но сейчас начисто забыл. Зато сильно опасаюсь за свой русский язык. Тут везде столько слышишь не то украинской, не то полу-украинской речи, или полу-белорусской, что неправильные обороты и нерусское произношение перестают резать ухо.

Предметом моих занятий и интересов служит действие мороза на почву и воду. Получаются при замораживании красивые ледяные кристаллы, своеобразное строение льда; наблюдать эти тонкие явления и убеждаться, что в них никто ничего не понимает, радостно. Хотелось бы показать детям и тебе все это, хотя вы и сами достаточно снабжены холодом, чтобы проделать такие же опыты. Мои старые работы в родственных направлениях пригодились; однако досадно, что нет материалов, уже наработанных, которые можно было бы доработать и привести в порядок.

Очень скучаю по тебе, моя дорогая, особенно вечером, когда работа кончается или когда я остаюсь, уже часов в 12 ночи, один в лаборатории. Мне тяжело, помимо всего прочего, думать, как тебе трудно справляться со всеми делами и людьми. Правда, я всегда был плохой помощник тебе в хозяйстве и устройстве домашних дел, но все же иногда немного отвлекал тебя от дум об них. Вот потому-то и прошу тебя стараться быть бодрее, зная, что я все-таки с тобою, и заботиться о своем здоровье.

Из положительных сторон Сковородина еще надо упомянуть баню. В Свободном, при множестве людей и недостатке воды, попасть в баню то лее, что выиграть в лотерее. Тут же баня на каждую 7-дневку, и притом уютная деревенская банька, на 2–3 человека. Припоминается с ней деревня – какое-нибудь Толпыгино или Кутловы Борки.27 – Крепко целую свою дорогую.

12 марта 1934 г., Сковородино

1934.III.12. Сковородино, О.М.С. Дорогая мамочка, уже, кажется, два месяца, как я не получаю ни от кого из вас известий и беспокоюсь о твоем здоровье и о том, как вы живете. Надеюсь, что вы все-таки пишете, но перебой произошел из-за перемены моего адреса. Писал я вам неоднократно, но не знаю, дошли ли мои письма до вас. Просил сообщить адрес мальчиков, и тоже не получил ответа. Слухи ходят, что в Москве эпидемия гриппа, и потому беспокоюсь вдвойне. Мне живется здесь хорошо во всех отношениях, и одно только меня тревожит – это мысль о вас всех. Целый день я работаю в лаборатории, изредка выхожу в поле кое-что посмотреть. В дальнейшем полевые наблюдения думаю усилить, а пока к ним готовлюсь. На станции очень приятная администрация, жизнь тихая, можно внимательно работать, только книг и приборов почти нет. Много рисую в связи с опытами, пишу заметки по работе. Имеется научный кружок, где делаем доклады и обсуждаем их. В общем ощущение, как в глухой деревне или в имении, где-то бесконечно далеко от столиц. Посылал я несколько раз денег понемногу, но так и не знаю, получены ли они. Я совершенно здоров и сыт, чересчур, так что стал очень толстеть и испугался. Тут были холода, но последние дни небо покрыто облаками (чего ранее не бывало), и в связи с этим потеплело: 8° мороза, а в здешнем климате это кажется оттепелью. Целую тебя, дорогая мамочка, и всех вас. Адрес мой – на обороте. Скажи мальчикам, чтобы они порадовали меня письмом, а младшим, что я собираю для них сахар.

18 марта 1934 г., Сковородит

1934.III.18. 2 часа ночи. Сковородино, ОМС. Дорогая Аннуля, если бы вы могли чувствовать и понимать, как я люблю всех вас и как страдаю за вас, то вам было бы легче. Но я не знаю, чем помочь вам и не знаю даже, чем выразить свою любовь. Знайте только, что вы для меня дороже жизни, и я всем бы пожертвовал для вас, лишь бы вам было легко и хорошо. Но я не умею и не привык говорить об этом, и потому не находится слов, чтобы высказать свое чувство. Каждого из вас я мысленно по многу раз в день представляю себе и ласкаю, как могу, и по каждому сердце болит по-своему. Скажи об этом детям, как умеешь. Писать им не могу, да они еще малы, все, начиная с Васюшки, и не поймут моих слов, – может быть поймут когда-нибудь потом, когда вырастут. Крепко-крепко целую каждого из вас, но не знаю, чем мог бы порадовать. Да и писать не о чем, так как живу без событий, если не считать событиями явления в кристаллах и различные новые явления при замерзании воды и грунтов. Мне тяжело, что живется спокойно и мирно, когда вы, мои дорогие, страдаете. Я принимал за это время удары за вас, так хотел и так просил Высшую Волю. Но вот опять вам тяжело, и я не могу облегчить ваше положение. Те пустяки денежные, которые я посылаю вам, конечно, мало принесут вам пользы, но мне хочется, чтобы вы знали о моей заботе, поскольку она возможна. Беречь деньги мне негде, тратить – не на что, питаюсь я не только достаточно, но и чрезмерно, так что часть своей еды каждый день отдаю кому-нибудь. И на Лубянке было так же, я раздавал пищу. Особенно приятно мне было давать мальчишкам, которые были голодны и которые напоминали мне о моих собственных. Что касается сбережений на лето, то не стоит думать о сбережениях и урезывать себя. Пожалуйста не скупитесь, деньги тратьте и по возможности не голодайте. Придет лето, и что-нибудь с денежными делами сделаете помимо того, что получаете сейчас.

Относительно книг я принял кое-какие меры, посмотрим, что из этого выйдет.28 Во всяком случае, не унывайте. Скажи деткам, что как-нибудь устроятся наши дела, пусть живут бодрее и радостнее настоящим.

23–24 марта 1934 г, Сковородино

1934.III.23–24, ночь. Дорогая Аннуля, Ольга Христофоровна Быкова, жена директора Опытной Мерзлотной Станции, Николая Ивановича, доставит тебе это письмо, если сумеет – лично.29 Она и Николай Иванович проявили к нам, т.е. к Павлу Николаевичу и ко мне, много внимания и участия, все время стараются сделать нашу жизнь такою, как если бы мы были их гостями. От Ольги Христофоровны ты узнаешь обо мне, о жизни и работе. Я бы хотел, чтобы она повидала детей и поговорила с ними, особенно с мальчиками. Ее собственные дети – вроде наших и по возрасту, и по воспитанию, – немного моложе. Старший, Кирилл, болезненностью и неровностью напоминает Васю, второй, Игорь, – нашего Киру, девочка Ира – Олю, а мальчик Коля – Мика. Мне бывает приятно видеть этих детей, но и грустно, потому что особенно живо вспоминаются собственные малыши, начиная с Васюшки. К тому же Кирилл склонен к легочному заболеванию, нервный, на него жаль смотреть. Кроме расспросов обо мне, спроси у Ольги Христофоровны также об условиях жизни здесь и попроси помощи как в отношении устройства свидания, так как и в отношении книг и рукописей. Николай Иванович уже предпринял некоторые шаги, но там, в Москве, это будет сделать гораздо легче. Сам Николай Иванович – очень культурный, воспитанный и благожелательный человек, так что работать с ним не только легко, но и весьма приятно; надеюсь, будет и плодотворно. Скажи мальчикам, чтобы они не дичились Ольги Христофоровны, тем более, что она будет у вас недолго. Покажите ей музей,30 если она попадет в Загорск.

Ольга Христофоровна предлагает мне привезти от вас посылку. Я объяснил ей, что мне надо, если она найдет удобным. Кроме того, пришли мне мои ременные пояски, гребешок (около 14 см длиною, частый и редкий – с одной стороны) и хорошо бы черную рубашку на лето, но только не шерстяную и не длинную, т.к. длинная будет высовываться из теплой куртки, и свою длинную я из-за этого не ношу. Пришлите, если есть, какие-нибудь старые акварельные краски и рисовальные перья.

Скажи деткам и маме, что я их очень, очень люблю, но не умею выразить свою любовь. И раньше и теперь я все готов был отдать для вас, но со мною вам жилось невесело и нехорошо. Хотелось бы, чтобы хоть теперь, когда я только мыслями с вами, было радостно и легче.

Но сделать ничего не могу. Все это время я страдал за вас и хотел, и просил, чтобы мне было тяжелее, лишь бы вы были избавлены от огорчений, чтобы тяжесть жизни выпала на меня взамен вас. И тем более мне плохо от того, что я ни в чем не нуждаюсь, тогда как вы нуждаетесь, и твоим уверениям я не верю, будто вы живете сносно. Если бы вы могли почувствовать, как я вас люблю, вам было бы легче. Софье Ивановне кланяюсь и желаю ей здоровья. Всех вас целую крепко. Сейчас уже утро, я просидел всю ночь за срочной работой, пишу наскоро и бессвязно. Уже светает, а вы вероятно только легли спать. Напиши мне числа всех домашних памятей (рождения, именины, кончины), у меня память ослабла, и я не все могу вспомнить, хоть и стараюсь. Бываете ли вы у Госи?31 Пойдите к ней за меня. За этот год я был много раз утешен мыслью об ее уходе, но не в том смысле, каком ты пишешь об А. Белом32. Кстати, то что ты пишешь о нем, – несправедливо, я знал его с лучшей стороны и память о нем остается во мне светлой и белой, хотя мы и разошлись впоследствии.

Заботься о себе и сохрани мне себя и деток, это единственное, о чем я прошу тебя. Старайся не переутомляться и лечиться. У всех свое горе и свой крест. Поэтому не ропщи на свой. За это время я видел кругом себя столько горя во всех видах и по всяким причинам, что этим собственное отвлекалось. Алексею Ивановичу кланяйся, поблагодари от меня за внимание к вам и за память обо мне. Павел Николаевич в претензии на него за разговоры о дядюшках и проч., ему весьма неприятные.

Если остался свободный экземпляр «Мнимостей в геометрии», то дай 0льге Христофоровне для ее мужа.33

2 июля 1934 г., Сковородино

Дорогая мамочка, сообщаю тебе о благополучном приезде вчера, то есть 1-го утром, Анны с детьми.34 Доехали сравнительно легко, кажется не очень устали, понемногу устраиваются. Местностью довольны. Живут в домике на горе, среди кустарников и деревьев, почти в лесу. К сожалению попали в дождливый период, порядочная грязь на наших дорогах. Вспоминаем о тебе и о всех наших. Дети не выглядят уставшими. Кажется никаких приключений по дороге не было. Из рассказов Анны узнал, что в Москве ходят басни о всяких эпидемиях и проч. у нас, все это совершенный вздор. Тут много красивых цветов. Целую тебя, дорогая мамочка, благодарю тебя и всех за посылки и заботу обо мне и о детях.

Тороплюсь закончить письмо, чтобы оно попало к экстренному поезду. Будь здорова, пиши, кланяйся Соне тете35, поцелуй Лилю и Люсю. Как здоровье Саши36? Непременно сообщи мне. Еще раз целую тебя.

1934.VII.2. П. Флоренский

13 октября 1934 г., г. Кемь37

1934.Х.13. Кемь. Дорогая Аннуля, весьма беспокоюсь о вас, так как 2 месяца не знаю ничего, а к тому же вы были в дороге. Писать мне было нельзя, да и нечего, так как я ничего не знал определенного. 16 августа выехал в Рухлово, с 17 по 1 сентября сидел в изоляторе в Свободном, с 1 по 12 ехал со специальным конвоем на Медвежью гору, с 12 сентября по 12 октября сидел в изоляторе на Медвежьей горе, а 13 приехал в Кемь, где нахожусь сейчас. По приезде был ограблен в лагере при вооруженном нападении и сидел под тремя топорами, но как видишь, спасся, хотя лишился вещей и денег; впрочем часть вещей найдена. Все это время голодал и холодал. Вообще было гораздо тяжелее и хуже, чем мог себе представить, уезжая со станции Сковородинской. Должен был ехать в Соловки, что было бы неплохо, но задержан в Кеми и занимаюсь надписыванием и заполнением учетных карточек. Все складывается безнадежно тяжело, но не стоит писать. Никаких особых причин к моему переводу не было, и сейчас довольно многих переводят на север. Крепко целую вас всех, особенно мальчиков, которых я не видел. Мои вещи – белье и проч. – попроси Павла Николаевича прислать тебе, но не мне, т.к. мне невозможно с ними возиться. Живу я сейчас в колоссальном бараке и притом в огромной комнате с нацменами, так что слышу разговор на всех восточных языках. Послать телеграмму не могу, так как нет денег, хорошо продались 2 открытки. Здоров, но конечно очень отощал и ослаб. Кемь город отвратительный – сплошная грязь, серо, тускло, безрадостно, хуже не придумаешь. Рассчитывать на научную работу здесь совершенно невозможно, не только на серьезную, но даже на какую-нибудь. – постоянно вижу всех вас пред собою, несмотря на сильное ослабление памяти и общее отупение.

Пишите мне по адресу: г. Кемь, 1-й лагпункт 9-го отделения ББК, мне. Жду вашего письма, пишите скорее. Крепко целую.

П. Флоренский

24 октября 1934 г., Кремль, быв. Троицкий собор

1934.Х.24. Дорогая Аннуля, вот история моей поездки. С 17 августа по 1 сентября в Свободном, с 1 по 12 дорога до Медвежьей горы, с 12 сент. по 12 окт. на Медвежьей горе, 12-го октября переезд до Кеми, с 12 октября по 20 октября в Кеми, с 20 по 23 на Морсплаве (б. Попова гора),38 23-го переезд по Белому морю и приезд на Соловки. По дороге морем сильно укачало, несмотря на краткость времени переезда. Сегодня, после различных проволочек, наконец, попал в Соловецкий кремль.39 Не знаю, что писать тебе. Первые впечатления очень тяжелые, отчасти вероятно от дорожной усталости, качки, неопределенности и неустройства. Местность тут красивая довольно, но ее, пожали, и не увижу. Кремль сложен из огромных необтесанных валунов, так что снаружи живописен. Небо серое, воздух влажный, сравнительно теплый, особенно при северном ветре. Тут 243 пруда или, точнее, озера, но я видел один пруд. Все время думаю о вас, беспокоюсь, не зная, как вы доехали, как живете, как ваше здоровье и в особенности мамы. Письмо очень спешу писать, т.к. иначе пропущу срок и будет нельзя, надо сейчас сдать его. Имей в виду, что писать отсюда можно лишь один раз в месяц, и потому не беспокойтесь, не получая от меня писем. Адрес мой: Мурманская ж.д., ст. Кемь, почтовое отделение Попов остров, 8-е Соловецкое отделение ББК, мне. Очень жалею о работах, оставленных на БАМе: там я мог бы сделать что-нибудь полезное. А также о лазурном небе ДВК и сухом воздухе. Так обрывается всякая полезная деятельность, и все приходится начинать сначала; да и придется ли? Мне сюда вещей не присылайте, т.к. их некуда класть; денег прислать можно не более рублей 10. Но необходимо, чтобы вы написали скорее, тем более, что с прекращением навигации (вероятно в начале или половине декабря) письма доходят, весьма задерживаясь. Как живет моя Тикулька? Как Мик? Что делает Оля? Приехали ли мальчики и как они себя чувствуют? Хоть бы вы все были веселы и радостны, только этого хочу. Сейчас я не успею написать каждому, но скажи им всем, как я их люблю и как страдаю, что ничем не могу помочь им в жизни. Поцелуй от меня маму и непременно сообщи об ее здоровье. Кланяйся твоей маме, как ее здоровье? – За время переезда у меня так ослабла память, что мне трудно написать это письмо и пишу наудачу, что придется. Мои вещи выпиши от Павла Николаевича40 – белье и прочее хозяйственное оборудование, а то боюсь, оно пропадет. – С декабря по середину мая навигация на Соловки прекращается, сообщения нет, только почтовое, но неаккуратное. Остались ли у детей какие-либо впечатления от Сковородина и дороги? Довезли ли вы корни княженики? Сделали ли что-нибудь мальчики за лето? Хорошо бы, чтобы Кира немного исследовал минералы, о которых я говорил тебе, может быть найдет для себя что-нибудь интересное. Как здоровье Васи? Хочется, чтобы хоть мальчикам удалось поработать и сделать что-нибудь полезное и интересное. Играет ли Олечка? Если она увидит Игоря,41 то пусть кланяется ему от меня. – Что касается меня, то я за это время ничего не делал и почти ничего не читал, если не считать 3–4 романов – было нечего читать, да и вся обстановка не дала бы возможности заняться чем-нибудь. Впрочем, на Морсплаве мне удалось прочесть трагедию Расина, это единственное хорошее впечатление за два месяца. Больше всего думаю о тебе, моя Дорогая, боюсь, что ты унываешь, и беспокоюсь о твоем здоровье. Будь радостна и добра, заботься о наших детях. Старайся, чтобы вы питались по лучше – продавайте, что можно. Крепко целую тебя и всех вас, не забывайте своего папу.

1934.Х.24. Соловки. П. Флоренский

30 ноября 1934 г., Кремль, быв. Наместнический корпус

1934.XI.30. Дорогая Аннуля, вчера получил твое письмо от 18-го ноября. Напрасно ты опасаешься писать часто: ты можешь писать сколько угодно, а также и дети; это мне можно писать лишь раз в месяц, да и то я надеюсь на изменение условий и на большее число писем. Итак пишите почаще, ваши письма – единственное утешение. – Посылку твою получил, а всего – три, в том числе посланную на Кемь. Деньги, 20р. и 10р., пришли, но на руки я их не получил, т.к. выдача будет производиться постепенно, частями. Отсюда ты видишь бесцельность посылки денег. Да к тому же здесь деньги не на что тратить, ведь здесь же нет магазинов, а в ларьке можно получить по карточкам, которых у меня пока нет. – Из практических дел, чтобы кончить о них: свое кожаное пальто я продал, чтобы купить себе полушубок и сапоги, взамен украденных у меня. Теперь устроилось и с тем и с другим. Вещи – постельные и белье – у меня тоже есть, казенные. Следовательно ты можешь ни о чем не беспокоиться. Для подушки я получил чехол и наволочку, могу набить их соломой, а пока набил разными мягкими вещами и такой подушкой можно удовлетвориться. Пишу так подробно об этих скучных вопросах, т.к. ты все беспокоишься, – чтобы знала обо всем. Жизнь моя сейчас значительно налаженнее, чем раньше, а первоначально была очень тяжка. Во-первых, с 15 ноября я попал на постоянную работу, в Иодпром, т.е. на производство йода из морских водорослей. В связи с этим я переведен в другую колонну и потому в другую камеру. Теперь я живу с вполне приличными сожителями, а не с бандитами и урками, и нас немного: было шесть, стало пять. Работа моя тоже стала гораздо удовлетворительнее: все-таки при производстве, хотя и ничтожном по объему и пока требующем рационализации, но однако химическом, и чем-то вроде лаборатории и маленькими анализами. Вероятно в дальнейшем удастся поставить кое-какие исследования по водорослям. 1934.XII.3. Мастерская, в которой я работаю, стоит на берегу гавани Благополучия. Это маленькая и убогая мастерская снабжена горделивой вывескою на двери «ЛАБОРАТОРИЯ».42 Но хоть это и вывеска только, но все же приятно мне ее читать, входя в дверь. Но бываю я иногда и в настоящей лаборатории, небольшой, но по Соловкам – приличной. Она расположена в 2 км от Кремля, в лесу, на берегу озера (в прочем Соловки – сплошное озеро и тут все – при каком-нибудь озере).43 Хожу туда снежной дорогой, в лесу полная тишина, снег глубокий, пушистый, нетронутый; разве что где-нибудь дорожка из следов горностая. Иду дорогой и думаю о вас.44 Зимой здешний пейзаж стал похож на Сергиевский. Дорогие мои, как мне жаль вас, как хотелось бы доставить радость. Думаю: если когда-нибудь буду с вами, то теперь уж все силы отдам только вам. На своем веку я много работал, стараясь выполнить свой долг. Но все распалось, заново я уже не могу и, главное не хочу начинать свою научную работу большого размера, буду жить только для вас, считая, что ради долга я сделал все, что мог.

Солнце здесь восходит поздно и целый свой короткий день держится у горизонта. Только в 11 часов осветились сегодня строения и верхушки деревьев. Знаю, что очень красиво, но душа почти глуха к этой красоте. Вода в море и в озерах черная и черно-свинцовая, снег белый-пребелый, небо в облаках, темно-серых или черных и кое-что тронуто розовым от низкого солнца. Из окна лаборатории-мастерской видно черное Белое море, ставшее черным зимой, окаймленное белыми заберегами, а во второй половине дня над ним пестрые закатные облака, и заря держится необыкновенно долго, непривычно для нас.

1934.XII.6. Чтобы не забыть: в связи с прекращением навигации письма будут задерживаться (перо не пишет), и потому не беспокойся, если от меня может не быть письма месяца полтора.

1934. XII.7. Меня беспокоят головные боли Оли. Не происходят ли они от малокровия или от нервного истощения. Во всяком случае ей следовало бы давать фитин или другой какой-нибудь препарат фосфора. Мне писал Павел Николаевич. К сожалению, я не могу ответить ему по ограниченности числа писем. Объясни ему, что молчание мое – не от невнимания, и попроси писать мне, не дожидаясь моего ответа. – Да, я забыл написать, что мне приходится ограничить объем писем, так что не могу писать всем вам сразу. – Больно, что ник просит «вкусненького», и ты не можешь удовлетворить его, а мне посылаешь; это нехорошо. Все – в вас, в тебе и в моих детях; больше всего мне хочется, чтобы вы жили бодро и спокойно. Крепко целую тебя, моя дорогая Аннуля.

13 декабря 1934 г.,

Кремль, быв. Наместнический корпус

Дорогая Аннуля, пишу тебе несколько слов, хочу непременно завтра отправить письмо, а то может выйти большая задержка. Постараюсь вскоре написать еще. Посылки я получил, но мне больно думать, что ты из-за них лишаешь нужного детей и себя.

Пожалуйста, не присылай мне дорогих угощений. Мама пишет о плодах хурмы, которые она (или ты?) посылает, но их я не получал. Вероятно это еще какая-нибудь посылка. Жду зимовки и отчасти радуюсь, что посылки станут невозможны. Я как-нибудь ведь проживу, да к тому же мое устройство понемногу улучшается. Между прочим, тут выдали нам селедки, совсем не такие, как в Москве, вероятно Мурманские, замечательного качества – таких я никогда не видывал еще. Старайся быть бодрой и веселой, ведь я вас всех очень люблю и душой всегда с вами и живу вами. Детям не отвечаю – и некогда и негде, но скажи, что напишу в ближайшем письме. Конечно, пусть Олечка пользуется выписками по теории искусства, я рад, что они кажутся ей полезными. Скажи Мику и Тике, чтобы они нашли на карте все места, где я проезжал и где нахожусь теперь и постараются что-нибудь узнать о географии этих мест. Я нарочно стараюсь писать разные подробности о природе, чтобы они понемногу знакомились с географией, возможно наглядно и жизненно; мне хочется наполнить географические названия живым содержанием, чтобы появилось представление о том, что же такое наш Север, что такое Белое море и Другие места. М.б. от моего заключения будет хоть та польза детям, что они приобретут таким образом кое- какие сведения и впечатления о своей родине. Заботься о своем здоровье для меня и детей. Кланяйся Софье Ивановне и скажи, что я всегда вспоминаю о ней с теплотой, но не могу написать вследствие ограниченности числа писем. Крепко целую, дорогая Аннуля, будь здорова и весела. Надеюсь, с приездом Васи вам станет жить несколько легче. 1934.ХII.15.

24–25 января 1935 г.,

Кремль, быв. Наместнический корпус

1935.I.24–25. №8. Дорогая Аннуля. Написал было я письмо, но заложил его куда-то и не могу найти. Поэтому спешно пишу другое, т.к. завтра (или точнее сегодня) утром последний срок январских писем. Там было также письмо Олечке, начал и детям. Пришлю потом. Собственно писать мне нечего: жизнь однообразна, работа тоже. Понемногу делаю кое-что в лаборатории, но именно кое-что, т.к. нет ни книг, ни условий для исследовательской работы. Здоров. В общем усталость, как у всех, вероятно от невозможности остаться с самим собою хотя бы на короткое время, от отсутствия углубленной работы, от быстрого, однообразно проходящего и разбитого времени. От вас давно не имею никаких сведений, беcпокоюсь, как вы живете. Постоянно думаю о вас; как хотелось бы помочь вам. Мои мальчики предоставлены самим себе, а им надо было бы сейчас оказывать помощь. Наверное они меня, если не забыли, то скоро забудут; ведь жизнь идет своим чередом и несет их изо дня в день. Мне жалко тебя, мою дорогую: тебе со мной досталась тяжелая доля и никаких радостей ни в прошлом, ни в настоящем. Ты не заботишься о своем здоровье, унываешь, меня это особенно беспокоит. Но что я могу сделать со своего отрезанного от мира острова?

Верчусь я целый день, с утра до поздней ночи, но не знаю, много ли из этого проку. То аналитические испытания, то лекции, то уроки, то статьи для стенгазет, то работа по библиотеке, то бессмысленные совещания и заседания, то хождения за обедом или по другим делам. Но все какое-то здесь пустое, как будто во сне и даже не вполне уверен, что это действительно есть, а не видится как сновидение. Позавчера мне минуло 54 года.45 Конечно, этот день не был ничем отмечен, зачем мне отмечать его без вас? Пора подводить итоги жизни. Не знаю, каков будет суд, признает ли он что-нибудь хорошее за мною, но сам скажу, что старался не делать плохого и злого, – и сознательно не делал. Просматривая свое сердце, могу сказать, что никакого нет у меня гнева и злобы, пусть каждый радуется, как может. А тебя, моя дорогая, милая Аннуля, крепко целую, кончая это письмо, т.к. уже очень поздно.

Поцелуй за меня моих деток всех. Кланяйся Мининой Кате.46

П. Флоренский

 

 

24–25 января 1935 г.,

Кремль, быв. Наместнический корпус

Дорогой Кирилл, часто вспоминаю тебя, особенно когда поздно вечером ложусь спать. Вспоминаю с болью, что огорчал тебя, не входя в твой возраст и требуя того, что ты не понимал. Дорогой мальчик, как бы мне хотелось – не исправить прошлое, которое уже прошло и неисправимо, – а сколько-нибудь возместить тебе его. Мне хотелось дать вам в наследство честное имя и сознание, что ваш отец всю жизнь проработал бескорыстно, не думая о последствиях своей работы для себя лично. Но именно из-за этого бескорыстия я должен был лишать вас удобств, которыми пользуются другие, удовольствий, естественных в вашем возрасте, и даже общения с вами. Теперь мне грустно, что вместо какой-либо пользы для себя в настоящем за все мое старание вы не получаете и того, что получает большинство, несмотря на жизнь их родителей ради самих себя. Моя единственная надежда на сохранение всего, что делается: каким-либо, хотя и неизвестным мне путем, надеюсь, все же вы получите компенсацию за все то, чего лишал я вас, моих дорогих. Если бы не вы, я молчал бы: самое скверное в моей судьбе – разрыв работы и фактическое уничтожение опыта всей жизни, который теперь только созрел и мог бы дать подлинные плоды, – на это я не стал бы жаловаться, если бы не вы. Если обществу не нужны плоды моей жизненной работы, то пусть и остается без них, это еще вопрос, кто больше наказан, я или общество, тем, что я не проявлю того, что мог бы проявить. Но мне жаль, что я вам не могу передать своего опыта, и, главное, не могу вас приласкать, как хотелось бы и как мысленно всегда ласкаю. – В январе я писал тебе, но не знаю, дошло ли мое письмо. О том, как я живу, узнаешь из письма к бабушке. Крепко целую тебя, дорогой. Надо кончать письмо, очень поздно и я валюсь от усталости.

22 января 1935 г.,

Кремль, быв. Наместнический корпус

1935.I.22. Соловки №8 а. – Ред. Дорогая Аннуля, несмотря на ожидание, до сих пор не получил от тебя письма; впрочем еще не теряю надежды, т.к. первые аэропланы привезли, говорят, много почты и с раздачей ее вероятно здесь не справляются в короткий срок. Но давно уже не знаю, что делается у вас. В настоящее время я живу в большой комнате, со всеми рабочими и служащими Йодпрома. Комната устроена нарядно, но при таком скоплении людей заниматься невозможно. Работаю по-прежнему над добычею йода, размышляю и понемногу готовлюсь к постановке работы по использованию водорослей. Не знаю, состоится ли эта работа, но, если бы и состоялась, она не заменит исследования мерзлоты и льдов, начатого на БАМе. 1935.II.4. Получил сегодня твое письмо и отвечаю на вопросы. Посылок я получал много, но не знаю сколько – уже забыл. Открытки Алексея Ивановича получаю, вероятно, аккуратно, т.к. получил их много. – Не беспокойся, что Мик делает ошибки, это пройдет; но при случае отмечай ему, что написал он неправильно и почему. Его грубиянство тоже пройдет, я в Мике уверен, поэтому потерпи, не раздражайся и не огорчайся. Старайся приучать их играть по больше, пусть играют в 2, в 3, в 4 руки, пусть фантазирует, пусть прислушивается к чужой игре, все это разовьет его и вызовет интерес. При случае кланяйся Василию Ивановичу47 и вырази мое сожаление о кончине Екатерины Ивановны.48 Никаких посылок мне пока не присылай, у меня еще хранятся запасы присланного и их негде хранить. Брюк мне тоже не надо, есть. Одеяло есть; вообще все нужное, кроме вас, у меня есть, и пожалуйста (нрзб.) обо мне. Очень жалею о болезни мамы, кланяйся ей от меня, пожелай скорого и полного выздоровления. Я был бы очень рад, если бы ты, хоть изредка, бывала в театре на пьесах, которые тебе интересны. Дети пишут с ошибками от рассеянности, которая происходит вследствие напора мыслей. Но это естественное явление возраста и роста и беспокоиться о нем нечего. – Вещей Баха, которые слушали мальчики на концерте, я не знаю, но, думаю, они должны быть величественны, как все у Баха.49 – На Олино письмо уже не отвечаю, негде. Надо Олю беречь, она находится в таком возрасте, когда бывают особенно чувствительны ко всяким толчкам жизни, поэтому старайся не сердиться на нее, когда она делает что не так, как надо. – Все время думаю о вас, моя дорогая Аннуля, и живу вашими письмами. Но писать о себе мне нечего. Мелочи сообщаю детям, более важного ничего нет, живу изо дня в день, с утра до ночи и часть ночи в какой-нибудь работе. Ложусь не ранее 2 часов, днем сплю иногда, но не каждый день. – Тут хорошая баня и бывает часто. Меня беспокоит, что мальчики наверно бывают в бане редко; это во всех отношениях не хорошо и надо устроиться им с этим делом, особенно Васюшке. – Ты пишешь о пушистых деревьях в саду. Тут тоже они покрыты белым пухом, хотя и нет московских морозов. Все время тепло, трудно поверить, что находишься под 67° широты. – Письма приходится писать так отрывочно, что они вероятно лишены смысла. Но писать иначе сейчас невозможно, перечитывать написанное – тоже нет времени, а главное – охоты, т.к. самому противна такая бессвязность. Крепко целую тебя, моя дорогая Аннуля. Будь здорова, старайся не переутомлять себя, распределяй работу между всеми.

Поблагодари Алексея Ивановича за память обо мне. – Сегодня мне сделали замки на чемодане, а несколько дней тому назад починили его – после Кеми он был совершенно разбит.

22 февраля 1935 г., быв. Филиппова пустыне

1935.II.22. Соловки. №9. Дорогая Аннуля. Вот уже 6-й день, как я живу на новом месте50. Все было бы хорошо, если бы я тут не захворал, правда не сильно, гриппом, так что сейчас раскис и временами непреодолимо засыпаю. Впрочем я уже значительно поправился. Работаю над разными вопросами химии, отдельными подготовительными участками общей работы по водорослям, а также доделываю некоторые работы для мастерской Иодпрома. Здесь опять совсем тепло, вчера было даже нечто вроде дождя. Часто метет метелица. Как-то на днях я открыл наружную дверь на стук, и пришедший не вошел, а спрыгнул в прихожую: столько намело снега снаружи. Что-то давно не получал от вас писем. Кстати, я прошу тебя, сообщать № моего письма, полученного тобою, т.к. я совсем не знаю, все ли письма мои доходят. II.24. Опишу тебе место, где я живу теперь. Оно находится в 2 км от Кремля, в лесу, на берегу озера. Лаборатория стоит на холме и летом, вероятно, отсюда открывается хороший вид. Сейчас все занесено снегом. Кроме лаборатории имеется еще одно строение. В лабораторном помещении 6 комнат. 3 под лаборатории, 2 жилые, а 1 – кухня и зверинец одновременно, звери живут также в биологической лаборатории и на чердаке – кролики. Весь дом – каменный, еще монашеской стройки; вероятно, здесь было что-нибудь вроде дачи. Все место называется Филипповским скитом, т.е. называлось, а теперь зовется Биосадом.51 В XVI в. здесь жил Филипп Колычев, впоследствии митрополит Московский52, которого удушил Малюта Скуратов. Находясь на Соловках, Филипп проявил большую энергию и хозяйственность: соорудил систему каналов между бесчисленными здешними озерами, механизировал разные предприятия – мельницы, возку, подъем тяжестей, вообще занимался строительной и инженерной деятельностью. Недалеко от лаборатории сохраняется избушка, в которой жил Филипп, и даже древняя уборная. Была здесь также и церковь, но она сгорела дотла. Как помнишь, день моего рождения, 9 января, попал на ряд революционных событий: смерть Ленина, история с рабочими, убийство митр. Филиппа53. Т.о. я попал, можно сказать, в свое место – начало деятельности этого последнего.54 Здесь я усердно работаю, и хотя для работы правильной очень много не хватает, а главное – литературы, но все же надеюсь кое-что сделать. Сейчас сижу за анализами, налаживаю методику анализов или неизвестных, или мне неизвестных из-за отсутствия справочников. Все это подготовка к работе по использованию водорослей. В отношении питания теперь я обставлен гораздо лучше прежнего и вполне сыт, так что пожалуйста не беспокойся обо мне. Все время думаю о вас, как вы живете и как справляетесь с трудностями. Как хотелось бы помочь тебе, моей дорогой, но ничего не могу сделать отсюда. Кланяюсь маме; надеюсь, она теперь несколько поправилась.

Каждый раз дотягиваю письмо до последнего срока, все не могу кончить. Вот сейчас, надо идти на лекции по математике и сдать письмо, сегодня последний срок. А письма я не окончил и второпях даже не знаю, о чем писать. Хотелось бы написать тебе что-нибудь такое, что тебя утешило бы и взбодрило, но не умею, моя милая, я этого. Моя же жизнь проходит в работе и хлопотах по работе, так что я ничего, кроме лаборатории, не вижу. Беспокоюсь55 о тебе, о детях, о маме. Но что сказать вам, кроме того, что вас люблю, о вас думаю, для вас живу. Крепко целую тебя, моя хорошая.

