Содержание

Как организовать уголок безбожника Итоги вскрытия мощей Есть ли бог?! Ильин день – день электричества Пасха – праздник рабов, а 1 мая – торжество освобожденного труда Письмо монахинь московского подворья дивеевского монастыря Протоколы из следственных дел. Из показаний архиепископа Зиновия Из показаний послушницы Анны Бариновой Из протокола очной ставки архиепископа Зиновия и гр. П***. 25 июня 1940 г. Протокол допроса Муравьева-Уральского В.Н. (Епископа Николая) От 3 Декабря 1948 г Памятная записка протоиерея Вениамина Дашкеева Письмо монахини Анатолии (Коняевой) В Верховный Совет СССР Письма монахини Викторины (Кореневой) Воспоминания и письма схимонахини Афиногоры (Кореневой) Письма отцу Анатолию Воспоминания протоиерея Вячеслава Спиридонова Воспоминания Татьяны Губатенко (Спиридоновой) Из воспоминаний Лидии Павловны Рассказовой Воспоминания протоиерея Михаила Таганова Акты о передаче святынь Сведения Муромского отдела ЗАГС о дивеевских монахинях, умерших в г. Муроме Муромские адреса монахинь и духовенства Благодарности

Дом по Красноармейскому переулку 14(10), в котором проживали дивеевские монахини

Если долго всматриваться в изображенных на старых фотографиях людей, то может показаться, что они действительно жили в таком вот черно-белом, слегка выцветшем или, наоборот, слишком контрастном мире, хотя это и не так. Быть может, однако, именно таким показался Муром 15 октября 1927 года нескольким сошедшим с московского поезда приезжим, – ведь они были изгнанниками.

Их было не меньше пяти, и в этой маленькой группе выделялись пожилая грузная женщина с чуть приподнятыми, – как будто для того, чтобы поддержать усталые веки, – бровями на округлом лице и мужчина с волнистой седеющей бородой и в очках в проволочной оправе. Скорей всего, они были одеты по-монашески, но если даже и нет, их должен был выдавать взгляд, какой бывает только у привыкших молиться людей.

Это были игумения разогнанного три недели назад Дивеев ского монастыря Александра и ушедший на покой после выхода «Декларации» митрополита Сергия тамбовский архиепископ Зиновий. У игумении болели ноги, и хотя бы из-за нее они непременно должны были взять извозчика или подводу, потому что предстояло пересечь весь город.

Московская улица, по которой они ехали, была торжественней и шире других. Дома стояли в ряд, без пропуска, двухэтажные, каменные, и только в одном месте их линию разрывал узенький и стройный четырехколонный портик, как будто втиснувшийся между солидными купцами щеголь.

В городе еще не успели взорвать ни одной церкви, и по дороге они крестились на легкие купола храмов.

Архиепископ Зиновий и игумения Александра были знакомы уже четырнадцать лет, с тех пор как владыку назначили викарием Тамбовской епархии.

В молодости владыка был священником в Костроме, но через два года после рукоположения овдовел, оставшись с маленьким сыном на руках. Ребенка приютили родственники, а сам он уехал в Петербург, поступать в духовную академию. В Петербурге тогда в зените славы был отец Иоанн Кронштадтский, в коротких, отрывистых проповедях все чаще предупреждавший о приближении последних времен.

В 1902 году сына не стало.

В 1903-м будущий владыка принял постриг с именем Зиновий. Решив умереть для мира, он долго не мог умереть для прошлого и видел словно наяву свои прогулки с сыном по летним полям.

В том же году в Сарове совершались торжества по прославлению преподобного Серафима. Царская семья молилась у мощей о даровании наследника, и не тщетно: через год после саровских торжеств в маленьком флигеле, поставленном у кромки воды на берегу Финского залива, царица Александра родила долгожданного сына – царевича Алексея. Но еще за четыре года до этого дивеевская блаженная Наталья Ивановна, что было мочи зазвонившая во время обедни в колокола, объявила сбежавшимся монахиням, что провожает на небо правду – «Правды на земле больше нет».

Осенью 1904 года был сдан Порт-Артур.

Окончивший к тому времени академию иеромонах Зиновий узнал об этом в Капштадте, на борту госпитального судна «Орел», куда его назначили судовым священником. Эскадра отправлялась в долгое путешествие к театру военных действий, и офицеры поговаривали, что только дураки лезут на верную смерть. Пасхальную службу на «Орле» совершали уже недалеко от Цусимы, из-за опасности внезапного нападения не зажигая света, и мало кто с других кораблей смог побывать на ней. 5 мая 1905 года, в день гибели русского флота, «Орел» был захвачен японцами и под конвоем отведен в Шанхай.

Вернувшегося из двухмесячного плена о. Зиновия часто перемещали с места на место. До своей архиерейской хиротонии он успел побывать преподавателем Вятской семинарии, смотрителем Кутаисского духовного училища, правителем канцелярии экзарха Грузии, смотрителем Екатеринбургского училища, ректором Кишиневской семинарии, – тогда это было в порядке вещей. В Кишиневе он познакомился и сдружился с правящим архиереем владыкой Серафимом (Чичаговым), уже прославившимся «Летописью Серафимо-Дивеевского монастыря». Здесь же в 1911 году совершилась архиерейская хиротония о. Зиновия. Спустя два года он был переведен из Молдавии в Тамбов.

Хотя Дивеев монастырь относился к Нижегородской епархии, тамбовских владык здесь жаловали в память о том, что когда-то для прекращения «дивеевской смуты»¹ Святейший Синод, по совету святителя Филарета Московского, перевел на время обитель под омофор тамбовского архиепископа Феофана, будущего затворника Выши. Союз святых принес обители мир. Избранная насельницами и утвержденная Синодом игумения Мария Ушакова управляла Дивеевом более сорока лет, дожив до прославления Преподобного и удостоившись чести принять в монастыре царственную чету. Государю была представлена и казначея монастыря – монахиня Александра Траковская. Именно ее игумения Мария назвала в завещании своей преемницей. Ко времени знакомства с владыкой Зиновием игумения Александра начальствовала в монастыре уже девять лет.

***

О юных годах матушки Александры известно мало. Ее отец происходил из провинциального дворянского рода Траковских. Крещена она была с именем Анна. Говорят, что тот же святитель Феофан, гостя у ее родителей, предрек девочке игуменство. Еще у нее была старшая сестра – Екатерина. В 1886 г. сестры поступили в Дивеев монастырь. Екатерина стала старшей больничной сестрой, а Анна – келейницей игумении Марии. В 1902 году сестер постригли в мантию: сперва Екатерину – с именем Феофания, затем Анну – с именем Александра.

В 1903 году на плечи Александры лег основной груз забот по встрече и устройству в Дивееве царской семьи. Именно она провожала государя Николая и государыню Александру к блаженной Паше для тайной беседы, с которой «убогий Серафим» был связан таинственным образом. Разлюбив мир, русские святые великодушно не отстранялись от его дел: святитель Алексий ездил в Орду, преподобный Сергий в Нижнем затворил храмы отложившегося от Москвы города², святитель Филарет составил манифест об освобождении крестьян, – только преподобный Серафим никогда и никуда не выходил из саровских лесов, и из его жития нельзя ничего узнать об истории России. Но там, где он молился, к земле была приставлена лестница Иакова: Богородица и святые сходили по ней, а сам он поднимался так высоко, что будущее России открывалось ему до последних дней земли. И он заботился не об устройстве келий и стен, а о том, чтобы скорее была прорыта Канавка, через которую не переступит нога антихриста.

Своих чад он предупреждал о том, что на Россию идет страшное время. Одни рассказывают, что он оставил Елене Ивановне Мотовиловой запечатанное хлебным мякишем письмо, велев вручить его четвертому царю, который приедет в Саров, и что во дни Саровских торжеств Государь получил письмо и, прочитав его, горько плакал. Другие думают, что предсказания преподобного Серафима были переданы царю блаженной Пашей.

Так или иначе, оба известия указывают на одно: день земной славы преподобного Серафима был днем, открывшим неизбежность грядущих страданий. Кадры хроники и старые фотографии сохранили для нас лица царской семьи, святителей, иноков, сельских батюшек, воинов, мастеровых, крестьян, разночинцев, фрейлин двора и дивеевских послушниц, блестящих офицеров и нищих странников, старых и юных, убогих и полных сил; тех, кого знала вся Россия, и тех, чьи имена остались ведомы единому Богу. Все они собрались здесь в этот день, всех их созвал к себе преподобный Серафим не для того, конечно, чтобы они прославляли его, но чтобы, не подозревая еще об этом, получили от него благословение на будущую муку. Сестры Траковские были из их числа.

***

После рождения наследника в Петергофе было выстроено подворье Серафимо-Дивеевского монастыря, и монахиня Феофания стала его начальницей. Казначея Александра сменила почившую игумению Марию. Под покровом Преподобного и Государя обитель процветала. Царская семья делала щедрые вклады в Дивеево, ценила игумению Александру и каждый год приглашала ее в Петергоф.

К семнадцатому году в монастыре числилось около полутора тысяч сестер. Монастырю принадлежали крупные земельные угодья. Обитель славилась своим уставным богослужением и особым «дивеевским» пением. Избранные схимницы наставляли сестер в духовной жизни; блаженные сохраняли для обители дух ее основателя; в монастырских мастерских писали иконы, шили золотом, чеканили оклады, делали свечи, литографировали, пекли просфоры и хлеб. Сотни тысяч паломников стремились сюда, чтобы поклониться дивеевским святыням; на средства потомственного почетного гражданина Москвы Федора Васильевича Долгинцева строился большой Преображенский собор, а кроме него в Дивееве было девять храмов с пятнадцатью престолами и более шестидесяти корпусов. Нередко будущих насельниц приводили сюда еще детьми, а кого-то приносили и младенцами. Поставленные с юности на то или иное послушание, многие трудились на нем до глубокой старости. По благословению жили и умирали, твердо веруя, что Дивеево отмолит.

Казалось, так будет всегда. Всегда будут служиться ежедневные литургии, всегда – читаться псалтырь в келье матушки Александры Мельгуновой³ и в привезенной из Сарова келье Преподобного, всегда будут соборно молиться по корпусам перед сном, всегда в дни главных престольных праздников ходить крестным ходом по Канавке с пением параклисиса Богородице, всегда в Крещенский сочельник будет вскипать в полночь освящаемая сошедшим Духом вода, всегда будут канонаршиться стихиры⁴ на двух клиросах – всегда, всегда, всегда...

Сегодня даже трудно представить себе этот удивительный, многообразный и упорядоченный мир, во всем подчинявшийся игумении Александре. На старых дивеевских фотографиях в глаза прежде всего бросается его внешняя стройная красота, и только внимательно всмотревшись, можно почувствовать в ней присутствие неизвестной нам жизни.

Как бы ни были похожи на своих разоренных предшественников возрождаемые сегодня монастыри, они не много могут сказать о той жизни, которая когда-то обтекала их стены и с которой они дышали одним воздухом. Быть может, именно поэтому та жизнь иногда представляется такой же прекрасной и одухотворенной, как очертания их заново отстроенных храмов, а иногда кажется, что ее и не было вовсе.

Преподобный Серафим Саровский

Вид Серафимо-Дивеевского монастыря с южной стороны

Церковно-приходская школа и приют при Серафимо-Дивеевском монастыре

Крестный ход в Серафимо-Дивеевском монастыре

Тихвинская церковь в Серафимо-Дивеевском монастыре

Часовня на месте, где была построена мельница по благословению преп. Серафима

Царская чета у игуменского корпуса в Дивееве

Царская чета у кладбищенской Преображенской церкви, где алтарем была пустынька преп. Серафима

Блаженная Паша Саровская (в центре) на крыльце со сщмч. Серафимом (Чичаговым) и келейницей монахиней Серафимой

Крестный ход с чудотворной иконой «Умиление» Божией Матери, перед которой скончался преп. Серафим

В иконописной мастерской Серафимо-Дивеевского монастыря

Певчие Серафимо-Дивеевского монастыря

Огородное послушание

Сестры у водокачки в Дивеевском монастыре

Сестры Серафимо-Дивеевского монастыря. Во втором ряду вторая слева – казначея Александра (Траковская)

Монахиня Александра (Траковская)

Монахиня Феофания (Траковская)

Игумения Александра (в центре) и казначея мать Людмила с духовенством Серафимо-Дивеевского монастыря. Слева направо: прот. Иоанн Полидорский, прот. Иоанн Смирнов, диаконы Сенатский и Соколов, сщмч. Михаил Гусев

Игумения Александра

Зиновий (Дроздов), епископ Измаильский, будущий архиепископ Тамбовский. 1912 г.

Серафим (Звездинский), епископ Дмитровский, викарий Московской епархии

Игумения Александра (Траковская)

Архиепископ Зиновий (Дроздоб)

Игумения Александра с келейницей (справа от нее) и сестрами харьковского подворья Серафимо-Дивеевского монаспииря

Игумения Александра с сестрами. Слева от игумении монахиня Анфия (Колесова), старшая сестра Серафимо-Дивеевского подворья в Москве

Игумения Александра с сестрами 8 Муроме. Слева от игумении – Варвара, справа – Феофания (Арцыбущевы). Снимок, предположительно, сделан Анной Бариновой

Аня Баринова, будущая келейница и воспитанница игумении Александры, в возрасте семи лет. 1912 г.

Старец Аристоклий, предрекший Анне особую судьбу и благословивший идти в Дивеево

Семнадцатилетняя Анна Баринова после пострига в рясофор. 1922 г.

Игумения Александра и ее келейница Анна Баринова

На самом деле это просто была другая жизнь, где вещи, легко узнаваемые сегодня, непостижимым образом переплетались с тем, что пережить изнутри теперь не дано никому. Пусть внешние приметы этой жизни были отчасти сходны с нынешними: газеты, автомобили, телефон и прочие блага нового времени уже задавали тон потребностям и вкусам, – но многое еще оставалось иным. Общественная лестница восходила до головокружительной высоты трона, и смирение спустившегося с нее на станцию Дно⁵ Государя недоступно нам. Русские монастыри были простонародными, и привычка их насельниц к повседневному труду и страданию делала легким бремя монастырских послушаний. Столетиями выработанные правила благочестивого быта хотя и не приводили к совершенству жизни, но что-то главное делали в ней неуничтожимым. Это видно хотя бы из того, что многие не лучшие священники, когда пришло время выбирать, не колеблясь воспротивились новой власти и последовали за святителем Тихоном, соглашаясь на верную смерть.

Этой другой жизни, – как благодати – еще не крестившимся, – нам не дано ощутить изнутри. В большинстве своем мы достоверно знаем только о соблазнах, приведших ее к падению, но не о той ее внутренней силе и красоте, которая позволила падшим стать святыми.