6–7 апреля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

1935.IV.6–7. Соловки. №15. Дорогая мамочка, только что вернулся с заседания, на котором наша «водорослевая бригада» делала отчетный доклад по работе за истекший месяц. За чаем сообразил о наступающем, точнее уже наступившем, т.к. сейчас 2-й час ночи, дне твоего рождения56. Поздравляю тебя, хотя и с опозданием. Давно думал об этом дне, но мне казалось, что он еще далек, и наступил неожиданно. Время за работой идет так быстро, что неделя мелькает за неделей и, когда наступает выходной день, кажется, будто прошлый выходной был только вчера.57 Все дни похожи один на другой и различаются лишь содержанием проделанной работы да получением писем от вас. IV. 12. Не дописывал это письмо, т.к. не было списка с разрешением на дополнительные письма, а с другой стороны, все ждал известий от вас. Но теперь список уже объявлен, а ждать с письмом не приходится, т.к. при задержке оно может совсем застрять. Беспокоюсь о том, как ты живешь и как твое здоровье. Сегодня мы угорели, болит голова, и я вспоминаю детство – у меня всегда болела голова, когда мы жили в Батуме, и я не знал, что делать от головной боли. Потом это совсем прошло и я вообще не знал, что такое головная боль, кроме случаев угара. При случае спроси у Оли страницу, написанною мною на БАМе с описанием Батума там изображены мои детские впечатления, навсегда закрепившиеся в памяти. Ни одно место не оставило во мне столько теплых воспоминаний, как Батум, старый Батум 80-х годов, когда он был еще неустроенным и жалким. Теперешний Батум, под Ниццу, уже потерял свой аромат и своеобразие, да и море далеко ушло от бульвара. Хорошо помню, как старик Ахмед переносил меня через речку, как собирал я ягоды салсапарели. Ясно помню, до полной отчетливости, как папа насаждал сад в Аджарисхали при инженерной сторожке. Помню ковры фиалок и цикламенов, которые я собирал до изнеможения. Помню запах папортников, мне всегда очень нравившийся. Помню громадные букеты азалий и рододендронов, которые мы вставляли вместо фонарей в фонарные гнезда фаэтона. Помню болотные незабудки, которые брались с корнями, а потом раскладывались дома на блюдах с водою. Лет 6 тому назад я был в Аджарисхали и почти не узнал его. Это обстроенный поселок, в котором очень мало поэзии. От сторожки остались одни развалины. Сад заглох и попросту не существует. Мальчики, кажется, не получили от Аджарисхали никакого впечатления, а Васюшку я едва уговорил сняться на приступках сторожки, бывшей когда-то предметом моих мечтаний58. Все проходит, но все остается. Это мое самое заветное ощущение, что ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится. Ценность пребывает, хотя мы и перестаем воспринимать ее. И подвиги, хотя бы о них все забыли, пребывают как-то и дают свои плоды. Вот поэтому-то, хоть и жаль прошлого, но есть живое ощущение его вечности. С ним не навеки распрощался, а лишь временно. Мне кажется, все люди, каких бы они ни были убеждений, на самом деле, в глубине души, ощущают также. Без этого жизнь стала бы бессмысленной и пустою. – Тифлис совсем не оставил во мне радостных впечатлений. После батумской природы он казался мне безжизненным, жара меня угнетала и обессиливала. Когда я, несколько лет тому назад, снова попал в Тифлис, и притом в самое пекло, я был крайне удивлен, насколько он приятнее того, что я думал о нем в детстве, а картины природы, например к Черепашьему озеру, показались величественными и очень живописными. Мы ходили тогда на Черепашье озеро с Георгием.59 Кстати, напиши, как живет Лиля со всем потомством и что делает Георгий. Ботанический сад, правда совсем переустроенный, увеличенный и разросшийся, стал очень интересным и живописным. Но, пожалуй, особенно живо вспоминается мне наша квартира на склоне Давидовской горы. Ясно вижу столбы деревянные, источенные червями, вспоминается точильщик ножей, меня очень напугавший, вспоминается, как прививали оспу Люсе и мне, как тете Соне делали операцию ноги и выносили таз с окровавленной водою. Впрочем, оспу прививали тогда, очевидно, весьма основательно, т.к. следы прививки до сих пор сохраняются у меня на левой руке. Помню и то, как родилась Люся и как папа показывал ее мне в первый раз. Гимназия, в целом, не оставила во мне никаких радостных воспоминаний, она мне казалась чистою потерею драгоценного времени, элементарною и скучною, хотя конечно я многим ей обязан. Но, оглядываясь назад, скажу, что не хотел бы снова пережить ее: единственное содержание за это время было, когда я оставался сам с собою, в природе или за физическими приборами. Целую тебя крепко, моя дорогая мамочка, береги себя и будь здорова.

12 апреля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

Дорогая Аннуля, давно не получаю от тебя известий. Вероятно на ближайших днях сообщение прекратится и неизвестно, когда восстановится. Очень беспокоюсь, вижу тяжелые сны, которые еще больше настраивают на грустное состояние. Весна идет тут толчками, сегодня например снова пошел снег, но в общем на дворе тепло, недалеко от таяния снега. Иногда выпадают и дожди. Мне говорили, что в Кремль начали прилетать чайки, пока их прилетело, дня 2–3 тому назад, 15. Я сижу почти сплошь в лаборатории, лишь раз в 7-ми дневку хожу на лекции. Сейчас дороги стали неважные, т.к. снег рыхлый и сырой. Если бы было суше, то ходил бы дышать на воздух, а при такой сырости, в соединении с обилием работы, не хочется. Кроме текущей работы60 по водорослям и по йоду приходится подготовлять материал к выставке, на 1-е мая. Сочиняю диаграммы плакатного характера, стараюсь насытить их возможно большим содержанием, но сохранить при этом их удобочитаемость и художественную композицию. Рисует эти диаграммы один художник, а я, сочинив диаграмму, стою над его душою и указываю, как и куда что поместить. Так вычертили диаграмму круговорота йода. Теперь рисуется диаграмма круговоротов азота, главным образом с точки зрения агрономической. Тут изображены разные виды почвенных разрезов, в связи с содержанием в этих почвах азота, растения – в соответствии с количеством азота, поглощаемым ими из почвы, бактерии, участвующие в связывании атмосферного азота и в той или другой переработке азотных соединений в другие виды (обращение атмосферного азота в аммиак, разложение белков до аммиака, окисление аммиака в азотистую, а затем в азотную кислоту, разложение азотной кислоты до свободного азота). Затем изображены виды азотных удобрений, получаемых от различных естественных процессов (навоз, компосты, селитра и т.д.) и искусственно – химическим синтезом. Далее составил диаграмму использования местного сфагнового торфа, пускаю в ход свои прежние работы по гальваническим элементам, пластическими массам, синтетическим смолам, воскам и т.д. На днях будем изображать все это на большой таблице. Далее предстоит такая же диаграмма по использованию водорослей. Но, несмотря на постоянную занятость, не оставляет тревожная мысль о вас, моих дорогих, и даже работа не отвлекает от нее. С водорослями дело, как будто, налаживается неплохо. Сегодня делал подсчеты, в первом приближении, сколько места и энергии надо для добычи йода, оказывается, что результаты подсчета вполне приемлемы. – Кажется, писал тебе, но напишу еще раз относительно Тикульки. Постарайся успокоить ее насчет ее учения. Во-первых, она несомненно делает большие успехи в письме, что видно из ее писем. Во-вторых, я не сомневаюсь, она выровняется в свое время. А в-третьих, и это главное, постарайся, чтобы ее детство было хоть сколько-нибудь радостным и ясным. Понимаю, что это сделать очень трудно тебе, но все-таки постарайся, пусть у нее останется, чем вспомнить детские годы. Рассказывай ей, что придется. Это даст ей и развитие и интерес. Радость жизни дают не большие дела, т.е. кажущиеся большими большим, а удачно найденные пустяки – бумажка часто радует более драгоценностей и неудобство, но поэтичное, приятнее больших удобств. Пусть же девочка пользуется, чем можно, если только можно. Скажи ей, что папа очень любит ее, и все время думает о ней, и что ему очень тяжело видеть свое бессилие и неспособность дать ей маленькую радость. 1935.IV.13. Надеялся, что сегодня, после выходного дня, получу от тебя письмо, но мне ничего не принесли. Сегодня, как и вчера, утром шел снег. Сейчас сижу с художником – даю ему указания, как расцвечивать диаграммы, и вспоминаю Анну Семеновну Голубкину.61 Скольких уж на своем веку я потерял – родных, близких, знакомых. Мне жаль, и было и есть, что дети мало восприняли крупных людей, с которыми я был связан, и не научились от них тому, что обогатило бы лучше книг. Вот почему я писал, чтобы Вася и Кира постарались научиться чему-нибудь от Владимира Ивановича,62 т.к. такой опыт в жизни едва ли повторится. Но нужно уметь брать от людей то, что в них есть и что они могут дать, и уметь не требовать от них того, чего в них нет и чего дать они не могут. Боюсь, что дети часто подходят к людям как раз наоборот и поэтому получают мало, или ничего не остается от общения. Это особенно у Васюшки. При случае постарайся узнать, напечатан ли перевод книги об изоляционных материалах, который я в свое время редактировал. Писем от Павла Николаевича я не получал, хотя и писал ему как-то, уже давно. Если будет возможность, узнай, как он живет и как работает. Очень хочется мне узнать о вас, жду каждый день известий, хотя и сознаю, что они мало имеют цены, так как приходят с опозданием. Скажи Оле, Мике и Тике, что напишу им в следующий раз. Но я не знаю даже, интересно ли то, что я пишу им, действительно же интересного писать не приходится. Все ли в письмах разбираешь? Только вы, мои дорогие, представляетесь мне близкими отсюда, а все остается бесконечно далеким и, признаться, совсем умершим, каким-то почти ненужным. В частности, о ВЭИ я вспоминаю так смутно, словно видел его во сне, и притом вовсе не весело. Замечательно, что даже фамилии большинства сотрудников, ловлю себя на этом, никак не могу припомнить, а о многих и просто не помню, что они существовали. Крепко целую тебя, дорогая, и всех вас, кланяюсь бабушке и всем. Пишите, если есть малейшая возможность. Еще раз целую тебя. Поцелуй Тику, Мика и Олю. Уходят, надо сдавать письма, да и места уже нет.

22–23 апреля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

Дорогая Олечка, последнее время я был в очень тревожном состоянии; думаю, это объясняется твоею болезнью, о которой, впрочем, не сообщалось мне вами. Вот видишь, дорогая, предупреждал я тебя против ночных сидений, а эта болезнь, несомненно, последствие их. Смотри же, береги себя впредь и не переутомляйся, а главное, непременно бывай на воздухе. Ты спрашиваешь о «Разговорах Гете с Эккерманом».63 Конечно, я знаю эту книгу и не только читал ее, но и изучал в свое время, впрочем давно, кажется в 1900-м или в 1901 году, когда тебя не было на свете. Она очень содержательна и важна еще потому, что просмотрена самим Гете.64 О Гете есть еще интересная книга – Метнера,65 а также Лихтенбергера.66 У Лихтенбергера дан перевод естественнонаучных и натурфилософских сочинений Гете, и в этом отношении она интересна, т.к. других переводов пока не выходило (если только не вышла книга о цвете, давно обещанная одним из издательств). – Меня давно интересуют вопросы генеалогические, и в частности о родственных связях писателей, как наглядном доказательстве наследственности и подбора. Я собирал материалы в этом направлении. А сейчас в «Правде» от 5 апр. 1935 г. № 94 (6340), стр. 4, попались данные о родстве Пушкиных с Гоголями и о связи их с Быковыми. Думаю, тебе интересно будет посмотреть на сделанную, на основании этой заметки генеалогическую схему....

По поводу этой схемы мне вспоминается: когда Васюшка был совсем маленький, он приходил смотреть, как я чертил подобные же, смотрит, смотрит, а потом заявит: «Ты, папа, неправильно пишешь». – Почему? – «Потому что изображаешь девочек квадратиками, а мальчиков кружочками, а надо наоборот, потому что девочки нежные, и их надо изображать кружочками». – Советую тебе собирать генеалогические сведения; когда прочтешь где-нибудь или услышишь, то записывай отрывочные сведения. Лучше всего записывать на лоскутках, но чернилами, а не карандашом, и складывать их сперва по алфавиту. А более связные сведения следует сразу же переводить в схемы и потом постепенно достраивать эти схемы и дополнять подробностями. Это очень обогащает понимание жизни, а кроме того постепенно накопляется материал весьма ценный, который всегда пригодится. На всякий случай сообщаю тебе, т.к. не уверен в сохранении моих записей, что моего отца звали Александр Иванович, деда – Иван Андреевич, прадеда – Андрей Матвеевич, прапрадеда – Матвей Иванович.67 Жену деда, мою бабушку, звали Анфиса Уаровна Соловьева, а вторую жену его – Елизавета Владимировна Ушакова, у нее была сестра Александра Владимировна, замужем за Готлибом Федоровичем Пекоком.68 Александра Владимировна хорошо относилась к моему отцу и его сестрам – Екатерине и Юлии. Дочь Александры Владимировны – Александра Готлибовна Пекок была известная певица, выступавшая в Милане под театральным псевдонимом Алина Марини.69 У моего отца был сводный брат Владимир Иванович и сестры Зинаида, Варвара, Людмила и сейчас не могу вспомнить имени четвертой (у меня очень ослабла память).70 Деда со стороны матери звали Павел Герасимович, а бабушку – София и опять сейчас не могу вспомнить далее71. Все они умерли до моего рождения, и ни бабушек, ни дедушек я в жизни никогда не видел, только мечтал о них в детстве. Суррогатом бабушки была для нас Александра Владимировна, но и ее я увидел, лишь поступив в Университет; но она вскоре же умерла, к моему огорчению. Зато были у меня тетки, Юлия – со стороны отца, которая меня воспитывала72, и мамины сестры – Елизавета, Варвара, Репсимия и София; из них осталась в живых только последняя. Был еще дядя – Аршак,73 но в отличие от теток, которых я очень любил, всех, а особенно тетю Юлю, как я называл ее, он был для меня совсем чужим человеком и я видел его очень немного. Дети тети Лизы умерли, они были близки мне, особенно Маргарита74, хотя и гораздо старше меня. Дети тети Вари куда-то исчезли. У Ремсо тети детей не было. Детей тети Сони ты знаешь.75 Тетя Юля не была замужем. Детей дяди Аршака я знал в детстве. Но потом они все исчезли из моего поля зрения, осталась одна Тамара76, дочь «Аршак-дяди». Ее сестра Нина обладала замечательным голосом, но умерла вскоре после окончания консерватории (или филармонии скорее). У нее был красивый серебристый тембр, очень редкий77. Дочери Сони тети умерли. Умерли и мои сестры Валя (Оля)78 и Гося (Раиса). Наши фамилии в XVIII в. писались Флоринские и только в XIX в., неправильно, стали писаться Флоренские, а еще раньше ее писали Флиоринские, так что некоторые ветви стали писаться Флёринские. Крепко целую тебя, дорогая Оля, поправляйся скорее, слушайся советов. Кланяйся своим товарищам. Еще раз целую тебя.

27–28 апреля 1935 г, быв. Филиппова пустынь

Дорогая Оля, недавно писал я тебе, а теперь хочу продолжить рассказ о наследственности в нашей семье. Очень важно знать, от кого что получил и что именно вообще получил. У каждой наследственной линии есть свое качество или свои качества. Прежде всего, по восходящей мужской линии, т.е. по линии Флоренских-Флоринских. Этот род отличался всегда инициативностью в области научной и научно-организаторской деятельности. Флоринские всегда выступали новаторами, начинателями целых течений и направлений – открывали новые области для изучения и просвещения, создавали новые точки зрения, новые подходы к предметам. Интересы Флоринских были разносторонние – история, археология, естествознание, литература. Но всегда это было познание в тех или иных водах и организация исследования. Мне неизвестно ни одного Флоринского с выраженными художественными способностями ни в какой-бы то ни было области искусства. С другой стороны, у Флоринских было стремление к самовоспитанию, к духовной тренировке себя. По женской линии отмечу, прежде всего, Ивановых, род моей прабабушки. Этот род отличался талантливостью и блеском; от него, по-видимому, идет склонность к живописи. По характеру этот род был, сколько я знаю, очень неупорядоченным, в противоположность Флоринским, размашистым, нехозяйственным, богемным. Из него, между прочим, происходит известный передвижник – художник Иванов79. Прабабушку мою звали Екатерина Афанасьевна. Она была замужем за Уаром Ефимовичем Соловьевым, врачом. Род Соловьевых, сколько мне известно, был весьма талантлив и блестящ. В записках Погодина рассказывается о блестящем ответе на университетском экзамене в Московском университете двух студентов, из ряду выходящих – Ивана Сергеевича Тугенева и Конкордия Уаровича Соловьева. Все три брата моей бабушки, Анфисы Уаровны Соловьевой80, блистали в юности, но прожигали свою жизнь и ничего путного не сделали. Семья Соловьевых была музыкальна, бабушка хорошо играла, но еще более сильной музыкантшей были ее близкие родственники – Елизавета (вторая жена моего деда) и Александра Владимировна Ушакова, всецело поглощенные музыкой. Другом дома был известный романист Гурилев,81 который все свои произведения пропускал через критику дома Ушаковых и затем Флоренских. Со стороны рода моей матери, а твоей бабушки, наследственность выражается в ярком ощущении материи и конкретного мира. Красота материи и ее положительность – вот что унаследовали мы от рода моей матери. И еще, мне кажется, связанное с первым, – это музыкальность и склонность к живописи, точнее сказать не к живописи, а к цвету, к колориту. V.2. Еще о Флоринских-Флоренских. Все они (т.е. вообще говоря) были инициативны, изобретательны, предприимчивы, открывали, малые или большие, но новые области для мысли. Но, замечательная судьба: никогда никто из них не снимал жатвы с засеянных им полей и либо уходил из жизни, либо дело отходило от него, а пользовались жатвою другие, или же вообще никто не пользовался, и она гибла, по крайней мере, для своего времени. Как пример: попечитель Казанского учебного округа проф. Флоринский, автор «Домашней медицины»82 сейчас признается родоначальником евгеники, но только сейчас, т.е. лет через 70. (Для других примеров нет места.) А в нашем роде все поколения мечтали об одном: хотя бы под старость зажить тихо, занимаясь маленьким садиком, – и никому это не удавалось. (Мне почему-то припомнилось, как брат мой Шура в детстве все время насаждал растения, а чуть они начнут прорастать и укореняться, он их вытаскивал и приносил с радостью показывать: «Вот, проросло, принялось!») Дорогая Олечка, я пишу тебе совершенно серьезно и требую, чтобы ты была благоразумна и заботилась о своем здоровье, все же прочее – второй очереди. Ты должна верить опыту жизни не только моему, но и целого рода, родов, т.к. именно неблагоразумие в этом отношении было уже не раз причиною гибели и глубокой раны в сердцах близких. В твоем возрасте бравирование неблагоразумием кажется возвышенным. Но оно не возвышенно, а просто объясняется незнанием природы и неумением рассчитывать, что более и что менее важно.V.1З. Получил письма и вижу, как справедливы мои опасения. Старайся кушать, что есть; заправляй чем-нибудь, украшай какой-нибудь зеленью. Это ничего, что ты не занимаешься, лишь бы была здорова. Крепко целую свою дорогую-дорогую дочку. Пусть она будет спокойна, бодра и весела и живет в расчете на будущее. Портрет, мною присылаемый, я испортил некрасивым лаком.83 Его можно удалить, выдержав портрет в спирте. Но если цвет портрета не очень вам не нравится, так лучше уж не трогайте лака.

27 мая 1935 г., быв. Филиппова пустошь

1935.V.27. Соловки. № 20. Дорогая Аннуля, на днях отправил вам письмо. Начинаю новое. От вас нет известий, очень беспокоюсь. Тут сразу стала весенняя обстановка. Сегодня озера здешние оказались без льда, хотя еще вчера был лед – черный и черно-темно-зеленый. Снега остались лишь небольшие пятна в лесу. Канальцы – сообщения между озерами полны водою – темно-коричневой от торфа. Кукуют со вчерашнего дня кукушки. Сегодня видел первую лягушку. Муравьи копошатся и строятся – каждый несет что-нибудь, кто веточку, кто щепочку, кто травинку или хвою. Появляется трава, сегодня съел несколько листочков снитки. Около лаборатории расцвело несколько маргариток. Дорожки почти внезапно просохли – тут ведь либо торф, либо песок, а дорожки устроены недурно. Круглые сутки светло, и не можешь решить, что, уже светло или еще светло. Если не ошибаюсь, в 10 1/2 часов или позже видел еще закатный диск солнца. Но все думаю о вас, моих дорогих. V.30. Стоит погода самая неустойчивая. Вчера целый день валил снег, было холодно; сегодня – тоже снег утром. Временами светит солнце, а потом снова небо нахмурится. С утра до ночи (которой нет) и с ночи (которой нет) до утра кукует кукушка, у самой лаборатории. Лежат груды еще нерастаявшего снега. Сейчас, накануне выходного дня (впрочем, теперь выходные – ударники) сидел на нашем озе84 у беседки. Солнце еще высоко, хотя без четверти десять. Холодновато. Не умолкает кукушка. Все думаю о вас, моих дорогих, и чем больше – тем грустнее. VI. 1. Дни серые, и ночи тоже, днем сумеречно, ночью не темнее. Вот вчера в 11 ч. ночи еще скользило между темных облаков, в щели, закатное солнце. Здесь ведь оно не ложится, падая вниз, а движется почти горизонтально. А сейчас, 7 ч. утра, сумрачно, падает обильный снег, холодно.

Вечером. Целый день валил снег, очень холодно, метелица. К вечеру все оказалось заваленным снегом, трава, дома под снежным покровом, из всех щелей выбиваются холодные струи и снег: норд-ост. А между тем, вот 3-й час ночи, на дворе светло и сразу видно, что не зима. Как будто мы у южного полюса, а не у северного: ведь на крайнем юге как раз теперь зима, а у нас сущий декабрь. Вьюга такая, что трудно выйти за дверь. VI.2. Сегодня опять все то же – вьюга, метель, снег; пейзаж совершенно зимний. Лишь под вечер снег перестал выпадать и на дороге слегка подтаял, так что сделалась грязь. Только что вернулся из Кремля, ходил получать твою посылку – папиросы. Как раз у меня не было никаких ни папиросных, ни махорочных запасов85. Но когда вернулся, опять пошел снег. – Вот я все пишу вам про погоду, хотя думается только о вас, но этого не напишешь. Вспоминаю малейшие подробности прошлого, о каждом из вас отдельно. О том, как я ждал Васюшку, года за 3 до его рождения, как чувствовал, что он где-то есть уже, хотя я и сам не знал, где и как. Когда он только что родился, то посмотрел на меня и было ясно, что он узнал меня. Но это было только несколько мгновений, а потом сознательность взгляда исчезла. Припоминаются все его первые движения и проказы. Помнишь, как он спустил в щель пола коробку визитных карточек, карточку за карточкой, как старался над этим и торжествовал, что удалось! Припоминаю, как почувствовал Кирилла, в поезде, когда я ехал домой и разговаривал с одним молодым рязанцем. Тебя я почувствовал летом 1905 года, когда возвращался из Тифлиса и, попав не на свой поезд, заехал в сторону, так что пришлось высадиться на маленькой станции и прождать целый день своего поезда в полях и на лугах. Это было 15-го августа. Олечку почувствовал, как пришедшую, как идущую взамен Вали,86 Мика – как идущего взамен Миши,87 а Тикульку – как саму по себе, как мое утешение. Помнишь, как Кирилл любил кошек и наряжал их и плакал, что у него нет хвоста. Тут живет крупный кот, и я, как посмотрю на него, вспоминаю страсть Киры. Помнишь, как Оля обиделась на меня за янтарь и сказала тынтарь. Помнишь, как Кирилл возился с Олей и все твердил, что это его собственная сестра. Мик особенно припоминается, м.б. потому, что пишу для него. Впрочем, пишу, всех имея в виду, и сливаются черты и образы всех, начиная с меня самого в детстве: тут и Вася, и Кира, и Мик. – Помню, раз водил вечером гулять Васю. Идем вдоль забора к Вифании88 и вдруг меня пронзило ощущение, что я – не я, а мой отец, а Вася – это я, и что повторяется, как папа меня водил. Всех вас чувствую в себе, как часть себя, и не могу смотреть на вас со стороны. Помнишь, как был пожар в Лавре, Васюшка заволновался и сказал, что перестанет собирать марки (его тогдашняя страсть), если пожар прекратится. Ему наверно тогда было менее 7 лет. Дорогая Аннуля, прошлое не прошло, а сохраняется и пребывает вечно, но мы его забываем и отходим от него, а потом, при обстоятельствах, оно снова открывается, как вечное настоящее. Как один поэт XVII века написал:

Die Rose, den dein auber Auge Sieht

Sie ist von Ewigkeit in Gott gebliiht

– Роза, которую видит твой внешний глаз, она от вечности процвела в Боге.89 VI.4–5. Крепко целую тебя, Моя дорогая. Сегодня, наконец, светит солнце.

21 июля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

1935.VI.21. Соловки. №22. Дорогая Аннуля, 18-го получил твое письмо №17 от 7.VI (а также от мамы), а 19-го №18 от VI.10. Надеюсь, Васюшка уже вернулся из поездки и поживет с вами, так что тебе будет веселее. Но прежде всего пишу о делах. Послать тебе доверенности письмом нельзя. Но завтра высылаю их тебе чрез учреждение, так что тебя, очевидно, вызовут для их получения. Доверенности эти можешь передоверить кому-нибудь, кому получить по ним проще, чем тебе. Писать доверенности на имя Бориса Васильевича90 я не мог, т.к. не знаю его адреса, да и не хотел его беспокоить получением их. – За несколько дней, прошедших между прошлым письмом и этим, вся местность вокруг нас изменилась неузнаваемо, в связи с наступившими теплыми днями. При круглосуточном свете рост идет здесь у растений с неописуемой быстротой, буквально часами. Сейчас все одето пышной зеленью, нежной и богатой, все в цвету. Бесконечные сплошные заросли черники и голубики покрывают здесь почти все пространство в лесах и вдоль дорог; к тому же в этом году цветение необыкновенно сильное. Много морошки, тоже в цвету. Цветы ее белые, крупные, вроде клубничных, а листья несколько напоминающие листья мальвы. Вылупились бесчисленные майники, как у нас (двулистные), но еще не зацвели. Около наглей лаборатории посажены две черемухи, они в цвету сейчас. На дворе и в бывшем саду, поросшем травою, вокруг сгоревшего храма, множество незабудок и маргариток. Встречаются болотные лютики. Есть интересные лишаи, папоротники, плаун. Два растения без определителя я не мог определить, они новые для меня, но оба, очевидно, из вересковых. Встречаются багульник, собирающийся расцвести. В промежутках между занятиями, минут на 5–10, я по несколько раз хожу по озу или на озеро, то и другое очень живописны. Мои сожители купаются в озере,91 но я не решаюсь, так как берега топки и затянуты сапропелем, а с «пристани» – глубоко, говорят, 10 и более метров. Вода в озере чистая, но красного тона. Умом я понимаю, что тут очень красиво и что наша местность лучше хорошей дачи.92 Но сердце все же не лежит к ней. Иногда хожу пройтись в 2 или 3 часа ночи; это ничем не отличается от дня, только несколько свежее. Но и днем здесь тепло, только тепло на солнце, а не жарко. Воздух очень мягкий и весьма чистый, курортный. Местность неровная – вся изрезана озами, высотою до 20–30 метров, пожалуй. Всюду большие и малые валуны – «окаменелые волки», как гласит древнее карельское предание. И всюду, куда ни пойдешь, осаждают рои комаров, в лесу, на озере, по дорогам и во дворе; залетают и в комнаты. Чуть было не забыл сообщить: обе твои посылки получил, теперь у меня есть все решительно, пожалуйста, не присылай больше ничего, пока я сам не напишу вам. – До сих пор я так и не знаю, родился ли у Кати93 кто-нибудь; напиши. Присылаю тебе цветок морошки; вероятно никто из вас, разве кроме Васи, не знает, как она растет, так что будет интересно посмотреть. Тут встречается замечательно милое кустарниковое растение, карликовая береза, Betula nana. Сегодня сорвал для тебя веточку, пришлю, когда подсохнет. Она похожа на обыкновенную березу, то есть по листьям и по сережкам, но кукольную, с мелкими изящными листочками, тонко зазубренными. Сегодня узнал, что одно из растений, мне неизвестных, называется по местному чернуха. Вероятно, оно из вересковых, с тонкими узкими листочками, расположенными, как хвоя у ели – растение травянистое. На нем бывают черные ягоды, напоминающие чернику и держащиеся до конца весны. Ягоды эти считаются вредными, но, говорят, монахи в прежнее время варили из них квас. Пока писал это письмо, в природе опять изменение: распустилось множество вороньего глаза. Растение это очень изящно. Цветок его здесь не белый, как у нас, а слегка тронутый розовым тоном, особенно у концов лепестков. Вид кажется новый для меня – очень мелкие растения. Вышли листочки папоротника, но я забыл его название: лист на тонком, жестком, словно из конского волоса, стебле, по форме же лист перисто-разрезной, вроде как у орлеца. – Меня занимает вопрос, получили ли Вы письмо с зарисовкой с меня; было бы жаль, если бы она пропала, так как ее делал неплохой художник.94 Мы с белыми ночами совсем потеряли суточный ритм. После обеда, то есть с 7 часов, обычно спим 111 / 2 2 часа, а затем снова принимаемся за работу и просиживаем всю ночь, под утро лишь ложимся спать. Впечатление, как если бы в сутках было два дня, а не один.95 Хорошо бы круглый год иметь белые ночи, но к сожалению, уже скоро начнется поворот к обратному, то есть к черным дням. Надеюсь, ты напишешь, каким приехал Васюшка, так что и не спрашиваю тебя. Напиши непременно о здоровье всех вас, в особенности о своем собственном и об Олином. Окрепли ли Тика и Мик? Давала ли какие-нибудь советы по музыке Мария Вениаминовна? Продолжает ли Васюшка горбиться? Я так и не знаю, получила ли от Павла Николаевича мое белье и прочие пожитки? Очень скучаю по тебе, по всем вам. – Доверенности тебе (две) отправлены, но не знаю, скоро ли дойдут. Если будет случай, узнай, вышла ли в свет книга об изоляционных материалах, которую я когда-то давно редактировал. Было бы досадно, если бы пропал даром большой труд, на нее затраченный. О судьбе ее должен знать Михаил Владимирович96 – В качестве кого поехал с Кирой Никита?97 Пусть Кира напишет, что именно должен он делать для обследования условий развития уровской болезни.98 Я писал ему кое-что на эту тему, то есть помимо намеченной программы, но по-видимому письмо мое не дошло. Очень рад его работе в Радиевском институте. По правде сказать, Владимир Иванович99 единственный человек, с которым я мог разговаривать о натурфилософских вопросах не снисходительно, все прочие не охватывают мира в целом и знают только частности. Крепко целую тебя, дорогая Аннуля. Заботься о своем здоровье.

29 июля 1935 г., быв. Филиппова пустынь

1935.VI.29. Соловки. №23. Дорогая мамочка, прежде всего пользуюсь случаем поздравить тебя с наступающим семейным праздником (11 июля), а также Люсю.100 Хотя это и преждевременно, однако не знаю, смогу ли написать после, поэтому делаю сейчас. Письмо твое от 7.VI получил 18.VI и удивился, узнав о нахождении Лили в Москве. Никто не сообщил мне об этом. Поцелуй ее от меня. Здесь все покрылось зеленью и множеством цветов. Огромные заросли черники, голубики и морошки, такого изобилия мне не приходилось видывать. Зато совершенно нет ни земляники, ни клубники, ни смородины, ни шиповника, ни дикой малины, ни, что странно, княженики. Тепла настоящего все еще нет. На солнце можно быть в рубашке, но иногда и на солнце свежо. Ветер непрестанный, воздух влажный и мягкий. Красивы виды, особенно на бесчисленные озера. Краски нежные. К ночи, т.е. часов с 11, и утром, т.е. с 1 ч. ночи, небо и облака переливают всевозможными цветами. Море я видел только издали, оно что-то мало привлекательно, несмотря на изрезанную береговую линию и бесчисленные острова.101 Вероятно это ты прислала мне в посылке табак. По вечерам, за чаем, угощаю им своих сожителей по лаборатории, и они остаются весьма довольны. VII.6. Видимо, у каждого рода есть свой закон, от которого не уйдешь. Об этом я размышлял много раз, но на личном опыте сталкиваешься с подтверждением этого правила и невольно размышляешь снова. Мой прадед был оторван от своей семьи и не имел родственных связей. Умер он молодым, и дед рос без отца. Отец тоже рано осиротел, и тоже почти не было у него родственников, кроме тети Юли. Я своего отца видел мало, всегда он был в разъездах.102 Мои дети все время росли без меня, бывал я дома лишь наездами, а теперь и совсем оторван от них. Вот, пять поколений – и одна и та же участь. Так же – и с книгами. Все поколения любили книгу, тратили на нее всякую свободную копейку, ограничивали себя во всем, – и лишались по той или другой причине всего, что успели собрать. И еще. Все поколения любили растительный мир, все мечтали хотя бы под старость заняться садиком, и никому это не удавалось. Род – целое, а не сумма последовательных поколений. Размышлял я об общих свойствах членов нашего рода, даже далеких ветвей его. Избыток инициативы, несистематичность образования у всех вела к малому коэффициенту полезного действия, к несоответствию затраченных усилий и полученных результатов. Во всех областях они открывали новые пути, но открывающие эти пути никогда не пользовались своим открытием, т.к. не доходили до конца. Вероятно это – следствие отсутствия твердого руководства в семье. Крепко целую тебя, дорогая мамочка, Люсю и Лилю и поздравляю всех вас.

15 августа 1935 г., быв. Филиппова пустынь

1935.VHI.15. №27. Соловки. Дорогая Аннуля, вчера 14.VIII, получил твое письмо от 3.VIII, №27. Ты пишешь, что Вася дожидается моего письма; но ведь уже давно я писал ему, только не помню, на твой адрес или на мамин. Разве это письмо не получено? М.б. оно лежит у мамы? Хорошо, что ты хотя бы по письмам знакомишься с географией. Но следовало бы приучать детей к карте, чтобы они отыскивали на ней места, о которых слышат и, кроме того, вычерчивали бы все проделанные каждым пути. Пусть у каждого будет свой цвет, тогда картина путешествий будет наглядной. Поэтому же мне хотелось бы насадить в садике растений всех мест, где бывали или о которых слышали дети и ты, – как живую память о местах. – Тут настала осень. Темные холодные ночи, серая погода, дожди. Бывает видна луна, давно не виданная. Появились грибы, довольно многочисленные, созрела и уже сходит морошка, созрели черника и голубика.103 Морошки было много, черники вообще мало, а голубичные заросли покрывают всю поверхность острова, но ягод в этом году, сравнительно с прошлым (как говорят), не много. В сравнении же с Посадом ягоды конечно весьма много, стоит выйти за дверь и можно набрать тут же, у усадьбы. Но все же, иногда запариваем морошку и получаем полукисель-полуваренье. Вместо чая завариваем голубику и отчасти чернику, много кислот (молочной и лимонной) и вяжущих веществ, не говоря уже о цвете. Грибы варим. Главным образом попадались лисички, твои любимые, которых здесь много; но последние дни находятся подберезовики, подосиновики, белые – в очень небольшом количестве, опята. Сегодня, по случаю дня рождения одного из сотрудников, были даже испечены два пирога – с грибами и с черникой. – Меня заинтересовал вопрос, сколько отходов получается при чистке морошки. Оказалось: один раз 12,9 %, а другой 9,1 %. – Как-то тебе писал, но пишу снова: непременно надо приучать детей к заучиванию наизусть хороших стихов, это развивает память, обогащает язык и питает благородными образами. Пусть заучивают, что кому понравится, но не пустяки. А то, за неимением хорошей пищи, в памяти заседает хлам, бессодержательный и безвкусный.

В подарок тебе, к 24-х летию нашей свадьбы, посылаю тебе портрет.104 Это – работа хорошего художника, все говорят, что есть большое сходство; но мне судить о нем трудно.105 Во всяком случае лучшего здесь не получишь. На фоне – водоросли, на память о работе того времени. Получали ли вы высушенные растения, вложенные в письма? Хорошо, что Мик все-таки поехал несколько проветриться и освежить впечатления. По- видимому моих доверенностей ты все же не получила, да одна из них вероятно уже не нужна. Не знаю также, получила ли ты прошлогодние доверенности, посланные летом. – Часто вспоминаю маленькими Андрея, Госю, Валю, также Шуру и Люсю, особенно первых. Все воспоминание относится ко времени за 30–40–45 лет тому назад, и даже больше, но стоит живо перед глазами, словно происходит сейчас. Госю и Андрея я много носил на руках, водил их гулять и рассказывал им сказки. С Андреем собирал в Сураме чернику, карабкаясь по кручам, причем на одной руке был Андрей, а на другой большая корзина, с которой ходили на рынок за провизией. Вероятно, Андрей забыл, как это было, он был тогда мал, от 2-х до 4-х лет. Помню, как он родился, я тогда кончал курс гимназии. Он, маленький, очень походил на деда, Ивана Андреевича, с новорожденного его я сделал по этому случаю зарисовку. А потом сходство совсем исчезло. Когда кто-нибудь у нас собирался рождаться, нас собирали в одну комнату и мы спали на матрасах, разложенных на полу, так что получалось вроде пикника. А утром нам показывался новый брат или сестра, и мы окружали его при первых купаниях, но боялись дотронуться до него. Университетские годы в памяти гораздо бледнее, как и все позднейшее, кроме относящегося к тебе и к детям. Как будто кроме вас никого и ничего за это время у меня не бывало. Крепко целую тебя, дорогая. Надеюсь, ты теперь уже не скучаешь, т.к. дети вернулись домой.

5–6 сентября 1935 г., быв. Монастырская кузница

1935.IX.5–6. Соловки. № 29. Дорогая Аннуля, письма твои получил, и без №№, и открытку, и № 28 от 23 августа. Очень досадно, что мои письма приходят с опозданием. Сообщи, получили ли вы вид на лабораторию, портрет и сухие растения. Спрашиваешь, есть ли у тебя ошибки. Да, есть, запятых же вовсе нет. Мне мило и то и другое, последнее без оговорок, а первое с оговоркой: было бы все ничего, но я боюсь, что твои ошибки от переутомления. С 30-го августа я живу на новом месте.106 Это – старинный монастырский дом возле Кремля. Стены толстые, в нижнем этаже, с высокими каменными сводами, была когда-то монастырская кузница. Мое помещение во втором этаже, с особым входом по ветхой приставной (наружной) лестнице, как на голубятню. В помещении 2 комнатки, одну занимаю я с работником б. Лаборатории, в другой живут почти всегда отсутствующие технические работники. Готовим себе сами на плите, которая тут же, в комнате. Питаемся почти исключительно овощами, т.е. в моем вкусе. Дом расположен на берегу Святого (ныне Кремлевского) озера. Это – большое, в значительной мере искусственно вырытое озеро длиною около 1 км и шириною до у км. Оно так близко к основанию дома, что из нашего второго этажа берега не видно, словно дом высится прямо над водою. Озеро в ясную погоду голубое, в серую – соловое. Последнее время нет-нет, а выглянет солнце, правда, лишь на время и большею частью светящее жидким северным светом. И дождит не сплошь, а временами и слабо. По виду из окна можно подумать, что находишься в Италии или Швейцарии. С лестницы слышится громкое эхо, от других строений: стоит кашлянуть, чихнуть или крикнуть, как еще громче возвращается повторение. Думаю, такое эхо было бы интересно послушать детям. Но и это жилище – временное, даже кратковременное. Перевозка и передача лаборатории произвела на меня тяжелое впечатление: ведь в лабораторию было внесено много старания, изобретательности и любви. Работы, естественно, прекратились. Вид опустелых и засоренных комнат стал мне настолько тяжел, что я был даже рад, взяв свой посох и котомку, уйти оттуда. Все напоминает о тленности всех земных дел и учит сознавать себя, «яко страннии и пришельцы».107 В настоящее время я работаю во вновь образованном Конструкторском бюро;108 пока главным образом занят писанием заявок на ряд наших изобретений, по переработке водорослей и использованию альгина и альгината. Кроме того надо написать несколько статеек. А далее, совместно с одним химиком и под его возглавлением, придется заняться проектированием химических заводов. – Посланную тобою книгу я получил.109 Если мои вещи уже получились, то в книгах ты найдешь «Таблицы физических констант» и (без переплета) издание кажется Академии Наук орочонских или тунгусских текстов со словарем.110 Эти две книжки (обе тонкие) мне пришли. Посылок мне не присылай, разве что папирос. Луку у меня в этом году очень много и притом прекрасного, здешнего; просто хотелось бы вам послать отсюда. Вообще у меня все нужное есть, покупать негде, да и не нужно. Единственное, чего хочу – чтобы ты получше и повкуснее кормила детей. Между прочим, вкусное получается кушанье из репы, капусты, грибов и хорошо разваренной чечевицы, лука и укропа; в холодном виде это кушанье трудно отличить от печеных баклажан. Но его необходимо протушить основательно. 09.VIII. Получил твои письма № 28 и 7-го, вчера, №29. О дне свадьбы я помнил, но ошибался в счете числа лет. Мне тяжело, дорогая, что ты все неспокойна, что-то придумываешь и напрасно мучишь себя. Хлопотать не для чего, приезжать было нельзя. Очевидно, по моим письмам ты не имеешь ни малейшего представления о характере моей жизни и все примеряешь ее к сковородинской; но это большая ошибка, все совсем не так, однако как – не могу объяснить, не поймешь. Готовили мы 1/2 года сами, т.е. собственно главным образом один из сотрудников, получали сухой паек. Теперь я перешел в столовую. Муку нам выдавали тогда. Ни о каких запасах не м.б. и речи. Разговоры о приезде брось, очень прошу тебя. Крепко, крепко целую тебя и вспоминаю, как трудно было жить тебе со мною 25 лет.

24–25 сентября 1935 г.,

быв. Монастырская кузница

1935.IX.24–25. Соловки. №31. Дорогая Аннуля, пишу тебе ночью и в крайней спешке: завтра утром последний срок письма, а между тем надо срочно переселяться в Кремль, собирать вещи, укладываться.111 Видишь, как мучительно в моем положении иметь лишние вещи.112 А у меня библиотечные книги, казенное кое-что носильное, матрац, и обо всем надо думать, куда это девать и как нести. Хорошо еще, что нести недалеко. Сегодня получил твою посылку с луком, маслинами, папиросами, тетрадью и блокнотами, а 2 дня тому назад – с яблоками. Все дошло вполне хорошо, яблоки не испортились, кроме десятка. Хотя все это было приятно получить, потому что от Вас, но мне мучительно думать, как вы лишаете себя последнего, тогда как у меня всего наверно во много раз больше, чем у вас. Нужно тебе думать о детях и о себе. Письмо твое получил (№31 от IX, 23). Дорогая Аннуля, я же понимаю, что тебе трудно, тяжело, беспокойно и грустно. Но все же надо стараться с большим душевным миром воспринимать окружающее, а главное – близких. Я верю в своих детей, и разные шероховатости пройдут в свое время. Это дело возраста. А, кроме того, им ведь тоже не легко дается жизнь. Вот Васюшка, бедный, дожил до 24 лет, а не видел спокойной жизни и радости. Если может хотя бы некоторое время порадоваться, то старайся радоваться за него и с ним. Другие – тоже. Тика, пишешь, болезненно застенчива. Как ясно я понимаю ее состояние: это и наследственное, и благоприобретенное, от постоянных ударов. Я рос в иных условиях, да и то не могу справиться с таким же чувством, только стараюсь носить маску, как будто застенчивости нет. Старайся же вовлечь ее в какие-нибудь занятия и игры, чтобы она не так ощущала свое одиночество, пусть в ней разовьется немного уверенности в себе. Ты ошибаешься, что у нее нет памяти: это растерянность в мире, от постоянной неуверенности в себе и в окружающем. Как только она почувствует свои силы, так и беспамятство пройдет. А для этого надо добиться, чтобы хоть что-нибудь маленькое она усвоила настолько твердо, чтобы неуверенности быть уже не могло. Ей непременно надо помогать в уроках, хотя бы часть делать за нее. Стоит ей заработать 2–3 поощрения, как она развернется и дальше дело пойдет само собою гладко. Попробуй взяться за какую-нибудь из ее ошибок в арифметике или в орфографии и множество раз, невзначай, спрашивать ее на эту тему, чтобы правильный ход она усвоила досконально, совсем твердо. Затем возьми еще что-нибудь. Когда у нее образуются в сознании отдельные твердые точки, опоры, появится и уверенность, и она дальше сама станет укреплять также другие слабые места. И тебе надо быть активнее. Постарайся вовлечь детей в игру – припоминать немецкие слова и фразы, мотивы, сравнивать и т.д., например, кто вспомнит больше слов на такую-то букву или с таким-то окончанием, кто вспомнит и подберет больше мотивов и т.д., если будут делать ошибки, это неважно, пусть поправляют друг друга и даже пусть остаются с ошибками. Главное – это развить привычку, главное – постоянное упражнение, и это в любой области. Одним натиском ничего не сделаешь. Пусть Вася и Кира показывают детям минералы, называют их и характеризуют; очень важно характеризовать со стороны применения или каких-нибудь ярких особенностей. То же – с растениями и т.д. И Тику обязательно вовлекать сюда же, сообщая ей то, что ей может быть интересно и доступно.

Крепко целую тебя, моя дорогая, не унывай.

30 сентября 1935 г.,

Кремль, быв. Никольский корпус

1935.IX.30. Соловки. № 32. Дорогая Аннуля, вот я снова переменил место своего жительства. Сейчас обитаю в Кремле. В камере множество людей, что-то и счета им не знаю.113 Конечно, при таких условиях не только занятия, но даже и письмо становится невозможностью, тем более, что писать не на чем, т.е. нет стола. Работаю в проектном Бюро, занятия дважды в день, так что возвращаюсь после вечерних занятий часов в 11 с чем-то. Хорошо хоть то, что люди в камере приличные, из Бюро. Х.01. Пока писал это письмо, пришло время вновь переселяться, вероятно завтра. В камере нас будет пятеро, а может быть и четверо. Тут теперь явна уже близость зимы: хотя деревья стоят в золотом и бронзовом уборе, однако иногда идет снег, правда скоро тающий. Временами дуют холодные свирепые ветры, а потом сразу прекращаются. Ты интересовалась моей едой: обедаю и завтракаю в ИТР-овской столовой, готовят там хорошо и, на мое счастье, мясная еда, которую мне приходилось кому-нибудь отдавать, теперь бывает редко. Вообще я вполне сыт, и мне тяжело думать о том, что вы не обеспечены даже необходимым. На службу мне из Кремля ходу минут 8, дорога идет по набережной Святого озера, и за ним – красивый золотой лес. Озеро глубокое, уровень воды все время разный, так как воду то напускают через шлюзы из других озер, то спускают для нужд электрической станции. В ветер по озеру бегут настоящие волны, разбивающиеся о каменную облицовку набережной. Досадно мне, что я, почти закончив первую песнь «Оро», не могу из-за переселений доделать эту вещь. В неоконченном виде я читал ее одному знакомому, знатоку ДВ и Забайкалья и получил от него одобрение. Хотелось бы, чтобы она была прочитана вами, так как пишется только для вас. Недавно узнал о высокой технике здешних древних построек: в каменной стене, толщиною в 1–1 1/2 метра, устроена тепловая и противосыростная изоляция из слоя древесного угля. Здание начала XVI века. Х.03. Сегодня получил письмо от мамы, но не знаю, получила ли она мое. Сообщает, что Кира все еще не приехал. Надеюсь, что ты сообщишь мне обратное. Вчера переселился в новую квартиру. Сейчас нас там четверо, но будет и пятый. Эта комната, размерами ... для четверых, довольно свободная.114 Большинство зданий здесь старинные, с толстыми каменными стенами. У нас, с чердака, деревянные кровати; по вырезанным ножом надписям видно, что кровати сделаны в первых годах XX века, конечно домашней, самой простой работы, именные, т.е. с именами старых владельцев. Однако, не знаю почему, в Кремле и в Кремлевских помещениях ничуть не чувствуется старина, нет никакой поэзии древности – бездушно все и трупно. А казалось бы, должно быть иначе. Это впечатление у меня не только не проходит, но усиливается. Крепко целую тебя, дорогая.

21–22 ноября 1935 г.,

Кремль, быв. Никольский корпус

№38. 1935.XI.21–22. Соловки. Дорогая Аннуля, наконец-то получил твое письмо, №37, от 5 ноября. Начну с ответа на твои вопросы. Присылать журнала мне не надо: читать один журнал – все равно, что ничего не читать, да и держать его негде. Все равно за наукой следить мне не приходится, уже и сейчас я безнадежно отстал. Мне ясно, что моя научная работа закончена и что вернуться к ней я никогда не смогу. Ведь научная мысль требует непрестанной и упорной работы над собою, и плоды появляются лишь в итоге жизненного накопления. Мое же накопление все рассеяно, заниматься же наукою кое-как считаю недобросовестным и бесцельным занятием. Спрашиваешь о посылке Сергея Алексеевича115. Я получил за последнее время 2 посылки, одну папиросную, другую – с консервами и т.п., а ранее получил яблоки (одна посылка) и лук с маслинами (другая). Которая из них Сергея Алексеевича – не знаю. Во всяком случае, поблагодарил его за внимание и память. В последний раз в посылке содержались буковые орешки, напомнившие мне детство и Кавказ. Откуда они? А главное, зачем лишаешь детей последнего и присылаешь мне, то, что хотелось бы передать им. Еще раз прошу, если хочешь заботиться обо мне – заботься о детях и о себе, в этом мне гораздо больше радости и поддержки. – Если Елена Владимировна116 сообщит тебе о своем замужестве, поздравьте от меня. Относительно чтения: мне не хотелось бы этого, т.к. там только отрывки, а у меня 1-ая песнь написана почти вся, и это гораздо больше и цельнее, чем то, что у тебя. Когда закончу совсем, то перепишу для тебя и, если будет возможно, пришлю.117 С Тикой, да и прочими также, старайся как можно чаще писать диктанты, каждый день, хотя бы по нескольку строк, и потом разбирай ошибки. В короткое время грамотность придет, если будешь делать так. Я уверен, что у Тики не неспособность и не беспамятство, а неуверенность в себе и отсутствие настоящей школы. Музыка, изобразительное искусство, архитектура могут стать прочными элементами образования, если произведения не просто воспринимать, но и активно продумывать. Для неподготовленных поэтому очень полезно обсуждать совместно (хотя бы даже делая ошибки), анализируя вещь, находя слова для охарактеризования тех или других моментов, усваивая терминологию и строя различные схемы произведения, как целого. Это относится ко всем отраслям: надо научиться охватывать целое, а для этого надо научиться характеризовать его, как целое, в первом приближении, затем во втором и т.д., детализируя и осложняя свое высказывание дополнительными моментами. Даже такие примитивные ответы, как «роман состоит из вступления, изложения и заключения», по-видимому пустые, уже дают нечто, ибо заставляют подумать о каком-то, хотя бы в самом первом приближении, расчленении. 1935.XI.22. Рад за тебя, что ты занимаешься насаждениями в саду или во дворе. С детства я страстно любил растения, разговаривал с ними и жил как с самыми близкими друзьями.118 Может быть именно потому я не стал специально изучать растения, это казалось слишком холодным. Но всегда жила тайная мысль когда-нибудь впоследствии, ликвидировав все то, чем должен заниматься, обратиться к растениям и пожить с ними тесно, как в детстве. Мечтал о том же мой отец. Мечтал о том же дед. Но никому не удалось осуществить это желание. Поэтому я доволен, что осуществляешь его ты, хотя бы частично. Жаль только, что в нашем, московском, климате большинство растений интересных или не акклиматизируется, или требует для акклиматизации больших знаний и еще больших усилий. – М.б. тебе интересно узнать об одном роде японской керамической техники, о которой редко приходится слышать. Это – сацума, мозаика по фарфору. Она составляется из мельчайших кусочков чего-то, вероятно цветной глазури, величиною примерно в 1/10 булавочной головки и потом подвергся обжигу. Понятно, такие изделия дороги и встречаются не часто. Вообще, высокое совершенство китайской и японской техники основано главным образом на чрезвычайной длительности технического процесса и потому в настоящее время утрачено самими китайцами и японцами. Вещь делалась ранее тремя-четырьмя поколениями. Например, для лучшего китайского фарфора каолиновая масса, тесто из каолина с разными добавками – «гнило», – т.е. выдерживалось в погребах при постоянном уходе, в течение примерно сотни лет. Знаменитые японские лаки накладывались тончайшими слоями очень большое число раз, после полного просыхания, затвердевания и созревания каждого отдельного слоя, и на наращивание сколько-нибудь толстой лаковой пленки уходило много десятков лет. Вероятно и сацума требует микроскопической работы, а следовательно – и большого времени. Современная техника старается придумать вместо старинных медленных фраза не окончена. – Ред. XI.23. Дорогая Аннуля, сегодня я отправил тебе 60 руб. – скопилось из так называемого премвознаграждения. Конечно, ясно представляю себе ничтожность этой суммы при вашей сложной жизни, но хотелось послать хоть что-нибудь, не как помощь, а как знак, что я все время думаю о вас. XI.24. Сегодня получил посылку: (нрзб.) гранаты, масло, баранки и что-то в мешочках – я еще не успел посмотреть. Все дошло хорошо, даже еще не дозрели. Крепко целую тебя, дорогая Аннуля, будь бодрой. Напиши мне, как твоя рука и вообще здоровье. Еще раз целую.

17 февраля 1935 г.,

Кремль, быв. Никольский корпус

1936.II.17. Соловки. №49. Дорогой Васюшка, только что вернулся из Кремля: ходил в лабораторию, а главное – посмотреть на северное сияние. Оно началось вероятно в 9-м часу. Я был в библиотеке, когда мне сказали о явлении. И действительно, стоило посмотреть. Представь себе, что с неба спускается ряд приблизительно параллельных между собою завес, направленных широтно и занимающих почти всю северную гемисферу. Завесы эти – словно из тончайшей ткани, вроде газа. Они сходят на нет кверху и сгущаются, оплотневают к нижнему, резко ограниченному краю, который кажется как бы распухшим – вроде как если бы ткань была сложена (подрублена) широкою каймою. Завесы драпируются широкими складками, образуя извилистые линии у своего края и колышатся, так что складки перебегают по завесе, а самые завесы то смещаются параллельно себе к северу, отступая, то наступают, к югу. Временами они меркнут и принимают вид освещенных расплывчатых облаков, временами же свечение усиливается, и тогда они, как это было сегодня светят ярким зеленым светом. Между усилениями светa проходит 5–6 минут. Затем завесы померкли, но засветился северный горизонт, и из расплывчатого свечения стали подыматься резко очерченные световые лучи, вроде прожекторных, но не совсем прямые и лишь приблизительно параллельные между собою. Около луча, выброшенного расплывчатым сиянием, возникает другой, который становится все ярче, затем оба они слабеют, но возникает на некотором расстоянии третий и т.д. Длина лучей примерно 45 градусов, направление их меридианное, цвет голубовато-зеленоватый, но не выраженный ярко. После лучей («столбов») сияние стало ослабевать и осталось лишь общее расплывчатое свечение. II.21. 18-го опять было северное сияние, говорят замечательное; я не видел его. 19-го, идя в баню, наблюдал северное сияние, очень красивое, но совсем отличное от бывшего 17-го. В северной части небосвода появился темный сегмент, а над ним светящаяся дуга, голубоватого цвета. Над нею появилась еще дуга, затем третья, четвертая, пятая и до восьми. Последняя дуга уже перевалила за зенит в южной части небосвода. Все небо было в широких светящихся дугах, очерченных довольно правильно, но не вполне, не геометрически. Из дуг, особенно первых, стали выбрасываться световые столбы, которые смещались, скользя своим концом (корнем) по дуге. Явление развивалось очень быстро, минут 20. Затем дуги стали передвигаться к югу, утрачивая при этом свою форму. Через некоторое время промежуточные дуги исчезли, осталось свечение на севере и длинные облакообразные, неопределенной формы образования в зенитной части, несколько к северу от нее. Эти формы можно было бы принять за странные облака, освещенные прожектором. Постепенно все свечения померкли. Забыл сказать, что все дуги шли в широтном направлении. – Эти дни стояли морозы, небо было ясное, при северном сиянии можно было наблюдать и звезды, хотя они и не блистали особенно ярко. – Недавно, в постели, придумал новый аппарат – термосифонный экстракционный аппарат для экстракции веществ почти не растворимых при обычной или пониженной температуре и обладающих некоторою растворимостью при температурах повышенных. Он основан на экстракции горячей жидкостью, которая, стекая, охлаждается и выделяет экстрагированное вещество, а после фильтрации вновь нагревается и снова направляется в экстрактор. Эта непрерывная циркуляция жидкости осуществляется автоматически охлаждением нисходящего столба жидкости и нагревом восходящего, причем возникающая от Разности температур разность гидростатических давлении (от температурного изменения удельного веса и вменения концентрации) ведет к непрестанному движению тока жидкости. Кажется, такого аппарата еще не было предложено. По подсчетам, при спирте и разности температур в 70° (80° и 10°) на каждый метр высоты холодного столба спирта (при 10°) превышение его уравновешивающего теплого (при 80°) будет 9,6 см, если принять в расчет изменение концентрации некоторого растворенного вещества. – Как идут твои занятия? Пишешь ли что-нибудь? Не помню, писал ли я тебе о книжке Лобко119 по стандартизации физических единиц. Там имеется список основных физических величин (правда не полный), который, соответственно восполнив, можно было бы положить началом для книги по микрофизике, т.е. по списку начать тематически подбирать методику определения величин. Постарайся наладить свою жизнь в отношении питания, сна, не перегруженности занятиями – чтобы наиболее рационально использовать силы и время. Старайся не делать лишних движений, которых можно избегать. Крепко целую тебя, дорогой.

28 февраля – 1 марта 1936 г.,

Кремль, быв. Кожевенный завод

1936.II.29.-III.1. Соловки. №51. Дорогая Аннуля, получил твои письма: №6 от 26.I. – 16 февраля, №7 от 7.II – 24 февраля, №8 от 13.II – 27.II, а также 2 письма Кирилла, по его плохому обыкновению – недатированные. Беспокойно за вас, особенно в связи со свирепствующим везде гриппом. Пожалуй, не к чему давать советы, они придут слишком поздно. На всякий случай напишу: в качестве предупредительной меры принимать по 2–3 капли йодной тинктуры, лучше в молоке, но именно йодной, а не бромферрона, в настоящее время часто выдаваемого за йод; в случае заболевания непременно вылеживаться, и не только в течение самой болезни, но и 3–4 дня после выздоровления и Делать поменьше движений; остерегаться поводов к простуде. – Присылал я тебе рецепт капель от зубной боли, но забыл упомянуть, что зуб непременно должен быть просушен. – Живу в новом помещении, о чем уже писал ранее. Это Йодпром, то есть Йодный завод.120 Это – большое двухэтажное здание, правая половина которого занята проектными бюро, а левая – заводом, лабораториями и комнатою общежития. Большая часть здания построена в XX в. и не представляет интереса. Но к левой половине примыкает древняя часть, нижний этаж которой построен в XVI в., а верхний – вероятно в начале XVIII в., если не в конце XVII. Живу я во втором этаже этого старого здания, тут же часть лабораторий. Производственная же лаборатория или, точнее, цех находится в постройке XVI в., со сводчатым потолком на столпах, небольшими окнами, прорезанными в толстых массивных стенах и мрачным видом, вроде кухни ведьм или кабинета Фауста. Тут стоят опытно-производственные установки: чаны, шаровая мельница, самодельные, а потому средневекового вода шкивы и колеса, различная деревянная утварь, в частности ящики, которым ради экономии материала придали вид гробов. Урчит и клубится пар, льется и капает вода, скрипит и гремит шаровая мельница, распространяется запахи водорослей разных видов. Посреди помещения выемка-спуск, занимающая половину площади; сток для воды, сооруженный из кирпича; полы каменные, из больших квадратных плит. Рядом в сушилке 62°, а за дверью – морозятся экстракты агара.121 Я говорю, что не хватает только подвешенного к потолку чучела крокодила. Распорядок дня соответствует обстановке, то есть столь же далекий от буржуазного уюта. Встаю в 8 ч. и бегу в Кремль завтракать. По дороге встретишь 30–40–50 людей, с которыми надо раскланяться, которых приветствуешь. Ведь знают друг друга более или менее все, а многие – и знакомы. От изобилия поклонов и приветствий шапки уже никто не снимает, только делают некое подобие чести, как рудимент поклона. После завтрака обход всех работ, обсуждение, консультация, записи, составление отчетов; так – до 6 ч., когда опять надо бежать в Кремль, обедать. Так как работа напряженная, а всегда чего-нибудь не хватает, то спешка, волнение, взаимное подгоняние. Часов с 7 иногда сплю, когда удастся. Ведь работа идет сменная, круглые сутки. С 8 или 9 часов опять та же беготня из верхнего этажа в нижний и обратно, но несколько тише в здании, то есть работают не все. В это время что-нибудь вычисляю, иногда удается немного почитать. Обычно сижу до 4–5 часов. Но нередко, когда заснешь, приходит сменный рабочий с каким-нибудь недоразумением. Такая жизнь не дает делать что-нибудь творческое, на зато не дает и думать о том, что привело бы в уныние. – Мои ответы получаются тобою так поздно, что утрачивают свое значение. Но на всякий случай сообщаю, что при слишком крепкой смазке йодом, как и при йодовых пятнах на тканях и т.п., надо обмывать раствором гипосульфита, т.е. фотографическим фиксажем, но не смазывать маслом. Гипосульфит натрия служит также средством от отравления угарным газом (СО) в 10%-ном растворе; дается отравленному 8–20 г этого раствора в течение 24 час, а в ответственных случаях сразу до 20 г; признаки отравления исчезают через 6–10 час, а в серьезных случаях – через 24 часа. Это очень важное сведение, его необходимо иметь в виду и твердо помнить. – Имя, которое намечают Вася и Наташа,122 никак не могу одобрить: оно дает блеск, подобный мыльному пузырю, много шуму – и ничего положительного в конечном итоге, вообще не полновесное имя. – Относительно работы по вычислению механической прочности мерзлоты: Нико-лай Иванович123 не понимает моих условий: у меня же нет ни книг, ни времени, я весь в производственных, и некогда даже подумать над прямыми предметами моей работы, так все спешит и кипятится в своем соку. Если можно, пусть печатает так как есть и то, что есть, иначе пропадут и эти работы, как пропало бесчисленное множество других в ожидании какой-то полноты. Пока я тут, на меня рассчитывать нечего, так ему и скажи, – несмотря на то, что мерзлота – единственное, что меня действительно занимает внутренно. Крепко целую тебя, дорогая Аннуля, будь спокойнее.

10–11 марта 1936 г.,

Кремль, быв. Кожевенный завод

1936.III.10–11. №52. Соловки. Дорогая Аннуля, сегодня получил твое № 9 от 23.II.1936, открытку Алексея Ивановича и печатное (брошюру Вернадского) от Мика. Спрашиваешь о моем №46. Это письмо, как 0 №37, 42, 49 – маме. Напрасно ты думаешь, что твои письма раздражают меня, наоборот, но мне мучительно думать о твоих неприятностях и отсутствии радостей, потому и стараюсь внушить тебе лучшее использование жизни. Дело моей жизни разрушено, и я никогда не смогу и, кроме того, не захочу возобновлять труд всех 50 лет. Не захочу, потому что я работал не для себя и не для своих выгод, и если человечество, ради которого я не знал личной жизни, сочло возможным начисто уничтожить то, что было сделано для него и ждало только последних завершительных обработок, то тем хуже для человечества, пусть-ка попробуют сделать сами то, что разрушили. Как ни плохо, но все же кое-какая литература до меня доходит, и я вижу, что другие стараются около вопросов, мною уже проработанных, и мною одним, но вслепую и ощупью. Конечно, по частям и исподволь сделанное мною будет сделано и другими, но на это требуется время, силы, деньги и – случай. Итак, разрушением сделанного в науке и философии люди наказали сами себя, так что же мне беспокоиться о себе. Думаю о вас. Конечно, я работаю, но уже над другим и второстепенным или третьестепенным: ни условия работы и жизни, ни возраст, наконец, ни душевное состояние не дают возможности обратиться к первостепенному. Достаточно знаю историю и исторический ход развития мысли, чтобы предвидеть то время, когда станут искать отдельные обломки разрушенного. Однако меня это отнюдь не радует, а скорее досадует: ненавистная человеческая глупость, длящаяся от начала истории и вероятно намеревающаяся идти до конца ее. Но будет – о себе, это совсем не интересно. Портрет, посланный Кире, мне и самому не нравится.124 Но, во-первых лучшего у меня не было, а во-вторых я полагал, что Кира в связи с ним мог бы вспомнить свои школьные годы. Впрочем, ничто не мешает положить этот портрет куда-нибудь в стол. – Хорошо, что ты заинтересовалась смыслом и происхождением географических названий: по ним можно вскрыть прошлое местности и нередко таким образом, т.е. по анализу названий, приходят к очень важным историческим и географическим выводам. В частности, французским историком Бераром написано двухтомное сочинение «Финикияне и источники Одиссеи».125 Анализируя различные названия средиземноморских местностей, Берар отождествляет эти местности с описываемыми в Одиссее, доказывает удивительную точность описаний Гомера, фактичность их, составляет точную карту скитаний Одиссея и иллюстрирует ее многочисленными фотоснимками местностей. Кажущийся вымысел превращается в осязаемый факт. 1936.III.13–14. Сегодня я закончил первую песнь «Оро», начал писать примечания. Сегодня же, в выходной день, художник,126 который зарисовал меня в первый раз (то, что послано Оле), согласно твоему желанию, начал рисовать снова. Пришлю в одном из последующих писем, т.к. надо еще закончить и закрепить карандаш. Если тебя этот рисунок удовлетворит, возьми его себе, если же нет, то передай Васе. Последнее время стоят солнечные дни, ночью морозы, но не сильные, днем когда как: то подтаивает, то несколько морозно. Но в воздухе, несмотря на снег, чувствуется что-то весеннее. Начинаю с завтрашнего дня ряд лекций по технологии и химии водорослей на курсах Йодных Мастеров. Остальное идет своим порядком, и нового сказать мне нечего. Разве только, что агар, получаемый нами, согласно нашим испытаниям, оказался доброкачественным и превосходящим японский, а равняющимся по качеству – американскому, если не выше его. Скажи Кире и Васе, что пишу им отдельно, в этом письме не помещается, а Кире надо написать много, по поводу предстоящей его работы. Собственно, надо бы написать несколько тетрадей, т.к. это вопросы, которые я обдумываю десятками лет. Относительно печатания с кем-нибудь я считаю, что такой способ по ряду соображений самый целесообразный. Но то, что не закреплено в печати – неизбежно пропадает вовсе: наш век – не древние времена, когда сохранялись рукописи, да и тогда были «издательства», под диктовку размножавшие рукописи. Крепко целую тебя, дорогая. – Собираюсь написать Марии Вениаминовне, но все нет места; пока же передай ей мой привет и поблагодари ее за память. Я часто вспоминаю ее, хотя и не слышу никакой музыки. Еще раз целую тебя, всегда помню, даже без кашек и рязанской земли.

23 марта 1936 г.,

Кремль, быв. Кожевенный завод

1936.III.23. Соловки. №54. Дорогая Аннуля, сегодня получил твое и Мики письма, №10 от III. 4. Как тревожно, что вы всё и все болеете. Кажется я писал тебе относительно приемов йода (по 3–4 капли в день тинктуры в воде или молоке), как предохранительном средстве против гриппа. У нас тут была эпидемия гриппа, но я, хотя и был в состоянии, близком к заболеванию, однако не заболел, вероятно потому, что принимал йод. Интересно, что и рабочие у нас, которые заняты возгонкою йода и следовательно вдыхают водные пары, не болеют гриппом, те же, кто стоит от возгонки подальше – заболевали, но не в сильной степени. Вот, только не знаю, достанешь ли йода (не бромферона!). Да, помимо всего, принимать время от времени йод вообще следует, особенно тебе. Спрашиваешь о Кириной работе.127 Она мне понравилась, равно как и моему приятелю химику; но проверить результаты я не мог, нет потребных реактивов. При этом письме посылаю портрет, сделанный тем же художником,128 что и тот, который послан Оленю, – согласно твоему желанию. Если ты не захочешь оставить его, т.е. портрет, у себя, то передай Васе. Хотелось бы послать тебе что-нибудь красочное и красивое, но художник, который мог бы это сделать, частью занят, частью ленится, и приставать к нему мне неудобно. Однако в присланном портрете человек знающий мог бы оценить скульптурную лепку формы. Я сижу всецело в водорослях. Эксперементы над водорослями, производство водорослевое, лекции и доклады по тем же водорослям, изобретения водорослевые, разговоры и волнения – все о том же, с утра до ночи и с ночи, почти что, до утра.129 Складывается так жизнь, словно в мире нет ничего, кроме водорослей. Но как раз о них-то не удается читать что-нибудь дельное, – имею в виду какой-нибудь курс «альгологии», т.е. водорослеведения. Докапываешься до всего своим умом, а потом узнаешь, что это уже сделано другими. Если бы мне было 20 лет, то пожалуй такая школа была бы не плоха, доходить своим умом. Но в моем возрасте уже поздно думать о школе и готовиться к чему-то будущему, а надо в настоящем вести работу с наибольшими результатами и наименьшею тратою сил. Большой недостаток у меня также и в том, что пока я работаю с водорослями, уже привезенными на завод, но не наблюдал их выбросов на берег и тем более растущими в море. Но м.б. весною и летом этот недостаток будет восполнен. Мое мышление так устроено, что пока я совершенно вплотную не подойду к первоисточнику в природе, я не чувствую себя спокойным и потому не мыслю плодотворно, т.е. со своей точки зрения, ибо только я могу судить или предощущать свои возможности. Водоросли же настолько своеобразны, что их непременно надо прощупать до конца собственными руками. Недаром один из рабочих допытывался у меня, что водоросли – растения или животные, и когда я говорил, что растения (хотя чуть-чуть и животные), то был явно не удовлетворен: ему хотелось услышать о животной природе водорослей. – Очень жалею, что все не нахожу места написать Марии Вениаминовне, боюсь огорчить детей, если не напишу кому-нибудь из них. (Васе и Кире пишу параллельно, в письме к маме, которое надо закончить, это № 53.) Но скажи ей, что я часто вспоминаю ее, рад ее посещениям и собираюсь написать. – III.24. Сейчас нашел у себя присланное вами – тряпочку с буковыми орешками. Эти орешки меня очень интересовали в детстве, своею трехгранностью. Трехгранность, как и всякая трехосная симметрия – огурцов в сечении, однодольных растений, в отличие от квадратности и круглости, создавала во мне чувство тайны. А тайна – столь же заманчива, как и страшна. Я сильно боялся буковых орешков и, хотя почва под буковыми деревьями была засыпана ими, никогда не решался раскусить. О съедобности их тогда никто не говорил и тогда на Кавказе конечно их не собирали и не ели. Только впоследствии я узнал, что буковые орехи съедобны, но вместе с тем понял и пользу своего чувства страха перед ними: старые буковые орехи содержат ядовитое начало, при поджаривании их разлагающееся, так что действительно нельзя есть этих орешков под деревом. Мне хочется записать здесь тебе и детям, по связи со сказанным, что все научные идеи, те, которые я ценю, возникали во мне из чувства тайны.130 То, что не внушает этого чувства, не попадает и в поле размышления, а что внушает – живет в мысли, и рано или поздно становится темою научной разработки. Вот почему я писал тебе несколько раз, чтобы ты не беспокоилась за детей и что я верю в них: в них тоже должен жить инстинкт научного размышления, опирающийся на чувство таинственного и питающийся этим чувством, которое не мотивируется, но которое не обманывает. В каждой области действительности выступают особые точки, они-то и служат центрами кристаллизации мысли. Но нельзя формулировать, чем эти точки отличаются от прочих, и человеку, лишенному интуиции, хотя бы он и был умен, образован и способен, эти особые точки не кажутся входами в подземелья бытия. Их знал Гете, их знал Фарадей, Пастер. Большинство, по-видимому, слишком умно, чтобы отдаться этому непосредственному чувству и выделить особые точки мира, – и в силу этого бесплодно. Это не значит, что они неспособны сделать что-нибудь; нет, сделают и делают, но в сделанном нет особого трепета, которым знаменуется приход нового, творческого начала... Буковые орешки завели меня в сторону и заняли все место. Целую тебя, постоянно вспоминаю. Как видишь, даже бумага попалась розовая. – Вчера получил от тебя №10, а ранее – №8, №9 не получено.

М.В. Юдиной

19–20 апреля 1936 г., быв. Кожевенный завод

Дорогая Мария Вениаминовна,131 радостно узнать, что Вы бываете у наших и хотелось бы, чтобы это было почаще. Но печально, что Вы все не обретаете себя и живете в ломаных ритмах. Вероятно, во мне, от старости, все ярче выступают состояния и настроения моего детства, т.е. быть с Моцартом и в Моцарте. Но это – не надуманная теория и не просто эстетический вкус, а самое внутреннее ощущение, что только в Моцарте, и буквально и иносказательно, т.е. в райском детстве, – защита от бурь. Да, это трудно иногда, но за это надо бороться. Трудно даже технически. Вот, пишу здесь стихи для Мика, и чувствую, как стихии мира сбивают с простого и ясного и простецкого на острое, ломаное и мутное. Гораздо легче написать такое, что всеми будет признано интересным и недурным, чем слабое и неинтересное, но правильное по существу. Но я не хочу допустить capriccio, не хочу Шумана, не хочу ПРОИЗВОЛА: в закономерности – свобода, в произволе – необходимость. Недавно по радио (даже по радио, мне ненавистное!) услышал отрывок концерта из Моцарта. И всякий раз с изумлением узнаю снова эту ясность, золотой, утерянный человечеством рай. Мир сходит с ума и неистовствует в поисках чего-то, тогда как ясность, которая только и нужна, у него в руках. Буржуазная культура распадается потому, что в ней нет ясного утверждения, четкого да миру. Она вся в как будто, как если бы, иллюзионизм – ее основной порок. Когда субъект оторвался от объекта и противопоставился ему, все становится условностью, все пустеет и предстоит иллюзией. Только в детском самосознании этого нет, и таков Моцарт. Очень радуюсь, что Ваши Руки оправились и могут делать свое дело. Читали ли Вы беллетристику Леонтьева?132 Если нет, почитайте. В ней – утверждение миру, а русская литература редко yе страдает обратным. Всего хорошего, будьте здоровы и радуйтесь.