***

В четырнадцатом году, в день памяти преподобного Серафима началась война. На всенощной Император был в храме Дивеевского подворья в Петергофе. Собирался быть и утром, но не приехал. Потом вдруг появился в церкви в простой солдатской форме вместе с Императрицей и долго молился перед иконой Преподобного, а уходя, виновато сказал:

– Простите меня, мне хотелось приехать сегодня к обедне, но вот, видите, война...

Многие думают, что, если бы Россия не вступила в войну или Государь оказался бы лучшим политиком, все было бы по-другому, но это не так. Все произошло потому, что слишком многие хотели, чтобы это произошло.

На одной из старинных гравюр изображены люди, сидящие под нависшей над ними каменной плитой. Плиту удерживает из последних сил изнемогающий человек. Остальные смотрят на него, но не двигаются.

Когда в семнадцатом году Государь отрекся от престола, по Петербургу, недавно переименованному из патриотических соображений в Петроград, гуляли великие князья с красными бантами, а в здании Синода служащие приплясывали на сорванном со стены портрете царя.

И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий...⁶

***

Новая власть сперва лишила Дивеевскую обитель прав собственности, затем – стали отнимать то, что было: скот, хлеб, заготовленное для служб вино, которым тут же напивались. Затем монастырь лишили воды. За ней стали ходить с ведрами на речку, там и стирали. Вместо исчезнувшего мыла пользовались глиной. Неудачной оказалась попытка скрыть монастырские ценности: кто-то донес, что монахини закопали их ночью подле игуменского корпуса, насадив сверху кусты.

Летом 1918 года расстреляли царскую семью.

В октябре 1919-го монастырь был распущен властями, а его насельницам пришлось зарегистрироваться как промысловое кооперативное товарищество.

Сестры на себе пахали, возили навоз, косили, убирали хлеб.

Урожай отняли.

Паломничества прекратились, благодетелей не стало, лишения и страх заставили многих покинуть монастырь.

В том же году повсеместно начали вскрывать мощи. Кому-то тогда явился во сне преподобный Сергий и на вопрос, как допустил свое поругание, ответил, что хочет пострадать с Россией.

В 1921-м сделался голод. Будто бы для помощи голодающим, власти стали силой забирать из храмов оклады, священные сосуды, драгоценности. В Шуе расстреляли противящийся этому народ. За то же судили и казнили многих священников и монахов.

В 1922-м арестовали патриарха Тихона.

Казалось, что связанный на тысячу лет древний змий, сатана, вышел из бездны и кольцами гигантского тела душит Россию.

Но в Дивееве по-прежнему все делалось по послушанию, совершалось уставное богослужение и неуклонно вычитывалось келейное правило. В нижнем храме Рождества Богородицы, в Ближней пустыньке преподобного Серафима и еще нескольких местах читалась неусыпаемая псалтырь⁷. Службы не сокращались. По-прежнему канонаршили стихиры, на катавасию⁸ сходились на амвоне, ходили крестным ходом по Канавке, исповедовали помыслы старицам, у блаженных искали совета и утешения...

В те же годы сестры видели самого Преподобного: в своей обычной шапочке и белом балахончике он стоял у березы, глядя ласково и печально.

Чтобы не умереть с голоду и поддержать монастырскую жизнь, сестры занимались художественной вышивкой, росписью игрушек, портняжничали, нанимались к местным жителям на полевые работы. Так кормили не только себя, но и полторы сотни немощных, дряхлых и больных. Игумения Александра перебралась в два чуланчика в свечном корпусе.

В 1922 году до обители докатилась церковная смута. Еще весной 1918-го нижегородское духовенство, собравшись на съезд, постановило защищать храмы и монастыри. Осенью – к годовщине советской власти – расстреляли нижегородского епископа Лаврентия⁹. На его место был назначен архиепископ Евдоким (Мещерский).

Летом девятнадцатого года игумения Александра писала ему:

«Ваше Высокопреосвященство, Высокопреосвященнейший Святый Владыка!

19-го июля – день памяти открытия мощей Великого молитвенника и покровителя обители нашей Преподобного Серафима.

Обитель за великое счастье и утешение сочтет, если Вы, Святый Владыка, пожалуете к нам к этому празднику и вместе с нами разделите предстоящее духовное торжество. Я Вам докладывала, Святый Владыка, о святотатственном поступке над престолом при обыске в правом пределе собора, как мне поступить?

28-го июля празднование этого престола Умиления Божией Матери¹⁰, а престол до сего времени стоит разоблачен. Думала, что от Вас нет распоряжения потому, что Вы, по обещанию сами пожалуете, но Вы, Святый Владыка, все нас объезжаете, что нам очень прискорбно.

Земно кланяюсь Вам, Святый Владыка, прошу святительского благословения на себя и обитель, пребываю с чувством глубочайшего почтения к Вам, Вашего Высокопреосвященства смиренная послушница игумения Александра».

На письме стоит резолюция преосвященного Евдокима:

«13/26 июля с великим трудом выезжаю к Вам в обитель. А.Е.»¹¹

Выпускник Московской академии времен ректорства в ней архимандрита Антония Храповицкого и его же постриженник, владыка Евдоким был известен не только как архиерей, но и как литератор. До сих пор популярны его «Два дня в Кронштадте» – умилительно и непосредственно написанные воспоминания о посещении несколькими студентами Московской академии святого Иоанна Кронштадтского. В них студент Василий Мещерский сравнивал молитву отца Иоанна с Гефсиманским молением Спасителя, заканчивая воспоминания словами: «О, если бы нам в течение всей своей жизни сделать хотя бы сотую часть того, что делает отец Иоанн без всякого, по-видимому, труда и усилий. О, как мы были бы счастливы тогда!» В двадцать втором году архиепископ Евдоким вместе с митрополитом Сергием Страгородским и архиепископом Серафимом Мещеряковым подписал «Меморандум трех», призывающий поддержать обновленцев. В двадцать третьем, – возглавив обновленческий «Синод», обратился с посланием к своему бывшему учителю, митрополиту Антонию, тогда уже бывшему в эмиграции:

«Подумайте хорошенько о себе. Чего вы там ждете? Все покончено навсегда, поэтому нужно трудиться среди новых условий жизни. Я поднял церковную жизнь в Нижнем на такую высоту, на которой она не стояла в прежнее, царское время, сохранив все 32 монастыря, и не подвергся никаким неприятностям от власти».

Владыка Антоний отвечал:

«Вы убеждаете меня оставить идеологию и убедиться в том, что прежнее не возвратится и что все кончено. Да, для Вас все кончено: и бытие Божие, и бессмертие души, и будущий загробный суд, а я остаюсь при прежней, когда-то общей с Вами идеологии: верую во единого Бога Отца, Вседержителя и прочее... и к вашей церкви лукавнующих не престану».

Мещерский до самой своей смерти в тридцать пятом году остался обновленцем, но митрополит Сергий, – любимый ученик того же владыки Антония, – покаялся, был принят в общение патриархом Тихоном и в 1924 году назначен на пустовавшую Нижегородскую кафедру, где пребыл десять лет.

Легко представить всю сложность положения игумении Александры между двадцать вторым и двадцать четвертым годами, когда монастырь не имел над собой правящего архиерея и, стало быть, – хотя и слабой – защиты. Она пыталась, как когда-то, перейти под омофор тамбовского владыки – архиепископа Зиновия, – но его самого вскоре арестовали за проповедь против «церкви лукавнующих», произнесенную в октябре 1922 года в тамбовском соборе.

В эти годы, правда, вновь возобновилось многолюдное паломничество в Дивеево и Саров, и появились пожертвования. Трудно сказать, было ли то отрезвление покаяния, пришедшее за безумием революции и ожесточением Гражданской войны, или почувствованная всеми краткая передышка перед новыми казнями Божиими, а быть может и то и другое вместе. И от кого, кроме дивеевских блаженных, можно было узнать правду в затопленной ложью и кровью стране?

Только в двадцать четвертом году святитель Тихон сумел добиться, чтобы владыку Зиновия выпустили из тюрьмы, и когда в Дивеево в первый раз приехал новый нижегородский архиерей, митрополит Сергий, он служил вместе с владыкой Зиновием в большом дивеевском соборе.

Тогда же матушка Александра, ища поддержки у святителя Тихона, посылала к нему сестер за благословением, ездила в Москву и сама. 5 апреля 1925 года вместе со своей келейницей Анной Бариновой она была на последней патриаршей службе в московском храме Большого Вознесения у Никитских Ворот. Прощаясь, Святейший подал ей просфору. 7 апреля – на Благовещенье – патриарха не стало. Говорили об отравлении, но доказательств не было, да и некому было собирать их.

На отпевание патриарха народа собралось, вероятно, не меньше, чем когда-то на прославление преподобного Серафима; только теперь происходившее было очевидно всем. На известной фотографии святителя Тихона в гробу его окружают подростки-иподиаконы. В их глазах – скорбь и ожидание своего часа.

Жить становилось все труднее. Раз в неделю – по субботам – монахиням давали «свой день» – освобождали от послушаний, чтобы они могли заработать себе на хлеб. Потом, когда власти устроили в монастыре по понедельникам базарный день, «свой день» перенесли на понедельник.

Но по-прежнему все делалось по послушанию, и безнадежные больные, как прежде, благословлялись на смерть у матушки Александры. По-прежнему к службам готовились тщательно и благоговейно. Обязательно устраивали спевки. Певчие перед службой попарно подходили за благословением к игумении. Правый хор пел позднюю обедню, левый – раннюю. Всенощную пели двумя клиросами, на катавасию сходясь на амвоне. Служили по уставу, ничего не сокращая. В праздник иконы «Умиления», на память преподобного Серафима и в день основания обители после поздней литургии крестным ходом шли по Канавке с пением параклисиса. После каждой службы в храме читали богородичное правило, а вечером тоже обходили Канавку. Молились и верили, что преподобный не оставит своих сирот.

***

В 1926 году в обитель перебрался владыка Серафим Звездинский¹². В восемнадцать лет он исцелился от смертной болезни по молитве к еще не прославленному старцу Серафиму. В благодарность его отец, священник Иоанн, составил Преподобному службу.

Хиротонисанный святителем Тихоном в епископа Дмитровского в двадцатом году, владыка Серафим до своего переезда в Дивеево уже побывал под арестом и в ссылке.

В Дивееве ему не сразу позволили служить, но уже вскоре он начал ежедневно совершать раннюю литургию в нижнем храме под Тихвинской церковью. Незадолго до этого в Дивеево окончательно перебрался и владыка Зиновий, числившийся по-прежнему тамбовским архиереем, но от правления епархией фактически отстраненный. Так в это последнее для монастыря время в Дивеево собралась в полноте Церковь – Жена, облеченная в солнце.

9 декабря двадцать шестого года исполнилось сто лет со дня основания Мельничной общины.

31 декабря блаженная Мария Ивановна послала монахиню посмотреть, какой народился месяц, и, узнав ответ, сказала, что старушки умирать будут. Так и случилось: за первые две недели января нового двадцать седьмого года умерло много старых монахинь.

1 февраля двадцать седьмого года¹³ после вечерней службы владыка Серафим Звездинский видел идущую по Канавке Богородицу.

13 февраля, в Неделю мытаря и фарисея, в Саров приехали назначенные для разгона монастыря комиссары. Узнав об этом, владыка Зиновий велел стоявшему при мощах преподобного Серафима иеромонаху Маркеллину бежать с ними на Кавказ, но тот понадеялся на то, что Преподобный сам себя защитит, и отказался.

Сперва комиссары, видимо, надеялись обойтись без лишнего шума: службы шли еще до Крестопоклонной недели, а выгнанные из келий монахи всеми правдами и неправдами заселялись обратно, – но на Крестопоклонной начали действовать уже решительно. Монастырские святыни собрали в кучу и сожгли – фотографию костра дивеевским показывал пришедший из Сарова послушник Борис. Мощи преподобного Серафима переложили в ящик для просфор и увезли в неизвестном направлении. Тогда насельники ушли из монастыря сами.

Уже после Пасхи, в конце апреля, приехали и в Дивеево. Провели обыски, описали имущество, уехали. Мария Ивановна пообещала еще три месяца спокойной жизни, и лето, действительно, прожили спокойно, только по ночам слетались на монастырские крыши в несметном количестве совы, своим гуканьем будившие всех в монастыре.

30 июля 1927 года Арзамасская уездная земельная комиссия при местном исполкоме расторгла договор на аренду строений монастыря.

13 августа, в канун праздника Происхождения честных древ Животворящего Креста Господня, владыка Зиновий постриг в мантию двадцать сестер. Это был последний большой постриг в монастыре.

18 августа в «Известиях» была напечатана «Декларация» Заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола, нижегородского митрополита Сергия. Ее появление оправдывалось «Завещательным посланием» покойного патриарха, содержавшим те же мысли о сотрудничестве с властью. Теперь известно, что «Послание» подделал знаменитый Тучков, ответственный секретарь Антирелигиозной комиссии. Трудно сказать, что знал и думал об этом митрополит Сергий. По воспоминаниям, он был очень образован и благочестив, наизусть читал «Последование ко святому причащению», прекрасно разбирался в уставе и церковных канонах, а что-то из церковных песнопений даже переложил гекзаметром. Его книга «Православное учение о спасении», в свое время вызвавшая восторг владыки Антония, до сих пор считается образцом православного богословия. Возможно, митрополит Сергий считал, что Русская Церковь слишком велика для того, чтобы уйти в катакомбы, и слишком влиятельна в народе для того, чтобы жить своей жизнью, не раздражая государство. Оставалось договариваться и примиряться. Мир стоил недешево. Арестованных владык и священников теперь сразу отправляли на покой, и их нельзя было поминать на службах. В ответ многие перестали поминать самого Заместителя Местоблюстителя как главу Русской Церкви. К непоминающим власть была особенно жестока.

Вызванные митрополитом Сергием, владыка Серафим и владыка Зиновий приехали к нему с написанными заранее прошениями об увольнении на покой. На предложение зачитать «Декларацию» пастве оба ответили отказом и сразу подали прошения в заштат.

Матушка Александра готовилась к худшему. Святыни раздавали тем, на кого можно было положиться. Сруб Ближней пустыньки, служивший алтарем кладбищенского храма, раскатав на бревна, сложили на чердаке дома дивеевских благодетелей, Арцыбушевых. Икону Казанской Божией Матери, принадлежавшую матушке Александре Мельгуновой, с иеромонахом Серафимом Смыковым переправили за границу¹⁴. В монастырском соборе чудотворную икону «Умиление», перед которой молился и отошел к Богу преподобный Серафим, заменили на копию. Настоящую икону в пожертвованном Государем драгоценном окладе, а с ней и личные вещи Преподобного, прикрыв рухлядью, вывезли из монастыря на подводе переодетые в крестьянское платье монашки. По дороге им встретился конный отряд, везущий в Дивеево приказ о разгоне монастыря. Это было уже в сентябре.