27–28 апреля 1936 г., быв. Кожевенный завод

Дорогая Тика, когда же ты ждешь себе новую куклу, живую?133 Я тоже жду и беспокоюсь. Но сумеешь ли ты ухаживать за нею? Ведь у тебя не было младших тебя братьев и сестер, и потому ты не знаешь, как надо обращаться с малышами. Никак не могу исполнить твоей просьбы – прислать тебе портрет-миниатюру, т.к. некому написать ее; по крайней мере я не могу найти никого. Пожалуй, лучше всего попроси снять фотоснимок в соответственно уменьшенном виде и по нему м.б. кто-нибудь пройдется красками; фотоснимок с рисунка карандашом или красками. Мамочка пишет, что ты ходила к Марии Владимировне134 позировать. Что же она теперь делает? Скажи мамочке, что у бабушки Сони находится моя книга Раффи, История 7 меликств;135 пусть мама возьмет эту книгу. Понравилось ли тебе северное сияние? Тебе было бы интересно посмотреть на него не на рисунке, а на небе. Последнее время северное сияние не появляется: и небо не особенно чистое и слишком светло. Часов в 10 небо еще не темное, а в два – уже сумерки. Снег местами сошел, все готовятся к весенним работам, а по водорослям они уже начинаются. Морозов почти нет, лишь иногда бывают ночные заморозки и почву схватит. Впрочем, на Соловках вообще не бывает ни настоящей зимы, ни настоящего лета. Сейчас днем на воздухе немного холоднее, чем летом, а летом, в июне, может выпасть снег или случиться мороз. Как будто это не природа, что-то вроде теплицы с умеренной температурой круглый год. Возле кремлевских стен видел красные побеги, вылезшие из почвы. С весною и ты должна оправляться и розоветь, как побеги и почки, чтобы летом стать совсем крепкой и здоровой. Вероятно наш садик ко времени получения этого письма уже распустится. Напиши, прорастут ли посаженные мною лесные растения – ландыши, майники, орхидеи, папоротники? Не погибли ли в грунте зимою примулы? Когда будете ходить гулять, то старайтесь каждый раз приносить из лесу хоть немного растений с корнями, чтобы насадить их дома. Хотелось бы развести хорошую заросль папоротников и хвощей. Тут летом в лесу, и главным образом по долинкам, замечательные хвощи и папоротники. Хвощи высокие, крепкие и покрывают все, словно зеленый газ стелется по земле, а папоротники легкие, яркие, мне бывает жаль ходить среди них, думается – как бы не помять, не поломать. Кланяйся от меня бабушке и Анастасии Федоровне,136 а когда увидишь и Софье Ивановне.137 Старайся наблюдать, как выходят из земли растения, и как они растут, и как построены. Для наблюдений лучше всего делать зарисовки: рассмотри в увеличительное стекло и нарисуй, что увидишь в крупном размере. Вероятно с будущего года тебе придется и в школе заниматься естествознанием, вот ты и подготовишься. Узнавай названия растений, семейство, к которому принадлежит то или другое растение, особенности растения, куда оно применяется, вообще все, что придется услышать. Хорошо бы запоминать также различные легенды и рассказы о каждом растении – это может тебе сообщить мама. Крепко целую свою дорогую дочку и еще раз целую. Будь здоровой и веселой и не забывай своего папу.

20–21 июля 1936., быв. Кожевенный завод

1936.VII.20–21. Соловки. №68. Дорогая Аннуля, давно не получаю от тебя писем, и лишь на днях пришло Олино, с обеспокоившим меня известием о болезни маленького.138 Сообщите поскорее об его состоянии. Издалека, при дальности и заторможенности сообщения, все представляется тревожным и тяжелым. Живу я ускоренным темпом, дел накопляется все больше и все, конечно, спешные, так что не знаешь, за какое именно схватиться. Так уж устроен, что не могу не двигаться вперед и, следовательно, не создавать новых вопросов. А старые, между тем, тоже остаются и тянутся длинным хвостом. Сейчас, вот, опять новая работа вклинилась в прежние дела. 18-го ночью вернулся из 5-дневной экспедиции на один из беломорских архипелагов,139 куда ездил с целью геолого-минералогического обследования. Удалось найти там ценные ископаемые: хороший облицовочный камень – розовые гнейсы, многочисленные пегматитовые жилы – полевошпатные и кварцевые, содержащие также слюду, магнетит и турмалин, недурной песок, а из растительного мира – большие запасы оленьего мха, ягеля. В настоящее время занят обработкой наблюдений, писанием докладных записок, анализами и проч., т.к. дело это промышленного масштаба. Поездка оставила сильные впечатления. Пришлось прикоснуться к коренным, первозданным породам, к дикой, безлюдной природе, лазать по скалам, плавать на моторной лодке с острова на остров, спать на скалах и на оленьем мхе. Пейзаж величественный и Незабываемый. Из моря выходят грибообразные шапки или словно караваи хлеба, голые, оглаженные, с крутыми, а местами совсем отвесными берегами, уходящими под большим наклоном в море. Верхняя часть этих караваев серая – от лишаев и мхов, окаймление же прекрасного розового цвета, словно освещено прощальным лучом закатного солнца. Но это – собственный тон гнейсовых пород, слагающих острова архипелага. Вблизи видишь, что они, эти породы, действительно, розовые, от бледно-серо-розового до темно-розового. Форма этих каменных шапок внушает невольное волнение всякому, кто соприкасался с геологией: типичные бараньи лбы, напрашивающиеся по совершенству в атлас или в курс лекций, но бараньи лбы гигантские, от 1 км до 2 км поперечником. Древнейшие образования мира (этим гнейсам следует считать между одним и двумя миллиардами лет) соприкасаются, непосредственно переходят в молодые ледниковые – выразившиеся в бараньелобной форме, в облизанности поверхности, с которой ледник содрал все позднейшие отложения, в многочисленных валунах, рассеянных по многим из этих островов и в ряде других проявлений. А на скалах начинаются образования новейшие: вырастают лишаи, белый олений мох, кое-где кустарники, но странного вида: можжевельник, сосна, береза, вереск и др. стелются здесь по самой поверхности скалы, как низкая трава, травянистые же растения необыкновенно низки. Все боятся подняться над скалою, очевидно из боязни ветров. На первозданных породах, древних, как мир, на этих скалистых поверхностях, не поддающихся ни молотку, ни кирке, ни зубилу, породах, о которые молотки плющатся как восковые, породах, устойчивых даже против погоды и ничуть не разрушающихся даже в течение тысячелетий, на них появляются новообразования: тонкий слой молодого торфа, признаки болот на плоских вершинах, застойные в скальных ямах лужи дождевой воды, какие-то зачатки ручейков, кое-где каплющих по отвесам. Картина первого дня творения! Но жизнь сильнее всего: растения заводятся на кручах, неприступных и совершенно голых, начинают выглядывать из трещин, – корявые, прижатые, закрученные, голодные, и все же преодолевающие скудость и суровость условий, коренящиеся неизвестно на чем, питающиеся неизвестно чем. Нет ничего сильнее жизни, и она берет свое и завоевывает себе место везде и всегда. Нужно сказать, впрочем, что эта пустынно-величественная картина несколько нарушается южными, отвесными берегами некоторых из островов. Тут, под отвесом, среди нагромождений из валунов и скальных осыпей из обломков в 1, 2, 3 метра размерами, на песчанистых отмелях уже, притаившиеся от северных ветров, завелись группы деревьев, цветут яркие и нарядные цветы. Тут растения уже оставили свою убогость, выпрямились во весь рост, раскинулись и, неприкосновенные, невидимые человеку, пользуются целосуточным светом и сравнительно теплым и мягким воздухом. Но эти южные зеленые окаймления некоторых из островов только подчеркивают некоторую суровость пейзажа. Изумительные краски закатного и еле заходящего солнца придают морю розовые, пурпурные, нежно голубые тона и кажется, словно находишься не на земле, а в сказочной стране или видишь все во сне, так оно непохоже на привычное и общеизвестное. Порою все заволакивается туманом. Гремят грозы. Одна гроза была столь сильна, по здешним местам, что повредила, ударив в радиоантенну, приемник и прервала связь с Соловками. Порою, почти внезапно, начинают дуть ветры. Море покрывается барашками, плыть на моторной лодке становится невозможным, ее качает во все стороны, как ореховую скорлупку на воде. Но столь же внезапно ветер затихает, волна прекращается, начинает светить солнце своим жемчужным, призрачным светом. В море плещутся морские зайцы, которых ловят почти без труда. Довольно много птицы. На больших островах, где лесной покров уже развился несколько, бегают зайцы сухопутные. Один из островов, совсем голый, совсем безлесный, покрытый лишь сверху оленьим мхом да разноцветными лишаями – зеленоватыми, серыми, коричнево-черными, оранжевыми, с отвесными берегами оказался густо населенным птицей. Когда мы подъехали к нему, то уступы береговых отвесных скал были унизаны птичъём. Непуганое, оно долго не разлеталось, и только от слишком большого шума все эти гаги, гагары, чистики, утки снялись неохотно со своих мест. Тогда воздух наполнился (буквально!) птицами, как комариной стаей. Потом все они перелетели на море, уселись, сгрудившись, на воду, и обширная поверхность моря стала черной, словно посыпанная маком. В расселинах между скалами и в осыпях – бесчисленные гнезда. Бывшие с нами птицеловы набрали несколько мешков птенцов разного возраста, кажется, для отправки куда-то, м.б. в Москву, как редкие виды северных птиц. Мне было очень жалко, что нарушается безмятежный покой птичьего базара, но охотники приехали со специальным поручением, и протестовать не приходилось. VII.23. По приезде начались обычные в таких случаях последствия: доклады, вычерчивание карт, писание записок, отчетов, калькуляция предполагаемой Добычи; составляли коллекцию для отсылки в Управление, конечно, в ящике из полированного дерева. Иначе говоря, спешка, суетня и беготня. Первую стадию этих хлопот сбыли с рук. Теперь вступили в стадию более подробного анализа, черчения и т.д. для обстоятельного отчета. Мне помогает, между прочим, один студент Геолого-Разведывательного института,140 с которым мы путешествовали на архипелаг и с которым вспоминаем поездку на Тиман и разные бывшие там случаи. Студент этот из Александрополя, теперь Ленинакана. Водоросли идут своим чередом, т.е. и испытания, и малое производство, и подготовка к строительству агарного цеха и, затем, комплексного завода. Крепко целую тебя, дорогая Аннуля. Очень ли хлопотно тебе? Постарайся распределить хлопоты по хозяйству на всех равномерно. Еще раз целую. Целую Васюшку и маленького, кланяюсь Наташе.

28–29 июля 1936г., быв. Кожевенный завод

1936.VII.28–29. Соловки. №70. Дорогая мамочка, вчера получил твое письмо от 15 июля, в котором ты сообщаешь, что дошло мое от 24 мая. Видишь, с какою затяжкою идут вести отсюда. Поэтому не думайте, что я пишу небрежно, да и по №№ моих писем можете судить, все ли доходит до вас. – Как я уже писал, мне очень утешительно думать, что ты живешь со всеми нашими, боюсь лишь, достаточно ли тебе спокойно. Один из моих знакомых сообщил мне, что ты бодра и молода; хорошо бы, если только это у него не поверхностное впечатление. Ты полу-спрашиваешь, почему я возвращаюсь к впечатлениям детства. Прежде всего потому, что внутренний мир выкристаллизовывается около них и ими существенно определяется. А затем, думается, и тебе прошлое не должно быть чуждо, хоть ты и стараешься о нем забыть. Я не понимаю этого. Если жизнь вообще имеет смысл и ценность, то забывать прошлое – неблагодарность и неразумие, ибо все становится прошлым, и тогда вся жизнь в сумме должна оказаться чистым нулем. Память о прошлом есть и долг и содержание жизни, и нельзя ценить настоящее и пользоваться им, если оно не коренится в прошлом. И наконец, жизнь, смыкаясь, под старость извращается к детству, таков закон, такова форма целостной жизни. Если у тебя этого еще нет, то свидетельствует это забвение лишь о твоей молодости: ты еще не дожила до близости с давнопрошедшим. Человеческую личность можно образно представить в виде горы, сложенной различными формациями: все эти формации сохраняются в личности, хотя ярко выступает в сознании лишь та, на которой стоит нога в данном возрасте, остальные же – в подсознании. Мы живем, подымаясь на гору жизни, затем доходя до вершины жизни и, наконец, спускаясь. Но восходя, мы проходим напластования своей личности в одном порядке, а нисходя – их же, но в порядке обратном. Каждому этапу роста соответствует этап старения, и тогда возвращаются те же интересы, те же мысли, та же настроенность, хотя все это и в иной тональности. VIII. 4–5. Поздравляю тебя, дорогая мамочка, с прошлым праздником 24 (11) июля.141 Живу я так отрешенно от времени, что никогда не знаю без надлежащей справки, какое в данный день число, только... (пришлось оборвать письмо, не помню, что хотел писать). VIII. 6–7. Один знакомый спрашивает меня, почему я ничего не пишу о Соловецких звуках, – только о цветах и формах. Потому что здесь все беззвучно, как во сне. Это царство безмолвия. Конечно не буквально, всякого досадного шума более, чем достаточно, и хочется скрыться куда-нибудь в тишину. Но не слышишь внутреннего звучания природы, не воспринимаешь внутреннего слова людей. Все скользит, как в театре теней, а звуки присоединяются извне, досадным придатком или шумом. Это очень трудно объяснить, почему ничто не звучит, почему нет музыки вещей и жизни, я и сам по-настоящему не пойму, но все же музыки нет. Лишь морской прибой (его приходится слышать очень редко) да завывания ветра не вполне вмещаются в такую характеристику Соловков. Ну, а также и внешние причины усиливают это впечатление: не раздаются трамвайные звонки, не гудят автомобильные рожки, не стучат экипажи, не слышно стука поезда – изредка лишь раздается пароходный гудок, не вырывается ниоткуда песни или смеха. Радиопередача врывается чуждым началом, которое не оживляет, а лишь щекочет нервы. Поэтому мне и кажется, что отсутствие описания звуков само по себе описывает Соловки, и гораздо точнее, чем если бы начал говорить о звуках. Целую тебя, дорогая мамочка, береги себя, пользуйся летом, будь здорова.

13 августа 1936 г., быв. Кожевенный завод

Дорогая мамочка, воображаю, как жарко у вас, если и тут, при полярном круге, стоят жары и духота. Хорошо еще, что ты не в Москве и можешь сидеть на воздухе. Я часто радуюсь твоему пребыванию в Загорске, хотя и не уверен, что тебе там достаточно спокойно. Но вероятно жара тебе полезна, ведь после Тифлиса ты оправилась. Жары жарами, а лето явно кончается. Уже выросли чайчата, чайки с криками беспокойно летают над Кремлем и над Святым озером, видимо готовятся к отлету. Но осень чувствуется по всему. Погода стала неустойчивой. Первую половину дня парит, душно, жарко, во вторую поднимается ветер и становится холодно, или наоборот. Сегодня всю ночь и с утра шторм и довольно холодно, совсем осень. Наверное дети не ходят в лес, не с кем, очень жаль. О тебе не говорю, ты конечно за пределы забора не показываешься, но сравнительно с Москвою и склон Пионерской – природа.142 Недавно попался мне том Достоевского, в котором не менее трети страниц по разным местам выдрано. По поводу этого тома я задумался снова: как история проявляет худшее и лучшее, отстаивает муть и выделяет классиков. То, что современникам кажется почти равного удельного веса, в процессе исторического отстаивания обнаруживает глубокое качественное различие. Сперва все кажется серым, а потом одно становится черным, а другое – белым. Мысль утешительная, что есть высший суд – истории. Так вот, в частности, и Достоевский: хорошо сделано. Можно не соглашаться с настроениями и мыслями автора, возражать против предмета его внимания и т.д., но с любой страницы видишь, что сделано хорошо: построено, композиционно, не представляет груду сырых впечатлений, целеустремленно. К стилю Достоевского подходит и его коренной недостаток: полное невнимание к природе. Видишь только стены, даже Нева не чувствуется. Но как человек может жить в такой бесприродной пустоте – мне непонятно, как вообще непонятна городская жизнь, вне пейзажа, без скал, воды, зелени, почвы. Естественно, что в таких искусственных условиях возникает и иллюзионистичность мироотношения и изломанность всех человеческих чувств. Когда-нибудь впоследствии люди будут с ужасом думать о городах и о городской жизни, как о добровольной тюрьме, с происходящими отсюда последствиями – выдуманных задачах жизни, мелочности интересов, искусственно созданных страстях, засорении души трудностями, развеивающимися при соприкосновении с природой, искусственно поддерживаемой духотой атмосферы. Сдуюсь, что моя жизнь прошла почти вне города и хотел бы, чтобы дети были еще дальше от него. Крепко целую тебя, дорогая мамочка. Будь здорова, заботься о себе, кланяйся Люсе.

18–19 августа 1936 г., быв. Кожевенный завод

1936.VIII.18–19. №72. Соловки. Дорогая Аннуля, вчера получил я наконец ваши письма, от 5 и 3 (7) августа, но не на радость. Последнее время я ходил ошеломленный и подавленный, угнетало ощущение чего-то тяжелого. И вот ваши письма объяснили причину этого состояния. Очень люблю и издали чувствую маленького, как раньше чувствовал Васюшку и других детей. Его болезнь ранила меня. Правда ваше долгое молчание я объяснял именно болезнью его, но все же, когда узнал от вас, то не нахожу себе места. Надеяться могу только на чудо, т.к. вынести такую болезнь и в таком возрасте невозможно.143 Мучительно сознавать, что я не видел маленького, что я не с вами в такой момент. Это вроде твоей болезни, когда родился Мик. И приходится оставаться в томительной неизвестности, получая письма, хорошо если через 10 дней. Ты пишешь о свидании. Я не просил такового и далеко не уверен, что его дадут. Но если бы и дали, то не хочу его: в этом году свидания так называемого личного не разрешают, а кому дается свидание, то только общее, т.е. на 2 часа несколько раз, в присутствии посторонних лиц, при условиях, которые сделали бы и тебе и мне свидание мучением. Лучше не видеться никак, чем так. И наконец, тебе сейчас нельзя оставлять дом – детей, бабушек, Васюшку. Находясь с ними, ты находишься именно со мною, а ты кажется забываешь об этом. Относительно устройства Оли – что же я могу сказать тебе, кроме повторения твоих же слов: ведь мне неизвестны условия и возможности, а мои желания – дело слишком маленькое, т.к. они бессильны. Во всяком случае против курсов иностранных языков не возражаю, т.к. знать языки совершенно необходимо, чем бы Оля ни стала заниматься впоследствии. Одно только, не будет ли ей слишком трудно трижды в 6 дней ездить в Москву. Впрочем об этом судить отсюда слишком трудно, т.к. мне неизвестно, насколько наладилась электрическая железная дорога и очень ли переполнены вагоны. Вот видишь, если бы мы и смогли разговаривать устно, я не знал бы, что ответить на твои вопросы. Все думаю или, точнее сказать, страдаю о маленьком, он у меня перед глазами, и работа валится из рук. Непременно скажи Васе и Кире, чтобы они брали себе материалы и мысли из моих данных, какие могут пригодиться им в работе; только, опасаюсь, они не сумеют разобраться, что нужно к чему, т.к. мои записи делались применительно к темам, которые я держал в голове (некогда было записывать и их), и кроме меня кому-либо трудно разобраться в подготовительном материале. Твои ответы о Павле Николаевиче я получил, но только теперь, в последних письмах, раньше же ты или не писала ничего, или эти письма до меня не дошли. Очень грустно, что занятия мерзлотою не удастся возобновить. Все то, чем занимаюсь я сейчас, важно экономически, но по существу гораздо менее ценно, чем то, что я надеялся дать при работе над мерзлотою. А кроме того, я живу здесь хотя и в особо благоприятных условиях, но тем не менее в слишком шумной и людной заводской обстановке, и сосредоточиться на углубленной проработке нет никакой возможности: даже ночью нет ночной тишины, заводская жизнь идет беспрерывно и сам с собою до конца не остаешься и в 4 часа ночи, как, например, сейчас. За перегородкой ходит сторож, временами приходит еще пожарник. Внизу урчит пар, качают насос, льется вода, ходят, говорят. Порою ко мне является за чем-либо рабочий из цеха, или мне самому приходится спускаться туда. Помимо технических вопросов – и чисто экономические. Ведь надо, для блага тех же рабочих, поддерживать их производительность на уровне более 200% от плана – это дает им и предприятию разные преимущества. Мелкая хозяйственная забота, вместе с невозможностью уединиться, заедает и силы и внимание. Конечно, по ряду вопросов приобретаются и знания, и навыки, и углубление. Но все же эти вопросы не непосредственно связаны с моими задачами и потому в моем возрасте должны рассматриваться как помеха или как расточительность. Зачем, например, мне изучать тонкости техники химического анализа, когда я вовсе не собираюсь специализироваться по аналитической химии. А впрочем, так невозможно заранее предвидеть, что и к чему понадобится, что приходится молчать и усвоять то, что посылается.

VIII.24. Письмо это пришлось прервать, т.к. я уезжал на несколько дней в командировку. Вчера вернулся. Надеялся на письмо от тебя, но обманулся. В таком состоянии тревоги трудно писать, но завтра утром – последний срок августовских писем и надо как-то закончить письмо. Напишу о своей поездке.144 Ездил на острова, не на те, на которые собирался, а на ближние, в 10 км от Кремля. На одном из них командировка Йодпрома по сбору выброшенных водорослей и драгировке водорослей из моря. Там же идет пережог одних водорослей и сушка, для комплексной переработки, – других. Бродил по островам, делая наблюдения геологические и альгологические (альгология – отрасль ботаники, занимающаяся водорослями: algae – водоросли). Выезжал на байде с драгировщиками. Переезжал на соседний остров. Объезжал его кругом. Словом жил, как мечтают мальчики, – по-Робинзоновски.145 Туда поехал на кавасаки. Так называется небольшое плоскодонное и очень устойчивое судно, бот, впервые выпускавшееся японской фирмой Кавасаки и затем усвоенное другими. Попросту, это маленький плоскодонный пароходик. Назад ехал на баркасе, частью под парусом из рваной тряпки, частью под веслами. Утлая скорлупка, плывущая по морской поверхности, глубоко сидящая в воде, готовая вот-вот захлебнуться. Но плыть под парусом интересно. Все кажется, что баркас неподвижен, и только опустив руку в воду, замечаешь его движение, и притом быстрое, по струям, обтекающим пальцы. 10–12 километров прошли в 2 часа, включая сюда отправление и время на высадку, проверку документов и прочие затяжки. Это путешествие заставляло меня вспоминать Одиссея, хотя его судно было и побольше нашего. – Крепко целую тебя, дорогая Анну-ля и жду письма. XI.3. Сейчас число писем сокращено, это не удалось послать своевременно. Я здоров, все благополучно. Путешествую по острову.

22 ноября 1936 г., быв. Кожевенный завод

1936.XI.22. Соловки. №81. Дорогая Аннуля. Настала настоящая соловецкая осень. То подморозит, то снова растает. Грязь. Порой холодный северный ветер. Неожиданно прояснится, и небо расцвечивается нежнейшими чудесными тонами. Теперь ведь уже близко время, когда «одна заря сменить другую спешит»,146 как и летом, но с другого конца. Сегодня около 9 ч. утра шел по дороге к Кремлю. Небо было моего любимого, зеленоватого тона, прорывающегося через сети розовых облаков, розово-серых, сиреневых. В такие дни особенно тоскливо. Вспоминаетесь вы. Но, кажется, единственное, что я могу сделать – это рисовать вам водоросли, которые мне самому особенно понравились. В настоящем письме присылаю одну, в нескольких видах, то есть при различных увеличениях, – известковую водоросль из семейства кораллиновых. К сожалению не могу определить ее ботанического вида за отсутствием определителя. На днях получил письмо от мамы. Ответил ей, а там же пишу Кире и Мику. Часто вспоминается, как я встречал вас в Сковородине и проводил на квартиру, как помогал тебе умыться с дороги.147 С тех пор идет, вот, уж третья зима, а я все не вижу тебя. XI.23–24. Но лишь бы вы чувствовали себя бодро, были здоровы и благополучны. Но в том-то и дело, что нет у меня уверенности ни в том, ни в другом, ни в третьем. В частности беспокоит Кирилл – ты писала, что он грустный, неизвестно от чего. В твоем письме было также, что он недостаточно усердно занимается. Верно ли это? М.б. просто устает за неделю и потому старается отдохнуть в выходной день. Относительно Мика я в душе уверен, что его отлынивание от серьезных занятий – временное и что потом он резко изменится. М.б. и лучше, чтобы он был побольше на воздухе и не переутомлялся, раз он все еще слишком нервный и слабый. Но, тем не менее, мне хотелось бы, чтобы Мик набирался побольше конкретных впечатлений – от природы, искусства, языка. Очень важно приступать, впоследствии, к серьезным занятиям, с багажом восприятий, а не строиться в пустоте и отвлеченно. Тогда, если будет этот запас конкретных образов, цветов, запахов, звуков, вкусов, пейзажей, растений и т.д., то этот запас может легко оформиться и дать твердую почву для отвлеченных построений. Если же его нет, если понятие не сопровождается образом, если отвлечение – только отвлеченно, то оно лишено какой бы то ни было цены и скорее вредно, чем полезно, для развития ума: становится мертвящей догмой, обуживает дух, лишает его свободы и творчества. Это будет в плохом смысле слова система. Systemglaube ist Aberglaube, – сказал Новалис, – Системоверие есть Суеверие.148 Люди нового времени, начиная с эпохи Возрождения, все более и более заражались Системоверием, подменою чувства реальности отвлеченными формулами, которые уже не несут функции быть символами реальности, а становятся сами суррогатом реальности. Так человечество погружалось в иллюзионизм, в утрату связи с миром и в пустоту, а отсюда и необходимое следствие – скука, уныние, разъедающий скепсис, отсутствие здравого смысла. Схема, как схема, сама по себе, неконтролируемая живым восприятием мира, не подлежит и серьезной проверке: всякая схема может быть хороша – в смысле удачно сама в себе построена. Но мировоззрение – не шахматная игра, не построение схем впустую, без опоры в опыте и без целеустремленности к жизни. Как бы ни была она сама в себе остроумно построена, без этого основания и без этой цели она лишена ценности. Вот почему я считаю совершенно необходимым в молодом возрасте накоплять конкретное мировосприятие и лишь в более зрелом оформлять его. Конечно, мне хотелось бы помочь Мику углубиться в то, что он видит своими глазами, но это – не главное, надеюсь, что выберется сам в свое время. Крепко целую тебя, моя дорогая. Очень сейчас неуютно – дует ветер, свистит, воет, по комнате проносятся холодные порывы.149 Тем крепче вспоминаю вас.

10–11 декабря 1936 г., быв. Кожевенный завод

 

1936.ХII.10–11. Соловки. №83. Дорогая Аннуля, 8-го декабря получил твое от 20–23 ноября, № 32, а также письма Васи, Наташи и Кирилла. Сегодня, 10-го, я ездил на одну из командировок, в Ю-В части остро-ва,150 и вернувшись, пользуюсь завтрашним выходным днем, чтобы написать вам. Сперва расскажу о поездке. Экипаж у нас был необычайный: санная платформа, на которой в ширину свободно сидели 3 человека и могли бы взять четвертого, а в длину раза в 11/2 больше. Платформа – на прицепе к трактору фордзон. Из-под трактора несутся клубы черно-желтого дыма, временами под трактором вспыхивает пламя, раздается выстрел и разносится копоть. Снег только что нападал, тонкой пеленой, так что на валунах (здесь бесчисленных), в колеях песчаных дорог и на корнях получаются сильные толчки. Скорость порядочная, несмотря на препятствия. Едем лесной дорогой, местами берегом моря. Приходится быть бдительным и наклоняться, чтобы не задела ветвь, выступающая на узкую дорогу. Платформа несется между стволами и, задевая дерево средней величины (вроде елей в нашем саду), опрокидывает и ломает его. Светлое время теперь коротко: это либо восход, либо закат. Но зато краски неба и облаков совсем необыкновенны. Небо было изумрудное, облака серо-сизые, розово-фиолетовые, индиговые – все в благородно-сдержанной гамме, без крикливости и яркости, но чистое по тону. Вместе с бурым белесо-зеленоватым, а временами почти черно-индиговым, морем, бурыми валами водорослей, снежной пеленой и апельсиновым солнцем, мечущим снопы лучей, словно пылающим длинными выбрасывающимися пламенами, и свирепым нордом на берегу, холодным, едва не опрокидывающим, все слагалось в картину прекрасную и безотрадную. Словно человечества и уюта еще нет или уже нет. К тому же, мыс, на котором расположена командировка, вдающийся ледниковой грядой в море, каменистый в высших точках (40 м) и болотистый в низинах, почти безлесен – виднеются лишь кривые, корявые, с сильно наклоненными или даже горизонтальными стволами березы Кузьмичева да торчащие из снежного покрова веточки вороники (чернухи, Empetrum nigrum L.). Сбиваемый ветром с ног, набрал из выбросов различных водорослей в холщовую сумку, с которой не расстаюсь во время экскурсий, прозяб и пошел к водорослево-сжигательной печи. Это огромная печь, вроде плиты, на которую накладываются груды сырых, слегка подвядших водорослей. Здесь нижние слои сгорают и озоляются, а верхние за это время успевают подсохнуть за счет теплоты горения нижних и тепла печи. Печь заключена в легкую постройку, типа барачного. От водорослей идут клубы белого дыма и пара, распространяя сильный, но не противный и не едкий, запах, очень своеобразный, вроде смеси запаха горящей калоши, подгоревшей яичницы и сдобных куличей. Печь раскалена, к ней близко, когда дверца открыта, не подойдешь. Подсушил перчатки, порасспросил рабочих о пережоге и вообще о работе и наблюдал пламя. Странное явление: в то время как от дров, сосновых, пламя обычное, золотисто-желтое и золотисто-оранжевое, жар дает пламя явственно зеленое, красивого золотисто-зеленого цвета, хорошо сочетающегося с оранжевым самого жара. Сперва я подумал было, что этот цвет обусловлен золою водорослей, но меня убедили, что зола в жар не попадает и что такой же цвет пламени получается от жара в бараке, где водорослей вовсе нет. Подобный цвет мог бы быть вызван присутствием Cu, В, Тl, Ba, но заподозрить сколько-нибудь значительное содержание этих элементов в дровах нет оснований. Остается предположение, что их содержит местная глина, из которой выделывается кирпич для пода печи; если так, то содержание элемента, дающего пламени зеленую окраску, должно быть значительно, поскольку подвергался накалу в терние многих месяцев, если ни несколько лет, непрерывно, а выделяться обсуждаемые пары могли лишь из поверхностных слоев кирпича. К сожалению, без спектроскопа решать вопрос, с каким именно элементом имеем мы здесь дело, очень затруднительно. – Отвечаю теперь на твои вопросы и мысли. Ты пишешь: «Как странно и пожалуй тяжело смотреть, как наши чувства переживаются другими, а самой быть в стороне». Мысль правильная, если говорить о «других». Но для высшего человеческого сознания «других», т.е. кого-то, стоящего вне меня, мне противостоящего, просто нет, ибо Я расширяется на все бытие и находит себя же во всяком. Это – для высшего сознания. А для нашего, среднего, дети – не «другие», а то же Я. В этом смысле не понимаю тебя. Разве Васюшка не часть нас самих, не продолжение и не расширение нас? Говорю не о том, что должно любить, а о том, что просто есть. Детей, если бы и хотел, не могу воспринимать извне. Вот почему, когда говорят «много ли детей?», или «сколько детей?», я не знаю, что ответить: ведь много и сколько относится к однородному, к единицам, стоящим вне друг друга и вне того, кто считает. А своих детей я воспринимаю настолько изнутри, каждого как качественно отличного от другого, что не могу считать и не могу сказать, много ли их или мало. Сколько и много возникает там, где единицы заменимы (в этом их однородность). А каждый из детей незаменим и единствен, и потому их не много и не мало, им нет счету. – Спрашиваешь об аппарате, фотографическом. Конечно, все лишнее продай, к чему копить вещи, не связанные с какими-либо особыми воспоминаниями и неупотребляемые. Думаю, может продать (если только купит кто-нибудь) и ящичный мой аппарат (в черной коже). Вот аппарат для проявления на воздухе тоже следовало бы сбыть с рук, но имей в виду, что там недурной объектив, м.б. следует его приберечь. – Крепко целую тебя, дорогая Аннуля. Будь здорова и весела. Спроси Мика, верно ли мнение, что при готовке кушанья вода, раз вскипяченная, а затем остывшая, при вторичном нагреве закипает труднее, чем свежая. Если верно, то чем это явление объясняется?

18–19 декабря 1936 г., быв. Кожевенный завод

1936.XII.18–19. №84. Соловки. Дорогая Аннуля, только что вернулся из посылочного бюро, где получил твою посылку. Что же тебе сказать о ней? То же, что и раньше говорил? Дала бы ее содержимое детям и себе самой, насколько было бы это мне радостнее. Вчера тоже был в посылочном бюро – отправил вам свою посылку.151 Однако опасаюсь, что без объяснений она не покажется вам достойной внимания. В частности, водоросли, наложенные безобразной массой сверху, очень интересны. Их вид до известной степени вы сможете воспринять, если размочите водоросли или части их в воде. Уложить более аккуратно и снабдить определениями я не смог, так как не было места в ящике. Впрочем по мере присылки моих рисунков вы будете узнавать, как называется та или иная водоросль. Яйца – пестренькие чайки, гладкое – гаги, пух гагачий из гнезда. Розовый кварц положи на память обо мне себе на стол; найден этот минерал на Соловецком острове, валун, большие куски которого лежали у меня, а один – на столе передо мною (помнишь Олино ожерелье из розового кварца?). Слюда – с Кузовых островов. Крабы и морские звезды Соловецкие. Гранаты – выбиты из амфиболитовых валунов, тут встречаются такие со множеством красных включений. Большая водоросль – маленький экземпляр Laminara digitata (они бывают длиной более 3 м), повесь ее на стене. Из этой водоросли добывают йод, бром, мнит, альгин, пектиновые вещества, калийные соли, водорослевая целлюлоза. Черная палочка – «стебель», то есть ножка, такой же ламинарий, но довольно большого размера, ссохшийся, он был толщиной около 3 см. Сделайте из него хотя бы ручку или еще что-нибудь. Водоросли и их части обязательно смотреть под микроскопом, только тогда открываются их красота и интересность. Раковины и губки – Соловецкие. Белые и розовые наросты и корки на раковинах и на некоторых водорослях – это известковые водоросли семейства Corallinaceae, подсемейства Melobesieae – мелобизиевых. Коллекцию хотите – сохраняйте как она есть, хотите – поделите между собою, лишь бы доставить вам всем маленькую радость. Шапку посылаю Васюшке, а если не пригодится, Кире; впрочем делай, как знаешь сама. Надоела она мне очень – 3 года сплю на ней, заложив в свою импровизированную подушку, и совсем истрепал, хотя и не носил. Морской пейзаж – это Кузова, написан знакомым художником по моей зарисовке; впрочем он был и сам на Кузовах, но в другое, более зеленое, чем я, время, поэтому и вышел пейзаж слишком обыкновенный, веселый, земной, тогда как на самом деле он должен быть неземной, величаво-дикий, первозданный. Это впечатление, к сожалению, на изображении не передано. Если будете делить коллекцию, то не забудь дать что-нибудь Наташе и маленькому. Да, еще: перья – чаек, крыло, кажется, гагарки (тут есть гаги, гагары и гагарки – все это разные птицы). – Пейзаж повесь себе, вспоминая, что изображение места очень пришлось мне по душе (я писал вам о них летом) – перечти соответствующее письмо. Я чувствую большую благодарность руководству отделением и цензору, разрешившим послать вам эту коллекцию; конечно, она, коллекция, не представляет научного интереса, но мне хотелось вещественно связать вас с предметами моего внимания и работы, а также ввести детей в круг объектов, для них новых. Дорогая Аннуля, из твоих писем, особенно из последнего, на меня повеяло чрезвычайной усталостью и унынием. Я ощущаю твое настроение, сквозящее между строк, которое меня пугает. Разговорами тут не поможешь, но ты должна принять меры. Прежде всего ты недоедаешь и недосыпаешь, неужели нельзя сделать что-нибудь, чтобы улучшить эти условия. Старайся не тратиться на то, без чего можно обойтись, но питайся лучше. Вот, я боюсь, Тикины головные боли не от недоедания ли? Надо повысить ей и всем количество жиров, это непременно, во что бы то ни стало. То же относительно Мика. М.б., и раздражительность его от недостаточного питания. Что же касается до нравственной усталости твоей, то мне она конечно вполне понятна. Но вспоминай почаще, что я всегда думаю о вас, думаю больше, чем если бы был с вами, и внутренне всегда забочусь о вас. Может быть тебе будет легче. С душевной усталостью можно и должно бороться. Непременно читай, что-нибудь хорошее, слушай музыку, смотри картины, рисунки. Вообще делай свою жизнь заполненной предметами более достойными. Нельзя опускаться и распускаться, нельзя суживать свой кругозор на одних мелочах жизни. Кстати, получив твою посылку, я не получил объяснений к ней. Там, например, содержится красивое вышитое полотенце, но я не знаю, кто его вышивал. Кто шил платки? Оля спрашивала в письме, следует ли Тике ставить отметки поснисходительнее или по строже? Так как в письме к Оле не осталось места, то пишу тебе. Конечно, надо Тику по возможности ободрять и внушать ей уверенность в себе. Поэтому надо возможно больше помогать ей в приготовлении уроков, по много раз спрашивать их у нее, не только вновь пройденное, а и старое, в разбивку, невзначай, чтобы знания не лежали в голове мертвым комом. Отметки ей надо ставить по щедрее, чтобы создать в ней легкое и бодрое настроение, а тогда дело наладится и пойдет далее само собой. Ты не писала мне, получили ли вы в №80 стихи; сообщи. Хочется послать вам еще, но нет места. Целую тебя, дорогая Аннуля, заботься о себе и о детях и будь веселой, главное же старайся отдыхать. В этом письме посылаю контуры некоторых характерных растений Приполярья и рисунок известковой водоросли с трубочками.