***

«Придет время, и мои сиротки в Рождественские ворота как горох посыплются», – говорил кому-то преподобный Серафим, но Рождественских ворот в монастыре не было. Все разъяснилось, когда в канун Рождества Богородицы местный милиционер не позволил начать звон к малой вечерне. Собравшимся на службу сестрам объявили о закрытии монастыря и дали недельный срок на то, чтобы уйти; желающие остаться должны были дать обещание не носить монашескую одежду и повесить портрет Ленина. В ту же ночь совы исчезли и больше не прилетали. Под утро начался дождь.

В самый праздник владыка Зиновий служил в церкви Рождества Богородицы. Запев после запричастного стиха стихиру «Днесь иже на разумных престолех почиваяй Бог...», клиросные не смогли довести ее до конца от слез. Плакал и весь храм. Дождь шел не утихая.

Владыка Серафим служил в тот день в Свято-Троицком соборе. Перед тем как давать крест он сказал, что настало время, когда каждой из сестер будет поднесена чаша страданий: кто-то выпьет только глоток, кто-то отопьет на четверть, кто-то – наполовину, а кому-то достанется выпить и до дна; еще сказал, что здесь они горели одной большой свечой, а теперь каждая будет как отдельная маленькая свечка; еще велел беречь монашество, что бы ни случилось.

В ночь после Праздника арестовали матушку Александру, обоих владык, старших сестер и монастырских священников. На подводах под дождем их отправили в Арзамас.

Но в монастыре богослужения продолжались еще неделю – до Воздвиженья. Последнюю литургию отслужили в храме «Всех скорбящих радосте». После отпуста, как перед Великим постом, запели «Адамов плач», и стали прощаться. На следующий день уходили из монастыря. Из-за долгого дождя дороги раскисли. Никому, конечно, в голову не приходило тогда запечатлеть исход, но нетрудно представить себе долгую вереницу повязанных черными платками молодых и старых женщин с мешками на спинах, терявшихся в лождливом полумраке дня, похожего на выцветшую черно-белую фотографию...

В жизни будущего века всякому цвету, кроме черного, найдется употребление и место, почему и иконописцы, изображая небесный мир, черным не пользуются. В Дивееве же еще в его лучшие годы апсида Троицкого собора изнутри была затянута черным сукном, и на его фоне поставлено видимое отовсюду Распятие. Говорят, именно это Распятие пытались распилить на Пасху двадцать девятого года комсомольцы, но не смогли, потому что из надпила пошла кровь.

Кровь поднималась даже до узд конских по всей России, и многих оставляла надежда. Отец Сергий Мечев сам отслужил в те годы заупокойный сорокоуст по себе, не веря, что будет кому помолиться о нем на земле.

Из покинувших монастырь сестер кто-то вернулся к родным, кто-то ушел в мир и не уберег монашество; но многие разбрелись по окрестным селам. Они жили впроголодь, брались за всякую черную работу, тайком молились и приходили плакать на развалинах своего возлюбленного Иерусалима. Их арестовывали, судили, ссылали. Отбыв срок, они возвращались и жили по-прежнему, веря, что Дивеево вернется, и черпая силы в надежде. И если только две дождались обетованного дня, то это, конечно, не значит, что остальные были менее достойны.

***

На постоялом дворе между Дивеевом и Арзамасом арестованных владык и игумению догнали две вымокшие под дождем до нитки Анны: одна – послушница владыки Серафима, другая – келейница игумении Александры. В Арзамасе прожили четыре дня, ожидая, пока решится судьба узников. Под Воздвиженье стало известно, что их отправляют в Нижний. Аннам разрешили даже нанять городских извозчиков, чтобы доставить арестантов на вокзал. В Нижнем их отвезли сперва на Дивеевское подворье, а оттуда отправили в тюрьму. Анны стали хлопотать, прося отпустить пожилых и больных узников на поруки. Хлопоты неожиданно дали толк. На преподобного Сергия всех отпустили, обязав только ехать в Москву, чтобы определиться с местом дальнейшего жительства.

В Москве тоже остановились на Дивеевском подворье, но не только потому, что там были свои. На подворье жил тот, к кому, собственно, им и следовало явиться: проницательный, неподкупный и всемогущий Евгений Александрович Тучков, поставленный новой властью на разорение Церкви. Почему он выбрал для проживания именно Дивеевское подворье – загадка. Правда, у него была верующая сестра, обожавшая монастырские службы, но не ее же вкусом руководствовался такой серьезный и ответственный перед партией человек.

Московское подворье возглавляла тогда мать Анфия. От Дивеева она почти не зависела. Общая неопределенность жизни и плохая связь требовали принятия решений на месте. Как и само Дивеево еще недавно, подворье числилось кустарной артелью. Жизнь подворья во второй половине двадцатых годов описана в письме насельниц, заслуживающем того, чтобы его читали потомки. В канун столетия Мельничной общины¹⁵ сестры писали¹⁶:

«Поступая в обитель, мы никогда не могли и предполагать, что нам придется быть членами такой организации, участие в которой, как к настоящему времени окончательно выяснилось, является не совместимым ни с христианским, ни с монашеским званием.

Такие факты, как развешивание от имени артели плакатов с призывом долой... «попов», присутствие в качестве представителей при пении кощунственного «интернационала», голосование на выборах за безбожников, приказ о снятии апостольников, хождение на поклонение трупу Ленина в Москве, работа в величайшие христианские праздники и многое тому подобное мы считаем отречением от своего христианского звания.

Мы, конечно, не думаем, чтобы матушка, по благословению которой все делается, поступая так, согласна со всем этим и в своем сердце. Мы верим ей, что все это делается лицемерно, якобы с доброй целью спасения обители, но из Слова Божия, из истории Св. Церкви и из святоотеческих творений, и из житий святых, и из катехизиса мы научены тому, что поступать так нельзя даже и лицемерно.

Так, из слова Божия мы знаем, что, когда старца Елеазара принуждали есть запрещенное мясо и когда он не стал, тогда приставники, отозвавши его, наедине убеждали его принесть им самим приготовленные мяса, которые бы он мог употреблять, и только притвориться, будто ест запрещенное мясо, он отказался, считая и это за отречение от веры.

Из истории Церкви первых веков христианства мы знаем, что, когда император Валериан предлагал христианам свободу христианской веры, но под условием, чтобы они исполнили и некоторые «Римские церемонии», они наотрез отказались, прияв мученические венцы.

Из тех же времен мы знаем, что христиане не считали для себя позволительным не только кланяться, но даже делать идолов для продажи.

Не будем приводить других многочисленных примеров, но спросим – чем же отличается голосование за безбожников от того, что предлагали старцу Елеазару?!

Ученик египетского пустынножителя, в беседе с евреем, едва произнес, по простоте своей, двумысленное слово о вере христианской, и немедленно отступила от него благодать.

Что же сказать о двусмысленных делах и не по простоте сделанных?

Завтра исполняется сто лет со дня основания мельничной обители нашей. Этот знаменательный день у нас почтили снятием части икон в большой мастерской. Из истории иконоборства известно, что иконоборчество началось не со снятия икон, а с того, что было приказано только повыше повесить их и якобы не с целью их уничтожения, но с целью изъятия их от не совсем почтительных прикосновений толпы.

Ввиду всего вышеизложенного мы не считаем возможным в дальнейшем посещать «советские» мастерские.

1926 г. 8. XII»

Неизвестно, какие последствия имело послание для его авторов, но вряд ли оно что-то изменило в жизни подворья. Дивеевские арестанты должны были чувствовать себя здесь неуютно. Быть может, правда, ходатайство Анфии перед Тучковым благоприятно сказалось на их судьбе: им самим разрешили назвать место для поселения, – но просила ли она за них? Как бы то ни было, владыка Серафим выбрал село Меленки под Муромом, а владыка Зиновий и игумения Александра – самый Муром.

***

Поставленный на высоком речном откосе, Муром не нуждался в том, чтобы казаться выше и значительней, и, видимо, потому так и остался двух-, от силы трехэтажным. Тем торжественней и выше казались его отражавшиеся в Оке монастыри. Всего их было четыре. По краям – Спасский и Воскресенский, а ближе к центру, отмеченному колокольней Рождественского собора, – Троицкий и Благовещенский, где лежали мощи первых муромских князей, благоверного князя Константина и чад его, Михаила и Феодора. На самом же деле первым муромским князем был святой Глеб, сын равноапостольного Владимира, но он не выдержал ожесточенной вражды муромлян-язычников и ушел из этих мест.

В дни похода на Казань через Муром проходил государь Иван Васильевич, по преданию построивший в городе каменный собор и учредивший Благовещенский монастырь.

Император Павел, путешествуя по России с наследником Александром, восхитился вкусом муромских калачей.

Городской собор Рождества Богородицы на Воеводской горе был торжественно-тяжел и виден отовсюду. Опоясывавшая храм галерея делала его еще шире и массивней. На выстроенной в конце восемнадцатого века колокольне, такой же грузной и основательной, висел колокол, будто бы весом более тысячи пудов. На колокольню дал деньги купец Бушуев, а на колокол – купец Кознов. Говорят, владимирский владыка доказывал ему, что уездному городу такой колокол не нужен, но Кознов объяснил, что «большой колокол из ада душу вызвонит». Муромцы, судя по портретам и дагерротипам, бывшие степенными, благочестивыми людьми, поддержали его и, как древние израильтяне на скинию, пожертвовали на колокол украшения и вещи из серебра.

Вообще, в Муроме было все, что должно быть в русском провинциальном городе: екатерининская, расчертившая город на прямоугольники кварталов планировка, торговые ряды с колоннадами, застроенная каменными особняками главная улица, за ней – дома поскромнее с каменным полуподвалом и деревянным верхом или просто рубленые, с резными наличниками, стоящие в одну линию с дощатым глухим забором и сами обшитые такими же почерневшими от дождей досками; вишневые и яблоневые сады; над садами, заборами и крышами – колокольни и купола; с высокого городского берега открывающиеся дали земли, вечерний звон, шлепанье лопастей и гудки пароходов на реке.

Муромские святые – почти все из мирского чина: благоверные князья Константин с сыновьями, благоверные Петр и Феврония, праведная Иулиания Осоргина. Еще, правда, жил в Муроме святой епископ Василий, но муромцы прогнали его, поверив клевете¹⁷. Святитель на мантии уплыл от них в Рязань, а муромцев с тех пор звали «святогонами».

К началу двадцатого века в Муроме проживало около шестнадцати тысяч душ. Кроме Собора и монастырей в городе было тринадцать приходских церквей и три бесприходных: в духовном училище, в тюремном замке и на Напольном кладбище.

По всей России славились муромские оружейники, кожевенники, муромская рыба и огурцы.

Ежегодно 25 июня, на память святых благоверных князей Петра и Февронии, в город съезжались богомольцы и была большая ярмарка.

В семнадцатом году все рухнуло. Трудно сказать, как скоро общее безумие заразило Муром. Известно, что тогдашний муромский епископ Митрофан Загорский новую власть не одобрил, собирал народ на крестные ходы и выступал против декрета об отделении Церкви от государства. Вероятно, он сочувствовал вспыхнувшему в Муроме в ночь с 8 на 9 июля восемнадцатого года мятежу. Мятеж поднял двадцатичетырехлетний подполковник Сахаров с горсткой таких же юных сторонников. Большевики не ожидали нападения, город был захвачен за несколько часов, но восставших никто не поддержал. Уже десятого мятеж был подавлен. Кто-то сумел пробиться к Колчаку, кого-то расстреляли тут же в Муроме. Владыку Митрофана арестовали, но доказать ничего не смогли, только продержали полгода в тюрьме, а потом выслали в Рязань, где он и умер.

В том же восемнадцатом году был закрыт Преображенский монастырь, а Благовещенский и Троицкий – в двадцать первом.

В девятнадцатом году вскрыли мощи Муромских святых, в двадцать третьем их забрали в музей. Когда гробницу с мощами везли туда на телеге, сопровождавших чуть не закидали камнями. Принявший участие в изъятии мощей священник-обновленец вынужден был бежать из города. Побили стекла и в самом музее, но власть Бога не боялась, людей не стыдилась, и никто не мог разжалобить, тем более напугать ее. Стекла вставили; спрятав мощи в подвале, вместо них посетителям показывали собранные в кучку звериные кости и мусор, а муромская газета «Луч» просвещала народ.

Как организовать уголок безбожника

Место должно быть наиболее посещаемое. Лучше всего: 1) в столовых, 2) в клубах. Стенка для рисунков должна быть хорошо освещенная, чтобы можно было осмотреть и при дневном, и при вечернем свете... Должны быть два отдела: общий и заводской – местный. Можно помещать рисунки, как вырезки из журнала «Безбожник», так и рисованные по этим образцам (увеличенные). Рисунки можно компоновать, т. е. вырезывать части разных рисунков, соединять их в новые комбинации и пририсовывать что угодно, иногда интересно повторять несколько раз одну и ту же фигуру. Таким образом из малого плаката можно сделать большой. Все рисунки надо подписывать. Подписи можно выдумывать наново, лучше всего юмористические.

Итоги вскрытия мощей

Проведенная в 1923–1924 году работа по вскрытию мощей Муромских «чудотворцев» в корне разоблачила весь тот вековой обман, которым духовенство опутывало мозги «православной паствы».

«Луч» своевременно отмечал, что находилось в раках, где должны были почивать «нетленные тела святых..».

Теперь подведем итоги. Вместо «благоверного князя Константина с чадами» оказались останки пятерых (!) мордвин (!?!), вместо «Петра и Февроньи» – измельченные кости с подозрительным присутствием позвонков ребенка и, наконец, вместо Ульянии Лазаревской – обожженные кости неизвестного отрока (отроковицы), мышиное гнездо (!) с 5 нетленными трупами мышей (!?!).

Уже достаточно этого, чтобы всякий из православных «барашков», в ком сохранилась хоть искра человеческого разума, порвали с культом, построенным церковными аферистами на подобной лжи и надувательстве.

Но это еще цветочки.

По исследованиям Муромского Научного общества и местного музея оказывается подделаны не только мощи, а и сами святые. Мы уже писали, что еще до революции проф. Духовной Академии Голубинский, а также историк Платонов считали «Константина» – вымыслом. Муромское Научное Общество (историко-археол. секция) недавно, после всестороннего обсуждения вопроса, еще раз во всеоружии науки доказало, что Константин – легендарная, никогда не существовавшая личность.

Тоже и с Петром.

Научное общество, также всесторонне обсудив вопрос о Петре с Февронией, установило, что повесть о них была создана народом, как легенда, и что уже позднее духовенство сделало из этих легендарных личностей своих святых.

Подделка святых, коих почитали за когда-то живших и ирославившихся богоугодными (точнее, угодными власти) делами, невольно бросает тень на всю религию, а не подделан ли и основоположник религии?!

И, наконец, вскрытие мощей выяснило и еще одну язву религии.

Всякая религия, вера в бога и черта (под каким бы видом ее не иреподносили людям) зиждется на чудесах.

Чудеса – основа и язычества, и иудейства, и магометанства, и христианства, и т. д. и т. п.

Что же сказало о чудесах вскрытие мощей? Да все то же, что они выдуманы, подделаны, а на самом деле никаких чудес не было, нет и не будет.

По житию «Константина» от «мощей» его тбворились многие чудеса. Пусть теперь верующие сами сообразят – могли бы происходить они от костей каких-то неизвестных язычников.

А если нет, то как же слух о чудесах появился? Ответ один – выдуман монахами и пущен в «паству», принимающую все на веру.

Есть ли бог?!

Вчера в редакцию газеты «Луч» поступило письмо священника Степана Бельца (псевдоним), в котором он пытается доказать, что «бытие бога – несомненно»...

Нет уж святые отцы, не бейте на ученость – чего добрых людей смешить. Скажите лучше за одним из своих отцов церкви: «верую, потому что это чепуха»¹⁸. Ведь этим можно любой вздор, какие угодно сумасшедшие пустяки прикрыть.

Глядишь, оставшийся еще верным вам десяток старичков и старушек как-нибудь дотянут с вами и с вашим богом свой век.

Потом они перемрут, церкви переделают в нардома и избы-читальни, а вы через биржу труда – на общественно-полезный труд.

Будет, мол, подурачили «православных»! Молот и Сигма.

Ильин день – день электричества

Российский комсомол, как известно, давно уже не в ладах с разными богами и боженятами. Теперь он затевает новую войну: штурм Ильи-пророка.

В «Ильин» день (2-го августа по нов. стилю), когда деревня, по старинке и темноте своей, до сих пор чтит праздником «грозного» громовержца, решено использовать народное празднество и сделать его днем пропаганды электрификации.

Пасха – праздник рабов, а 1 мая – торжество освобожденного труда

Дурман религии рассеивается. 12 апреля в Кошкинском (Новос. вол.) Нар. Доме была прочитана лекция т. Абрамовым на тему «был ли Христос». На лекцию приглашался, в качестве оппонента, местный священник Померанцев, но он отказался. Однако на лекции присутствовали: религиозный фанатик Кириллов В. М. (знаток по библии) и евангелист Лукьянов.

Публики было очень много, обоего пола. После 2 ¹/₂ часовой речи т. Абрамова выступил Кириллов, а потом Лукьянов, которые ничего существенного не сказали. И верующие увидели, что все сказанное тов. Абрамовым совершенно правильно. Собравшиеся единогласно указали, что религия – обман для темных масс.

Граждане остались очень довольны и просили тов. Абрамова еще посетить кошкинцев и прочитать лекцию. Лекция продолжалась 5 ¹/₂ часов.

Рабочий №3.

***

Почему был выбран Муром? Ведь там происходило то же, что и везде.

Прежде всего, близко было Дивеево – всего сто двадцать верст, – вообще, путь на Дивеево и Саров шел через Муром. Были и личные связи. Тогдашний муромский владыка Макарий Звездов окончил в 1923 году Петроградский Богословский институт, основанный после закрытия Санкт-Петербургской духовной академии ее профессором Иваном Павловичем Щербовым. В институте Иван Павлович был проректором и преподавателем догматики. В двадцать втором его арестовали, но за недоказанностью вины выпустили в том же году, вскоре после чего он женился на Вере Васильевне Грабовской. Они прожили вместе меньше трех лет: на Страстной седмице двадцать пятого года Иван Павлович вдруг заболел и, не дождавшись Пасхи, умер. Вера Васильевна, оставив себе фамилию мужа, уехала в Дивеево. Затем, раньше других перебравшись в Муром, она купила здесь дом¹⁹ и теперь, с позволения НКВД взяв на поруки больную матушку Александру, увезла к себе.

Говорят еще, что у матушки были в Муроме родственники.

Наконец, на обдуманность выбора указывает то, что в двадцать шестом году владыка Серафим Звездинский отдал на сохранение муромскому жителю, священнику Семену Михайловичу Аникину деревянный ларец с мощами двадцати пяти святых. Ему же позднее передала частицы мощей из дивеевских храмов игумения Александра. Правда, с арестом Аникина все погибло.

***

Дом, купленный для игумении Александры, находился в монастырской слободке, через дорогу от уже закрытого к тому времени Благовещенского монастыря, и числился по Красноармейскому переулку. Через несколько домов после игуменского переулок под прямым углом поворачивал направо между монастырской стеной и Успенским оврагом и спускался к Оке. В самом начале спуска на стороне оврага стоял огромный двухэтажный особняк с полукруглой ампирной колоннадой, принадлежавший какому-то купцу из старообрядцев. В восемнадцатом году в его подвале расстреляли участников белого мятежа, и с тех пор никто не жил в нем. Пустующий особняк ветшал и все более походил на собственный призрак, но от него было видно далеко за Оку, в земные дали, весной томящие душу чересполосицей озерков талой воды, рыжеватых кустарников и сизого леса, летом раздвигавшиеся еще шире из-за размытого знойным маревом горизонта, ржаво-золотые осенью, а зимой сливающиеся с белесым небом и похожие на выцветшую черно-белую фотографию...

Игуменский дом был рубленый, три окна и стоял на высоком подклете. В подклет попадали с верхнего этажа или со двора. Входящий видел прежде всего посередине большую русскую печь. За ней у противоположной ко входу стены стоял небольшой накрытый белой скатертью стол с тремя стульями. У стены по правую руку от входа – еще один стол, длинный, с приставленными скамьями. Дверь в левой стене вела в погреб с земляным утоптанным полом.

Готовили на печке. Стол с тремя стульями предназначался для игумении и старших монахинь или гостей. Его сервировали старинным монастырским серебром. Остальные трапезничали после ухода старших за длинным столом справа, черпая еду из большой общей миски деревянными ложками.

Поднявшийся по лестнице в жилой этаж попадал в коридор, идущий вдоль всего дома. По правую руку было несколько маленьких комнат. По левую – дверь в еще одно темное помещение, и уже из него вход в две комнаты, выходившие окнами на улицу, – то есть на монастырскую стену. В той, что побольше, – с двумя окнами – поселилась матушка Александра, в той, что поменьше, – хозяйка дома Вера Васильевна Щербова. В ее комнате было много книг и икон, старинный диван, такой же стол и лампа под зеленым, сделанным руками самих монахинь абажуром, а главное – маленькая скамеечка, принадлежавшая Преподобному.

В игуменской келье у глухой стены справа от входа висел потрет преподобного Серафима в белом балахоне с топориком, а под ним стоял кожаный сундучок с вещами Преподобного и большим осколком камня, на котором тот молился тысячу дней и ночей. Когда сундучок открывали, благоухание наполняло комнату. Но главная святыня обители хранилась не здесь, а в темном помещении перед кельями, где среди других икон за занавеской висела дивеевская икона «Умиление». Ее выдавали за копию.

Таким дом остался в памяти тех, кто бывал там после войны, но изначально все было, видимо, как-то иначе. Сундучок с вещами Преподобного, например, одно время хранился в Москве у брата игуменской келейницы Анны Бариновой на заваленном рухлядью чердаке.

Сам дом обгорел более двадцати лет назад и постепенно разрушился. Теперь его восстановили, но пустые стены молчат о тайной жизни, когда-то протекавшей в нем: она ушла с его насельницами. Уже не осталось ее следов и в тех муромских домиках, где находили себе пристанище другие монахини, – а вслед за игуменией их разными путями перебралось сюда до шестидесяти.

Монахини селились вместе по двое или по трое. Дожившие до благополучных времен говорили, что имели благословение жить где-нибудь неподалеку от действующего храма и браться за любую работу. Это не всем удавалось – муромские власти смотрели на пришлых с понятным подозрением. Некоторые работали артелью на дому: в памяти муромских старожилов остались стеганные монахинями ватные одеяла. Тем, кто совсем бедствовал, помогали из общего котла.

Вычитывая по домам келейное монашеское правило, на службу многие сразу начали ходить в собор закрытого Благовещенского монастыря – еще и потому, что рядом был игуменский дом, – но сама его хозяйка в храме не молилась. Дело было не только в болезни. Не приняв «Декларации», владыка Зиновий и его ближайшие духовные чада – игумения Александра, ее келейница Анна и схимонахиня Серафима – причащались на литургиях, которые Владыка сам тайно служил у себя на дому.

***

Владыка поселился в том же переулке, в соседнем доме номер двенадцать, вместе со своим келейником, иеродиаконом Ионой Небогатовым и дивеевской старицей схимонахиней Серафимой Долгинцевой.

Какое-то время изгнанникам казалось, что о них забыли, и жизнь входит в свою колею. Еще звонили совсем рядом колокола Благовещенского собора; видная из окон, раскисавшая в непогоду и уже не подновлявшаяся штукатурка монастырской стены розовела на закате, даря отраду в черно-белом мире изгнания.

По-прежнему им писали из разных мест, прося молитв и жертвуя на монастырь кто сколько мог.

По старой дивеевской привычке обзавелись как могли хозяйством: коровой и курами, а главное – по-прежнему неукоснительно совершали уставную службу. Утренние и вечерние молитвы читали все вместе, кроме тех, кто должен был уходить на работу или послушания, а в келье игумении Александры по-прежнему вычитывли и пели полностью ежедневную вечерню, утреню, прочие службы дня и совершали монашеское правило.

Из дома в дом можно было попасть через двор, не выходя на улицу. Этим путем Анна Баринова носила владыке специально приготовленную для него монахинями еду. Когда позволяла погода, Владыка гулял в маленьком садике за глухим забором, и тогда у Анны была возможность подолгу беседовать с ним. Кроме того, она научилась фотографировать и наклеивала в альбом фотографии владыки Зиновия, матушки Александры, схимонахини Серафимы и других монахинь. Быть может, именно она сфотографировала изгнанных монахинь с игуменией Александрой на фоне темной бревенчатой стены игуменского дома – ведь ее самой на этой фотографии нет.

Так они прожили пять лет – действительно, можно было подумать, что о них забыли, – однако в тридцатом году (6 сентября) в Муромское ОГПУ поступил донос (скорее всего, он был не первым):

Схема расположения помещений в игуменском доме. Сделана по памяти Татьяной Губатенко (Спиридоновой)

Собор Рождества Пресвятой Богородицы – главный православный храм Мурома, стоявший на вершине Воеводской горы над Окой. Взорван в начале 40-х годов

Панорама Мурома. Фотография начала ХХ века

Собор Благовещения Пресвятой Богородицы в Благовещенском мужском монастыре. Примерно 1909 г.

Ансамбль Троицкого и Благовещенского монастырей 1902 года

Московская улица. Фотография начала ХХ века

Игуменский дом. Красноармейский пер., 14 (10). Вид до реставрации

Монахини Мария (Баринова) и Иоанна (Щербова)

Иван Павлович Щербов, основатель и проректор Петроградского Богословского института, муж В.В. Щербовой

В.В. Щербова (стоит вторая слева) с сотрудниками муромской санэпидемстанции

В.В. Щербова (в центре) с коллегами по клинической лаборатории

Урок рисования проводит монахиня Варвара ( Арцыбушева)

Монахиня Варвара ( Арцыбушева)

Сотрудники Муромского краеведческого музея. В нижнем ряду в центре – А. И. Путкова

Монахиня Феофания (Арцыбушева) и А. И. Путкова

Соседний с игуменским дом по Красноармейскому пер., 12 (9), в которм поселился владыка Зиновий со своим келейником иеродиаконом Ионой (Небогатовым) и схимонахиней Серафимой (Долгинцевой). Современный вид

Архиепископ Зиновий (Дроздов), игумения Александра (слева от него) и ее келейница Анна Баринова

«В г. Муроме по Красноармейскому пер. около б. Троицкого монастыря в доме наследников Борисовых проживает б. архимандрит Дроздов со своей свитой – бывшей игуменией Ново-Дивеевского монастыря и целым рядом монашек. По непроверенным слухам они живут на «широкую ногу», приобрели дом под чужой фамилией, пользуются все кооперативными книжками. В доме Борисовых внизу их дьякон «отец Иона» – столяр, имеет постоянную работу, но нигде не числится как кустарь.

Состав монашек: врачи, чертежник и т. п., одна из них чертежник работает в настоящее время в паро-рем. заводе, ранее работала на судоверфи. Говорят, якобы к этому архиерею часто приезжают и приходят с узлами из Новодивеевского района. Когда у них денег не хватает, воспитанница игумении ездит в Москву и продает ценности. Необходимо заняться проверкой этих слухов. Связь Мурома с Дивеевом осуществляется через Ивана Шутова, дьячка Благовещенского монастыря. Сестра Шутова – Анна – правая рука игумении Александры, в доме которой в подвальном этаже живет архиерей Зиновий, высланный за шпионаж»²⁰.

В том же тридцатом году, когда по Мурому прошел слух, что члены царской семьи живы и ходят по деревням, арестовали, жившего через два дома от дивеевских, последнего настоятеля Благовещенского монастыря – архимандрита Мелхиседека. Отец Мелхиседек помогал находящимся в заключении священникам деньгами, собирая их среди верующих. Кроме того, он давал деньги для работы маленькой типографии, которую в саровских лесах держал его постриженник, монах Варсонофий, печатавший в ней, под псевдонимом «А. Затворник», брошюры против обновленцев. К делу отца Мелхиседека, среди прочего, приобщено было несколько фотографий игумении Александры, а также групповой снимок с владыкой Зиновием и келейницей Анной. На одной из фотографий игумении чьей-то рукой написано: «тяжело больна». Тогда их все же не тронули, но в тридцать втором уже наладившаяся, казалось, жизнь распалась.

***

27 апреля 1932 года владыка Зиновий, инокиня Анна и еще пятнадцать дивеевских сестер были арестованы по обвинению в организации «церковно-монархической группы и нелегального женского монастыря».

При обыске у владыки Зиновия были изъяты антиминс, кадило, облачение, богослужебные книги и прочие церковные принадлежности, у схимонахини Серафимы – богослужебные книги, частица Древа Животворящего Креста, мощевики и копия рассказа большевика Дендина, которому 6/19 октября 1919 года в четырнадцатом номере гостиницы Саровского монастыря явился в полном облачении преподобный Серафим и, на глазах его вкушая просфору, сказал: «Ну вот видишь, я живой».

Монархические взгляды обвиняемых подтверждал текст из дореволюционного помянника: «Помяни Господи усопших рабов твоих, благочестивых императоров и императриц, благоверных царей и цариц, праведных великих князей и княгинь, царевичей и царевн...».