3–4 января 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.I.3–4. Соловки. №86. Дорогая Аннуля, хотелось мне написать вам ночью, при наступлении 1-го числа нового года, но не удалось. Но я особенно усиленно думал о вас и радовался мыслию, что вы в это время собрались вместе.152 Получил твое №36 от 21 декабря, и быстро – 30 декабря. Буду отвечать по порядку твоего письма. Рисунки на восковке тебе напрасно нравятся. Ведь это просто копии с книги, и притом очень плохие, т.к. у меня нет хорошего пера и, кроме того, на восковке нельзя провести тонкую линию. Рисунки же на бумаге – с натуры и, кажется, таких рисунков вообще нет; кроме того они точны, т.к. все делается по точному промеру и в масштабе. Посылаю 4 таблицы по штудированию водоросли полисифонии – Polysiphonia urceolata, forma roseola, эту же водоросль Гоби назвал Polysiphonia pulvinata. Невзрачная и небольшая, она обладает однако весьма замечательным строением (состоит из отдельных, сросшихся пучками и заключенных в общий футляр трубочек-сифонов, стенки которых покрыты красным пигментом), а главное глубокою древностью своего происхождения: ее относят к докембрийским временам, т.е. к началу зарождения жизни и формирования современной земной коры.153 Кроме того присылаю 2 зарисовки на Кузовах с лишаев: лишаи (черное и зеленое – лишаи, розовое и серое – обнаженная каменная порода) растут циклически, концентрическими нарастаниями, это очевидно годовые кольца их, когда в благоприятный сезон развиваются массивные участки слоевища. Я не успел зарисовать, но наблюдал там же случаи 7-ми концентрических колец, правда не всегда полных. Не знаю, делалось ли подобное наблюдение как-нибудь, но скажу, что в других местах эта цикличность дается лишь намеком и невнятно, лишь на Кузовах я видел, но повсюду там, выраженной ярко. Не знаю, стоят ли чего мои рисунки, но делая их, я все время думаю о вас и для вас их делаю.

Спрашиваешь, что такое альгинат. В бурых водорослях (ламинариях, фукусах и нек. др.) содержится в свободном виде и в виде соли кальция особая, больше нигде не находящаяся, органическая кислота, называемая альгиновой, т.е. водорослевой, или просто альгином. Соли этой кислоты называются альгинатами, с добавкой названия того металла, с которым кислота связана. Что такое химический альгин, до сих пор точно не установлено, но есть данные и утверждения, что это осложнение маннуроновой кислоты. Впрочем это тебе ничего не говорит. Альгин не растворим ни в воде (в ней набухает), ни в других растворителях, но растворяется в растворе соды или щелочей, химически переходя в альгинат натрия или калия. При доливании минеральной кислоты альгиновая к-та теряет свой металл и выделяется в виде полупрозрачных клецок – совсем медуза. То же происходит при введении в альгинат натрия или калия солей тяжелых или щелочноземельных (кроме Mg) металлов: образуются нерастворимые, но набухшие, студнеобразные их альгинаты. На этом превращении основан ряд применений альгината натрия: его наносят в виде раствора, а затем превращают в альгин или в нерастворимый альгинат, получается по разбухании упругая, нерастворимая, прозрачная пленка, не вспыхивающая на огне. Вот напри-мер бумага, на которой нарисована была анфельция в виде кустика или ризоиды154 ламинарии – она сделана мною из фильтровальной путем пропитки альгинатом натрия и обработки кислотою: получилась нерастворимая в воде проклейка. Пока достаточно. Пишешь о маленьком155 и о моем отце. Мне кажется, по некоторым данным, он всегда был в тревоге и когда я был маленьким, а под конец жизни – в непреодолимой тревоге за маму и за нас, и попытки успокоить его вызывали сильное раздражение. Это было болезненное состояние, отчасти вызванное физическою болезнью, но может быть последняя сама обострялась от тревоги нравственной.156 Но не будем заглядывать в будущее, никому неведомое. Пусть маленький растет, окруженный любовью и лаской, пусть питается культурно и живет, не зная заботы. Наше дело взять заботы и тревоги на себя. А кроме всего, ведь жизненная задача – не в том, чтобы прожить без тревог, а в том, чтобы прожить достойно и не быть пустым местом и балластом своей страны. Если попадаешь в бурный период исторической жизни своей страны и даже всего мира, если решаются мировые задачи, это конечно трудно, требует усилий и страданий, но тут-то и нужно показать себя человеком и проявить свое достоинство. Что же, были мирные и спокойные периоды. Но разве большинство использовало эти годы спокойствия? Конечно, нет, занимались картами, интригами, пустословием, делали очень мало достойного внимания. Были ли удовлетворены? Нет, томились от скуки, куда-то рвались, даже кончали самовольно счеты с жизнью. Оглядываясь назад и просматривая свою жизнь (а в моем возрасте это особенно надлежит делать), я не вижу, в чем по существу я должен был бы изменить свою жизнь, если бы пришлось начинать ее снова и в прежних условиях. Конечно, я знаю за собою много отдельных ошибок, промахов, увлечений – но они не отклоняли меня в сторону от основного направления, и за него я не упрекаю себя. Я мог бы дать гораздо больше, чем дал, мои силы и по сей день не исчерпаны, но человечество и общество не таковы, чтобы сумело взять от меня самое ценное. Я родился не вовремя, и если говорить о вине, то в этом моя вина. М.б. через лет 150 мои возможности и могли бы быть лучше использованы. Но, учитывая историческую среду своей жизни, я не чувствую угрызений совести за свою жизнь в основном. Скорее наоборот. Раскаиваюсь (хотя это раскаяние не доходит до глубины), что относясь к долгу страстно, я недостаточно расходовался на себя, – под «на себя» разумею вас, в которых ощущаю часть самого себя, – не умел радовать и веселить вас, не дал детям всего того, что хотелось бы дать им. – О Тике. Я уверен, что ее малые успехи происходят вовсе не от недостатка способностей, а от растерянности, неуверенности в себе и застенчивости, а также от недостаточного развития внешнего. Надо ее ободрять, помогать ей, так чтобы она стала на ноги уверенно, разговаривать с нею, читать ей и заставлять читать – пусть читает, что ей нравится, хотя бы и не первого сорта – лишь бы привыкла к чтению. Надо разрыхлить ее знания, а для этого заставлять комбинировать их в различных и дальних сопоставлениях, ну хотя бы путем фантазии. Пусть, например, рассказывает воображаемое путешествие, решает казусы из разных областей. О Мике. Он переживает переходный возраст, который всегда дается нелегко, а при нервности и одаренности особенно трудно. Нисколько не сомневаюсь, что Мик будет тебя радовать, что он выровняется. Пока же надо, не распуская его и относясь с твердостью, просто ждать, ждать терпеливо и с надеждой. Он стремится из дому, т.к. ищет впечатлений. Постарайтесь дать ему таковые, пусть Вася и Кира приучают его разбираться в коллекциях, делать кое-какие наблюдения и опыты, записывать, чертить, собирать материал по вопросу, который его более или менее занимает, например по фотографии. Это и пригодится ему в будущем, и введет в русло в настоящем. Старайся завести в доме привычку (хотя бы отдельными фразами) к иностранному языку, только так можно освоить язык. Пусть это будут, наконец, отдельные слова, пусть не совсем правильно: надо разбить внутреннее сопротивление и одомашнить язык, который воспринимается не как нечто применяемое, а лишь как школьный предмет. В этом – вся беда. Пусть же он будет в употреблении, хотя бы и неумелом. – Птичку попроси подкрасить для маленького Никиту157, для этого ему надо не более четверти часа и можно сделать на месте. – О тебе. я писал вовсе не о кухонно-квартирной твоей нужности (тоже важной, впрочем), а о твоей необходимости Аля детей, как источнике тепла, любви, как о связи их между собою. Они же все тебя очень и очень любят, но по обычаю людскому относятся небрежно, потому что это уже есть у них. Откуда приезжает Елена Владимировна?158 На Наташу напрасно досадуешь, было бы плохо, если бы она отбросила все, что получила от матери, какова бы та ни была (я ее не знаю и не представляю себе). Но пусть Наташа видит лучшее, тогда усвоит. Крепко целую тебя, дорогая Аннуля и еще раз целую.

4 декабря 1937 г., быв. Кожевенный завод

XII.4. Дорогой Мик, хорошо, что в Загорске построен дом пионера и притом нарядно и занимательно украшенный. Но грустно, что развелись автомобили, грузовики и прочие источники порчи воздуха и тишины. На моих глазах, с 1904 г., когда я впервые попал на место нашей жизни, тихий, с чудными окрестностями Посад постепенно перерождается в шумный Московский пригород Загорск,159 и все милое, ради чего я держался Посада, уходит в воспоминания. Уже нет ни прежних лесов, ни прежних грибов. Ни прежних озер (кажется), ни прежней непуганой птицы и белок, ни прежнего изобилия рыбы. Особенно резко пошло это изменение с 1914 года, когда в Посаде расположились войска, переглушили рыбу, распугали птицу. Человек – враг самому себе, и где он появляется, там начинает портить условия своего собственного существования: мусорить, грязнить, истреблять. Но к сожалению, так было испокон веков и нужна очень высокая степень культурности, чтобы задерживать эту вредностность человеческой деятельности. Посмотри, у нас: никто не хочет закрывать за собою дверь, хотя самому же будет холодно. Никто не хочет подумать, что истребляя (без нужды!) цветы, деревья, птиц – он сам же лишится всех этих красот. Никто не заботится о чистоте – бросает всюду бумажки, жестянки, стекло, тряпки – а потом самому тошно смотреть. Такое же отношение и к общественному имуществу, и к общественному порядку. Лишь бы вот, сейчас, себе, без труда, урвать что нужно и даже не нужно, а последствий никто не учитывает. Поступай так, чтобы твое поведение могло бы стать правилом для всех. Если взвесишь, что вышло бы, если бы все стали поступать так же, как ты сам, то убедишься, что общество начало бы разрушаться и вообще жизнь наступила бы невыносимая для всех и в том числе для тебя. Поэтому старайся вести себя так, чтобы твое поведение, повторенное каждым, дало бы жизнь если не совершенную, то хотя бы сносную. – I.6 Как видишь, дорогой, это письмо весьма задержалось: отчасти по недосугу, отчасти потому, что хотелось послать вам рисунки, а закончить все не мог. Сегодняшний вечер особенно вспоминаю о вас, тем более, что на Соловках теперь невыразимо уныло и мертво. Море начало подмерзать у берегов, и вероятно на днях будет последний пароход; зима настоящая и бодрая еще не наступила, температура колеблется около нуля, то на несколько градусов ниже, то слегка выше; дует неприятный холодный ветер, свистя и завывая в окнах, плохо замазанных, проносясь по комнате; в комнатах холодно; солнца не видно, все небо серо и неприглядно. Трудно поверить, что теперь декабрь, даже январь, впрочем, и это у полярного круга. Эта зима напоминает мне Черноморское побережье, лишь несколькими градусами температура ниже того, что привычно мне с детства. Однако там зима тянется 1–2 месяца, а тут – до июня... Письмо опять прервалось: ходил послушать начало курса по векторному и транзитному анализу появившегося здесь математика. Пошел, но был раздосадован. Лектор160 читает бойко, как 1-й ученик, наизусть выучивший урок. Но когда слушаешь его быстрый пробег понятий, то возникает мысль: что за ненужная наука – математика, какой-то сплошной произвол, лишенный как мотивировки, так и целеустремленности. С этим направлением я боролся всю жизнь. Математика самая важная из наук, образовывающих ум, углубляющая, уточняющая, обещающая, связывающая все миросозерцание в один узел; она воспитывает и развивает, она дает философский подход к природе. А у нас ее излагают как никому не нужную, мертвую дисциплину и отпугивают от нее учащихся. Да и учащихся ли только? Подозреваю, что и учащиеся, бойко владея буквою математики, не понимают смысла этой буквы – и не подозревают его. Крепко целую тебя, дорогой Мик. Не забывай папу.

8–9 января 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.I.8–9. №87. Соловки. Дорогой Кирилл, сегодня у нас выходной день (наши не совпадают с вашими, т.к. у нас 7-дневный круг), я решил отоспаться за многие бессонные ночи. Но странный был сон, может быть потому что небо ясно и ветра нет, может быть по дню; несколько раз засыпал и всякий раз видел дорогое и любимое, однако, тревожно. Видел свою мать с маленькими, причем образы моих братьев и сестер, когда они были маленькими, сливались с вашими, в том же возрасте. Мать свою видел не в теперешнем виде, а в давнем, батумском, когда она была еще молода. Ее считали очень красивой. Помню, в Батуме был инженер Орлов; жена его считалась очень красивой. На бульваре, куда нас водили гулять, между няньками постоянно возникал спор «какая барыня красивше» – Флоренская или Орлова. Кажется, первенство оставалось за мамою, но у нее был недостаток, она не любила нарядности и одевалась весьма скромно, в духе 70-х годов, а М-те Орлова тратилась на туалеты и ходила во всем необыкновенном. Один из ее аттракционов (для меня) была ее шляпа – сплошь покрытая чучелами колибри. Само слово колибри приводило меня в детстве в холодный восторг и вызывало священный трепет. Ведь оно связывалось с представлением о тропических странах, которыми я бредил, о морских путешествиях, о запахе необыкновенных растений. И вот, на голове – сплошные колибри. Впрочем, сама M-me Орлова мне чем-то весьма не нравилась, не могу понять – чем именно, и я ей этого ненравящения не прощал даже ради колибри. – Мне так хотелось, чтобы у нас в доме было колибри, что я приставал к родителям, чтобы они завели дома шляпу хотя бы с одним колибри. Мама на это никак не шла, по своему ригоризму и скромности. Тетя Юля, меня баловавшая, решила уступить. Мы пошли вместе с нею покупать чучело. Дело было вечером, осенью. Выбирали, выбирали, наконец выбрали. Продавец завернул чучело очень нежно в бумагу и предупреждал, чтобы несли осторожно, чтобы не помять птичку. Нести, конечно, захотел я сам, единственный заинтересованный в нем. Нес двумя пальцами за кончик пакета. Приходим домой – оказывается, пакет снизу развернулся и птичка упала. Так ее и не нашли. Я очень плакал, но делать было нечего, и денег на вторую птичку у нас не было. – Потом видел я сегодня во сне своего отца. Он был печальный и одинокий. Говорил, что живет совсем один, что все отошли от него и забыли его, что одному ему трудно справляться. И как-то, не могу вспомнить как именно, эти упреки направлены не столько на нас, детей, сколько на вас, внуков. М.б. тут, во сне, вспыхнула моя тайная мысль и печаль, что вы растете, не вспоминая деда, а он как любил бы вас и как радовался бы вам. Очень нехорошо, и в отношении его, и для вас самих. Бабушки, обе, не любят говорить о наших отцах, потому что им печально вспоминать о прошлом. Мама, твоя, не говорит, потому что сама не знала их и ей, пожалуй, нечего сказать. Но дело вашей активности восстанавливать конкретные штрихи ото всех понемногу, чтобы сделать дедов близкими себе и живо представлять их и почаще вспоминать. Это и ваш долг и ваш расчет, ибо жить с пустотою в прошлом скучно и некультурно. Маминого отца Михаила Федоровича я не знал, но мне представляется он очень приятным и доброкачественным.161 Когда хоронили дядю Мишу,162 то могилу вырыли для него так близко от отцовской, что гроб сбоку обнажился. Я спустился в могилу, поцеловал гроб и взял щепочку от него на память. Но вы должны собрать себе, пока можно, как сумеете, больше рассказов о нем и о прошлом от бабушки, и от моей мамы – о моем отце. Спрашивайте также тетю Люсю, Лилю, если она приедет, и всех. Много могла бы рассказать баба Соня, но ее, кажется, нет в Москве.

1937.Ι.11–12. Видно, мои мысли только с вами. Сегодня я опять видел вас во сне, необыкновенно живо, и опять маленькими, и опять ваши образы сливались с образами моих братьев и сестер, когда те были маленькими. Чувствую, что меня ничто уже, само по себе, не интересует и только как-нибудь соотносясь с вами подвигает мысль. С некоторым увлечением изучаю водоросли; однако подогревает лишь возможность поделиться с вами – хотя бы при помощи рисунка. Прочел или, точнее, перечел прочитанного в раннем детстве «Антиквария» Вальтера Скотта. Наивно, несколько провинциально, нет характеров, механически вставлены картины природы и бытовые подробности; и все же хорошо – размах жизни, насыщенность, действие. Эта наивность остается в уме и сердце гораздо прочнее новейшей литературы со всеми ее ухищрениями и стремлением поразить и оглушить. Однако, «Антикварий» вызвал во мне придавленность и безразличие к окружающему, и лишь вы все стали еще живее. Но эта придавленность как-то еще интересна. А вот припадок отвращения я получил от чтения книги Евгеньева-Максимова «Современник в 40–50 годах»163. Дрязги, грязь, лукавство, неискренность, грошовые расчеты. И вдобавок узнаю о статьях Некрасова (притом хвалебной, в этом весь ужас!) «О русских второстепенных поэтах», а именно, в один ряд: о Тютчеве, Веневитинове, Фете и Боткине (напечатано в «Современнике» в 1849 г.).164 Еще узнал оттуда же, что будто Пушкин ставит Бальзака в связь с Жаненом и Сю, но что-то не верится, неужели Пушкин мог сказать такую безвкусицу. Так и живешь, получая удар то с одной стороны, то с другой.

Крепко целую тебя, дорогой. Сообщи о своих работах, и не могу ли помочь тебе чем-нибудь. – Посылаю вам 5 карточек – по изучению водорослей (на них 7 рисунков). 1937.I.15.

16–17 января 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.I.16–17. №88 Дорогая Аннуля, пользуюсь случаем черкнуть тебе несколько слов. Последнее время я часто во сне вижу вас и маму; вероятно (надеюсь!) это свидетельствует о том, что думаю о вас больше и постояннее, чем сознаю, и моя мысль проявляется в сновидениях. Но они столь живы и реальны, что после, проснувшись, остаюсь под их впечатлением. Отсюда двойственность настроения. Личная жизнь унылая, а мысль о великости исторических событий, совершающихся в мире, подымает. Наши потомки будут завидовать нам, почему не им в удел досталось быть свидетелями стремительного (в историческом масштабе) преобразования картины мира. Мы ведь попали в стремнину истории, в поворотный пункт хода исторических событий. В любой отрасли жизни происходит переустройство в самих корнях, но мы слишком близко стоим к этой грандиозной картине, чтобы охватить и понять ее в целом. Пройдут десятилетия, и тогда лишь общее ее станет уловимо в своей подлинной значительности. – Часто думаю о маленьком. Мне жаль, что не вижу его роста, но радуюсь за тебя – маленький около тебя. Он-то не сознает этого, однако впечатления врезаются в него и, бессознательно для него, потом дадут себя знать. Живу я более или менее по-старому, т.е. в работе и в беготне из верхнего этажа на нижний и обратно. Чувствую, что материально вам приходится трудно. У меня, по твоей просьбе, скопилась пустяковая сумма, если можно будет, то вышлю ее тебе, но не сразу. Это можно будет сделать, надо провести через соответственные разрешения и оформления. Крепко целую тебя, дорогая, деток, маленького; кланяйся бабушке. Жду письма, что-то давно не получал.

17–18 января 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.I.17–18. №88. Соловки. Дорогая мамочка, иногда так часто и упорно не вспоминалась ты, как за поседнее время. И поводов внешних для этого как будто нет. Часто вижу тебя во сне. Притом такую, какою помню с детства. При этом обычно вижу тебя вместе с детьми, образы которых сливаются с образами моих братьев и сестер, но когда они были еще маленькими. Не знаю, получила ли ты мои письма. На всякий случай имей в виду, что каждый месяц, во второй половине его, я обязательно пишу тебе. Давно не сообщали о тебе из дому. Видимо, Анна очень устает и хлопочет, так что не удается заехать к тебе, проведать тебя и сообщить мне. Мальчики же, которые, надеюсь, бывают у тебя, пишут мне редко. В настоящее время аэропочта у нас установилась (в этом году, в связи с поздним окончанием навигации, перерыв сообщения был короток) и буду рассчитывать на переписку более быструю, чем было до сих пор. Живу я более или менее по старому, т.е. в работе и в воспоминаниях, но вспоминаются по преимуществу давние годы, более же близкие выталкиваются из памяти, за исключением отдельных картин и моментов, если и не всегда радостных, то тем не менее всегда близких сердцу. Читать приходится мало – и по трудности добывать книги достаточно привлекательные и по отсутствию времени как для их добычи, так и для чтения, – хотя последнее у меня берет времени больше, чем первое. Конечно, чаще всего приходится перечитывать читанное уже, и притом очень-очень давно. И, хотя и знаю уже это явление, но всякий раз встречаюсь с ним как с удивляющим. В книгах, читанных в раннейшем детстве и в самые юные годы, я не нахожу ничего такого, что заставляло бы изменить отношение к ним и оценку их. Детское впечатление и детские суждения всякий раз подтверждаются. Очевидно, это явление надо толковать либо как тупость, неспособную утончаться далее на протяжении 50 лет, либо как непогрешимость впечатлений, остающихся неизменными просто потому, что они с самого начала были верны. Не имея критерия для выбора одного из этих объяснений, я конечно предпочитаю последнее. – Газеты вижу и читаю изредка и случайно. Меня утешает обилие статей о Пушкине (самый факт обилия);165 следствием этой пропаганды Пушкина будет привлечение к нему внимания и знакомство с ним, облагораживающее и отрезвляющее. Ведь мне, встречая немало молодых людей, постоянно с горечью приходится убеждаться в их полном невежестве по части литературы, как русской, так и иностранной, причем это относится и к людям, считающим себя образованными. Зато как обрадовало меня раз (это было год тому назад и с юбилеем Пушкина не стояло ни в какой связи), когда я в цеху, в столярке, увидел на стене лист бумаги с чисто переписанной осенью (из «Евгения Онегина»),166 лист вывесил ради украшения цеха один из столяров. Вообще, мне не раз думалось, что современное празднование юбилеев великих людей, делаемое широко и с шумом, должно оказать весьма благотворное культурное воздействие, заставляя узнавать и хотя бы немного знакомиться с именами, о которых большинство раньше, вероятно, и не подозревало (Фирдоуси, Шота Руставели и др.). Конечно, надо бы, чтобы подобные имена были известны всем и без юбилея. Но юбилей дает удачный предлог или повод нанести культурный удар по данному месту мировой истории, и вероятно подобный удар не остается бесследным. Как видишь, дорогая мамочка, я сижу крепко на своем убеждении, что нет культуры, там где нет памяти о прошлом, благодарности прошлому и накопления ценностей, то есть на мысли о человечестве, как едином целом не только по пространству, но и по времени. Живая культура сочетает в себе противоборствующие и вместе с тем взаимоподдерживающие устремления: сохранить старое и сотворить новое, связь с человечеством и большую гибкость собственного подхода к жизни. И только при наличии этих обоих стремлений может быть осмысление нового и доброжелательство ко всему, заслуживающему доброжелательства, на фоне мировой культуры, а не с точки зрения случайного, провинциального и ограниченного понимания. Сижу над водорослями. Ближайшие производственные и технологические задачи выступают для меня на общем фоне задач естествознания и связываются с общей картиной мира. Бродят мысли обобщающие, но я не фиксирую их и надеюсь, что со временем они сами найдут себе формулировку. Впрочем, учитывая и краткость своего времени, а следовательно и возможность, что этот процесс формулировки и обобщения не завершится и не успеет выразиться. Но что же делать, не ценю мысли только за то, что она мысль и нова; она должна быть ИСТИННОЙ, а истинность дается не схематическими построениями, какими бы убедительными они ни казались окружающим, не модою и шумом, а глубоким вживанием в мир, упорною проверкой и органическим ростом. У каждой мысли есть свое время развития и созревания и нельзя по внешним мотивам искусственно ускорить этот процесс, то есть нельзя в смысле не должно, а не невозможно. Поэтому-то я и зарываюсь в конкретную работу по конкретным поводам, в душе думая, что мысль, если она в самом деле растет, то рост ее идет сам собою. Я ж, наряду с работою, отдаюсь чувству к вам и мысли о вас. Крепко целую тебя, дорогая мамочка. Давай знать о себе. Целую Люсю и Шуру. Если будешь писать Лиле и Андрею, то поцелуй их за меня.

13 февраля 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.II.13. № 91. Соловки. Дорогая Аннуля, что-то опять не получаю от тебя письма, но зато получил от мамы. Конечно, беспокоюсь, впрочем бесцельно, т.к. от моего беспокойства пользы вам мало. А все-таки трудно сохранять невозмутимое состояние духа, когда не знаешь подолгу, как вы живете. Сейчас у нас установились безветренные и даже солнечные дни. Но до 10–11 числа силы ветра вы и представить себе не можете. Попутный – он заставляет бежать, а боковой сбивал с дороги, валил с ног и относил в сторону. Даже интересно было по этому поводу вспоминать, что на о-ве Врангеля зимой нельзя переходить из помещения в помещение, не ухватившись за протянутую между ними веревку – иначе ветер срывает и уносит, так что унесенному уже не вернуться обратно, и он гибнет от мороза и голода. У нас до этого не доходило, но несомненно, что на ледяной поверхности удержаться было бы невозможно.167 – В этом письме посылаю 6 рисунков – три orphyra laciniata, один – Monostrom blitti и два Polijides rotundus; изображение последней водоросли макроскопическое сделать не успел, постараюсь прислать в следующий раз. – Получена газета, наполненная Пушкиным. Можно чувствовать удовлетворение, когда видишь хотя бы самый факт внимания к Пушкину. Для страны важно не то, что о нем говорят, а то, что вообще говорят; далее Пушкин будет говорить сам за себя и скажет все нужное. Но с этим удовлетворением связывается горечь, неразумная горечь о судьбе самого Пушкина. От нее не умею отделаться. Но называю неразумной, потому что на Пушкине проявляется лишь мировой закон о побивании камнями пророков и постройке им гробниц, когда пророки уже побиты. Пушкин не первый и не последний: удел величия – страдание, – страдание от внешнего мира и страдание внутреннее, от себя самого. Так было, так есть и так будет. Почему это так – вполне ясно; это – отставание по фазе: общества от величия и себя самого от собственного величия, неравный, несоответственный рост, а величие есть отличие от средних характеристик общества и собственной организации, поскольку она принадлежит обществу. Но мы не удовлетворяемся ответом на вопрос «почему?» и хотим ответ на вопрос «зачем?», «ради чего?». Ясно, свет устроен так, что давать миру можно не иначе, как расплачиваясь за это страданием и гонением. Чем бескорыстнее дар, тем жестче гонения и тем суровее страдания. Таков закон жизни, основная аксиома ее. Внутренне сознаешь его непреложность и всеобщность, но при столкновении с действительностью, в каждом частном случае, бываешь поражен, как чем-то неожиданным и новым. И при этом знаешь, что не прав своим желанием отвергнуть этот закон и поставить на его место безмятежное чаяние человека, несущего дар человечеству, дар, который не оплатить ни памятниками, ни хвалебными речами после смерти, ни почестями или деньгами при жизни. За свой же дар величию приходится, наоборот, расплачиваться своей кровью. Общество же проявляет все старания, чтобы эти дары не были принесены. И ни один великий никогда не мог дать всего, на что способен – ему в этом благополучно мешали, все, все окружающее. А если не удастся помешать насилием и гонением, то вкрадываются лестью и подачками, стараясь развратить и совратить. Кто из русских поэтов, сколько-нибудь значительных, был благополучен? Разве что Жуковский, да и то теперь открываются интриги против него, включительно до обвинения в возглавлении русской революции. Философы – в таком же положении (под философами разумею не тех, кто говорит о философах, но кто сам мыслит философски), т.е. гонимые, окруженные помехами, с заткнутым ртом. Несколько веселее судьба ученых, однако лишь пока они посредственны. Ломоносов, Менделеев, Лобачевский, не говорю о множестве новаторов мысли, которым общество не дало развернуться (Яблочков, Кулибин, Петров и др.) – ни один из них не шел гладкой дорогой, с поддержкой, а не с помехами, всем им мешали и, сколько хватало сил, задерживали их движение. Процветали же всегда посредственности, похитители чужого, искатели великого, – процветали, ибо они переделывали и подделывали великое под вкусы и корыстные расчеты общества. – Недавно я позавидовал Эдисону. Как у него было использовано время и силы – благодаря наличию всего материального и, главное, самостоятельности. А у нас время проходит зря, рассеиваясь на мелочи, несмотря на огромную затрату сил – потому что ничего не можешь устроить так, как считаешь нужным.

Крепко целую тебя, дорогая Аннуля, еще раз целую.

20 февраля 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.II.20. Соловки. №92. Дорогая мамочка, твое письмо от 22 января получил 10 февраля. Живу в атмосфере намеченных изменений в судьбе нашего завода, а следовательно и работы. Такое положение конечно очень не благоприятствует работоспособности. Но я стараюсь держать свою линию, то есть, невзирая ни на что, каждый день достигать чего-нибудь полезного и по возможности не терять времени даром.168 В связи с выяснившейся по всему Союзу нерентабельностью добычи из водорослевой золы, мы переключаемся всецело на агар. Необходимо улучшить качество продукции, страдавшей у нас от дефектов оборудования, и весьма увеличить продукцию количественно. Тем и другим сейчас усиленно занимаемся, надеюсь, что конечный Результат будет положительный. Параллельно же этим чисто практическим вопросам занимаюсь водорослями со стороны биологической и биохимической. Эта область мало обследована, несмотря на свою существенную важность для общего естествознания, и для практики. Не знаю, от уединенности ли нашего положения или от чего-то другого, все время вижу сны необыкновенно яркие, так что проснувшись, долго не могу увериться в их призрачной природе. В этих снах переплетаются обрывки прошлого с настоящим и, верно, фантастическими построениями, однако весьма живыми. Впечатления здесь однообразные, но чрезвычайно пестрые, так сталкиваешься с людьми из самых разных концов Союза, и со многими находятся какие-либо точки соприкосновения в виде воспоминаний о местностях, о кушаньях, об обычаях, о словах того или другого языка. Выслушиваешь многие истории, из которых каждая годилась бы для богатого фабулой романа, где переплетаются трогательное с ужасным, глубокое со смешным или забавным. Для романиста лучшего материала не найти, но я не романист и потому мне эти рассказы не идут впрок. Поэтому выслушаешь историю, и на другой день забудешь ее, тем более что память у меня, как у всех здесь, весьма ослаблена и происходящее испаряется из нее бесследно. Зато далекое прошлое оживает в памяти гораздо ярче, чем прежде. Ты спрашивала, получаются ли здесь газеты. Получаются, и обычно очень быстро, чуть ли не на другой день, – из Ленинграда. Но лично я не слежу за ними систематически, на это времени нет. Пушкинские номера, впрочем, просматривал, однако нашел не много интересного для себя. В статьях не видно основательного знакомства с Пушкиным, как нет и сообщения новых фактов. Ни один автор не дал углубленного анализа или какого-нибудь нового освещения Пушкина, ни как поэта, ни как человека. Я даже не нашел какой-нибудь яркой, хотя бы и неприемлемой по существу, мысли. Все нивелировано и не конкретно. Жаль, у меня была надежда встретить что-нибудь яркое, поражающее. Странно, что о поэзии не говорится ничего свежего, тогда как вкус ко стиху и чувство речи у многих растет и утончается. Разумеется, я сравниваю настоящее не с золотым веком литературы русской, а с 60–70–80-ми годами, временем особенного упадка поэзии и в особенности стиха. Начало XX века было переломом в этом отношении, и с тех пор началось нарастание. Можно надеяться, что будущее будет примыкать к традициям Пушкинским и Тютчевским – (Пишу тебе так плохо, потому что плохая бумага, плохое перо и плохие чернила; боюсь, ты ничего не разберешь из-за этого и мысль не идет, а спотыкается на каждой фразе). – О приезде Оли169 я узнал от наших, из дому. Но я ничего не знаю о Лилиной внучке.170 Меня очень интересует младшее поколение, дети Андрея и Лилины, но я знаю о них всех очень мало. Целую тебя крепко, дорогая мамочка, береги себя и будь здорова. Тороплюсь отнести письмо, чтобы завтра направили далее.

23 марта 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.III.23. Соловки. №96. Дорогая мамочка, письмо твое получил 20 марта (оно от 16 февраля). Эта длительность передачи усиливает чувство расстояния, хотя я и всегда мыслями с вами. Последнее время живу бешеным производственным темпом, ничего не поспеваем, хотя напрягаем все силы настолько, что порою кажется: вдруг изнеможем.171 Как видишь, и уединенный остров не спасает от вихря исторической жизни.172 Расчленение времени на дни и ночи давно утратилось, и вся жизнь идет, хотя и стремительно до головокружения, однако монотонно. Это как в поезде, который летит по бесконечным равнинам Сибири. Время тянется до тошноты монотонно, а ты пролетаешь тысячи километров. Естественно, что в такой обстановке нет ни минуты для того, чтобы обдумать или даже осознать действительность. Скорей и по больше, по больше и скорей – вот единственное, что стоит в голове. Ты пишешь о записи мыслей. Некогда, мамочка, и не для чего. Записываю, но не мысли, а фактические сведения, то, что собирать долго и, если напал на что, то снова в другой раз уж не найдешь. К тому же мне, для себя, факты говорят более теорий, и всевозможные живые данные из биологии, физики, химии, геологии и т.п. кажутся значительнее обобщений, – м.б. потому, что обобщений у меня всегда вороха. Хотелось бы научить, чему могу, детей, собственная же деятельность меня не влечет, и я предпочел бы оставаться со своими мыслями в уединении. Не уверен даже, что восприняло бы будущее, т.к. у будущего, когда оно подойдет к тому же, будет и свой язык и свой способ подхода. В конце концов мало радости в мысли, что когда будущее с другого конца подойдет к тому же, то скажут: «Оказывается, в 1937 г. уже такой-то NN высказывал те же мысли, но на старомодном для нас языке. Удивительно, как тогда могли додуматься до наших мыслей». И пожалуй еще устроят юбилей или поминки, которым я буду лишь потешаться. Все эти поминки через 100 лет удивительно высокомерны. Люди каждого времени воображают только себя людьми, а все прошлое животноподобным состоянием; и когда откроют в прошлом что-то похожее на их собственные мысли и чувства, которые только и считаются настоящими, то надменно похвалят: «Такие скоты, а тоже мыслили что-то похожее на наше». Моя точка зрения совсем другая: Человек везде и всегда был человеком, и только наша надменность придает ему в прошлом или в далеком обезьяноподобие. Не вижу изменения человека по существу, есть лишь изменение внешних форм жизни. Даже наоборот, человек прошлого, далекого прошлого, был человечнее и тоньше, чем более поздний, а главное – не в пример благороднее. – Читаю Юма, Историю Англии во французском переводе. Знаешь ли? Хоть ее писал архискептик и архианалитик в философии, однако она художественна и читается как шекспировская хроника. Жаль, нет времени вести чтение сколько-нибудь быстрым темпом. Нравы были как будто жесткие, но вероятно и к жестким нравам люди приспособлялись и приучались: люди легко приминаются к любой форме. Крепко целую тебя, дорогая мамочка. Целую Люсю и Шуру, если он в Москве. Кланяйся тете, которую ты впрочем вероятно не видишь.