Все вместе потянуло на статьи 58–10, 11²¹.

Хотя обвиняемые на допросах называли тех, с кем вели переписку, достойнее удержаться от укоризненного суда. Нет протоколов, куда бы неподкупный следователь ОГПУ заносил последнюю мысль и последнее движение сердца при последнем вздохе.

Кроме того, из протоколов не видно, чтобы арестованные стремились таким образом выгородить себя. Владыка Зиновий на допросе без оговорок отверг известное выражение «ваши радости – наши радости» из «Декларации» митрополита Сергия, а Анна твердо заявила, что считает владыку Зиновия истинно православным епископом и что сама держится тех же взглядов. Игумению Александру, желая защитить, она назвала «дряхлой и больной», впрочем, – тоже «истинно православной» игуменией.

Непонятно, был ли обыск в игуменском доме, хотя по всему должен был быть, – но если был, то чудесным образом не закончился изъятием икон и святынь. Игумению Александру, чье имя постоянно возникало в материалах дела, тоже не тронули. По приговору тройки только самого Владыку, его келейника и послушницу Анну приговорили к трем годам лагерей, четверых монахинь – в том числе схимонахиню Серафиму – отправили в ссылку, а остальных даже освободили, зачтя в наказание срок предварительного заключения.

Владыка Зиновий вышел из лагеря досрочно в 1934 году, но в Муром уже не вернулся, а поселился в Коврове – жизнь его там, собственно, мало отличалась от муромской. Изредка к нему приезжали муромские изгнанницы, а иногда и он тайком бывал у них.

Послушница Анна освободилась еще раньше – летом тридцать третьего года. На первый взгляд, здесь можно усмотреть снисходительность властей, но лучше знала дело игумения Александра, сказавшая навестившему их в середине тридцатых гостю: «Что ей, бедной, пришлось перенести, я узнала только после ее возвращения, а если бы узнала, когда она была еще в лагере, то, наверное, умерла бы с горя».

Горе спрятали куда-то совсем глубоко-глубоко и жили по-прежнему. По-прежнему строго исполнялся монастырский устав и правило, младшие беспрекословно слушали старших, на игуменском столе в трапезной лежал серебряный прибор и крахмальная салфетка, в игуменской келье наверху, под портретом преподобного Серафима, полностью пели и вычитывали дневную службу; молились за живых и умерших, совершали келейное правило и вопреки всему верили, что вернутся.

Круг богослужебного года был неизменен, а жизнь за окнами менялась не в лучшую сторону. Еще в начале тридцатых власти закрыли Сретенскую, Рождественскую, Николо-Зарядную, Космодемьянскую, Николо-Можайскую, Воскресенскую и Воздвиженскую церкви и постановили, что колокольный звон зря беспокоит трудящихся. Вопрос решился не сразу, но, когда келейница Анна вернулась из лагеря, колокола на видной из окон игуменского дома монастырской колокольне уже не звонили – их сдали на металлолом.

Одно горе прошло; вот за ним идут еще два горя²².

В середине тридцатых после обстоятельной подготовки в назначенный день – точнее, ночь – взорвали семь храмов. Пришедшие на разборку завалов жители после работы участвовали в беспроигрышной лотерее и, получив домашнюю живность, возвращались домой веселые и довольные.

В тридцать седьмом арестовали живших в Муроме игумений Выксунского и Воскресенско-Покровского монастырей, несколько десятков монахинь, несколько муромских священников, один из которых служил в Благовещенском соборе, и муромского благочинного отца Иоанна Гладышева. Ему было приписано руководство всей этой «церковно-фашистской диверсионно-террористической антисоветской группой». Трех священников, регента Николо-Набережной церкви и парализованную игумению Покровского монастыря Евфросинию расстреляли. Монахиням дали по десять лет лагерей, среди них были две дивеевские: мать Анатолия Коняева и мать Михаила Карманова.

Хотя никого из изгнанниц больше не тронули, они не могли не знать о случившемся и должны были ждать худшего.

Кому не страшно ожидание?²³ Что томительней: возвращение пережитого ужаса или неотвратимость неведомого? Как передать долготу ночи, среди которой просыпаешься, еще не зная отчего, и вдруг вспоминаешь, что это, может быть, произойдет теперь, и до самого бессонного рассвета каждый случайный звук за окном и в доме говорит о том же? Как передать, что успевает передумать и пережить человек, пока идет из дальней теплой комнаты в холодные сени, чтобы открыть дверь на внезапный стук? Что болезненней поражает слух, чем приближающийся треск автомобильного мотора в пустом переулке? Пусть расскажет, кто знает обо всем не понаслышке, как падало в такие минуты спешащее уклониться от страданий сердце, как раз за разом выбаливало до глубины, чтобы лечь однажды со смиренной покорностью в руку Господню...

Сами дивеевские никогда и никому ничего не рассказывали об этом. Знавшие их запомнили только, что они не жаловались на гонения и не вспоминали палачей с ненавистью.

***

В конце концов Благовещенский собор остался последним действующим храмом в Муроме. Собор был пятиглавый и стоял на высоком подклете. Внизу была древняя монастырская костница и тут же, по преданию, – место убиения благоверного князя Михаила Муромского. Вдоль подклета – высокие черного мрамора надгробия муромских купцов.

Входящие, поднявшись по крытой лестнице с шатровым крыльцом, открывали кованую дверь и оказывались на крытой паперти, где висела огромная икона Страшного Суда, писанная местным мастером еще в начале восемнадцатого века. Здесь был, конечно, и Судья Христос с благословляющей десницей и мечом в левой руке, и молящие Его за грешников Богородица с Иоанном Предтечей, и припавшие к ногам Спасителя благодарные Адам и Ева, и приготовленный для суда престол с лежащим на нем Евангелием, и весы, на которых взвешивались человеческие души, и трубящие ангелы, и восстающие на их зов праведники и грешники, и готовые судить миру апостолы, и расположившиеся за их спинами огненные небесные воинства, и благоразумный разбойник на лоне Авраамовом, и сатана с душой Иуды, и многое, многое другое. Пророк Даниил созерцал тайны грядущего, земля и море отдавали мертвецов, ангелы сражались с бесами за каждую человеческую душу, а внизу, между раем и адом, стоял милостивый блудник, наказанный за прелюбодейство, но пощаженный за частую милостыню.

В левом верхнем углу располагался Новый Иерусалим, где за накрытыми столами под белыми скатертями сидели, весело беседуя о вечном, праведники в киноварных ризах, а в правом нижнем – окруженная черными пещерами багрово-красная геенна. Стараясь уместить все это, иконописец поневоле разбил плоскость иконы на множество отдельных клейм с маленькими фигурками людей, ангелов и бесов, и только древний змий был соразмерен величине иконной доски. Хвост змия утопал в геенне, гигантское извивающееся тело делило икону снизу доверху пополам, достигая почти престола Судии, но голова бессильно закидывалась назад под невыносимой тяжестью креста. Должно быть, когда-то икона была нарядной и яркой, но со временем потускнела, и веселая киноварь огненных ангельских воинств и брачных риз обитателей Нового Иерусалима почти уже не отличалась по оттенку от огненных сполохов ада.

Окаймленные белокаменной аркой двери вели из паперти в главный Благовещенский придел. После низкой паперти собор казался неожиданно высоким. В сумраке тускло золотился иконостас. Особенно хороши были царские врата, писанные еще при Иване Грозном, и две большие чудотворные иконы в резных стоячих киотах, закрывавших собой клиросы, – «Знамение» и «Иверская».

Дивеевские сестры вполне обжили собор, став своими на клиросе, в пономарке, просфорне, ризнице. Неизвестно только, бывала ли в эти годы в соборе игумения Александра или по-прежнему, хотя и реже, причащалась у владыки Зиновия, навещая его в Коврове.

Монахини Михаила (Карманова) и Анатолия (Коняева)

После дела тридцать седьмого года в собор назначили нового настоятеля, митрофорного протоиерея Вениамина Дашкеева. До того как оказаться в Муроме, отец Вениамин успел дважды побывать под арестом и – благодаря случайной встрече с бывшим алтарником, ставшим следователем НКВД, – чудом избежать расстрела. Однажды во время литургии отец Вениамин видел вошедший в чашу огонь, а в ссылке ему явился оживший на распятии Христос. Отец Вениамин дерзко ходил повсюду в рясе с крестом, пел громко и красиво и служил в соборе десять лет. Потом, то ли из-за ложного обвинения в прелюбодеянии, то ли из-за того, что не встретил патриарха на пристани, его выслали из Мурома в Вязники.

Став настоятелем Благовещенского собора, он быстро сблизился с игуменией Александрой и вдруг предложил ей возобновить постриги и назначить себе преемницу. Это было безумием, только одни сказали бы – безумием отчаяния, а другие – безумием веры.

В сороковом взорвали городской собор Рождества Богородицы.

В том же году закрыли собор Благовещенского монастыря.

Тогда же вновь арестовали владыку Зиновия. На сей раз ему присудили восемь лет лагерей, откуда он уже не вышел, умерев в Богословлаге Свердловской области в 1942 году.

Его арест, хотя и произошел далеко от Мурома, еще на шаг приблизил всех к гибели.

В игуменском доме произвели тщательный обыск, в ходе которого было установлено: «Дом Щербовой превращен в убежище для бывшего монашествующего элемента, где до последнего времени проживает б. игумения Дивеевского монастыря Траковская, монахини Баринова, Уркина и другие. Проживающие в Муроме группа монахинь до последнего времени поддерживала связь с к-р группой монашествующего элемента в г. Коврове, руководимой архиепископом Дроздовым Николаем Петровичем – тоже арестованным. Из этих же данных известно, что в доме Щербовой имеется нелегальный монастырь и хранится антисоветского содержания литература.

В процессе обыска обнаружено.

Дом Щербовой состоит из верхней части и кухни помещенной внизу. Верхняя часть разделена на 5 комнат, которые с внутренней стороны оборудованы множеством икон, картин с изображением т. н. «святых ликов», лампадами, крестами и другой утварью церковного обихода. Так например в угловой комнате, где живет б. игумения Дивеевского монастыря, имеется окаймленный некоторой бархатной формой изображение «Иисуса Христа» на красном бархате, евангелии, масса церковной литературы. Много имеется клочочков бумаги на которых записаны имена на поминовение.

Иконами обставлены все комнаты, а поэтому они представляют из себя вид монастырских келлий. Из семи человек проживающих в доме – четверо работают, а остальные живут без определенных занятий. При обыске так же обнаружены фотокарточки: архиепископа Дроздова – на одной из них он изображен один, а на второй вместе с Траковской и Бариновой».

Речь идет, судя по всему, о фотографии еще дивеевского времени, где все трое сидят у самовара: столик на гнутой разлапистой ножке, белая скатерть, белые апостольники на матушке и ее келейнице, Владыка тоже в белом подряснике, с распущенными еще не седыми волосами, в очках в проволочной оправе; белый стеганый петух на заварном чайнике, варенье в изящных вазочках и витые ложечки из серебра...

***

Владелицу дома-монастыря вызвали на допрос. Фотография из дела не сохранилась, но легко представить себе, что и на ней, как на других, Вера Васильевна прячет в правом уголке рта ироничную улыбку.

Она принадлежала к известному и богатому роду, чьи отпрыски деятельно участвовали в русской смуте. Один был личным секретарем Ленина, другой, воевавший в белых частях, умер на чужбине; еще одного, командира красного отряда, на Кавказе расстреляли зеленые, а двух родных племянников Веры Васильевны – наоборот – красные за участие в Кронштадтском мятеже. Сама Вера Васильевна, в канун германской войны окончив Женский медицинский институт в Петербурге, ушла из дома на фронт, затем – в революцию и, между прочим, участвовала в штурме Кронштадта. Неизвестно, когда и как она узнала о казни сражавшихся против нее племянников, но что-то в ней перевернулось: в безумии бунта ей явился Бог. Потом был недолгий брак с профессором Щербовым, вдовство, Дивеево, где она постриглась в рясофор и начальствовала в монастырской больнице. Больницу по требованию властей закрыли еще до разгона монастыря, и Вера Васильевна, предваряя остальных, уехала в Муром, где устроилась на работу врачом санэпидстанции. Сотрудники относились к ней с уважением, отмечая только едва заметную замкнутость, никогда, впрочем, не переходившую во враждебность; а всегдашняя ироничная улыбка помогала ей установить необходимую дистанцию между внутренним и внешним миром, так что, не тревожа первого, она могла посылать сослуживицам поздравительные открытки с женским днем.

Тем более уважали и любили ее свои: она всех лечила, всем помогала, всех устраивала на работу. Возникло даже предание о том, что благодаря ей дивеевским изгнанницам дано было особое послабление.

Говорили, что во время конных маневров Красной армии под Муромом в 1937 году трудами и молитвами Веры Васильевны не заболела ни одна лошадь, после чего ее вызвал сам красный командарм Климент Ефремович Ворошилов и пообещал награду, какую сама захочет. Вера Васильевна тогда призналась ему, что она в постриге, и попросила сделать так, чтобы местные власти не обижали монахинь. Растроганный Климент Ефремович созвал городской партхозактив и напомнил его членам о необходимости соблюдать Конституцию, согласно которой все граждане равны в правах. С тех пор монахинь беспрепятственно брали на работу.

Если предание дошло до самой Веры Васильевны, то ироничная улыбка нашла еще один повод, чтобы закрепиться в правом уголке рта.

На допросе сорокового года Вере Васильевне тоже удалось сохранить дистанцию. Свой приезд в Муром она объяснила тем, что это был ближайший к Дивееву культурный город; из неарестованных знакомых, не живших с ней в одном доме, назвала только мертвых, а отвечая на вопрос об отрицательном отношении владыки Зиновия к закрытию церквей, пояснила, что так думают все верующие, в том числе и она сама.

Взрыв колокольни церкви Рождества Христова

на Рождественской площади Мурома. 1929 г.

Допросив, ее отпустили. Если исключить чудо, то все походило на игру кошки со своей жертвой. Петля вокруг игуменского дома затянулась еще туже, мир стал еще сумрачней и ненадежней.

***

Как из жития преподобного Серафима не узнать о войне двенадцатого года, так из сохранившихся обрывков воспоминаний, случайно дошедших фраз не узнать, как встретили начало войны в игуменском доме. Ожидание ночных бомбежек, дурные вести с фронта, усилившаяся скудость быта мало чем могли отяготить повседневность, в которой они жили уже давно; а в остальном она не менялась: хранение святынь, келейное правило, уставная служба, послушания. Скорее наоборот: презиравшая их новая жизнь вдруг переполнилась горем и сблизилась с ними. Война многое переменила. «Декларация» Заместителя Местоблюстителя по-своему оправдалась в ней. «Радости и горести» действительно стали общими, хотя похоронки к дивеевским, должно быть, не приходили совсем.