11 мая 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.V.11. Соловки. №99. Дорогая Аннуля, после долгого перерыва я наконец получил ваши письма, 9 и 10 мая – от 30 марта и от 6 марта. Не нужно объяснять вам мое беспокойство. Весна тут, здешняя весна, конечно, наступила, т.е. стаял снег, появилась пыль и со вчерашнего дня возобновилась навигация, а следовательно и обычные с возобновлением навигации волнения соловчан. Два дня тому назад я видел у стены одуванчик, из земли лезут красные побеги трав. На озере около нашего завода плавают ондатры, утки, чайки, но отличные от кремлевских, более мелкие и чернохвостые, кричат и дерутся между собою. Последнее время я пристрастился к водорослям, которые поедаю немало: нарезаю, промываю, варю с прибавкою уксуса и затем заправляю кашей, винегретом, чечевицей или вообще чем придется. Для еды беру Laminaria saccharina, как более нежную. По вкусу водоросли несколько напоминают тушеную капусту, но вещественнее ее и, на мой вкус, приятнее; пожалуй в них есть отдаленное сходство со спаржей. Особое свойство водорослей – Давать чувство насыщенности, и по-видимому это не только субъективно, но и соответствует содержанию в водорослях белковых веществ. Ты спрашиваешь, каким снегом лучше набивать погреб. Конечно, весенним, слетавшимся, зимний слишком рыхл. Относительно саранок, конечно, попроси Павла Николаевича, самое худшее, что будет – это если он поленится или забудет о поручении. Мне кажется, теперь можно было поставить Николаю Ивановичу173 вопрос о продолжении работ по мерзлоте, конечно если сам он вообще считает их нужными. Относительно портрета с лисичкой дело безнадежно, и я не могу заниматься поисками. Наша водорослевая эпопея на днях кончается,174 чем буду заниматься далее – не знаю, м.б. лесом, т.е. хотелось бы применить в этой области математический анализ. Окончание работ по водорослям естественно: ведь в моей жизни всегда так, раз я овладел предметом, приходится бросать его по независящим от меня причинам и начинать новое дело, опять с фундаментов, чтобы проложить пути, по которым не мне ходить. Вероятно, тут есть какой-то глубокий смысл, если это повторяется на протяжении всей жизни – наука бескорыстия. Но все же это утомительно. Если бы я собирался жить еще 100 лет, то такая судьба всех работ была бы лишь полезна, но при краткости жизни она лишь очистительна, а не полезна. Впрочем, в Коране сказано: «Ничего не случается с человеком, что не было бы написано на небесах». Очевидно, обо мне написано быть всегда пионером, но не более. И с этим надо примириться. Пишу же об этом не столько для себя, как для детей: уроки рода должно усваивать и осознавать, чтобы использовать свою жизнь, приспособляясь к ожидаемому, и наиболее вероятному. Моя мысль и забота всецело с вами, и хочется передать вам опыт жизни и размышлений. –1937.V.13. Пока я писал это письмо, произошли изменения в моей жизни: сейчас переселяюсь в Кремль175 и, вероятно, в связи с этим смогу больше времени отдавать Музею и изучению его предметов. Музей сейчас обновился, приведен в порядок, из кладовых и складов извлечено много нового и интересного.176 Крепко целую тебя, дорогая Аннуля. Отдохни за лето, постарайся почаще выходить если не в лес, хотя бы в поле, ведь это так близко. Особенно гуляйте под вечер, когда солнце низко, и вспоминайте меня.177

13 мал 1937 г., быв. Кожевенный завод

1937.V.13. Соловки. Дорогой Кирилл, в газете мне попалась заметка об учреждении при Академии Наук секции по технологии водорослевого дела, а мама пишет относительно лекций Павла Николаевича о мерзлоте. Так от меня всегда уходит то, над чем я работал, в чем достиг результатов и на подготовку к чему затратил много труда. Мысленно просматривая свою жизнь (пора подводить итоги), усматриваю ряд областей и вопросов, которые начал я и которыми потом занялись все..., т.е. очень многие, мне же либо пришлось оставить дело, либо сам оставил, т.к. противно заниматься вопросами, к которым лезут со всех сторон и захватывают. Тебе м.б. будет интересен список важнейших. В математике·. 1. Математические понятия, как конституитивные элементы философии (прерывность, функции и пр.). 2. Теория множеств и теория функций действительного переменного. 3. Геометрические мнимости. 4. Индивидуальность чисел (число – форма). 5. Изучение кривых in concreto. 6. Методика изучения формы. В философии и истории философии. 1. Культовые корни начатков философии. 2. Культовая и художественная основа категорий. 3. Антиномии рассудка. 4. Историко-филолого-лингвистическое изучение терминологии. 5. Материальные основы антроподицеи. 6. Реальность пространства и времени. В искусствоведении. 1. Методика описания и датировки предметов древнерусского искусства (резьба, ювелирные изделия, живопись). 2. Пространственность в художественных произведениях, особенно изобразительного искусства. В электротехнике. 1. Изучение электрических полей. 2. Методика изучения электрических материалов – основание электроматериаловедения. 3. Значение структур электроматериалов. 4. Пропаганда синтетических смол. 5. Использование различных отходов для пластмасс. 6. Пропаганда и разработка элементов воздушной деполяризации. 7. Классификация и стандартизация материалов, элементов и пр. 8. Изучение углистых минералов как одной группы. 9. Изучение ряда пород горных. 10. Систематическое изучение слюды и открытие ее структуры. 11. Изучение почв и грунтов. И т. д. Раздельно стоят. Физика мерзлоты. Использование водорослей. Хотел было написать тебе об этом подробно, но, переселившись в Кремль, растерял мысли, но помню, что надо было писать много. Мне хотелось бы одного – чтобы вы сколько-нибудь воспользовались моими работами, привели их в порядок и сделали бы своими, в них вложено много труда и мысли, и я знаю, что из каждой работы можно сделать книгу. Еще одно: наблюдения и эксперимент получают свой смысл, лишь когда они оформлены математически. А для этого далеко не всегда требуется большая тонкость анализа, часто удается получить хорошие результаты примитивными средствами. Поэтому приучайся формулировать итоги работы хотя бы просто кривыми и их уравнениями. Крепко целую тебя, дорогой Кира.

4 июня 1937 г., Кремль, быв. Чоботная палата

1937.VI.4. Соловки. №101. Дорогая Аннуля. Ты, вероятно, удивляешься, получая от меня письма редко. Но это происходит от того, что имея возможность писать лишь 2 письма в месяц, я дожидаюсь твоих, чтобы ответить тебе и потому задерживаю писание своего. А от тебя не получаю, т.е. получаю редко и с большим опозданием. Живу в Кремле, т.е. не живу, а влачу существование, т.к. работать в моих условиях нет никакой возможности. К тому же у нас очень холодно и быть на воздухе, во дворе, не приходится. Я перенес легкий грипп, теперь принялся за лечение спины фи-зио-терапевтическими средствами – ультрафиолетовые лучи, инсоляция. В общем все ушло (всё и все). Последние дни назначен сторожить по ночам в бывшем Йодпроме произведенную нами продукцию. Тут можно было бы заниматься (сейчас пишу письмо напри-мер), но отчаянный холод в мертвом заводе, пустые стены и бушующий ветер, врывающийся в разбитые стекла окон, не располагает к занятиям, и, ты видишь по почерку, даже письмо писать окоченевшими пальцами не удается. Зато тем более думаю о вас, впрочем беспокоюсь. Жизнь замерла, и в настоящее время мы более, чем когда-либо, чувствуем себя отрезанными от материка. Вот уже июнь, а лета никаких признаков, скорее похоже на ноябрь. То туман, то мелкий дождь, то ветер. Даже когда проглянет редкое солнце, не становится тепло. А между тем в этом году весна была очень ранняя и примерно на 2 недели забежала вперед. Живу я в среде сравнительно выносимой – с нашими бывшими рабочими, которые для меня Васи, Миши, Феди и т.д., но конечно не все. Во всяком случае, такое общество несравненно лучше другого, в котором было бы легко оказаться. Но слишком много и хорошего делается трудно выносимым, а у нас около 40 человек. Впрочем, и в этом свое преимущество, т.к. при 40 человеках чувствуешь себя более уединенным, чем при 4–6. – Захаживаю в Музей – даю кое-какие советы и таскаю экспонаты, большей частью собранные мною коллекции и всякую всячину в виде диаграмм, рам, утвари из бывшего Йодпрома. Музей находится в стадии оживления, но надолго ли? Настали наши соловецкие белые ночи: и в полночь вполне светло, как у нас под вечер, сейчас же после захода солнца. Ведь мы так близки к полярному кругу, что в наиболее короткие ночи солнце, когда оно вообще не застится облаками, освещает купы дерев не прекращая. К тому же движется оно в наших широтах по линии, почти параллельно горизонту и потому уходит под него очень недалеко. – Загадка Мику178 разгадывается именем Кьельдаль; это – химик, предложивший простой и удобный способ определения азота в органических соединениях, при помощи которого определяется количество белков. Но Мику сразу не говори, пусть постарается узнать сам. Второй вопрос – о хлорофилле; хлорофилл – белый, а зеленый цвет ему придает присутствующий в нем зеленый пигмент. Третий вопрос: при Иоанне Грозном, который для этой цели сватался к английской королеве Елизавете, но получил отказ – на свое счастье, т.к. Елизавета была такая ведьма, что сумела бы доконать даже Иоанна Васильевича Грозного. Четвертый вопрос: Бенедикт есть латинский перевод еврейского Барух, так что Бенедикт Спиноза и Барух Спиноза есть одно и то же лицо. Вот уже 6 час. утра. На ручей идет снег, и бешеный ветер закручивает снежные вихри. По пустым помещениям хлопают разбитые форточки, завывает от вторжений ветра. Доносятся тревожные крики чаек. И всем существом ощущаю ничтожество человека, его дел, его усилий. – Получил 5-го или 4-го твое письмо №13 от 28 апр. Я уже писал тебе, что занятиями Оли в саду я доволен. Но надо принять меры против ее похудания, т.е. чтобы она не делала лишней работы и ела побольше и питательнее. Крепко целую тебя, дорогая. Сегодня выглянуло солнце и стало теплее.

18 июня 1937 г., Кремль, быв. Чоботная палата

1937.VI.18. №103. Дорогая Аннуля, недавно получил от вас целую пачку писем, апрельских и майских, последнее от 31-го мая (№№ 15, 16, 17), а также от мамы. Надеюсь, дети закончили свои экзамены и теперь могут отдохнуть. Но как устроить, чтобы ты хоть немного отдохнула? Твоя переутомленность меня очень беспокоит. Кроме того, тебе непременно надо обратиться к врачу и полечить спину и ноги. Ведь самая переутомленность в значительной мере создается не делом, а болезненным состоянием, при котором и небольшое усилие тягостно и утомительно. Радуюсь вместе с вами маленьким, о грусти же, что я его не вижу, говорить не приходится. Жизнь наша резко изменилась; сидим безвыходно в Кремле, а т.к. работы почти нет, то во дворе всегдашняя толкучка. Заниматься при таких условиях не приходится, несмотря на усилия, которые я делаю в этом отношении, да и настроение неопределенности мешает сосредоточиться на чем-нибудь, требующем усилия и внимания, главное же – подъема. Одно только хорошо, что последнее время часто бывает не холодно и светит солнце. Насколько оно светит, ты можешь судить по тому, что многие принимают солнечные ванны. День длится, конечно, круглые сутки, т.к. и в полночь совсем светло. Последние дни я отыскал себе уголок более уединенный и с прекрасным видом на море и далекие острова, так что хоть и из окна, но вижу природу. Этот уголок представляет остекленную веранду на третьем этаже, на стене и принадлежит Музею.179 Теперь я почти ежедневно посещаю Музей, частью, чтобы заняться математикой, частью же – ради советов по экспозиции, датировке древних предметов и вообще разных консультаций. Особенных древностей не находится, лишь небольшое число конца XV в., остальное же XVI, XVII и XVIII, но есть вещи хорошего письма и красивые. Если придется уехать отсюда, то жаль будет моря, хоть я и вижу его теперь издали. С детства впечатления от моря стали мне самыми родными, и не видя моря, я чувствую себя обделенным, даже когда не думаю о причине этого чувства.180 Ты часто пишешь мне о саде, и я радуюсь, что вы живете близко от зелени и цветов. Особенно важно это для тебя и для маленького, т.к. вы в лес не попадаете. За всеми нашими растениями я мысленно слежу, по твоим письмам. Как-то на днях видел во сне, что приехал в Сковородино, но что там нашел разорение и беспорядок, что меня огорчило. Боюсь перемен, а признак, для меня верный, это некоторая привычка к определенному месту и примирение с ним. Сейчас я вошел в Соловецкую природу, и потому начинает казаться, что обстановка должна измениться, но не в ту сторону, которая была бы желательна, т.е. не на Дальний Восток. – Сейчас сижу на веранде перед окном и, время от времени, смотрю на расстилающуюся даль с ее заливами, полуостровами и островами. Море голубое – стальное. На ближайшем заливе искрятся бесчисленные всплески света, и я понял, почему мертвыми выходят они на фотоснимках и картинах: каждый всплеск есть не точка, а световая стрела, вылетающая из моря. Эти световые линии, мгновенно возникающие и исчезающие, перекрещиваются между собою во всевозможных направлениях и образуют живую сетку. VI.20. Сегодня вспоминаю, с одним из бывавших в Посаде,181 Посад. Некоторые стекла веранды – цветные, и через темно-розовое стекло море кажется темно-пурпурным, – нарядным и торжественным, что подходит к моим воспоминаниям. Как мне хочется, чтобы дети набрались хороших впечатлений и радости! Выходишь ли ты за город? Непременно выходи почаще, хотя бы по узенькому переулку (забыл, как называется) до нив, чтобы послушать жаворонков и поглядеть на колосья. Ведь это так близко и требует не более 1/2 часа времени. Крепко целую тебя, дорогая Аннуля, позаботься о здоровье, бодрости и отдыхе. Кланяйся Софье Ивановне.

* * *

4

3/к П. А. Флоренский сообщает о прибытии на станцию «Ксениевская» Уссурийской ж.д. (у о. Павла – Забайкальской – это ошибка), где располагалось 7-е отделение БАМЛАГа ОГПУ.

5

П. А. Флоренский родился 9 (22 н.ст.) января 1882 г. около местечка Евлах Елисаветпольской губернии (ныне Азербайджан). Вот как он пишет об этом в своей «Автобиографии»: «Отец мой, инженер путей сообщения, сын врача, строил участок 3акавказской железной дороги, и вся семья жила в товарных вагонах железной дороги на месте будущей станции».

6

Юлия Александровна: «Дорогой Павля! Наконец, имею возможность написать тебе несколько слов о всем семействе. Ты, конечно, понимаешь, что мое молчание до сих пор вызвано заботами о маме и страхом оставить ее без достаточных забот. Много мы пережили, и среди всего горя этих дней твой отъезд был, как мне кажется, наиболее чувствительным ударом. Она пережила это событие очень болезненно и перенесла свою любовь к тебе на детей, особенно на Васю, о котором старается заботиться по мере своих сил. Мама, конечно, постарела и сделалась меньше, но гораздо приветливее, чем была раньше. В противоположность своей прежней малоподвижности, теперь она все время что-то делает, то готовит изобретенные новые блюда, то убирает, штопает, шьет, вяжет – одним словом, ни одной минуты не остается без дела, говорит, что так ей легче и тоскливость делается меньше. Ея посещают знакомые, главным же образом Вася; если он не бывает раза 2 в неделю, то мама начинает волноваться; готовит особо кушанья и не хочет кушать без Васи. К сожалению, Васюшка никак не может понять, что его посещения поддерживают в бабушке бодрость, он явно стесняется приходить часто, то есть каждый день, и питаться у бабушки. Между тем, Аня говорит, что кроме бабушки он нигде и ничего не ест, т.к. столовых избегает. Наши уговоры помогают не всегда, и на днях, например, вышла целая драма. Вася хотел отлить из тарелки суп, бабушка нарочно убрала кастрюлю; тогда Вася рассердился, отказался кушать и убежал. После этого инцидента оба были в депрессии и по-видимому оба считали свои отношения непоправимо испорченными. Шуре пришлось взять на себя успокоение Васи, а мне – мамы. Через день Вася все-таки заглянул к нам, и инцидент был исчерпан. Не удивляйся, что пишу тебе эти мелочи – они позволят тебе подойти ближе к нашей жизни. Олечка созрела не по возрасту – все это время она поражает нас своей выдержкой и энергией. Помогала матери и была ей настоящим другом, успокаивала братьев, таскала на себе вещи, продукты; период тяжелой тоски разрешился у нее деятельностью, она очень стойка, но боюсь, что иногда слишком прямолинейна – может быть по-детски и это может произвести впечатление вызывающего поведения, для тех, кто не задумывается над её душевным состоянием. Думаю, что встреча с тобой внесет мир в ее душу. Учится она серьезно и настойчиво, свою работу не приостанавливает, несмотря на все переживания и вопреки советам. К сожалению, мы видимся мало, т.к. в Москве она бывает, хоть и довольно часто, но все время в бегах, все по делам. Кира бодр, он поражает всех своим большим умом, своей неожиданной одаренностью; работает очень много, но успевает и забежать к нам, и погулять с товарищами, и съездить домой. Конечно, как и прежде, на него, как на более устойчивого, стараются свалить все ответственные и неприятные дела, и он безропотно несет их. И Васю, и Киру, как тебе известно, должно быть, из писем Ани, пропечатали за отличия в стенгазету, а Киру даже с портретом. На службе с ними, видимо, считаются и уважают. Работают они, правда, слишком много, иногда даже кажется, что Васе это не под силу – он старается возможно больше Денег принести в семью и набирает всякие добавочные работы. Аня борется с этим, но ведь Вася упрям и упорен в своих решениях. Тика первое время была очень бледна и растеряна, но последнее время ее щечки порозовели; она упорно учит счет, решает задачи и старается с честью нести свое звание школьницы. Свой авторитет поддерживает некоторой внешней резкостью в отношении окружения – покрикивает и требует; Аня огорчается, называя эти проявления грубостью, но мне кажется, что она просто концентрирует свои переживания и в отношении тебя и в отношении счета. – Одним словом, маскирует сложности, которые не хочет выявлять. Мика очень нежен со всеми, он поражает своей добротой, отзывчивостью благородством. Даже когда мы играли в блошки, он старается защитить свою старую тетку и поддавать свои блошки. Все дети держатся за семью и полны любви друг к другу, все поддерживают мать, кто как умеет. Больше всего нервничает, конечно, Вася – он болезненно переживает каждые шероховатости жизни; такому состоянию нервной системы способствует, конечно, и малярия, которая треплет и отравляет его довольно жестоко. ...Не приходится писать тебе, что мы все живем постоянной мыслью о тебе. Сейчас напряженнее, чем раньше, чувствуется близость всей семьи и взаимное желание помочь друг другу. Аня стала нам особенно дорога. Между прочим – она похудела – и так похорошела и помолодела, что кажется сестрой своих сыновей. Ея кротость и любовь к окружающим кажется безграничной – на всех хватает сердца. Она очень энергична и не опускает рук в борьбе за своих детей. Домик твой стоит так же, и вообще Аня старается все поддерживать в полном порядке. Целую тебя, дорогой мой Павля. Если бы ты знал, как все мы любим тебя и готовы испить общее горе. О материальном положении семьи не беспокойся. Все есть. т. Люся».

7

Статья о «Жизни изделий» не издана. Михаил Владимирович – лицо неустановленное. "СОРЕНА" – журнал «Социалистическая Революция и Наука», в котором публиковались статьи П.А. Флоренского

8

Начальник – В. Утц, историк и этнограф, он снабдил о. Павла Флоренского при переезде в г. Свободный рекомендательным письмом, с просьбой предоставить ему возможно лучшие условия для работы и жизни.

9

Отец П.А. Флоренского, Александр Иванович Флоренский (1850–1908), – инженер-путеец, строил военную Батумо-Ахалцыхскую дорогу.

10

Л. М. Горбкий в 1933 году побывал на Соловках и опубликовал восторженное описание этого лагеря: очерки «Правда социализма» и «Первый опыт» в книге: «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства». М., 1934 г.

11

Флоренский Андрей Александрович (1899–1961) – младший брат П.А. Флоренского, специалист по корабельным и береговым орудиям, лауреат Сталинских премий. Флоренский Александр Александрович (1888–1938) – средний брат П.А. Флоренского. Геолог, археолог, этнограф. Скончался в концлагере в пос. Сусуман Магаданской обл. Кониева (Флоренская) Елизавета Александровна (1886–1959) – сестра П.А. Флоренского, художник, педагог. В письмах – Лиля.

12

Флоренский Леонид Андреевич (род. 18.08.1933) – племянник П.А. Флоренского, сын Андрея Александровича Флоренского.

13

Флоренский неточно цитирует строки 6-й песни «Одиссеи»: «…где не подъемлет метелей зима, где безоблачный воздух » Легкой лазурью разлит и сладчайшим сияньем проникнут...» – в переводе Б.А. Жуковского.

14

Флоренская Юлия Александровна (1884–1947) – старшая сестра П.А. Флоренского, врач, психиатр-логопед. В письмах – Люся.

15

Каптерева Елена Сергеевна – жена Павла Николаевича Каптерева.

16

Каптерев Павел Николаевич (1889–1955) – сын профессора Московской Духовной Академии Николая Федоровича Каптерева (1847–1917), вместе с о. Павлом Флоренским – один из организаторов Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры (1918–1922). Арестован вместе с о. Павлом в 1933 году. Сослан на Дальний Восток, где они будут работать на Опытной Мерзлотной Станции в Сковородине. Соавтор, вместе с Н.И. Быковым, работы «Вечная мерзлота и работа на ней» (М., 1940). В письмах – П.Н.

17

Михаил Тимофеевич – лицо неустановленное, по-видимому, знакомый о. Павла по Москве.

18

Гиацинтова Надежда Петровна (1862–1940) – теща П.А. Флоренского, жила в его семье в Загорске

19

Сковородинская Опытная Мерзлотная Станция (ОМС) стала местом работы о. Павла в течение полугода (с 10 февраля по 10 августа 1934 г.). Здесь он целиком посвятит себя исследованию вечной мерзлоты, сделает ряд открытий в этой области. ОМС станет последним местом, где о. Павлу были предоставлены нормальные условия для научной работы по интересующей его проблеме, в дальнейшем, на Соловках он не раз будет вспоминать Сковородино и сожалеть о незавершенном труде, который обещал интереснейшие научные перспективы.

20

Архангельский Алексей Иванович – ученик о. Павла по Московской Духовной Академии, писал ему в годы ссылки. A.M. Флоренская пишет о нем мужу: «Ал. Ив. все время беспокоится о тебе и о нас – это единственный, а твои сослуживцы все о нас забыли...» (письмо от 1934.III.04). В письмах – А.И. или А.Ив.

21

Мушкетов Иван Васильевич (1850–1902) – русский геолог, исследователь Средней Азии, Урала, Кавказа. Автор «Физической геологии» (ч. 1–2, 1888–1891).

22

Быков Николай Иванович (1855–1939) – заведующий Сковородинской Опытной Мерзлотной Станцией на БАМЛАГе, между о. Павлом и Н. И. Быковым сложились дружеские отношения, а также плодотворное сотрудничество по изучению вечной мерзлоты. Для о. Павла особый интерес представляла его генеалогия, в его роду были представители родов Пушкиных и Гоголей.

23

Флоренский сблизился со всей семьей Н. И. Быкова. На ОМС с ним жили: жена Ольга Христофоровна, дети: Кирилл, Игорь, Ирина и Николай. Старший сын жил отдельно, о. Павел его не упоминает в письмах.

24

Стариковнч П.К, – житель Сергиева Посада, учившийся в одной из школ, бывшей женской гимназии.

25

Сузин Александр Владимирович – преподаватель палеонтологии в МГРИ, московский знакомый о. Павла. Имяславец, репрессирован по делу «Истинно Православной Церкви» вместе с Д.Ф. Егоровым, А.Ф. Лосевым, В.Н. Щелкачевым.

26

Нанагры – населенный пункт на этапе в лагерь.

27

Село Толпыгино связано с памятью близкого друга П.А. Флоренского Сергея Семеновича Троицкого (1881–1910), сокурсника по Московской Духовной Академии, с которым Флоренский жил в одной комнате с 1905 г.; он является прототипом «друга», которому адресованы письма, составляющие книгу «Столп и утверждение истины». Он был сыном священника церкви Воскресения Словущего в с. Толпыгино Нерехтского уезда Костромской губернии, где Флоренский побывал в сентябре 1905 года, собирал фольклорный материал, на основе которого напишет книгу «Собрание частушек Костромской губернии Нерехтского уезда» (вышла в 1905 г. в Костроме). Село Кутловы Борки Рязанской губ. памятно о. Павлу, поскольку там, 25.08.1910 г., состоялось его венчание с Анной Михайловной Гиацинтовой.

28

Библиотека о. Павла – и в Москве, и в Загорске – была конфискована, и никакие хлопоты и попытки вернуть хотя бы часть книг не увенчались успехом. Семья очень тяжело пережила утрату книг. A.M. Флоренская писала мужу: «Книги у нас отняли твои и наши любимые. Очень тяжело смотреть, как чужие люди возятся в любимых вещах, но что делать, приходится претерпеть все. Мика сегодня целый день, бедняга, проплакал о книгах. Все время получаем ранения в самые больные места» (письмо от 4.III.1934). На просьбу оставить Пушкина «на проработку в школе» – был получен ответ: «Ну вот еще, Пушкина прорабатывать в школе – он запрещен – я сам был исключен из института за Пушкина».

29

Письмо, действительно, было доставлено Ольгой Христофоровной Баковой семье о. Павла, и другое – его маме. О получении письма напишет Кирилл (апрель 1934): «Позавчера, 7 апреля, в субботу, должен был я идти заниматься химией своей, но очень не хотелось. С полпути я повернулся и пошел к бабушке. Около Зубовской площади встретил тетю Лилю, которая шла с телеграммой в руке с тем, чтобы отправить ее к нам для вызова мамы к Ольге Христофоровне. Кроме того, оказалось, что в этот день рождения бабушки там была баба Соня и все очень веселые, от полученных известий о тебе. Поехал я в этот вечер домой, вскоре приехал Вася и мы встретили Пасху дома, да еще с таким подарком, как известие о тебе и о том, что получено разрешение на свидание с тобой. Видел твою фотографию, папочка, не мог насмотреться! Мики-Тики у нас здоровы, Тинка совсем отчаянная девчонка и балует вовсю. Оля очень много занимается, но сердитая. Мама расцветает при мысли о встрече с тобой. Вася и Мик по-прежнему путаются в ее понятиях. Целую тебя крепко, дорогой папочка, милый. Твой Кира. P.S. Вчера был на субботнике метростроя, работал. Сегодня от этого хочется спать».

30

Музей в Загорске – Государственный Сергиевский историко-художественный музей. Директор музея – В.Д. Дервиз, научный руководитель – Ю.А. Олсуфьев. Семьи Дервизов и Олсуфьевых были близки семье Флоренских. Непосредственно с деятельностью музея была связана и Комиссия по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой Лавры, в которой работал о. Павел. Благодаря музею и Комиссии удалось сохранить многие бесценные сокровища Лавры.

31

Флоренский говорит о посещении могилы его младшей сестры, Раисы Александровны, скончавшейся 5.09.1932 г. от туберкулезного менингита в Загорске, похоронена на Кокуевском кладбище. Р.А. Флоренская (р. в 1894 г.) – художник, училась во ВХУТЕМАСе, где Флоренский читал лекции по искусствоведению, участник литературно-художественного объединения «Маковец», в которое входил и Флоренский. См.: Раиса Александровна Флоренская, Павел Александрович Флоренский во ВХУТЕМАСе и «Маковце»: Каталог выставки. М., 1989.

32

Андрей Белый (литературный псевдоним Бориса Николаевича Бугаева, 1880–1934) – поэт-символист, дружил с П.А. Флоренским в студенческие годы, напишет о нем в своих воспоминаниях (глава III. разнобой. «Аяксы»: Белый Андрей. Начало века. М., 1990, с. 298–304). П.А. Флоренский считал А. Белого значительной фигурой русской культуры эпохи рубежа веков, внимательно следил за его творчеством и литературными исследованиями, в письмах из ссылки неоднократно говорит о нем. Отец Б.Н. Бугаева – Николай Васильевич Бугаев (1837–1903), математик, профессор Московского Университета, был одним из любимых учителей Флоренского в бытность его студентом Московского Университета.

33

Речь идет о книге: Флоренский П.А. Мнимости в геометрии: Расширение в области двухмерных образов геометрии (опыт истолкования мнимостей). М., 1922. Отец Павел просит передать книгу Ольге Христофоровне Быковой, которая должна была побывать в Загорске, для ее мужа – Н.И. Быкова. Книга была передана, этот экземпляр находится в фондах Областной библиотеки им, Н.Н. Муравьева-Амурского г. Благовещенска.

34

Отец Павел сообщает о приезде в Сковородино жены с младшими детьми – Ольгой, Михаилом и Марией-Тинатин где они проживут до 16 августа. Это будет последняя встреча с семьей А.М. Флоренская так описывает пребывание в Сковородине: «Приходит он (о. Павел. – Ред) к нам обедать, а потом часов в 10–10 1 / 2 ночевать. Уходит в 7 утра. Говорить приходится мало, т.к. тут он так же занят, как был в Москве. Но сделано у них очень много и интересно. Жалею, что мало взяла консервов. Все пресное ему приелось... Папа все такой же умеренный и ест очень мало. После обеда он занимается с Игорем и Олей (Игорь – сын Н.И. Быкова начальника сковородинской ОМС. – Ред). Оля устроилась играть на пианино и уходит с утра, а потом дома почти целый день за уроками Они сошлись с Игорем и вместе занимаются физикой, немецким и математикой. Тиночка тоже занимается. Один Мик гуляет и наслаждается ничегонеделанием. С ужасом думаю о возвращении» (письмо Н.П. Гиацинтовой от 01.VII. 1934). В это время появились надежды на улучшение положения о. Павла, предполагалась даже возможность его освобождения и возвращения в Москву. Именно так воспринималась семьей его отправка в г. Свободный 10 августа. Но за этим последовал перевод в Соловецкий лагерь, в гораздо более тяжелые условия. Для о. Павла это обернулось еще и полным прекращением работ по изучению мерзлоты, несмотря на достигнутые в этой области успехи и открывшиеся в период работы на ОМС интереснейшие перспективы дальнейших исследований в этом направлении.

35

Карамян (Сапарова) София Павловна (1866–1938) – тетя П.А. Флоренского по матери, жила в Москве.

36

Александр Андреевич Флоренский (1926–1957) – племянник П.А. Флоренского, старший сын Андрея Александровича Флоренского.

37

Первое письмо после большого перерыва – после отправки з/к Флоренского из Сковородина. В Кеми располагалось Управление Беломоро-Балтийского исправительно-трудового лагеря ОПТУ.

38

На окраине Кеми, на берегу Белого моря, находился поселок Попова гора (Попов остров), где располагалась пересыльная тюрьма – Кемский пересыльный пункт. До революции здесь было подворье Соловецкого монастыря.

39

Вот как обстоятельства переезда в Соловецкий лагерь в августе 1934 г. описывает Р.Н. Литвинов: «...За время, прошедшее со времени попадания в лагерь, со мной произошло столько изменений что даже трудно описать. Первые дни в Кеми было тяжело, потом было совсем хорошо, почти уютно, и хотелось побыть там. Но случилось, что перебросили на морсплав, а через 3 дня я очутился в Соловках. Конечно, меня опять обокрали – это почти неизбежно при здешней лагерной системе, когда, уходя на работу, оставляешь вещи на месте, около своей койки, охраны нет, или почти нет, а известный (слово пропущено. – Ред.) населения лагеря состоит из уголовников». Литвинов Роман Николаевич – з/к, сотрудник о. Павла Флоренского, соавтор патентов. С Литвиновым о. Павел познакомился еще в ссылке в Нижнем Новгороде, в 1928 г. На Соловках о. Павел постоянно оказывался рядом с Литвиновым, несмотря на постоянные переводы. «Литвинов Роман Николаевич, 1890 г.р., русский, гр. СССР, ур. г. Варшава (Польша), из дворян, служащий, обр. высшее, химик-технолог. Работал зав. кафедрой в г. Горьком. Осужден КОГПУ 01.06.34 по ст. 58–8-10 и 11 УК на 10 лет ИТЛ». Приговорен к ВМН 10.11 и расстрелян в одну ночь с о. Павлом Флоренским 8.12.1934 г.

40

Речь идет о вещах о. Павла Флоренского, оставшихся в Сковородино, которые он просит выписать через П.Н. Каптерева. Вещи, в том числе рукописи и письма, были возвращены и стараниями A.M. Флоренской сохранились.

41

Быков Игорь Николаевич – сын Н.И. Быкова.

42

Лаборатория на берегу бухты Благополучия – небольшое кирпичное строение. Сохранились его старые изображения, сейчас на его месте – лишь остатки фундамента.

43

Центральная лаборатория Йодпрома располагалась в бывшей Филипповой пустыни, называвшейся так по имени свт. Филиппа.

44

Эту же дорогу описал и Р.Н. Литвинов: «Идешь по сказочной еловой роще, по снежной дороге, снег совершенно не тронут (отойдя в сторону от дороги) – ни следа ни птицы, ни зверя, ни человека. Ходишь уже в темноте, но темнота такая, что все видно. Почему – не знаю точно» (письмо от 1934.ХП.8).

45

П.А. Флоренский родился 9/22 января 1882 года.

46

Микина Катя – так звали в семье С.И. Огневу.

47

Лисев Василий Иванович – сотрудник о. Павла Флоренского по Всесоюзному Электротехническому Институту (ВЭИ). В 1920 году пригласил о. Павла на работу на московский завод «Карболит». Отец Павел жил у В.И. Лисева, на Спасской улице в Москве в 20-е годы.

48

Лисева Екатерина Ивановна – мать В.И. Лисева.

49

Бах Иоганн Себастьян (1685–1750) – великий немецкий композитор и органист. В своих «Воспоминаниях», говоря о той роли, которую играла для него музыка в детстве, о. Павел пишет и о своем первом впечатлении от музыки Баха: «Я всегда был полон звуков и разыгрывал в воображении сложные оркестровые вещи в симфоническом роде, причем потоки звуков просились в мою душу непрестанно, днем и ночью, и стоило мне остаться без очень ярко выраженного интереса в другой области, как мои оркестры начинали услаждать меня, а я ими дирижировал... Когда много лет спустя, уже окончив Университет и Академию, я прикоснулся к Баху, я понял, чего искал я в детстве и в какую сторону представлялся мне необходимым еще один шаг музыкального развития. В Бахе я узнал приблизительно то, что звучало в моем существе все детство, – приблизительно то, но все-таки не совсем. Может быть, той, экстатической музыки вообще не выразить звуками инструментов и слишком рационализированными ритмами нашей культуры» («Детям моим», с. 80–81).

50

Это Центральная лаборатория Йодпрома, куда з/к Флоренского поселили 16 февраля 1935 г.

51

Место, где располагалась Центральная лаборатория Йодпрома, бывшая Филлипова пустынь, с 1925 г. называлось Биосад, а в 1927 он преобразован в «Питомник пушных зверей» и Биостанцию, но прежнее название осталось в употреблении.

52

Святитель Филипп, митрополит Московский (1507–1569, в миру Феодор Степанович Колычев) – происходил из древнего боярского рода Колычевых, в царствование Иоанна Грозного, отказавшись от придворной карьеры, удалился в Соловецкий монастырь, где в 1538 г. был пострижен в монашество с именем Филипп, через 10 лет стал игуменом обители, в 1566 г., уже в разгул опричнины, был поставлен в митрополиты, отстояв перед царем «право печалования» (возможность заступаться за несправедливо обижаемых). Обличал Иоанна Грозного в несправедливости, гонениях и убийстве невинных людей, чем и вызвал гнев царя – был извержен волею Иоанна Грозного из святительского сана, заточен, сослан в Тверской Отроч монастырь, где содержался в тяжелейших условиях. Был задушен Малютой Скуратовым по приказу Иоанна Грозного 9 января (с. с.) 1569 г. В 1652 г. причислен к лику святых.

53

Действительно, эти события: «история с рабочими» – расстрел демонстрации рабочих в Петербурге, т.н. «кровавое воскресенье», положившее начало первой русской революции 1905–1907 гг., убийство сет. Филиппа пришлись на 9 января с. с. – день рождения о. Павла Флоренского. Неточно названа только дата смерти В.И. Ленина (1924), который скончался вечером 21 января – 8 января по старому стилю, но объявлено об этом было также 22 января.

54

Начало деятельности митрополита Филиппа – его пребывание на Соловках сначала простым монахом, затем игуменом.

55

Примерно в это время поступил донос на работников лаборатории, автор которого, с/с с псевдонимом «Карелин», – один из жителей Филипповой пустыни.

56

О.П. Флоренская родилась 25.03/7.04.1859г.

57

О быстротечности времени пишет и Р.Н. Литвинов в письме от 1935.III.13: «...Работа наша понемногу движется. Уже работает электрохимическая установка, собранная по частям со всего острова. Результаты пока что не окончательные, но обещающие. Работы так много, что даже страдает самым решительным образом чтение английских романов, а это, как ты понимаешь, признак сериозный. Дня и вечера как будто не хватает. В Кремле почти не бываю. Нужно было бы по существу сходить в библиотеку, потом по общественной работе зайти в колонну (это наша административная единица) потому что я цех-уполномоченный. Но некогда. Даже письмо тебе сел писать в такое неприличное время, что не хочется смотреть на часы. Действительно, стрелки указывают на третий час, а публика не спит. Кто пишет, кто возится с химическими реактивами. Нужно укладываться спать, все равно списков на дополнительные письма нет и завтра письма все равно не отправить...»

58

Описание поездок в Аджарис-Цхали занимает особое место в воспоминаниях («Детям моим», ее. 95–114). Процитируем несколько фрагментов воспоминаний Флоренского, касающихся тех реалий поездок, которые он вспоминает в письме: «Мы (дети. – Ред.) прочно считаем Аджарис-Цхали своим поместьем, гораздо более своим, нежели батумскую квартиру... на пригорке стояла каменная двухэтажная инженерная сторожка для остановки проезжающих. В нижнем этаже жил чрезвычайно преданный папе, как и все папины подчиненные, сторож Ахмет, а в верхнем – было две или три комнаты, разделенных коридором. Мы считали эту сторожку собственным нашим домом, т.е. не отца своего, а нашим, детским, и одна комната была моя, другая – Люсина. Приехав, располагались в этих комнатах гораздо свободнее, чем дома: ведь дома нужно было соблюдать порядок, не разводить грязи, а тут, в почти пустых комнатах, можно было делать почти все, что угодно... я ясно чувствовал себя владетельным князьком Аджарских гор...». Флоренский описывает те редкие, экзотические растения, которые насаждал его отец, и говорит о своей любви к растениям и цветам: «Во мне жило убеждение, убеждение моего сердца, что цветы – мои цветы, любимые мною, – любят меня, цветут именно для меня, и что мое невнимание к их красоте было бы оскорблением, скорее раною, их горячему ко мне чувству... Своим долгом, долгом ответной любви, считал я оборвать все цветы, а тем более – фиалки. Но предо мною расстилались густо поросшие цветами, теми же фиалками, поляны, за полянами – другие, и все, как в лучшем цветнике, сплошь покрытые цветами. Как ни старался я, а моей работы, даже на ближайших местах, не было нисколько видно: ведь ворох цветов можно было набрать там не сходя с места... День клонится к вечеру, папа зовет нас собираться домой. Я говорю: «сейчас» – и продолжаю рвать; потом снова зовут: «Папочка, подожди немного», – и опять рву, уже судорожно, а сам плачу от жалости, целую цветы, обливая их слезами, испрашивая прощения, обещаю очень скоро приехать и тогда уж наверное сорвать их... Все эти букеты, веники, ветви, венки, куски дерна, целыми растениями, наконец, просто охапки цветов с большим трудом и совокупными усилиями всех, начиная oт папы и кончая Ахметом, размещаются в фаэтонах буквально со всех сторон, так что нам самим еле можно втиснуться... По шоссе катится цветочная корзина...» Флоренский, вероятно, вспоминает о поездке на Кавказ в 1925 г.

59

Кониев (Кониашвили) Георгий Георгиевич (1883–1967) – муж сестры П.А. Флоренского – Елизаветы Александровны.

60

Обстановку жизни работников лаборатории подробно описывает в своем письме от 1935.III.23 Р.Н. Литвинов, там же он впервые подробно говорит об о. Павле: «В нашей лаборатории мы взяли большую проблемную тему о комплексном использовании водорослей и занимаемся ею с утра до поздней ночи. Я занимаюсь в основном конструированием и постройкой лабораторной аппаратуры и электрохимическими процессами. Приходится все делать из ничего, что неприятно, но зато, когда это удастся, то становится хорошо. Общество. Я уже тебе писал, что я очень подружился с одним московским ученым. Помнишь, может быть, как много лет тому назад, в Нижнем, я говорил тебе о том, что я не прочь был бы устроить его у себя на квартире, а ты сказала, что вряд ли он в этом нуждается, и что некоторым вещам и психологическим состояниям нельзя научить. Ну, относительно квартиры дело удалось, правда не так комфортабельно, как это можно было бы сделать в Нижнем, и живем мы с ним в одной комнате, но это делает разговоры более частыми и интересными. Действительно, это хорошая компенсация многих неприятностей. Он очень близко знал тех литературных светил, которыми мы в свое время увлекались, и рассказывает про них очень интересные подробности. Кроме того, он часто говорит со мной на темы научные из области точной науки, в которой он глубоко разбирается, а иногда касается и не точной науки. В общем, это дает мне в отношении научного общения во много раз больше, чем я получил за все время работы в университете от своих товарищей. Когда-нибудь я тебе напишу самое интересное из того, что он рассказывал о московской группе писателей. В отношении поэзии наши вкусы совпадают абсолютно, хотя в отношении Фета мы не сторговались. Он чувствует в нем струи, родственные по крови Гейне, чего я никогда не ощущал. Он крупный математик, и это я использую, посещая его лекции в кружке И.Т.Р. Таким образом, ты видишь, что и в отношении компании тут не плохо. С едой, одеждой, квартирой, отоплением, освещением (электричество) все благополучно. Во всяком случае, не будь семейства и Тары, я бы чувствовал себя отлично в этом уютном и спокойном месте. Нужно сказать, что после всех приключений в Горьком, сумасшедшего этапного петляния Нижний – Бологое – Полоцк – Витебск – Кемь – Морсплав – Соловки, самое приятное, это, конечно, Соловки. Не знаю, можно ли питать надежды на близкое изменение состояния, но пока что из всех зол – Соловки являются, пожалуй, добром».

61

Голубкина Анна Семеновна (1864–1927) – скульптор, знакомая о. Павла Флоренского по ВХУТЕМАСу.

62

Вернадский Владимир Иванович (1863–1945) – ученый-естествоиспытатель, академик, переписывался с о. Павлом во время ссылки, о. Павел очень ценил его как ученого, учеником Вернадского был сын Флоренского, Кирилл.

63

«Разговоры Гете с Эккерманом» – мемуары Иоганна Петера Эккермана (1792–1854), личного секретаря И.В. Гете.

64

Гете Иоганн Вольфганг (1749–1832) – великий немецкий поэт, писатель, мыслитель и естествоиспытатель. Его мироощущение с детства было близко о. Павлу Флоренскому, это любимый писатель и мыслитель его отца: «...с детства, с тех пор почти, как научился я читать, у меня был в руках «Гете и Гете без конца» – т.е., конечно, не брошюра Дюбуа Реймона, а самый Гете. Он был моей умственной пищей. Рассудочно я мало его понимал, но определенно чувствовал – это и есть то самое, что сродно мне» («Детям моим», с. 158).

65

Речь идет о книге: Метнер Э.К. Размышления о Гете. М., 1914 г.

66

Правильно – Лихтенштадт: Лихтенштадт Владимир Осипович (1882–1919) – народоволец, переводчик И.В. Гете. В 1920 году вышел составленный им сборник трудов Гете по естествознанию, в его переводе – Гете И.В. Борьба за реалистическое мировоззрение: искания и достижения в области изучения природы и теории познания. Пг.,1920. Перевод был сделан во время заключения в Шлиссельбургской крепости.

67

Флоренский Иван Андреевич (1815–1866) – дед о. Павла Флоренского по отцовской линии, врач, главный лекарь лазарета в Грозном во время Кавказской войны, погиб от холеры, похоронен в Моздоке. Прадед, Андрей Матвеевич Флоренский, о нем о. Павел пишет: «Прадед мой Андрей Матвеевич Флоренский состоял при Христорождественской церкви села Борисоглебского Костромской губернии Макарьевского уезда, недалеко от Юрьевца, в 10-ти верстах, дьячком, в 20-х гг. прошлого, XIX столетия» («Детям моим», с. 286). Предположительные годы его жизни – 1790–1829. Прапрадед Матвей Афанасьевич (Иванович – описка о. Павла) – также служил дьяконом в церкви Рождества Богородицы в Костромской губернии. Сведения об этой «костромской ветви» своей семьи о. Павел нашел в клировой ведомости 1795 г. «Родословие священно-церковнослужителей церкви в честь Рождества Богородицы с. Пречистенского погоста Костромской епархии».

68

Соловьева Анфиса Уаровна (18?–1850) – первая жена И.А. Флоренского, бабушка П.А. Флоренского. О ней о. Павел пишет: «...в отцовском роде музыкальная наследственность, несомненно, тянулась от матери отца, Анфисы Уаровны Соловьевой, которая была хорошей музыкантшей. И с отцовской, и с материнской стороны она должна была быть музыкальной и вращалась в музыкальных кругах; между прочим, к дому ее родителей были очень близки оба Гурилева, и отец, и сын» («Детям моим», с.81., см. примеч. 3 к следующему письму). Флоренский также пишет, что роды сына Александра – его отца – «стоили ей жизни». Флоренская (урожд. Ушакова) Елизавета Владимировна (1830–1911) – вторая жена И.А. Флоренского. С семьей Пекоков Павел Флоренский постоянно общался в Москве, в бытность свою студентом Университета.

69

Александра Готлибовна Пекок – оперная певица, выступавшая под псевдонимом Алина Марини. О ней Флоренский пишет: «...тетя Алина, как мы ее называли, была для нас полумифическим существом, известным нам по рассказам тети Юли... Имя этой тети протягивало от нас нити в Москву, в Милан, и вообще в Италию, и даже на оперную сцену. К тому же личность тети Алины была повита загадочностью, о ней таинственно не могли ничего толком узнать, и чувствовалось – это неспроста» («Детям моим», с. 79).

70

Четвертая сводная сестра А.И. Флоренского – Лидия Ивановна. Одной из сестер – Людмиле Ивановне, в замужестве Струковской, Флоренский посвящает несколько страниц в своих заметках по истории семьи, она была фельдшером, общественной деятельницей, служила в переселенческой организации («Детям моим», с. 349–354).

71

Сапаров Павел Герасимович (1820–1878) – дед о. Павла Флоренского по материнской линии. О древнем армянском роде Сапаровых Флоренский собрал обширный материал. Он отмечает «чувство превосходства, свойственное роду», его богатство, высокую культуру. О самом Павле Герасимовиче пишет: «Один из первых богачей на Кавказе, щеголь и законодатель мод, любитель красивых вещей, дед мой Павел Герасимович Сапаров вовсе не был противник иных культур, чем патриархальная армянская... В его доме восточные обычаи сочетались с симпатиями к русской государственности и европейской роскоши» («Детям моим» с. 25–26), – по делам он постоянно бывал во Франции (откуда вместе с лионским шелком привез в дом туберкулез, который стал бичом рода Сапаровых – многие члены семьи скончались от этой болезни). Тем не менее именно то, что его дочь – мать Флоренского – собиралась выйти замуж за русского, стало причиной семейного конфликта, отец так и не дал благословения на этот брак. В результате этого конфликта мать не любила рассказывать о своей семье, это было запретной темой. «Мать сознавала себя оторвавшейся от своего рода...» – пишет в своих воспоминаниях Флоренский. Из деликатности, чтобы не задеть чувства жены, отец Флоренского тоже мало говорил о своей семье. Поэтому семья жила в отрыве от корней – даже ближайших предков: «И в пространстве и во времени были мы “новым родом”, новым поколением – сами по себе. Мы, дети, почти не знали прошлого своей семьи, не говоря уже о нашем роде... Я рос без прошлого». Флоренский очень сокрушался по этому поводу и всю сознательную жизнь заполнял этот разрыв поколений, собирая все до мельчайших подробностей о своем роде. Сапарова (Паатова) София Григорьевна (?–1866) – бабушка о. Павла Флоренского по материнской линии, жена П.Г. Сапарова. В «родословных росписях» семьи есть сведения и о более дальних предках Флоренского по этой линии – Герасиме Сапарове, Григории Паатове и его жене Калинке и др. («Детям моим», с. 471, раздел «Родословные росписи»).

72

Юлия Ивановна Флоренская (1848–1894) – младшая сестра А.И. Флоренского, любимая тетушка Павла Флоренского, о ней он пишет в воспоминаниях: «Она была мне и другом, и товарищем, и учителем; с ней я делился своими горестями и радостями, от нее получал выговоры и наказания (хотя таковых бывало очень мало), вообще все человеческое было у нее. Она не подавляла меня своей отрешенностью от мелочей жизни; с нею можно было поболтать о нарядных платьях, кружевах, бантиках и шляпах, до чего я был большой охотник; с нею можно было собирать цветы и делать букеты; вообще с нею можно было жить» («Детям моим», с. 38).

73

Тетки Павла Флоренского со стороны матери: Елизавета Павловна Мелик-Беглярова (1854–1919), Варвара Павловна Чрелаева (1861–1891), Репсимия Павловна Коновалова (1865–1930 (?)), София Павловна Карамян (1866–1939). Дядя – Аркадий Павлович (1859-до 1921).

74

Дети тети Лизы – Мелик-Бегляров Давид Сергеевич (1875–1913) и Оганесян (Мелик-Беглярова) Маргарита Сергеевна (1872–1920 (?)). Рядом с местом рождения о. Павла – Евлахом, находилось имение Мелик-Бегляровых «Карачинар», одним из хозяев которого был Сергей Теймуразович Мелик-Бегляров – муж Елизаветы Павловны, Флоренские часто бывали в этом имении.

75

Дети тети ВариСофия Степановна Чрелаева, Александр Степанович Чрелаев, Василий Шиоевич. Дети тети Сони: Карамян Хамаяк Николаевич (1891–1939) – репрессирован, погиб в лагере. Дочери – Грета Николаевна Карамян (1896–1916) и Эльза Николаевна Карамян (1894–1920) – умерли от туберкулеза.

76

Арманд Тамара Аркадьевна (1880–1960) – двоюродная сестра Павла Флоренского, была замужем за Львом Армандом, братом мужа Инессы Арманд. Другие дети – Елена, Нина, Павел, Екатерина и Мария.

77

Алиханова (Сапарова) Нина Аркадьевна – Флоренский упоминает «...двоюродную сестру Нину Сапарову, учившуюся в Москве, которая поражала всех, совершенно исключительной, какой-то неземной хрустальностью своего голоса и умерла после первого или второго выступления» («Детям моим», с. 81). Умерла она от семейной болезни Сапаровых – туберкулеза

78

Ольга Александровна (Флоренская) Троицкая (1892–1914) – третья сестра Флоренского, художник-миниатюрист, поэтесса. В 1909 г. вступила в брак с С.С. Троицким, другом Флоренского, была близка кругу Д.С. Мережковского и З.Н. Гиппиус, состояла в переписке с ними. Отошла от них под влиянием Павла Флоренского.

79

Иванов Сергей Васильевич (1864–1910) – русский живописец и график, передвижник, член Союза русских художников, автор многих произведений на темы крестьянской жизни. О нем о. Павел Флоренский записал рассказ художника М.В. Нестерова (см. «Детям моим», с. 368–370). То, что именно С.В. Иванов – потомок рода Ивановых, из которого происходит прабабушка Флоренского, – является предположением Флоренского, не подтвержденным фактами.

80

В «Записках» Погодина упоминается другой брат – Николай Уарович, действительно, в 1832 г. блестяще поступивший в Университет вместе с И.С. Тургеневым, бывшим его товарищем. Конкордий Уарович в 1834 г. также поступил в Московский Университет, но «сторонним слушателем», в дальнейшем стал врачом. Третий брат – Дмитрий Уарович, врач.

81

Гурилев Александр Львович (1803–1858) – композитор, пианист, автор популярных романсов и песен. Сохранилось собрание романсов Гурилева, бережно переплетенных в одну книгу: Романсы и песни. Музыка А. Гурилева. Тт. 1, 2. Москва. Издание А. Гутхейль, с автографом: «...Из книг священника Павла Флоренского. 1915.12–1916.1». Оглавление написано о. Павлом. В воспоминаниях он говорит о том, что Гурилев бывал в доме его бабушки по отцу, Анфисы Уаровны Соловьевой, вместе с отцом, тоже музыкантом – Л.С. Гурилевым.

82

Речь идет о книге Василия Марковича Флоринского «Домашняя медицина» (9-е изд. СПб., 1908).

83

Автор портрета Иванов Дмитрий Иосифович (1880–1938), до ареста работал в Ленинграде, в разных учебных заведениях преподавателем графики. Был арестован в 1932 г. Портрет датируется апрелем 1935 года. В 1938 году Д.И. Иванов был осужден к высшей мере наказания, расстрелян 20.02.1938. См. портрет на с. 166.

84

Оз (геол.) – гряда в виде узких извилистых валов с волнистой линией гребня.

85

Приведем письмо Р.Н. Литвинова этого же времени, где говорится о жизни сотрудников лаборатории и рассказывается об о. Павле (1935.IV.21): «С каждым месяцем становится труднее писать письма, так как впечатлений новых, в сущности, нет, а то необыковенное, что бросалось в глаза, становится привычным и писать об этом не имеет смысла. Я на Острове «только» 9 месяцев, т.е. почти что новичок... Эстетические мои потребности полностью удовлетворяются курсом высшей математики, который имеет место в Кремле через три дня в четвертый (лектор на курсах – з/к Павел Флоренский. – Ред.) и пейзажами. Разговоры наши очень редко касаются злободневных островных тем, как будто бы мы и не были островитянами. Разве что расскажут какой-нибудь местный анекдот или последнюю новость. Иногда – но это бывает, когда мы не очень устали, т.е. довольно редко, ночью, уже в постели (нельзя писать – в диванах, как это есть на самом деле) я с однокомнатником некоторое время тихо беседуем. О чем угодно, начиная с философских тем, переходя то на поэзию и теорию стиля, то на термодинамику или органическую химию. Нужно сказать, что редко я встречал настолько образованного человека и в то же время такого глубокого. В то же время он очень беспомощен в таких простых делах, как например, ну забивка гвоздя, путается в арифметических действиях и к тому же бесконечно деликатен, так, что даже когда делаются глупости – он делает вид, что это, видимо, так и надо. В общем, все имеет свои компенсации. Для меня он большое утешение. Кажется мое общество ему тоже не является неприятным. Он пишет домой очень мелким почерком, еще убористее моего, и так как у него семья большая, то письмо пишется с таким расчетом, чтобы его можно было бы разрезать на полосы и отдать каждую адресату. Так в невинных изобретениях проходит понемногу время. А летит оно поразительно быстро, вероятно, оттого, что нет никаких вех для зацепления». Через два дня – 1935.IV.23– Р.Н. Литвинов посвящает Флоренскому почти половину письма: «Работа двигается вперед. Тут мы ищем разрешения практической проблемы, а пока что пришлось наткнуться и справиться с теоретической задачей. Это было очень весело. Название задачи – потенциалы концентрационной цепи серебра, азотнокислое серебро, галоиды серебра и серебро в зависимости от температуры и концентрации. Зачеты идут, по здешнему масштабу великолепные, точно не помню какие, настолько по существу они незначительны... Мой сожитель, о котором я с тобой говорил в Нижнем, очень милый человек и относится к людям первого порядка. Образован чрезвычайно – от ассирийской клинописи до физикохимии – от метрики и ритмики до сверхвысшей математики. Крайне беспомощен в делах хозяйственных. До предела деликатен. Суждения и вкусы литературного порядка совпадают с моими на 100%. В работе экспериментального порядка я сильнее, в работе теоретического порядка – он. Хотя, как нарочно, раньше он много работал именно экспериментально, но по рассеянности обязательно что-нибудь ... перепутает. В общем, мы стали большими друзьями, хотя, вероятно, он доставляет мне больше интересных мыслей, чем я ему. Он с тобой заочно знаком и просил передать от него поклон. Что я и делаю. Очень любопытные вещи он рассказывал и о А. Белом, и о В. Брюсове. С первым из них он был в личной дружбе, а со вторым – совсем нет. Много говорит о Розанове и В. Иванове, которые были близкими его знакомыми. Вообще же говоря, тот подход к вопросам трансцендентного порядка, о котором мы с тобой когда-то говорили (если ты не забыла), совершенно неожиданно оказался очень реальным. В той мере, которую он применяет, многое совершенно для меня приемлемо. К сожалению, абсолютно мало времени для разговоров, которые не представляют интереса для других обитателей нашего скита. Нужно сказать, что по случаю отсутствия реальных помех этому делу, балуемся мы стихосложением. Возобновил я это занятие в подвальчике на М. Покровке (от нечего делать), а он на БАМе. Таким образом, он ночью читает мне отрывки из своей поэмы (о вечной мерзлоте), а я ему более сжатые вещи и хвалим друг друга. Как видишь, во всем есть утешение. Конечно было бы лучше, если бы не приходилось утешаться. Но приходится...» Это письмо – яркий пример иносказания. Понятно, что собеседники говорили о религии, а говорить об этом было опасно: «абсолютно мало времени», «всюду помехи», а разговоры «не представляют интереса для других». Слова «подход к вопросам трансцендентного порядка, о котором мы с тобой когда-то говорили (если ты не забыла), совершенно неожиданно оказался очень реальным» можно понять как указание на то, что Флоренский мог тайно совершать богослужения. «Отрывки из поэмы о вечной мерзлоте» – фрагменты поэмы «Оро».

86

Так звали в семье сестру П. Флоренского Ольгу.

87

Гиацинтов Михаил Михайлович (?–1915) – брат А.М. Флоренской, священник.

88

Вифания – скит Троице-Сергиевой Лавры.

89

Цитата из книги немецкого поэта Ангелуса Силезиуса (псевдоним Иоганна Шефлера; 1624–1677) «Херувимский странник» (1674). См.: SilesiusAngelus. Cherubinischer Wandersmann. Herausgegeben von Georg Ellinger. Halle, 1895. S. 29; Силезиус А.

90

Вероятно, это Борис Васильевич Максоров, сотрудник П.А. Флоренского по ВЭИ, в соавторстве с которым были написаны многие статьи по материаловедению. Доверенности на его имя Флоренский посылал еще из дальневосточной ссылки.

91

Об этом – Р.Н. Литвинов (1935.VI.21): «...Солнце почти что не заходит и круглые сутки поют птицы. Не знаю, установлено ли у них дежурство, но пение идет без перерыва. Ночь отличается от дня главным образом температурой. Днем – почти жарко, ночью – прохладней. Вода в озере согрелась настолько, что утром, вместо мытья, я в одном белье иду на озеро, с плота ныряю в глубину, плаваю, потом выхожу на плот, мылюсь и опять плыву, смывая с себя остатки мыла. Перед обедом, часов в пять, мы идем целой компанией – наша лаборатория, почти в полном составе, и тут уже идет основательное плавание и ныряние...»

92

Об условиях жизни в лаборатории пишет Р.Н.Литвинов «1935.V.23): »...Бытовые условия тут совершенно исключительны. Нигде и никогда, конечно, не может повториться этот старинный и хорошо сохранившийся дом на горке около озера в лесу, окруженный малинником, уютные комнаты с электрическим осветлением, великолепный вид на далекий Кремль и море. Воздух отличный, совсем беспыльный: неудивительно поэтому, что физически я поправился».

93

Катя – Гиацинтова Екатерина Александровна (1910–1991), племянница A.M. Флоренской.

94

Художник з/к Иванов Д. И.

95

Вот как пишет о распорядке жизни в лаборатории Р.Н. Литвинов (1935.V.19): «...Какие были события в этом месяце? Никаких. Ходил иногда в Кремль на лекции высшей математики, а так как сплю с лектором в одной комнате, то и хожу вместе с ним, ведя по дороге разговоры на темы не математические, в частности больше всего о поэзии. Вероятно, он бы тебе очень понравился. Он очень образованный и интересный человек. Крупный математик, физик, философ, филолог и даже химик. Практических навыков никаких. Житейски беспомощен. Близорук. Очень умный, чуткий и добрый. Ясно, что мы с ним не ссоримся. Вообще, чтобы не сглазить, в этом отношении у нас хорошо – ни разу за все время не было ни одного столкновения. А когда люди живут в тесном и несменном общении – конфликт почти неизбежен. У нас на что ты кроткая, а и то... Начальство и остальные два члена нашей коммуны между собой иногда, очень редко, все-таки устраивают семейный шип небольшого масштаба, но мы с однокомнатником не включились. С соседями (у нас рядом маленький домик, где живут четыре сибиряка) видимся редко и всегда очень любезны. В “городе” связей почти нет, но знакомства делового характера есть и в большом количестве. Нельзя перечислить, сколько за это время появилось знакомств к великому ущербу для головного убора. Много любопытных экземпляров, а в общем невообразимый винегрет, писать о котором не стоит. Работа наша двигается постепенно, оборудую лабораторию по-новому. Уже сейчас ее нельзя узнать сравнительно, ну скажем, с соседней. Электрохимический отдел полностью мною оборудован, и ты можешь делать все определения, которые необходимы с полной точностью. Многого, конечно, не хватает, но это совершенно понятно. В конце концов, образ жизни у нас, в частности, у меня, достаточно приятен. Встав ото сна, откушаем чаю. К нему селедка беломорская и картофель в мундире. Потом легкая и приятная физкультура – дровишки, дело, в котором я приобрел почти профессиональные навыки. Уборка – которую я тоже люблю делать – в твою честь и воспоминание. Потом лаборатория. Последнее время пришлось много чертить и вычислять. Это приятно. Перед обедом выйдешь на горку и поглядишь на далекий Кремль и море. Увидишь белую полосу льдов и кое-где свободную синюю воду моря. Обед из двух блюд. Суп с мясом или без. На 2-е каша, или горох, или чечевица. Потом чай. К нему хлеб или лепешки из ячменной муки, сладкие и солоноватые. После обеда – полчаса довольно длинных, в горизонтальном состоянии. Увы, никто не мешает, никто не сядет на «пять минут», никому не нужно рассказывать сказку про быка. Поднявшись, идешь в лабораторию. Иногда немножко почитаешь – но именно немножко...»

96

Речь идет о «Словаре изоляционных материалов», который редактировал о. Павел Флоренский.

97

Фаворский Никита Владимирович – талантливый гравер, сын В.А.Фаворского (1886–1964) – художника, друга о. Павла Флоренского и В.И. Вернадского. Семья Фаворских жила в Загорске в 1920–1939 гг., В.А. Фаворский сотрудничал с о. Павлом во ВХУТЕМАСе. Кирилл рекомендовал Никиту В.И. Вернадскому в состав экспедиции.

98

Во время экспедиций в Забайкалье К.П. Флоренский под руководством А.М.Симорина, а затем самостоятельно, в течение двух полевых сезонов вел сборы образцов почв, растений, представителей фауны для решения загадки уровской болезни – тяжелого эндемического заболевания. Изучением этой особой биогеохимической провинции было по сути дела положено начало практическому применению новой науки – биогеохимии. В научной периодике удалось отыскать упоминания об участии К.П. Флоренского в сборе материала и изучении химического состава почв, вод и пород в Восточном Забайкалье, см.: Виноградов А.П. Геохимические исследования в области распространения уровской эпидемии// ДАН СССР. 1939. Т.23, с. 64–67.

99

В.И. Вернадский был организатором и первым директором Радиевского института, где, предполагалось, будет работать сын Флоренского, Кирилл, но этот план не осуществился.

100

11 июля (24 июля н. с.) – день памяти св. равноап. княгини Ольги – именины матери о. Павла Флоренского и его старшей дочери. Кроме того, 1 июля – день рождения Юлии Александровны Флоренской (Люси), сестры о. Павла.

101

Об этом – у Р.Н. Литвинова: «Я уже писал тебе о поразительной нежности и прозрачности красок облаков и неба. Нет-нет, а залюбуешься ими. Если взойти на пригорок в 30 шагах от нашей двери или попросту влезть на крышу – видно море, с мелкими каменистыми островками и бледный горизонт. Насколько соблазнительно Черное море, настолько же сурово и неприветливо Белое... Так и вспоминается песня Варяжского гостя и картины Рериха. Но никак нельзя сказать, что оно некрасиво, только безжизненно...»

102

Дед Флоренского по отцу, происходивший из семьи потомственных священнослужителей (см. примеч. к письму от 22–23 апреля 1935 г., с. 108) – переведен из семинарии на медицинское отделение Московского Университета, стал военным врачом, погиб от холеры. В этом уклонении от служения алтарю о. Павел видел ошибку, которая тяготеет над всем их родом, с этим связывал и ранние смерти мужчин в их семье и считал необходимым для своего рода вернуться к священническому служению (см. «Завещание»). Собрав сведения о самых разных, иногда отдаленных ветвях своего рода, Флоренский напишет В.В. Розанову (1915.X.26): «...костромские дьячки одни только всецело привлекают мое внимание, и сердцем я именно с ними» («Детям моим», с. 282).

103

Р.Н. Литвинов, 1935.VII.22: «Раза три собирали грибы, я с Флоренским, ранний опенок, и варили в большой трехлитровой кастрюле. Появились подосиновики, но в очень малом количестве. Как ни странно, но я и по грибной части становлюсь опытным грибакой. Рябина, которой тут очень много, уже отцвела. Под окном цветет сирень и – что приятнее – малина. Было приятно видеть сплошные поляны брусничного цвета. В прошлом году было изобилие черники и голубики, но в этом году ее будет немного. Зато брусники! И морошки! Морошка уже налилась, в нашем районе ее столько, как в садоводстве клубники на грядках. Я ее ни разу не пробовал, но так как ее очень хвалил папа, то думаю, что по аналогии с другими вкусами морошка будет мне приятна. Таковы наши лесные новости...» И несколько позже – тоже о повседневной жизни сотрудников лаборатории (1935.VIII.17).· «...Мы с приятелем взяли корзины и пошли бродить в окрестностях дома. За полтора часа мы набрали 11 кг грибов, из них 2 кг белых, а остальные березовики и осиновики. Понятно из того, что грибы мы готовим утром, в обед и вечером... Так как у нас на 4 человек 5 брюк, то двое сушат промокшие невыразимо над плитой, а сами ходят без оных. Свои суконные штаны я сдал в чинку приятелю, о котором я уже писал, и он их чинит, одновременно рассуждая о разности мировосприятия у Тютчева и Гете...»

104

П.А. Флоренский обвенчался с Анной Михайловной Гиацинтовой 25 августа 1910 г. Венчал их брат Анны Михайловны, священник Михаил Гиацинтов. В 1935 г. исполнилось 25 лет со дня венчания – серебряная свадьба. Об ошибке в письме (24 года) о. Павлу напишет Анна Михайловна, Он будет очень переживать о ней. Эта ошибка – одно из немногих свидетельств реальной обстановки в лагере и состояния самого о. Павла, всегда столь внимательного к датам и семейным событиям, а также подтверждение его ощущения, неоднократно упоминаемого в письмах, – об утрате чувства времени на Соловках.

105

Акварельный портрет работы Пакшина Петра Ниловича – з/к, художника, на Соловках работал декоратором в театре.

106

В конце августа сотрудники лаборатории, в т.ч. Р.Н. Литвинов и Н.Я. Брянцев, были переселены в поселок, в кузнечный корпус. Брянцев Николай Яковлевич – з/к, соавтор о. Павла Флоренского по заявке на изобретения: «1889 г.р., ур. г. Варшавы, обр. высшее, работал в Новосибирске в Крайплане инженером». Приговорен к ВМН 09.10.1937 г. Расстрелян 27.10 или 1–4.11.1937 г. под Медвежьегорском. С нового места пребывания з/к Флоренского сразу последовали доносы: Совершенно секретно РАБОЧАЯ СВОДКА № 39. группа СПО III-й части 8-го Соловецкого отдела ББК-НКВД ПО СОСТОЯНИЮ НА 7 ОКТЯБРЯ 1935 г. РЕАГИРОВАНИЕ З/К НА ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА ОТ 14 И 22 СЕНТЯБРЯ – 35г. 1. 25 сентября с/г в помещении Кузнечного корпуса з/к ФЛОРЕНСКИЙ Павел Александрович (ст. 58–10–11 срок 10 лет), беседуя с з/к БРЯНЦЕВЫМ Николаем Яковлевичем и ЛИТВИНОВЫМ Романом Николаевичем на тему о введении персональных военных званий Нач. составу РККА, высказывался: «В этом постановлении чувствуется тенденция на проявление сходства с буржуазными армиями, в частности с французской. В общем все-таки не совсем понятно введение в нашей армии чинов. Ведь раньше у нас эти чины, которые вводятся, например, полковник и др. были просто ругательными словами. Выходит так, против чего раньше боролись, теперь к этому возвращаемся снова», с/с «Хапанели» 23/IX – 35 г. PC N39 СПО 8 отд. Приписка к донесению: З/к Флоренский является участником СПО как АСЭ. Агнаблюдение за ним продолжается. (Архив УКГБ Москвы и Московской области, архивный N212727, т. 2, л. 680). Из писем и из авторского коллектива патентов следует, что в камере в кузнечном корпусе жило четверо: Р.Н. Литвинов, П.А. Флоренский, Н.Я. Брянцев и Ю.Е. Станилович. С/с высчитываем методом исключения. Вот как описывает обстановку в середине сентября 1935 г. с/с – секретный сотрудник, который носил кличку «Хапанели» – так называлась модель финских лыж, производившаяся на Соловках. БВГ 24.Х.35 С/С «Хапанели» Прин. нач. 3 ч. Акимов 1935 г. 10/IX в комнате кузнечного корпуса, где живут профессор ФЛОРЕНСКИЙ П.А., ЛИТВИНОВ и БРЯНЦЕВ, велся разговор на следующую тему: БРЯНЦЕВ говорит, что он слышал по радио, где передавали, что в Австрии за антигосударственные преступления дали одному 1 1/2 года, другому – 10 месяцев и третьему – 9 месяцев – каторжных работ. Далее он поясняет, что если бы у нас в СССР сделать такое преступление, то наверняка дали бы «вышку» или в лучшем случае-10 лет через вышку. ФЛОРЕНСКИЙ говорит, что «да, действительно, у нас в СССР там ... карают даже ни за что». Далее разговор переходит на тему о том, как кто сидел на Лубянке и кого как допрашивали. ФЛОРЕНСКИЙ говорит, что меня следователь допрашивал все о том, чтобы я назвал целый ряд фамилий, с которыми я, якобы, вел несуществующие в действительности контрреволюционные разговоры. Но после моего упорного отрицания мне следователь сказал, что «де мол нам известно, что Вы не состоите ни в каких организациях и не ведете никакой антисоветской агитации, но на Вас в случае чего, могут ориентироваться враждебные сов. власти люди, что вы не устоите, если вам будет предложено выступить против Сов. власти. Вот почему, говорит далее ФЛОРЕНСКИЙ, дают такие большие срока заключения, т.е. ведется политика профилактического характера, заранее. Предотвращают преступления, которые и не могут даже быть. Следователь мне и далее говорил (говорит ФЛОРЕНСКИЙ), что мы не можем так поступать, как поступало Царское Правительство, которое показывало на совершившиеся преступления, нет, мы предотвращать должны, а то как же так, ждать пока кто-либо совершит преступление, тогда его и наказывать, нет так далеко не пойдет, надо в зародыше пресекать преступление, тогда будет прочнее дело. После этого ЛИТВИНОВ говорит, что при такой политике весь СССР перебудет в лагерях. БРЯНЦЕВ – и действительно верно ведь от профилактической политики даже и члены партии затаивают в себе отрицательные мысли. Когда я был в Кузбассе, в Кемерове, я был хорошо знаком с начальником тепло-электро-централи Соколовским старым партийцем, пользующимся большим влиянием в высоких кругах, так как он как-то однажды в 1932 г. пригласил меня к себе в гости и за рюмкой водки, как он говорил «отвести душу» высказал такие мнения против политики, что если бы он не был партийцем, что я бы подумал, что он самый махровый контрреволюционер (Брянцев не сказал, что Соколовский говорил). Потом Секретарь Райкома (какого-то назвал), когда я уезжал (очевидно из Кемерово, т.к. Брянцев в этих краях работал на воле), то этот секретарь мне столько послал гостинцев на дорогу, и при этом сказал, «эх, поговорить бы теперь под душам, чтобы отвести душу, по совести». Как видите, даже члены Партии и то в душе иначе настроены. Далее разговор перешел на тему о внутри Советском положении и о международном положении. БРЯНЦЕВ говорил о том, что внутрипартийное положение таково, что даже нет покоя и членам Партии. ФЛОРЕНСКИЙ: «Да, очень много сейчас сидят в изоляторах видных старых большевиков». ЛИТВИНОВ – соглашается с Флоренским По международному положению говорили больше всего об Итало-Абиссинском конфликте. ФЛОРЕНСКИЙ говорит, что вряд ли Италии удастся подчинить под свое влияние Абиссинию, т.к. Англия очень здорово заинтересована в Абиссинии и очевидно, не даст в обиду Абиссинию. ФЛОРЕНСКИЙ и БРЯНЦЕВ говорят о Германии, о политике Гитлера, что политика Гитлера очень схожа с политикой СССР БРЯНЦЕВ). Правда она, эта политика очень грубая, но довольно меткая (ФЛОРЕНСКИЙ). КОПАНИН 11/К-35 В ларек зашел прибывший с новым этапом некий ТРЕГЕР, после покупки товара я у него спросил, откуда прибыл, он ответил, что из Москвы, прибыл недавно, помещается в перпункте, да все хочется повидаться с профессором ФЛОРЕНСКИМ, да не знаю – где он живет, я ему сказал, что ФЛОРЕНСКИЙ живет в Кузнечном корпусе, то он спрашивает, «а разве Вы знакомы с ним» получив утвердительный ответ, он назвал свою фамилию «ТРЕГЕР» и сказал, что хорошо знаком с ФЛОРЕНСКИМ. На вопрос, каково положение на воле ТРЕГЕР ответил, что внешне там как будто ничего, но аресты большие идут, а в особенности весной 1935 г.». На этом разговор был прерван. КОПАНИН п.п. 1833 II гр. СПО передать пакет в гр. СПО подпись неразборчива (Архив УКГБ Москвы и Московской области, архивный №212727, т. 2, лл. 681, 686). С/С «Хапанели» 23/IX-35 г. Прин. нач. З ч. Акимов р.6 № 51 часть 8 отд. 13 сентября с/г в помещении кузнечного корпуса з/к ФЛОРЕНСКИЙ Павел Александрович разговаривал с з/к ЛИТВИНОВЫМ Романом Николаевичем (58–8Б10 ч. 11 срок 10 лет), на тему о лагерной жизни, и оба они рассказывали друг другу, за что высланы в Соловки. В процессе разговора з/к ЛИТВИНОВ сказал: «К концу второй пятилетки половина СССР перебудет в лагерях, так как хватают всех и как попало». Продолжая этот же разговор з/к ФЛОРЕНСКИЙ высказывался: «Наша жизнь после лагерей будет вся измята, и если, после нашего освобождения, возникнет в стране какое-либо явление ненормального характера, то нас сейчас же опять в первую очередь посадят». Продолжая беседу, з/к ЛИТВИН0В сказал: «Со мной во время предварительного следствия сидел один человек (фамилию он не назвал), который получил три года за то, что стрелял в портрет Калинина в пьяном виде. На это з/к ФЛОРЕНСКИЙ ответил: «Неужели КАЛИНИН так высоко котируется?» Фигуранты состоят под агентурным наблюдением. На донесении имеется резолюция: «Т. Акимову, На этих зз. обратить особое внимание. Они работают ВНИИЛОБОЛОТОРИИ» (АрхивУКБ Москвы и Московской области, архивный N0212727, т.2, л, 682). Документы приводятся с сохранением особенностей орфографии оригиналов.