Неожиданно возникли надежды на открытие храма, но прежде чем они сбылись в конце второго года войны, дивеевские пережили еще свое – особое – никого, кроме них, не коснувшееся горе: в феврале сорок второго умерла матушка Александра Траковская, последняя игумения старого Дивеевского монастыря и первая игумения дивеевского рассеяния.

Незабвенная игумения Мария Ушакова долго готовила себе в преемницы игумению Александру. Игумения Александра, очевидно, еще в лучшие времена думала о том, чтобы оставить место игумении своей воспитаннице и келейнице Анне Бариновой. Та появилась рядом с ней совсем маленькой девочкой.

Анна родилась в мае девятьсот пятого года в многодетной семье слесаря из Замоскворечья. На фотографии двух- или трехгодовалой Ани с матерью, взгляд ребенка печален.

Оставшуюся вскоре сиротой Аню, чтимый в Москве старец Аристоклий с Афонского подворья благословил в Дивеево, вылитым девочке на голову флаконом розового масла дав понять, что ее ждет особая судьба.

Тем временем дивеевский благодетель Федор Васильевич Долгинцев купил землю для Дивеевского подворья в Москве и устроил на ней часовню. Когда в 1912 году матушка Александра приехала в Москву на ее освящение, к ней подвели семилетнюю девочку-сироту и попросили принять в ней участие. Взяв Аню на воспитание, матушка сразу приблизила ее к себе. Аня сопровождала игумению во всех поездках, бывала в Петербурге и даже в Ливадии. Там, гостя у царской семьи, она играла с царевнами и царевичем Алексеем, старшим ее всего на год. Трудно сказать, что Аня чувствовала при этом и насколько сознавала высоту, на которую так нечаянно вознеслась, но в старости тем, кому доверяла, говаривала: «Царь и царица были милейшими людьми...».

Дивеевская жизнь шла по накатанной колее. Аня росла, училась, пела на клиросе, по благословению игумении ухаживала за блаженной Пашей. Умирая, та заповедала ей служить людям и молиться за живых и мертвых.

На праздник Изнесения древ честного и Животворящего Креста Господня 1922 года послушницу Анну постригли в рясофор. Она по-прежнему, уже на положении келейницы, повсюду сопровождала матушку Александру и помогала ей в делах, становившихся все труднее и рискованней. Ей было поручено вывезти вещи Преподобного из Дивеева, уже в Муроме она служила связующим звеном между миром и владыкой Зиновием, получая письма для него на свое имя. Вернувшись из лагеря, она вновь заняла свое место рядом с угасающей игуменией, заменившей ей мать.

Когда в тайном монастыре, невидимой Канавкой отгороженном от антихристовой власти, по настоянию отца Вениамина начались постриги, первой 18 февраля 1938 года с именем Марии Магдалины была пострижена в мантию Анна Баринова. Постриг совершил владыка Зиновий. Тогда же или вскоре вслед за этим Владыка постриг в мантию с именем Серафимы Веру Васильевну Щербову (в рясофоре – монахиню Иоанну), и еще одну дивеевскую послушницу. Позднее тайные постриги совершали еще отец Вениамин, будущий патриарх Пимен, недолго прослуживший в Муроме после войны, владимирский владыка Онисим, игумен Савва Крутень – быть может, и другие.

***

Если после разгона монастыря его игумена или игумению не арестовывали сразу, то тайная монастырская жизнь вокруг них могла теплиться еще долго (так в заброшенных старообрядческих скитах под Архангельском какое-то время продолжалась жизнь закрытого Соловецкого монастыря), но с их арестом или кончиной угасала уже навсегда. Так должно было случиться и в Муроме, но случилось не так. После смерти матушки Александры на ее место решили избрать новую игумению. Тогда будто бы монахиня Мария сказала: «Давайте я буду старшей – я умею архиереев принимать», и с ней согласились. По Дивеевскому уставу игумению избирал весь монастырь – теперь это было невозможно, но Баринову поддержали три старшие схимницы: Серафима, Анатолия и Александра.

Первая из них – схимонахиня Серафима, в миру София Федоровна Долгинцева, в Муроме жила сперва у владыки Зиновия и была дочерью того самого Федора Васильевича Долгинцева, что дал деньги на московское подворье и новый Преображенский собор в самом Дивееве. Из-за собора игумения Александра разошлась с митрополитом Серафимом, настаивавшим, что собор, по указанию преподобного Серафима, надо строить на месте зимнего Тихвинского храма, который матушка решила сохранить. По преданию, не одобряли строительство собора на новом месте и дивеевские блаженные. Матушку осуждали за то, что она не посоветовалась с ними, но Федор Васильевич был на ее стороне, и собор построили, только не успели освятить. Дивеево давно манило Долгинцевых. Первыми переселились туда родители Софии, а когда в 1910 году супруга Федора Васильевича скоропостижно скончалась, София переехала к отцу и уже через год стала дивеевской послушницей. В шестнадцатом году умер сам Федор Васильевич, перед смертью принявший тайный постриг с именем Серафим, а еще через девять лет тем же любимым в Дивееве именем нарекли, постригая в схиму, его дочь. Матушка Александра благословила сестер ходить к ней на откровение помыслов, ей же поручали монахинь после пострига в мантию. Будучи прекрасным иконописцем, именно она написала ту копию иконы «Умиление», которой подменили в двадцатые годы находившийся в соборе подлинник. Она была затворница и молчальница, мало кто видел ее и мог что-то рассказать о ней. Когда в тридцать втором ее пришли арестовывать, она попросила только разрешения взять с собой иконку преподобного Серафима.

Вторая – схимонахиня Анатолия – происходила из провинциальной дворянской семьи Якубовичей. Родители с детства приучили сестер, Лидию и Зою, молиться и ежедневно читать Евангелие. Зоя вышла замуж, но детей не имела и вскоре овдовела. Тогда вместе с сестрой они прибились к саровскому старцу иеросхимонаху Василию, желавшему поставить их начальницами в основанной им общине или основать с их помощью новую, но дело не пошло. В 1910 году сестры поехали в Дивеево к блаженной Паше, и та велела им проситься в монастырь. Поступив в Дивеево, образованные сестры получили послушание отвечать на письма благодетелей. Зоя заболела раком, но по молитвам преподобного Варсонофия Оптинского получила исцеление. Сестер постригли сперва в мантию, потом в схиму, на которую их благословила та же блаженная. Схимницы Серафима и Анатолия жили в строгом затворе, друг с другом не разговаривали, на службы не ходили, а причащались в келье. Теперь настал черед Лидии-Серафимы болеть раком – она умерла. Оставшейся в одиночестве Анатолии стали досаждать бесы, не давая покоя ни днем ни ночью, пугая и мучая, как древних подвижниц. Нападения были так сильны, что, даже ходя по Канавке Богородицы, она просила келейницу,

Протоиерей Вениамин Дашкеев, настоятель Благовещенского собора

Игумен Пимен (Извеков), будущий патриарх. 1948 год

Памятка о. Вениамина Дашкеева, свидетельствующая о постригах, совершенных игуменом Пименом (Извековым) 11 октября 1948 года

чтобы та, идя сзади, постоянно крестила ее. Вскоре к страхованиям добавился туберкулез, не оставлявший ее до смерти. Среди страданий у матери Анатолии открылся дар рассуждения и молитвы. Сестры и мирские стали приходить к ней за утешением и советом. Сама же она искала их у перебравшегося к тому времени в Дивеево владыки Серафима Звездинского. После закрытия монастыря она не поехала за игуменией и с келейницей, матерью Рафаилой, три года скиталась по селам вокруг разоренной обители. В Муром мать Анатолия перебралась только в тридцатом году. Здесь ей тоже долго не удавалось найти постоянное пристанище, пришлось пережить арест, тюрьму и только после этого обрести свой угол: это была бывшая кладовка с холодным полом в домике на улице Экземплярского. Мать Анатолия выбрала ее себе, чтобы иметь место для уединения и молитвы. Кому-то мать Анатолия с точностью предсказала лагерную судьбу, кого-то исцелила своими молитвами, чьи-то грехи безбоязненно взяла на себя, облегчая неподъемную тяготу жизни.

Третья – схимонахиня Александра – как Долгинцева, москвичка и, как Вера Васильевна, медик по образованию, в 1923 году окончила знаменитые Высшие женские курсы и в миру звалась Елизаветой Николаевной Щербаковой. При неизвестных обстоятельствах она стала прихожанкой Маросейской общины, при неизвестных – перебралась в Муром, где устроилась работать врачом. Как Щербова – для игумении, она купила в тридцать седьмом году для своей духовной матери схимницы Анатолии тот самый домик на улице Экземплярского. Он был совсем маленьким, ветхим, вросшим в землю, обитым почерневшими от дождей досками, но стоял не на простом месте. Собственно, его решили купить потому, что по преданию, когда-то здесь жила святая Феврония. Теперь в темной кладовке дома поселилась схимонахиня Анатолия, а в единственной светлой комнате – ее келейница монахиня Рафаила и сама Елизавета Николаевна. В начале сороковых она заболела раком и приняла постриг. Отец Вениамин Дашкеев тайно постриг ее в мантию с именем Серафима, а затем в схиму – с именем Александра. Эти три схимницы и утвердили избрание новой игумении своими подписями на тыльной стороне иконы. Подробности не известны, но их нетрудно домыслить. Поздний час, плотно завешенные шторы или одеяла на окнах; если затемнение от бомбежек тогда еще не отменили, то оно оказалось кстати. Пришла с Экземплярской, быть может еще днем, мать Анатолия с келейницей Рафаилой; мать Александра, если работала, могла прийти позже, после приема или дежурства. Остальные жили в Красноармейском переулке: мать Серафима, сама мать Мария, монахиня Иоанна Щербова, монахиня Зинаида Пятакова; должно быть, кто-то еще... Молились, клали поклоны перед иконой «Умиления», шепотом пели параклисис с акафистом Богородице. Для подписи могли выбрать одну из копий «Умиления»: известно, что их было несколько. Верить ли, что мать Мария предложила себя в игумении теми словами, что передавались от ее имени позднее? О каких архиереях шла речь? Как вообще младшая могла предлагать себя старшим в начальницы? Это необъяснимое для монахини поведение все же имеет объяснение: ко времени выборов мать Мария уже была игуменией. Стоит только допустить это, как все станет на свои места. И так и было. Безумие дивеевских превзошло доступную пониманию властей меру: совершив тайный постриг послушницы Анны в монахини, владыка Зиновий тогда же по решению матушки Александры и отца Вениамина Дашкеева тайно поставил монахиню Марию в игумении Дивеевского монастыря в изгнании. Неизвестно только, были ли посвящены в эту тайну три схимницы, собравшиеся в ту ночь в игуменском доме, чтобы поставить на тыльной стороне иконы свои подписи.

Говорят, что кто-то из монахинь ездил с той же иконой в Дивеево, к оставшимся жить в окрестностях монастыря сестрам, но там новую игумению признали не все, а может быть, и вовсе никто не признал. Не удивительно: хотя между Муромом и Дивеевом не терялась связь и к матери Анатолии по-прежнему ездили за советом, жизнь здесь была другая. Большинство из рассеявшихся по селам вокруг поруганной обители монахинь были крестьянского происхождения. Привычка к повседневным лишениям и труду, помогавшая им когда-то безропотно нести монастырские послушания, теперь давала силы выстоять вопреки всему. Они жили в нищете, брались за любую грязную работу, в своих закутках неотступно совершали правило и приходили плакать на дивеевские развалины.

Именно они прибились к матери Анатолии, будто бы еще до закрытия монастыря не ладившей с игуменией, за которой в Муром потянулись образованные. Судя по тому, что кого-то из поселившихся здесь монахинь мать Иоанна Щербова пристроила в бухгалтеры и счетоводы, а кого-то – в сотрудники краеведческого музея, в этом была доля правды, но и в Муроме осели простые, иногда с трудом умевшие писать монахини, а мать Анатолия перебралась сюда еще при жизни матушки Александры.

Архиепископ Зиновий (Дроздов) с игуменией Александрой и ее келейницей Анной Бариновой (справа от него) на фоне иконописного изображения преп. Серафима Саровского

Монахиня Мария (Баринова) возле усопшей игумении Александры

Подворье Серафимо-Дивеевского монастыря в Москве с часовней во имя преп.Серафима Саровского

Федор Васильевич Долгинцев с дочерью Софией, будущей дивеевской старицей схим. Серафимой

Схимонахиня Анатолия (Якубович)

Схимонахиня Рафаила (Фомина) на могиле схимонахини Анатолиии (Якубович)

Схимонахиня Анатолия (Якубович) на смертном одре. 19 января (ст. ст.) 1949 года

Дом № 3 по улице Экземплярского. По преданию, на этом месте некогда жила св. блгв. Феврония Муромская

Тот же дом в наши дни

Монахиня Рафаила (Анастасия Фомина), келейница схимонахини Анатолиии (Якубобич)

Схимонахиня Рафаила (Фомина)

Скорее вопрос был в том, возможно ли Дивеево без Дивеева? Разогнанному монастырю не нужна игумения – так думали те, кто жил в виду монастырских руин, ежедневно напоминавших о крушении жизни, и кто в то же время питал надежду на чудесное возвращение былого. Потому, даже когда после войны матушка Мария сама приехала в Дивеево, чтобы добиться открытия Казанской церкви, при которой мог бы тайно ожить монастырь, ее не поддержали. Старшая из оставшихся здесь сестер, бывшая помощница благочинной рясофорная монахиня Агафья сказала твердо: «Батюшка Серафим не благословил нам хлопотать о Казанской церкви. Сказал: время придет – сами поклонятся и все отдадут». На том и расстались.

В закрытом в сороковом году Благовещенском соборе разместили школу, а в подклете, где до тридцать третьего года хранились нетленные мощи схимонаха Иулиана, стали держать скот.

Мать Мария пешком ходила в Арзамас к тамошнему преосвященному, чтобы отстоять собор, но хлопоты не дали результатов, и собор открылся вновь уже только после кончины игумении Александры. С этого времени в нем неотступно совершалась служба по дивеевским уставам и преданиям. Правда, и до войны дивеевские прислуживали и молились в соборе, но теперь с ними была их игумения.

Монахини в соборе следили за уставом, читали, пели на клиросе, были алтарницами, ризничими, просфорницами, церковницами; те, что трудились в миру, приходили сюда на воскресные всенощные и литургии. По-прежнему устраивали спевки, пели на два клироса особым дивеевским распевом, канонаршили стихиры, следили, чтобы устав неукоснительно исполнялся во всех мелочах. Игумения Мария молилась в алтаре, сидя в кресле и вставая на Херувимской и Евхаристическом каноне. Такой запомнили ее в старости, но легко представить себе эту неподвижную черную фигуру в углу алтаря и в первые послевоенные, и в пятидесятые, и в шестидесятые годы.