107

Перефразированная цитата из Ветхого Завета: 1Пар. 15, 29

108

Имеется в виду Проектно-сметное бюро. Поскольку лабораторные работы по добыче йода из водорослей завершились и возникла необходимость налаживания промышленного производства, работников лаборатории перевели в Проектное бюро. Это особое учреждение было укомплектовано высококвалифицированными специалистами, которых свозили со всех концов России для того, чтобы проектировать громадные стройки Беломоро-Балтайского лагеря и промышленные комбинаты Севера. В Проектном бюро велась подготовка к открытию промышленного участка Йодпрома, в которой были заняты и бывшие сотрудники химлаборатории. Флоренский и Литвинов были определены на временную работу в Проектное бюро.

109

Возможно, имеется в виду книга: Лобко И.А. Стандартизация физико-математических единиц и величин. Термины, обозначения и определения. М; Л., 1935.

110

Какую книгу имел в виду о. Павел, точно не выяснено. Очевидно, она нужна была для работы над поэмой «Оро».

111

Речь идет об очередном переезде, на этот раз в Никольский корпус Кремля, что связано с новым ужесточением режима.

112

Об этом же – Р.Н.Литвинов (1935.VI.4): «...Очень жалею, что взял с собой так много вещей. Во-первых – было тяжело, во-вторых, их разокрали, в-третьих, я ими, в сущности, и не пользуюсь. Самой существенной вещью оказалась книга, которую я использую на письма. Бумага тут остродефицитна, так что из книги снабжаю сожителя, который сидит без бумаги (действительно, письма П.А. Флоренского этого времени написаны на линованных листах из амбарной книги. – Ред.). При математических наклонностях можно было бы вычислить, на сколько времени ее хватит. Но существует столько непредвиденных возможностей, что расчеты, наверное, не оправдаются. Да, из других развлечений тут существует еще печатная газета (собственная типография). В ней я недавно поместил статью о возможностях организации химической промышленности на нашем острове. Кроме того, приезжало высокое начальство и нас с сожителем вызвали к 12 часам ночи (было совсем светло, и закатная заря переходила в рассветную), и мы беседовали с ними часа три о возможности создания новых производств. Личных выгод от этого ждать пока нельзя. А если придется, в самом деле, ставить эти производства, то мне придется солоно. Сравнительно спокойный образ жизни и мирную работу в лаборатории придется сменить на проектирование? Стройку, монтаж, пуск в ход и эксплуатацию. А тут? К сожалению, лиц пригодных к этому ... кроме меня нет. Но так как дело это требует довольно заметных капиталовложений, то можно пока что и не волноваться. Да ты знаешь, что я к волнениям не очень склонен...»

113

Флоренский описывает общую камеру на III этаже Никольского корпуса Кремля.

114

Очередной переезд из общей камеры на III этаже в камеру на 4–5 человек на II этаже Никольского корпуса. Водорослевое производство тогда же перевели в поселок, в здание бывшего кожевенного завода. Об этих переездах пишет и Р.Н. Литвинов (1935.Х.7): «...ты уже знаешь, что мы покинули Биосад, который вспоминается как приятный и нереальный сон. Потом мы жили вне Кремля в кузнечном корпусе. Внизу там была старинная монастырская кузница. Здание любимого мною стиля – громадные своды, как на картинах, изображающих средние века и алхимиков, а наверху монашеские келии, в которых жили монахи-кузнецы. В одной из них жил я с двумя инженерами. Все это стояло на берегу б. Святого озера, очень большого и красивого. На его берегу стоит и Кремль. Но в один печальный и дождливый вечер пришло распоряжение перебираться в Кремль. На следующий день после работы мы перетащились в камеру на 32 человека, меблированную в стиле вагона III класса. Общество там было совершенно прилично. Исключительно работники проектного бюро, в котором я работаю. Впрочем, житье тут тоже не было длительным. Через дней пять я совершил переход в этаж пониже, уже в келию, где нас 4 человека. Первый из них – твой муж, которого бы ты не узнала, такая у него длинная борода, второй – мой сожитель по Биосаду, ученый-математик и философ. И еще два инженера. Один из них очень интересен. Долго жил в Америке – лет десять, жил в Австралии, плыл девяносто дней на парусном корабле, видел очень много и умеет об этом рассказывать. При этом нужно сказать, что, конечно, у нас оказались общие знакомые, очень давно потерянные мною из виду. Таким образом, я узнал много о судьбе людей, которых считал совсем ушедшими с моего горизонта. Поэтому с каждым новым знакомым стараешься договориться – нет ли общих знакомых. Утром на работу нужно к 9 часам. Потом обед (забыл сказать, что утром перед работой завтрак из двух блюд). К 5 часам после обеда отдохнешь, а потом опять в бюро. Работа в бюро достаточно интересна. Мы сейчас проектируем кирпичный завод. Проект интересный, но трудный, так как очень мало материалов. В общем, я доволен работой. Там я что-то вроде маленького начальства. Получаю в месяц около 40 рублей. Теперь можно даже расходовать эти деньги. В бюро есть буфет. В буфете выбор небольшой, но есть. Простокваша – 20 к. стакан. Круглая булка размером с кулак – 43 к., коврижка размером 6x12x4 сантиметра (приблизительно), прослоенная брусничным вареньем, – 30 к. В ларек привезено много дынь. Продаются они 75 к. кило. Мы купили и слопали 3 штуки. Очень хороши...» 3/к, который жил в Америке и Австралии, вероятно, – Гендлин Евгений Исаакович (1890-?), путешественник, член РСДРП с 1904 г., окончил Гарвардский университет США, после революции работал там в посольстве СССР, вернулся на родину и работал в Госиздате. В 1931 г. арестован и осужден по статье 58–7 (вредительство). Отбыв срок, в 1941 г. освобожден и работал в Карелии.

115

Голованенко Сергей Алексеевич – ученик о. Павла Флоренского по Московской Духовной Академии. До своего ареста посещал семью о. Павла в Загорске.

116

Дервиз Елена Владимировна (1890–1973) – пианистка, родная сестра Марии Владимировны Фаворской (1890–1959), жены художника В.А. Фаворского.

117

Речь идет о поэме «Оро».

118

Б воспоминаниях о. Павел пишет: «...цветочное царство в целом – любил до самозабвения и считал, что не могу не любить его, если даже моя фамилия, – как я тогда думал, – происходит от флоры, богини цветов» («Детям моим», с. 113).

119

Лобко И.А. Стандартизация физико-математических единиц и величин. Термины, обозначения и определения. М.-Л., 1935.

120

Отец Павел Флоренский описывает свое новое место жительства при заводе Йодпром. Промышленное производство йода» альгина и агара из морских водорослей располагалось в здании старинного кожевенного завода монастыря, к которому пристроили обширный двухэтажный корпус. Туда же переселили всех специалистов, занятых организацией нового производства. Отец Павел перебрался на новое место жительства 20 февраля 1936 г. Флоренский и Литвинов вновь поселились в одной комнате. Окна комнаты выходили на север, к Банному озеру. Об этом новом месте жительства пишет и Р.Н. Литвинов (1936. II.23): «...Наверху в большой комнате, рядом с лабораторией живем «мы». Нас пятеро. Из них один мой постоянный спутник (Флоренский. – Ред), остальные – новые сожители. Живем тихо. Отопление паровое, пожалуй, слишком энергичное, так что спать под двумя одеялами жарко. Молено спать и без одеяла. Из других радостей можно отметить плиту, которую можно топить когда угодно, паровой кипятильник, так что можно когда угодно пить чай, и приятные виды из окон. Я привез сюда кое-какую мебель, так что устроился с комфортом. Очень много работы. Верчусь как волчок – и все-таки не успеваю сделать и половины нужного...»

121

Агар (агар-агар) – вещество, содержащееся в клеточных стенках красных водорослей, широко используется в кондитерской промышленности. О работе над получением агар-агара пишет Р.Н. Литвинов (1935. XII.16): «...Что мы сейчас делаем? Нужно сказать, что вожусь с водорослями. Вчера мы получили так называемый агар-агар из водоросли, которая носит имя анфельция пликата и в полу-засохшем виде на ощупь напоминает твои волосы. Из нее мы выварили вещество, которое прибавляется в мармелад для его застудевания. Вообще я много вожусь с водорослями. В них приятен запах – морской и немножко тяжелый, и из них мы делаем всякие вещи – и клей, и лаки, и проклеиваем бумагу, и делаем кальку и краски и т.д. Ставим производство, сначала небольшое, с тем, что если пойдет удачно, то развернуть его до грандиозных масштабов. Если удастся – то будет создана совершенно новая промышленность, не удастся – будет ценный опыт, которым полезно будет поделиться. За прошлый год мы написали несколько статей, которые должны быть напечатаны. Если напечатают, то я постараюсь послать тебе экземпляр, если, конечно, это будет возможно...» Таким образом, первый агар-агар получен 15 или 16 декабря 1935 г.

122

Имеется в виду выбор имени для ожидавшегося ребенка Василия и Наталии Флоренских. О каком имени в данном случае шла речь, выяснить не удалось.

123

Быков ИМ. Речь идет о продолжении работы по изучению мерзлоты, начатой еще в ссылке на Дальнем Востоке.

124

Автор портрета не установлен. Портрет см. на с. 359.

125

Имеется в виду книга: Berard V. Les Pheniciens et L Odyyssee. Т. 1, 2– Paris, 1902–1903.

126

з/к Иванов Д.И.

127

Это работа по определению содержания ванадия. См.: О.А. Зильберминц., К.П. Флоренский. Полевое определение ванадия // Тр. Ломоносовского института геохимии, кристаллографии и минералогии АН СССР. 1936. Вып. 7. С. 355–361.

128

3/к Иванов Д.М. Портрет опубликован: Священник Павел корейский. Сочинения в 4-х томах. Т. 4. М., 1998, с. 417.

129

О том же – Р.Н. Литвинов (1936.III.24): «..Дела заводские идут прилично, работы много, читать некогда. Вертишься с утра до ночи, за день как будто ничего не сделаешь, а за месяц чувствуются изменение и результаты. Любопытно на почти необитаемом острове вводить новую технику, создавая, чёрт знает из какой дряни. Нет насосов – из выброшенного монахами котла делаешь паровой аппарат для перекачки, самые современные вентиляторы делаешь из деревяшек. Совершенно излечился от радиотизма. У нас трансляция такая мерзкая, что когда у нас украли громкоговоритель, то этот факт был встречен больше с радостью, чем с огорчением. Журнал «Радио-Фронт» иногда просматриваю, но с неудовольствием. Ничего интересного. Нужно добавить, что с газетами у нас туговато. Попадают сравнительно редко, и поэтому от них как бы отвыкаешь. Дня все прибывает и прибывает. В восьмом часу вечера солнце стоит высоко над замерзшим морем. Безоблачной погоды не бывает, а облака окрашены в самые великолепные и нежные тона. Стоит неуклонно мороз очень небольшой. Начинаются весенние холодные северо-восточные ветры. Был день, когда ходить было довольно затруднительно. По ветру идешь вприпрыжку, против ветра еле ползешь. В выпарном котле пар вместо того, чтобы идти в вытяжку, уходит в цех, так что в двух шагах нельзя узнать человека. Быт наш не изменился. Та же столовая, то же жилище, те же люди, та же баня. Но нужно отметить, что с каждым переездом я к ней придвигаюсь ближе и ближе. В прошлом году расстояние было около 3-х километров, осенью и зимой около 15 минут хода, а теперь дошло до трех минут пути...»

130

В воспоминаниях о. Павел пишет о своем детском ощущении тайны: «...наиболее достойным внимания и наиболее привлекательным было для меня явно иррациональное – то, чего я действительно не понимал и что вставало передо мною загадочным иероглифом таинственного мира» («Детям моим», с. 83).

131

Юдина Мария Вениаминовна (1899–1970) пианистка, профессор Московской консерватории, близкий друг семьи Флоренских. Она не прервала общение с семьей после ареста и ссылки о. Павла.

132

Леонтьев Константин Николаевич (в тайном постриге монах Климент; 1831–1891) – русский мыслитель, писатель, публицист. Отец Павел Флоренский, вероятнее всего, имеет в виду самые известные его беллетристические произведения – «восточные повести» и роман «Одиссей Полихрониадес», изданные в 1876 году в трехтомнике под названием «Из жизни христиан в Турции». В книге «Столп и утверждение истины» (1914) о. Павел упоминает Леонтьева. Уже в то время он был знаком со многими друзьями, учениками Леонтьева и его окружением в последние месяцы жизни в Сергиевом Посаде: о. Иосифом Фуделем, поэтом и филологом А.А. Александровым, писателем, философом и публицистом В.В. Розановым (другом Константина Николаевича по переписке в последний год жизни), будущими митрополитами Трифоном (Туркестановым), Антонием (Храповицким) (в год смерти Леонтьева он был ректором МДА) и другими. В близкий круг общения о. Павла входили почитатели и исследователи творчества Леонтьева, в частности С.Н. Дурылин, написавший в 1920–30 годах ряд работ о Леонтьеве, оставшихся неопубликованными, а в 1935 г. опубликовавший с подробными комментариями его записки «Моя литературная судьба». Письмо о. Павла жене от 10.02.1936 свидетельствует, что он был знаком с рукописями Леонтьева. В издаваемом в МДА журнале «Богословский вестник» в 1910-е годы (в том числе в пору редакторства о. Павла) были впервые опубликованы многие письма и несколько произведений Леонтьева.

133

Имеется в виду ожидающийся ребенок Василия и Наталии Флоренских.

134

Фаворская М.

135

Вероятно, имеется в виду труд армянского писателя Раффи, о котором идет речь в письме Флоренскому инспектора Лазаревского института Восточных языков К. Костаньянца от 5 июня 1916 г.: «Есть на армянском языке труд армянского писателя Раффи, так называемый «Хамсай Меликутюнисреп ?», т.е. описание пяти Меликутюн родов...» («Детям моим», с. 389). Это ответ на запрос о. Павла, которого книга интересовала как источник информации по истории рода его матери.

136

Хлебникова Анастасия Федоровна- зубной врач, знакомая семьи, жила в доме Флоренских.

137

Огнева С.И.

138

Действительно, внук о. Павла тяжело заболел (см. примеч. к письму от 18–19 августа 1936 г., с. 194).

139

Флоренский описывает самую дальнюю и самую запомнившуюся ему поездку – на Кузовские острова. Это небольшой Беломорский архипелаг Кузова, расположенный в 35 км к западу от Соловков. Члены экспедиции побывали на Русском и Немецком Кузовах, на островах Средний, Верхний, Варяжный, Жилой, Сетной и Лодейный.

140

Это Кароньян Корсон Акопович, 1903 г.р., расстрелян в 1937 г

141

Флоренский поздравляет маму с прошедшими именинами – днем памяти св. равноап. княгини Ольги, который празднуется 11 (24) июля.

142

Пионерская (быв. Дворянская) – улица в Загорске, где жила семья Флоренских.

143

У внука о. Павла начался сепсис, переместившийся в брюшину и представлявший серьезную угрозу жизни. По семейному преданию, выздоровление внука было чудом, совершившимся по молитвам о. Павла и предстательству прп. Серафима Саровского: Ю.А. Флоренская помазывала младенца маслом от мощей прп. Серафима.

144

Имеется в виду поездка на острова Большой и Малый Муксалма.

145

Робинзона вспоминает и Р.Н. Литвинов, но по другому поводу: «...Тут приходится вспоминать великого островитянина Робинзона. Я вынужден был за отсутствием посуды открыть гончарный цех, за отсутствием насосов изобретать паровые пульсометры, за отсутствием конических шестеренок придумывать фрикционную передачу и т.д.» (1936.IV.21).

146

Цитата из «Вступления» к поэме А.С. Пушкина «Медный всадник»: «И не пуская тьму ночную/На золотые небеса,// Одна заря сменить другую// Спешит, дав ночи полчаса».

147

Отец Павел вспоминает приезд жены с младшими детьми в Сковородино летом 1934 года (см. примеч. к письму от 2 июля 1934 г., с. 67).

148

Неточная цитата из В.Г. Ваккенродера: «Aberglaube ist besser, als Systemglaube» – «Суеверие все лучше Системоверия» (Ваккенродер В.Г. Об искусстве и художниках. М., 1914, с. 65).

149

Вот что пишет примерно в это же время Литвинов (1936.Х.22): «...Погода у нас, было, тоже испортилась – тоже, потому что я слушаю по трансляции сводки о погоде. Вчера ночью мне пришлось идти в Кремль и из Кремля. Холодный ветер, глубокая грязь на дороге, слепые лужи и прибой моря. Очень жутко и неуютно. На море моргает маяк на Песьей Луде. А сегодня погода опять наладилась. Легкий мороз, воздух такой прозрачный, что острова в 35 километрах от нас кажутся такими же близкими, как пароходы на Волге с откоса. Закат ярко пунцовый, а море интенсивно синего цвета, как эмаль на фарфоровой чашке. Все это настолько ярко, что скорее страшно, чем прекрасно. Завтра выходной день, и если не будет осложнений, то пойду поискать клюкву. Недели две тому назад я первый раз в жизни видел растущую в природном виде клюкву на моховом болоте. Сначала я подумал, что это какая-то незнакомая, может быть, ядовитая ягода, а потом оказалось, что это самая обыкновенная клюква. Я уже писал тебе о непортящемся варенье из рябины, которое не успело испортится. Сегодня вечером я думаю сварить вторую порцию. Что-то нужно изобретать для утешения. Пока что занимался вентиляцией. У нас здание очень странное. Левое крыло очень старинке. Низ 16-го столетия. Это громадная комната с каменным столбом посередине. На него опираются своды. На этом этаже покроен второй, уже в 18-ом столетии, напоминающий постройки монастыря в Печорах. Правое крыло построено уже в лагерные времена из кирпича, но поразительно паршиво и по стилю и по небрежности постройки. О нем разговора не будет. А в потолке старинной сводчатой палаты, в одной из высших точек, было отверстие. Жили мы тут и работали целый год, но никому в голову не приходило поинтересоваться этой дырой. Время от времени я на нее поглядывал. Наконец вчера я решительно посмотрел на нее, велел приставить лестницу, и, взяв в руки палку, каменщик полез к этому отверстию, чтобы определить его глубину. Палка ушла до конца, не достигнув дна. Взяли газовую трубу, и она тоже ушла целиком. Наконец, нашли шест около шести метров, который уткнулся во что-то. Это был пол чердака. Канал прошел через стену второго этажа, а раньше там, видимо, была теперь снятая вытяжная труба. Я ее восстановил, и дело пошло. Воздух стал совершенно другой. Раньше там был всегда пар и нехороший запах. А теперь стало отлично. Кроме этого удалось найти еще одно облегчение. В выпарном котле вытяжка действовала наоборот, т.е. вместо уборки пара набирала холодный воздух и с паром выбрасывала его в завод. При помощи трех старых мешков тягу удалось повернуть. Теперь в цеху воздух прозрачен, как в апреле. Зато конец октября снаружи дает себя очень чувствовать. Ветер холодный и резкий. Пришлось заклеить окна и начать понемножку пускать пар в отопление и проверить главные пути пара в наши радиаторы. В результате в комнате стало совсем тепло, но в других помещениях нет настоящего тепла. Этим делом займусь после выходного...»

150

Имеется в виду поездка на мыс Печак, самую южную оконечность Большого Соловецкого острова.

151

Посылка, отправленная о. Павлом, дошла, и некоторые из предметов, находившихся в ней, хранятся до сих пор в семье Флоренских, а сама коробка – в музее П.А. Флоренского в Москве

152

Новый год отмечали и на Соловках. Вот как это описывает Ю.И. Чирков («А было все так...». М., Политиздат, 1991, с.133–134): «Новый, 1937 год мы встретили еще в библиотеке, а накануне состоялся прекрасный новогодний концерт – последний в истории соловецкого театра. Все исполнители, предугадывая это, играли так, как перед смертью, отдавая все свои силы и вдохновение залу. Как пел Привалов, как исполнял Брамса и Рахманинова (2-й концерт) Выгодский! Все были растроганы, очарованы. (Кстати, Рахманинов, как белоэмигрант, был запрещен для исполнения, и его подали как Чайковского). Какие миниатюры новогоднего содержания разыгрывали комики-эстрадники и артисты оперетты! Конферансье Андреев смешил публику до слез, в том числе и руководство лагеря, восседавшее в «правительственной» ложе. Экспромты Андреева были весьма смелыми и острыми. Например, он передал разговор двух чаек, соловецкой, прилетевшей на зиму на юг Европы и французской. Соловецкая чайка так хвалила Соловки, что французская захотела туда полететь весной. Соловчанке стало жалко француженку: «Ах! Ты болезная, да ты иностранка, тебе же пе ша пришьют (подозрение в шпионаже) и нас подведешь под монастырь (под монастырем расстреливали), не придется полетать над монастырем. Да и кого смотреть – монахов нет – Монахов есть». Француженка огорчилась и прощебетала: «Ну ваши Соловки к монаху». Начальство тут не смеялось. На другой день Андреев получил трое суток ШИЗО. Второго января пришел начальник колонны и объявил о переезде всех жителей библиотеки в колонну. Мне опять досталась 11-я камера во второй колонне, где кишело 80 человек».

153

О хозяйственных делах и увлеченности водорослями Флоренского пишет Р.Н. Литвинов 1937.I.9: «...Нужно сказать, что по существу тут кормят достаточно, а готовка пищи и глубокий интерес к этому процессу вызваны, должно быть, просто желанием создания чего-то личного, создания своего хозяйства, чего-то вроде очага. Мне-то лично лень заниматься этими делами, а главное я очень не люблю мыть посуду, да и времени вообще не хватает. Но, быть может, я уговорюсь на это дело. Приятель мой, с которым мы ведем вместе элементы хозяйства, т.е. получаем вместе хлеб, ходим вместе обедать и у которого я съедаю мясные кушанья (о. Павел, действительно, не ел мяса. – Ред), а взамен отдаю ему винегрет, давно уже уговаривает меня перейти на само-готовку. Но я опасаюсь, так как он человек рассеянный, и, когда начнет, например, сушить себе хлеб на ржаные сухари, очень им любимые, обязательно их сожжет. Он увлекается ботаникой водорослей. Смотрит в микроскоп, иногда показывает мне. Красиво, но не интересно. Как-то не тянет меня к ботанике».

154

Ризоиды – нитевидные образования у водорослей, выполняющие функции корня.

155

Так о. Павел называет внука Павла.

156

В своих воспоминаниях о. Павел много пишет об отце, о том, что из семейной жизни он хотел создать рай: «Я сказал слово «рай», ибо так именно понимаю своего отца – на чистом поле семейной жизни возрастить рай, которому не была бы страшна ни внешняя непогода, ни холод и грязь общественных отношений, ни, кажется, сама смерть... Все тяготы жизни отец нес на себе, но вносить их в семью не хотел; и, не выдержав тяготы одинокого несения труда, и горя, и неприятностей жизни, ради того, чтобы семья была избавлена от них, он надломился и, когда увидел неосуществленность своей жизни, потерял равновесие и телесное, и духовное... семья была его идолом, его богом, а он – ее жрецом и жертвою» («Детям моим», с. 25). Причины этой неосуществленности о. Павел видел в том, что «...их (родителей. – Ред.) мировоззрение, бывшее попыткою семьею преодолеть нигилизм, их окружавший в дни их юности, само таило в себе «яды нигилизма"" (с. 26), поскольку семья строилась именно «на чистом поле», без связей с прошлым, с предками, с верой. Восстановление этой связи будет уже сознательным делом жизни о. Павла.

157

Фаворский Н.В.

158

Дервиз Е.В.

159

Сергиев Посад, где семья Флоренских жила с 1910 г., а сам П.А. Флоренский поселился в 1904 г., после поступления в Московскую Духовную Академию, в 1930 г. был переименован в Загорск, в честь революционера В.М. Загорского (наст, фамилия – Лубоцкий, 1883–1919).

160

Вероятно, это з/к Зеликман Виктор Григорьевич, математик, г.р. 1911, расстрелян в 1937 г.

161

Отец Анны Михайловны Флоренской – Гиацинтов Михаил Федорович (1850–1893).

162

Гиацинтов М.М.

163

Речь идет о книге: В.Е. Евгеньев-Максимов. «Современник» в 40–50-е гг. Л., 1934.

164

Имеется в виду статья Н.А. Некрасова «Русские второстепенные поэты 55–56 гг.» Отца Павла в статье Некрасова возмутило то, что наряду с Д.В. Веневитиновым (1805–1827; поэт-романтик, шеллингианец) и В.П. Боткиным (1811/12–1869; поэт, писатель, критик) в числе второстепенных поэтов оказались его любимый лирик Федор Иванович Тютчев (1803–1873) и Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин) (1820–1892).

165

В 1937 году отмечалась столетняя годовщина со дня смерти А С Пушкина (29 января/11 февраля 1837 г.), поэтому газеты и журналы были наполнены публикациями о жизни и творчестве поэта.

166

Строфы XL-XLII четвертой главы романа в стихах А.С. Пушкина «Евгений Онегин».

167

Соловецкие ветра описал в своих воспоминаниях Ю.И. Чирков: «Котляревский рассказывал, что однажды в бурный день начала зимы, когда густо валил крупными хлопьями мокрый снег, он встретил Флоренского и Литвинова по дороге в кремль. Ученые мужи тяжело брели навстречу ветру, опираясь на длинные палки. Шапки, бороды, лица у них были залеплены снегом. Они останавливались, протирали очки и шли дальше, при этом еще беседуя. Несколько раз под напором бури они падали на гололеде, скрытом снегом. Котляревский помогал им подняться, а Павел Александрович шутил и говорил о перспективах использования энергии ветра» (Чирков Ю.И. А было все так... М., 1991). Это не было только шуткой. См.: Флоренский П.А. Запасы мировой энергии. // «Электрификация», 1925, N1, с. 10–16, где говорится, что энергия будущего – это энергия солнца, тепловая и ветровая. Эти идеи после 1933 года пропагандировал А.И. Иоффе. Г.П. Котляревский – з/к, украинский филолог, погиб в 1937г.

168

П.А. Флоренский успокаивает близких. Р.Н. Литвинов в это же время бегло замечает (1937.I.23): «..Дела с заводом стали так себе: его ликвидируют. Таким образом и благополучная полоса как будто кончается. Некоторое время будет ликвидационный период а там наступит время неприятное, потому что работать будет негде. А в таком случае жить неважно и в жилищном и в съестном отношении. Тут-то было очень хорошо. Жить было просторно и спокойно. И еда приличная. А переезжать в Кремль совсем не хочется. Вот и все новости... На этом можно было бы в сущности окончить письмо, но не хочется оставлять столько пустой бумаги. Погода у нас наконец похолодала. Начались морозы, правда не такие уж суровые, во всяком случае наушников опускать не надо. Облаков мало. Ночью луна глушит северное сияние; но по ночам я больше сижу дома, так как ходить некуда. Какие путешествия – к знакомым? В Кремль ходить не хочется, в театре я не бываю, разве что раз в неделю пойдешь на занятия и оттуда идешь часов в 10, но я полагаю, что и курсы прекратятся, да и в Иодпром, за отсутствием его, ходить не придется. Но что будет – дело темное, вперед заглядывать не следует. Если чего-нибудь будет, опишу своевременно. Но в случае безработности, количество писем в месяц уменьшается, даже до одного... Сегодня был очень растерянный день. Все очень волновались в связи с ликвидацией нашего Иодпрома. Но теперь немножко выяснилось, что ликвидация протянется довольно долго, а заглядывать в далекое будущее нет никаких оснований. Не все же, в самом деле, делается обязательно к худшему. По существу, были бы здоровы, да сыты, а остальное как-нибудь устроится...»

169

Кониашвили Олега Георгиевна (1913–1994) – племянница о. Павла Флоренского, дочь его сестры Елизаветы Александровны. В 1962 г. Ольга Георгиевна передала П.В. Флоренскому письма П.А. Флоренского в Тифлис и многие другие семейные документы. С этого началась планомерная подготовка к печати рукописей о. Павла. Тогда это делалось в большой тайне.

170

Махарадзе Ирина Дидимовна (р. 1931) – внучка старшей сестры о. Павла Флоренского, Елизаветы Александровны. Дочь Ольги Георгиевны Кониашвили и Дидима Варламовича Махарадзе.

171

Об этом же – Литвинов (1937.II.22): «Поставили новую трубу, новый котел, ставим все новые и новые единицы в завод, улучшаем качество, и все время на что-нибудь натыкаешься новое. Все это очень заинтересовывает, но все время невольное чувство неудовлетворенности, потому что знаешь, что к лету все будет кончено и брошено. Что будет со мной – трудно предположить. Существует масса возможностей. Если останусь тут, вероятно, удастся устроиться в лаборатории, если она сохранится. Могут и вывезти. Но материк велик и есть очень далекие места, некоторые из которых не очень приятны. Поэтому, даже возможность вывоза не является по существу очень заманчивой. Но все это в неопределенном будущем, и пока не стоит задумываться о перспективах, тем более, что наверно будет именно то, чего не ожидаешь».

172

Интересно, что главу «Раннее детство» своих воспоминаний о. Павел назвал «Уединенный остров», имея в виду жизнь в доме отца, протекающую в стороне от жизни окружающей: «... наша жизнь была жизнью на уединенном острове, ибо людей мы не особенно долюбливали и старались держаться в стороне. Люди были бы похитителями чистоты, невозмутимости и ригоризма этого островного рая, и потому они лишь терпелись, да и то до поры до времени» («Детям моим», с. 25). Пребывание на Соловках – все окрашено воспоминаниями о детстве, семье, в последних письмах о. Павел рассказывает сны, где ему снятся мама, отец, сестры и братья, свои дети – на этом фоне появление образа «уединенного острова», конечно, не случайно, при всей «отдаленности» этого острова от «острова» воспоминаний.

173

Н.И. Быков вернулся в Москву в 1937 г. по болезни.

174

В мае 1937 г. завод Йодпром был закрыт, производство йода переведено на остров Жижигин, недалеко от Соловецкого архипелага. Это было связано с превращением Соловецкого лагеря в Соловецкую тюрьму особого назначения (СТОН), ужесточался режим содержания заключенных. Р.Н. Литвинов – о закрытии завода (1937.V.5): «Работа завода подходит к концу. Уже начали сортировку товара, уже упаковываем, довариваем последние баки, сдаем ненужное уже оборудование, вообще вид полной демобилизации. А погода все улучшается, облаков нет, и в этом году парохода ждут ... да и раньше обычного 15–20, дней на 10 раньше. Написал отчет о производстве йода, сделал схемы и чертежи и теперь жду последних ... часов завода. Что будет дальше – дело темное. Многие ждали, ... что в этом году очень многих увезут, но никаких оснований реального порядка как будто не заметно. Во всяком случае можно определенно сказать, что без работы жить плохо, а относительно ее пока перспектив нет. А это значит и хуже с питанием и нет заработка. Раньше это имело еще одну невыгоду – отсутствие зачетов, но теперь это уже все равно, потому что их и так нет. На острове с работой перспективы более чем туманны. Возможно, что может быть придется и уехать. Так что все еще очень неопределенно и, надеюсь, что к ближайшим письмам положение будет более ясным. Хотя, если в частности многое и неясно, то в общем все определенно. Каким способом, тем или другим, а сидеть надо, и это не значит, что я упал духом. В дни, когда я собирался к отъезду из Горького, Грац говорил мне, что в 1937 году можно рассчитывать на конец злоключений. Я как-то и считал, что будет именно так. Но теперь похоже на то, что он просчитался. Но что будет впереди, пока неизвестно, и будем надеяться на лучшее».

175

13 мая з/к Флоренский был переведен в Кремль в тюремные условия. Сначала о. Павла поселили в одной камере с бывшими сотрудниками по Йодпрому, вероятно, в Чоботной палате. Последняя камера, в которой проживал о. Павел, по устному свидетельству Ю.И. Чиркова, находилась на втором этаже Наместнического келейного корпуса, у Сельдяных ворот. В своих воспоминаниях Ю.И. Чирков пишет: «В камере, где жил Флоренский, на тумбочке у кровати стояли фотографии его близких. Перед сном, после молитвы, он несколько минут смотрел на эти фотографии, как бы желая родным спокойной ночи» (Ю. И. Чирков. Узник в пятнадцать лет. – Ветеран, N 11 (115) от 12–18.III.1990).

176

Музей был создан заключенными на базе материалов монастыря и краеведческих коллекций; при музее работало Соловецкое общество краеведения. Располагался музей в надвратной Благовещенской церкви, на участке галереи от церкви на север до прядильной башни, а также в Спасо-Преображенском соборе. Открыт в 1925 году, закрыт в связи с ликвидацией лагеря и тюрьмы.

177

Этот час особенно любил о. Павел, это еще и час его рождения. «И вот, среди степи, в дикой местности, я родился 9-го января 1882-го года, вечером, часов около семи – в час, всегда бывший моим самым любимым. Этот вечереющий час между шестью и семью, всегда был моим часом, и по сей день нет для меня ничего сладостнее, милее и мистичнее, в хорошую сторону, чем этот час прозрачности, мира и наступающей прохлады. Зажигающаяся звезда Вечерняя, огонь в сумерки» («Детям моим», с. 30).

178

Загадки Мику – в этом же письме: «Дорогой Мик, вот тебе загадка: какая фамилия одного ученого пишется с тремя мягкими знаками? Другой вопрос: какого цвета хлорофилл? Третий вопрос: когда Россия собиралась присоединить к себе Англию? Как-то ко мне обратился с вопросом один (увы!) мой бывший ученик и спросил: «Было два Спинозы, один Барух, другой Бенедикт. Который же из двух был особенно замечателен?» Мне стало стыдно, почему? Можешь ответов мне не писать, а скажи их мамочке».

179

Застекленная веранда на третьем этаже – хоры в Благовещенской церкви – находится над святыми воротами, в северном крыле: из ее окна открывается вид на бухту Благополучия.

180

Морю посвящены целые страницы воспоминаний о. Павла. «Свои детские и отроческие годы я провел в постоянном и ненасытном, и никогда ненасытимом, созерцании моря... я помню свои детские впечатления и не ошибаюсь в них: на берегу моря я чувствовал себя лицом к лицу пред родимой, одинокой, таинственной и бесконечной Вечностью, из которой все течет и в которую все возвращается. Она звала меня, и я был с нею... Я любил море за его тайну. Была внутренняя близость между ним и мною» («Детям моим», с. 45–61). Интересно, что сначала море вокруг Соловков о. Павел воспринял отчужденно, считал его безжизненным, неинтересным, редко говорит о нем. Но в последних письмах появляются описания моря, в т.ч. напоминающие море детских воспоминаний (описание игры света на море в этом же письме очень близко описанию моря в гл. «Пристань», [с. 52–53], где также появляется образ «живой сетки» – переливов света на поверхности моря), хотя в воспоминаниях о. Павел напишет: «Того моря, блаженного моря блаженного детства, уже не видать мне – разве что в себе самом. Оно ушло, вероятно, куда уходит и время, – в область ноуменов. Но этот ноумен когда-то воистину виделся, обонялся, слышался мною. И я знаю тверже, чем знаю все другое, узнанное впоследствии, что то мое познание истиннее и глубже, хотя и ушло от меня, – ушло, а все-таки со мною» (с. 50).

181

Точно, кого имеет в виду о. Павел, не установлено. Это могут быть Истомин Петр Владимирович, Мещерский Иван Сергеевич или Дурново Николай Николаевич (крупнейший лингвист), отбывавшие ссылку на Соловках в это время.



Источник: Флоренский Павел, священник. Все думы - о вас. Письма семье из лагерей и тюрем 1933-1937 гг. / Составл. и общ. ред. П.В. Флоренский и Н.А. Живолуп. - СПб.: Сатисъ-Держава, 2004. - 548 с.

Вам может быть интересно:

1. Все думы - о Вас – Завещание священник Павел Флоренский 14,4K 

2. Все думы - о Вас – Письма детям священник Павел Флоренский 14,4K 

3. Проповеди священник Павел Флоренский

4. Переписка с П. А. Флоренским протоиерей Валентин Свенцицкий 2,2K 

5. О терафимах. Что такое идолы Лавана, и с какой целью Рахиль похитила их у отца? священник Павел Флоренский 7,2K 

6. Письма – Духовным чадам Вере Владимировне праведный Алексий Мечёв 34,2K 

7. Новогоднее слово (1 января 1918 года) святитель Тихон (Белавин), патриарх Московский и всея Руси 3K 

8. Служба Богу и России (слова и речи) – Слово в день восшествия на престол Государя Императора Николая Александровича, 21 октября архиепископ Феодор (Поздеевский) 12,7K 

9. Служба Богу и России (слова и речи) – Обновление жизни архиепископ Феодор (Поздеевский) 12,7K 

10. Христианская семья - луч света в темном царстве неверия протоиерей Иоанн Морев 1,4K 

Комментарии для сайта Cackle