Икону Страшного суда перенесли на западную стену Благовещенского придела. Падающий слева сверху из окон свет, слабо озаряя беседующих за трапезой праведников, уже почти не достигал грешников в нижнем углу, но гигантский змий по-прежнему был отчетливо виден и казался даже более грозным, так как разглядеть престол его Победителя стало теперь труднее.

Службы получались благоговейными, красивыми и долгими, и даже соборные священники чувствовали себя скорее монастырскими, чем городскими клириками.

Впрочем, для этого были и другие причины. В сорок пятом–сорок шестом годах в соборе служил будущий патриарх, тогда иеромонах, Пимен. Игумения Мария приняла его с любовью, учила вышивать золотом, и даже, как говорит предание, помогла вовремя покинуть город, чтобы избежать ареста. В сорок восьмом году отец Пимен приезжал сюда тайно, чтобы совершить три пострига. Связь не порвалась и когда он стал патриархом. Дивеевские шили Святейшему облачения и митры, матушка Мария часто ездила в Москву и во всем чувствовала патриаршую поддержку и любовь. Легко представить, с каким почтением смотрели на нее местные священники. Монахини, со своей стороны, заботились о них как могли. В доме в Красноармейском переулке священников кормили за игуменским столом, а наверху, в темной прихожей, за ширмами стоял маленький диванчик, на котором отцы могли отдыхать между службами и который, по их словам, чудесным образом позволял удобно устроиться независимо от роста лежащего. Кого-то матушки учили службе и уставу, кому-то помогли оправиться после семейной драмы. Правда, и священники в соборе служили большей частью мирные и незлобивые.

По воскресеньям и праздникам небольшой собор с трудом вмещал приходивших сюда со всего Мурома людей. Кажется, и они ощущали, что это не просто приходской храм, хотя большинство, скорей всего, не подозревало ни о чем.

***

Тайное стало явным в конце пятидесятых. Тогда в Муроме состоялся первый постриг, открыто благословленный патриархом Алексием I.

В мае пятьдесят восьмого старшие монахини писали прошение об этом владимирскому владыке Онисиму. Из письма видно, ‚что постригали старых дивеевских послушниц. Так было и позднее, хотя случались исключения. Среди немногих поступивших в незримую обитель уже в Муроме заметный след в нем оставили сестры Кореневы – Ксения (монахиня Викторина) и Вера (схимонахиня Афиногора).

Драгоценные воспоминания Веры – зеркало чистой души – сохранили и подробности многострадальной жизни сестер, и печальные обстоятельства последних лет муромского рассеяния.

Сестры были родом из Петербурга.

Рано оставшись без отца, убитого в октябре пятого года, они учились в Константиновской гимназии. Гимназический патрон великий князь Константин²⁴ часто навещал гимназисток, ходил по урокам и дарил подарки. Его не боялись. Ксения была старше на год и, может быть, способней – окончила гимназию с золотой медалью. Обе поступили в Педагогический институт: старшая – на филологический, младшая – на физико-математический факультет. В семнадцатом году, перед революцией, Вере приснилось, будто она смотрит откуда-то сверху на дорогу, по которой идет бесконечная толпа в арестантских одеждах и лязгающих железом кандалах, и чей-то голос говорит: «Это вся Россия».

После революции в Петербурге жилось голодно: вместо хлеба был овес, а однажды – на Страстной – выдали паек огромными страшными черными конскими головами. Бог, чье присутствие они ощущали и в благополучные годы, был теперь осязаемо близок, но из-за обновленцев найти духовника была непросто. Как-то в воскресенье сестры пошли искать православный храм, и оказалось, что всё вокруг с какими-то новшествами: где престол посредине, где царских врат нет. В конце концов они прибились к отцу Викторину Добронравову. Тот стал готовить их к монашеству, дав в наставницы казначею недавно разогнанного Иоаннова монастыря на Карповке мать Иоанну Лежоеву.

Вера работала в библиотеке пединститута, потом в Публичке, училась на курсах иконописи, и везде милость Божия покрывала ее и близких. Она не попала ни под одну чистку, ее не включили в список обязанных изучать политграмоту, а когда арестовывали приходскую двадцатку, куда мама Веры записалась по благословению отца Викторина, то вместо мамы почему-то взяли женщину, отказавшуюся записаться, чтобы не попасть в тюрьму.

Самого отца Викторина, примкнувшего к непоминающим, арестовали в тридцатом году, а в тридцать седьмом расстреляли.

В тридцать пятом по доносу арестовали и сестер. Вере хотелось пострадать за Христа, и свой арест она объясняла тем, что поделилась этим желанием с какой-то Марфушей, которая, чтобы угодить ей, назвала ее на допросах. Перед арестом Вера тоже видела сон:

«...будто мы все с мамой сидим на веранде. Вдруг кто-то постучал, я взглянула, гляжу, Спаситель, и зовет меня, я вдруг полетела, мама хотела удержать меня за ноги, а я выскользнула из ее рук и полетела все выше и выше и вдруг помысл пришел, как бы мне не возгордиться, что я лечу к Спасителю, и стала молиться, просить Его помощи и проснулась».

Сестер осудили на три года по 58-й. Ксению отправили в Новосибирск, где был особый монашеский барак, а Веру – в Карлаг, в Долинку²⁵. Там она заболела дизентерией и, как считала сама, оправилась лишь потому, что соседки-блатные каждое утро клали ей под подушку свежие фрукты, полученные от ухажеров. Еще в Долинке позволяли уходить из лагеря, ведь степь была надежней любого львиного рва, и однажды Вера встречала в весенней степи Пасху.

После освобождения сестры оказались в Шуе. Шуйский расстрел²⁶ напугал и ожесточил жителей города. Незнакомые люди на улице дразнили сестер «монашками», хотя на них и не было монашеского платья, а только длинные юбки и платки, и кидали в них камни. Зато в Шуе они вдруг встретили послушницу Анну Шутову из Мурома, ведь Господь нередко пользуется случайностями, чтобы умерить человеческую жестокость; случайности – орудие милости и благодати. Анна тоже была чадом отца Викторина, который в двадцатые годы часто паломничал с прихожанами по святым местам. Так Анна попала в Дивеево и осталась там. Вслед за Александрой Траковской она приехала в Муром вместе с братом, диаконом Иваном. Анна жила в игуменском доме, а потом – видимо, из соображений безопасности – даже выкупила его у Веры Васильевны Щербовой.

Встретив сестер в Шуе, Анна позвала их в Муром. Вера Васильевна помогла им устроиться на работу. Долго не везло с жильем, но, наконец, наскитавшись по съемным квартирам, сестры поселились на Экземплярской, где жили схимницы Анатолия, Александра и давняя келейница Анатолии монахиня Рафаила. Анатолия и Александра умерли одна за другой в один год и в один месяц. Рафаила осталась одна, и игумения Мария благословила переехать к ней сестер Кореневых.

В миру Рафаилу звали Настей. Маленькой девочкой она решила стать монахиней, и Господь привел ее в Дивеево к блаженной Паше, сразу узнавшей в ней будущую сестру.

Однажды Настя решила подсмотреть за блаженной, чтобы узнать, как она молится, но ничего не вышло: та задернула на ночь занавески, хотя никогда этого не делала. Зато потом блаженная сама позвала ее к себе:

– Становись и молись!

Настя стала на колени, стала кланяться, креститься.

– Да ты что, разве так молятся! Не так ты молишься.

Блаженная отошла в сторонку, сама опустилась на колени, воздела руки со слезами и поднялась от земли почти на четверть.

Еще когда сестер Якубович постригали в схиму, Насте очень хотелось жить с ними, хотя им уже назначили другую келейницу. Через недолгое время Настю вызвала игумения и велела быть келейницей у матери Анатолии. Настя так обрадовалась, что скорее убежала, боясь, что, если заметят ее радость, – послушание переменят.

В двадцать четвертом году ее постригли в мантию с именем Рафаила. С тех пор она если и расставалась с матушкой Анатолией, то только в тюрьме и на время ссылки; впрочем, и во Владимирском централе, где Рафаила очень скучала по матери Анатолии, Господь устроил им свидание. А было так: Рафаила, узнав, что у одного охранника есть две маленькие дочки, раздобыла иголку с ниткой, сшила два детских кошелька и подарила ему. Тот растрогался и позволил повидаться с Анатолией. Рафаила взяла у нее схиму, вычистила от вшей и, постирав, передала обратно.

В тридцать пятом Рафаила вернулась из ссылки, и они с матушкой Анатолией в Кулебаках под Муромом жили на одном сундуке.

В тридцать седьмом они перебрались в дом на Экземплярской, и Рафаилу снова арестовали.

Через два года она снова вернулась и уже жила с матерью Анатолией до самой ее смерти.

Вера Коренева

Ксения Коренева

Сщмч. о. Викторин Добронравов

Монахини на крыльце дома на ул. Экземплярского

Монахиня Анастасия (в схиме Афиногора), схимонахиня Рафаила и монахиня Викторина на крыльце своего дома

Священник Анатолий Яковин и схимонахиня Афиногора

Митрополит Серапион (Фадеев) со схимонахиней Афиногорой и священником Анатолием Яковиным позади нее

Сидят: монахиня Мария (Баринова), священники Иоанн Бакин и Иоанн Дроздов. Крайняя справа – монахиня Серафима (А.И. Путкова, в схиме Емилия). Стоят: свящ. Вячеслав Спиридонов, в центре монахиня Иоанна (Щербова)

Отпевание священника Илиодора Данилевского в Благовещенском храме

Вера вспоминала, что, когда увидела Рафаилу в первый раз, ее потянуло к ней, как когда-то, должно быть, потянуло саму Рафаилу к матери Анатолии. Рафаила учила Веру никогда не нывать и не быть брезгливой. В пятидесятых годах Рафаила успела еще поездить по святым местам, а к старости совсем оглохла и ослепла. После принятия схимы, незадолго до смерти ей вдруг стало казаться, что она не спасется. Она плакала и металась на кровати. Ее с трудом утешили, и, успокоившись, она попросила только причастить ее в последний час жизни. Так и случилось.

Еще за двадцать лет до смерти Рафаила подарила сестрам Кореневым записанный на нее дом. Заглядывавшие в окна любопытные соседи чаще всего видели монахинь молящимися. При доме были огород и цветник. Таких сокровищ, как в игуменском доме, на Экземплярской, конечно, не прятали, но в каморке матушки Анатолии, в вырытой под стеной яме, стоял большой фанерный ящик с дивеевскими книгами в кожаных переплетах и какими-то монастырскими рукописями. Эти книги и рукописи следовало вернуть в Дивеево, когда монастырь снова откроется, сам же дом никогда не продавать, но отдавать при надобности не имеющим угла, – так заповедала перед смертью мать Анатолия.

***

Опасности постепенно отступали. Присутствие дивеевских монахинь все более становилось принадлежностью муромской жизни, – принадлежностью, почти никому не известной, большинству слышавших о ней – непонятной, но вопреки всему невидимо озарявшей повседневность. Стареющие монахини, повязанные заменявшими им апостольники платочками, внешне уже ничем не выделялись на улицах. Естественно сгорбившиеся спины помогали им скрыть взгляд, какой бывает только у привыкших к молитве людей, но Благовещенский собор по-прежнему полностью принадлежал им, и даже не им, а возлюбленному и утраченному Иерусалиму. Попрежнему, как когда-то в Дивееве, там служили по уставу, строго и неторопливо. По праздникам пели на два клироса и канонаршили стихиры. По-прежнему по домам вычитывали монашеское правило и псалтырь, в игуменском доме перед иконой «Умиление» пели параклисис, молились за живых и усопших.

Узкий, но значительный круг иерархов был посвящен в тайну игуменского домика. Умение принимать архиереев неожиданно пригодилось. Пригодилось и дивеевское столовое серебро, и крахмальные салфетки на маленьком столе в полуподвале. Высокие гости, желавшие приложиться к дивеевским святыням, благоволили к их хранительницам.

Незыблемость богослужебного круга противостояла времени, но время брало свое – монахини умирали. Исполняя благословение блаженной Паши служить живым и мертвым, игумения Мария заботилась о том, чтобы проводить и оплакать сестер. Где бы ни жили монахини, при приближении смерти их старались забрать в игуменский дом. За ними ухаживали, их соборовали, причащали перед кончиной, молились об исходе души, обряжали для погребения. Вера Коренева – уже монахиня Анастасия – за послушание красила очередной гроб серебряной краской и выводила на крышке синькой:

СВЯТЫЙ БОЖЕ, СВЯТЫЙ КРЕПКИЙ, СВЯТЫЙ БЕЗСМЕРТНЫЙ ПОМИЛУЙ НАСЪ.

Усопшую с вечера отвозили в собор, а наутро отпевали. Большинство похоронили на Напольном кладбище потому, быть может, что кладбищенский храм, хотя и давно закрытый, приписан был когда-то к Благовещенскому монастырю; иных – на Вербовском. Кто-то в Муроме еще помнит их могилы, и, если попросить, проводит к ним, и при входе на кладбище перекрестится и скажет:

– Вы были такими, как мы, мы станем такими, как вы.

***

Игумения Александра ушла в феврале сорок второго, за ней потянулись сестры.

В 1942 году, 30 ноября, скончалась монахиня Серафима (Курбатова), дивеевская послушница. В Муроме она работала, стегала одеяла в артели «Красный кустарь», в мантию пострижена отцом Вениамином Дашкеевым перед войной. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1943 году, 25 июня, скончалась инокиня Екатерина (Арцыбушева), в девичестве графиня Подгоречание-Петрович, вдова Петра Михайловича Арцыбушева, которому монастырь в благодарность за его пожертвования подарил в двенадцатом году домик Михаила Мантурова. Пережив смерть мужа, расстрел сына, преследования и нищету, Екатерина Юрьевна в Муроме работала счетоводом в том же «Красном кустаре» и умерла инокиней в день, предсказанный ей во сне преподобным Серафимом²⁷. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1945 году, 30 ноября, скончалась схимонахиня Серафима (Долгинцева), одна из трех схимниц, участвовавших в выборах игумении Марии. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1946 году, 2 декабря, скончалась схимонахиня Игнатия (Сухова). О ней известно только, что постригал ее будущий патриарх иеромонах Пимен (Извеков).

В 1949 году, 13 января, скончалась инокиня Анна (Зрилина), по благословению матушки Александры много лет бывшая послушницей при семействе Арцыбушевых, сопровождая Екатерину Юрьевну во всех скитаниях и скорбях. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1949 году, 1 февраля, скончалась схимонахиня Анатолия (Якубович), одна из трех схимниц, участвовавших в выборах игумении Марии. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1949 году, 9 февраля, скончалась схимонахиня Александра (Щербакова), одна из трех схимниц, участвовавших в выборах игумении Марии. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1954 году, 10 сентября, скончалась монахиня Мария (Федотова). Жители Мурома почитали ее прозорливой. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1956 году, 20 апреля, скончалась монахиня Варвара (Арцыбушева), одна из дочерей Екатерины Юрьевны, художница, послушница Дивеевского монастыря. Вслед за игуменией Александрой перебравшись в Муром, работала в краеведческом музее, вела детские кружки, писала картины: в игуменском доме висела ее работа «Успение игумении Александры»; незадолго до смерти постриглась в мантию, умерла в игуменском доме. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1958 году, 29 декабря, скончалась схимонахиня Феофания (Арцыбушева), сестра монахини Варвары, златошвейка и художница. Знала несколько языков, работала переводчицей на строившемся немцами муромском заводе; вела монастырскую переписку, умерла в игуменском доме. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1960 году, 26 марта, скончалась монахиня Надежда (Силаева), свечница Дивеева монастыря. Заболев раком, переехала в игуменский дом. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1962 году, 16 июня, скончалась монахиня Вероника (Коврига), урожденная Чичагова, дочь митрополита Серафима. Рясофорная послушница и регент петергофского подворья, она неожиданно для всех вышла замуж и родила сына. Муж погиб на Первой мировой

войне, сын – на Второй, отец простил ее только перед смертью. По делу архимандрита Мелхиседека получила три года ссылки. Во сне видела собор, в который ее не пустили, потому что она не была монахиней; постриглась перед смертью. Где похоронена, неизвестно.

В 1965 году, 30 мая, скончалась монахиня Гавриила (Курдина), давняя дивеевская клиросная. Со времени приезда в Муром в двадцать восьмом году пела в Благовещенском соборе, по делу владыки Зиновия получила три года ссылки; вернувшись, пела там же, перед смертью постриглась в мантию. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1966 году, 13 января, скончалась монахиня Зиновия (Пятакова), поступившая в Дивеев монастырь в семнадцатом году. В Муроме работала прачкой, санитаркой; будучи чадом владыки Зиновия, помогала ему на тайных службах; хотя была не из простых, после войны огородничала, выращивая необыкновенно вкусные овощи. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1967 году, 11 октября, скончалась монахиня Магдалина (Шерстова), поступившая послушницей в Дивеево в девятьсот первом году. Ее послушанием было чтение синодиков. В Муром приехала в тридцать седьмом году. Где похоронена, неизвестно.

В 1968 году, 5 февраля, скончалась монахиня Иоанна (Щербова), ангел-хранитель дивеевских монахинь в Муроме. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1968 году, 12 июля, скончалась монахиня Маргарита (Буянова). О ее жизни не известно ничего.

В 1969 году, 24 ноября, скончалась монахиня Михаила (Карманова), дивеевская алтарница, исполнявшая алтарное и просфорное послушание и в Муроме. По одним сведениям была осуждена на десять лет лагерей, по другим – случайно избежала ареста. Похоронена на Напольном кладбище.

В 1972 году, 21 марта, скончалась монахиня Людмила (Назарова), церковница Благовещенского собора. Похоронена на Вербовском кладбище.

В 1974 году, 14 августа, скончалась монахиня Варвара (Барышева). О ее жизни не известно ничего.

В 1975 году, 6 сентября, скончалась монахиня Ангелина (Одинцова), родом из крестьян Ардатовского уезда. Грамоте училась в монастырской школе, исполняла синодичное послушание²⁸, в Муроме работала санитаркой и медсестрой.

В 1976 году, 6 августа, скончалась схимонахиня Рафаила (Фомина), келейница схимонахини Анатолии.

В 1978 году, 28 января, скончалась инокиня Елисавета (Ремизова). О ее жизни не известно ничего.

В 1978 году, 29 января, скончалась монахиня Рафаила (Маркина). В Дивееве несла послушания в монастырской больнице и монастырской школе. Умерла в игуменском доме. Похоронена на Вербовском кладбище.

В 1979 году, 12 августа, скончалась инокиня Евдокия (Булатова), маленькой девочкой разговаривавшая с Государем в дни саровских торжеств 1903 года. В двадцатые годы поступила в Дивеев монастырь. В Муроме была псаломщицей и певчей Благовещенского собора.

В 1980 году, 21 сентября, скончалась монахиня Анатолия (Коняева), многолетний дивеевский и муромский регент. Десять лет провела в лагерях и еще несколько лет в ссылке на Аральском море. Наставница схимонахини Афиногоры и других монахинь. Похоронена на Вербовском кладбище.

В 1981 году, 22 июля, скончалась монахиня Антонина (Никонова), поступившая в Дивеево в середине двадцатых. В Муроме работала уборщицей, по делу владыки Зиновия получила три года ссылки в Казахстан, с начала семидесятых жила в игуменском доме.

В 1981 году, 23 декабря, скончалась монахиня Викторина (Коренева), старшая из сестер Кореневых. Похоронена на Вербовском кладбище.

В 1981 году, 30 декабря скончалась монахиня Евгения (Дроник), с юности певшая на клиросе, сперва в Дивееве, потом – в Муроме. Похоронена на Вербовском кладбище.

СВЯТЫЙ БОЖЕ, СВЯТЫЙ КРЕПКИЙ, СВЯТЫЙ БЕЗСМЕРТНЫЙ ПОМИЛУЙ НАСЪ.

Схема расположения могил дивеевских монахинь на Напольном кладбище Мурома.

Рис. Татьяны Губатенко (Спиридоновой)

Место захоронения дивеевских монахинь. Современный вид

Схема расположения могил дивеевских монахинь на Напольном кладбище Мурома.

Рис. Татьяны Губатенко (Спиридоновой)

Могила игумении Марии (Бариновой)

Могила монахини Иоанны (Щербовой)

Могила схимонахини Рафаилы (Фоминой)

Могила монахини Анатолии (Коняевой)

В семидесятые годы постаревшие монахини пережили борьбу со старостой Благовещенского собора Любаковой, поставленной на эту должность по настоянию партийных органов для разграбления храма.

Игумения Мария слабела, хотя внешне менялась мало и попрежнему помнила, у кого из сестер сегодня день ангела, у кого – пострига, у кого – кончины. О такой в алтарь обязательно подавалась записка с просфорой для поминания.

В июне восьмидесятого у матушки случился первый удар. Отнялась левая сторона тела. Не сразу, но она оправилась. Надо было думать о преемнице и судьбе святынь. Говорят, игумения Александра завещала ей отдать все «готовой девушке», которую пошлет Господь. Уверенности не было ни в ком, и она решила отдать святыни патриарху, но святейший Пимен отказался. Живя, как сам говорил, в «золотой клетке», стареющий патриарх опасался, что, как только о святынях узнает власть – их отберут. Тогда выбор пал на отца Виктора Шиповальникова, исповедника и давнего патриаршего друга, старого знакомца матушки Марии.

Получив патриаршее благословение, осенью восьмидесятого отец Виктор увез икону «Умиление» и вещи Преподобного в свой дом в подмосковном Кратове. Под видом садовой пристройки он выстроил там маленький тайный храм, освященный в честь преподобного Иоанна Рыльского, небесного покровителя еще не прославленного отца Иоанна Кронштадтского. Те, кому о. Виктор доверял, собирались туда на службу, а потом прикладывались к дивеевским святыням.

Игуменский дом опустел. Вдруг оказалось, что именно хранившиеся в нем святыни, а не вечное богослужение, не послушание и устав были главной опорой жизни все эти годы. Опору убрали. Жизнь ушла. Матушка в отчаянии просила благословения на возврат святынь, но было поздно: благословения не дали.

По-прежнему служили, читали правило, молились, но все было теперь не так, хотя предвестники нестроений обнаруживались и раньше.

В середине семидесятых в доме появился новый человек: владимирский регент Мария Степановна, обладавшая замечательными музыкальными способностями и властным характером. Восхищаясь матушкой, Мария Степановна надеялась сменить ее и сумела встать между ней и остальными. Все чаще свои, дивеевские, чувствовали себя неуютно в игуменском доме. Послушание сохранялось – отчуждение росло, но слабело и послушание. Когда матушка решила перед смертью монахини Викторины переписать дом на Экземплярской на Марию Степановну, Викторина уклонилась.

Связь времен и судеб распалась. Если старым сестрам уже давно было непросто проникнуть в игуменский дом, то теперь в этом не было особенного смысла. Все ощущали пустоту и разорение. Совы не прилетали, но Мария Степановна уверяла, что автомобиль, увозивший святыни, сломался и долго не мог выехать из города. Муромское Дивеево кончилось, и матушка Мария пережила его, как когда-то игумения Александра – старое Дивеево, – правда, совсем ненадолго, но это и к лучшему.

В Великий Пяток восемьдесят второго года она сказала сестрам, что это ее последняя Пасха. Так и случилось. И когда она уже не вставала с кожаного дивана в комнате монахини Иоанны, Дивеево само вернулось к ней: приходила почившая игумения Александра, приходили давно умершие схимницы, монахини, сестры, с которыми она говорила о чем-то, уже непонятном земным. Остающимся, по-прежнему заботясь о заведенных в Дивеево порядках, она напомнила, как надо облачить ее после смерти, сама прочитала себе отходную и через несколько часов после последнего причастия ушла к своим.

Убранную к погребению игумению под звон вернувшихся на колокольню колоколов принесли в храм перед всенощной Воздвиженья. Когда-то в этот день в Дивееве прощались под «Плач Адама» и уходили в дождь. Когда пришло время опускать в землю гроб с телом игумении Марии, служащие запели стихиры Пасхи.

Мария (Баринова) с братом

Она же с друзьями и близкими. Крайний слева во втором ряду священник Вячеслав Спиридонов

Мария (Баринова) с келейницей монахиней Магдалиной в садике возле дома

Она же с семьей о. Вячеслава Сииридонова

Священник Иоанн Дроздов в саду игуменского дома с Марией (Бариновой) и монахиней Зиновией

Мария (Баринова) с сестрами в Муроме

Сидят: схимонахини Емилия (Путкова), Рафаила (Фомина), монахини Мария (Баринова) и Иоанна (Щербова). Стоят: монахини Магдалина (Ретивова), Анатолия (Коняева), Зиновия (Пятакова), Викторина и Анастасия (Кореневы)

Монахиня Мария (Баринова)

Патриарх Московский и всея Руси Пимен

Протоиерей Виктор Шиповальников

Дом священника Виктора Шиповальникова в Кратове, где хранились дивеевские святыни

Домовый храм во имя св. Иоанна Рыльского в Кратове

Дивеевские святыни

***

Из обитательниц игуменского дома матушку Марию пережили схимонахиня Емилия Путкова и келейница игумении монахиня Магдалина. Схимонахиня Емилия, уже став послушницей монастыря, была послана в Петербург учиться иконописи и потом написала много икон Преподобного. В Муроме она работала художником-оформителем в местном музее, в подвале которого были скрыты мощи местных святых и где она жила, неся тайное послушание гробовой монахини. Емилии было уже за восемьдесят, когда она переселилась в игуменский дом. Ее кельей стала одна из маленьких клетушек по правую сторону коридора. Этот затвор был тяжел Емилии, и чуткая к чужим горестям Рафаила тайком передавала с воли унывающей схимнице яичко.

Мать Магдалина – Лиза Ретивова – напротив, появилась в Красноармейском переулке совсем молоденькой девушкой. В три года Лиза упала с печки и с возрастом стала горбатенькой, не годящейся для замужества. К сестрам ее привела монахиня Вера Андросова. Насельницы игуменского дома разводили цветы, составляя из них удивительной красоты букеты. Лиза продавала букеты на рынке, стирала, готовила, работала на огороде. Со временем она совсем обжилась в доме и до появления Марии Степановны была ближайшей помощницей стареющей матушки.

Схимонахиня Емилия (Путкова)

После смерти Емилии мать Магдалина осталась совсем одна. По-прежнему она вычитывала монашеское правило по старым дивеевским богослужебным книгам, изредка принимала гостей. Их становилось все меньше, и сама она постепенно превращалась в почти бесплотный образ ушедшей жизни, еще источавшей на приходивших свой тайный свет и тепло.

Однажды она зажгла лампадку, не почувствовав запаха сочившегося из вентиля газа. Сделался пожар. Сильно обгоревшую матушку Магдалину на одеяле перенесли в Троицкий монастырь. Она была в сознании, не чувствовала боли и старалась всех утешить. Ее успели пособоровать и причастить. Наутро, 10 января 1993 года, ее не стало. В полуразрушенный дом приехала Мария Степановна и забрала уцелевшее.

Мария (Баринова) с келейницей монахиней Магдалиной (Ретивовой)

В том же году, что и Магдалина, умерла – уже не в Муроме – схимонахиня Афиногора. По смерти сестры она приняла приглашение знакомого священника и переехала к нему. Вопреки завещанию матери Анатолии дом на Экземлярской Афиногора продала сторонним людям, сжегшим непонятные монашеские книги и полуистлевшие рукописи.

Обе они, и мать Магдалина, и мать Афиногора, были уже не из старого Дивеева, да и в новом не побывали тоже.

***

Что говорят о дивеевских изгнанницах муромцы?

– По моему разумению, дивеевские, которые жили 8 Муроме, выбрали его для проживания не случайно. Было какое-то благословение.

– Они жили отдельным своим ядром. Они были замкнуты внутри себя. Всю духовность собрали внутри себя. Простые же люди ничего не знали, не понимали, что город связан со святыми. Они не позволили лучам света от церкви, единственного действующего храма, разойтись по городу.

– Муромский край был очень набожный, может быть благодаря монахиням, которые там жили. В то время я был еще молодым священником. Меня поразила любовь к людям и преданность им.

– Когда матушка добрая, и народ к ней льнет. Так же как дети с доброй матерью и мачехой... Было отчуждение и холодность.

– Да нет, я не сказала бы этого. Да, у них не было общения с мирскими, они были скрытные, но это не от их строгости, скорее время было такое. Была такая картина Дивеевского монастыря, что это красота такая, просто рай. А матушка Евираксия дивеевская говорила: «Рай-то, рай, да там крапива».

Схимонахиня Афиногора (Коренева)

– Монахинь мы очень почитали и преклонялись перед ними.

– Мать Емилия была очень необычная, таких людей нет. Нечеловеческий лик у нее был, ангельский.

– Насколько я помню мать Марию, мать Евираксию, мать Глафиру – они никогда ни на что и ни на кого не жаловались.

– Всегда они были бодрые, никакой унылости. К праздникам убирались. Все чистили, мыли, вешали: чистые занавесочки, чистые половички на полу. Висели до блеска начищенные лампадки, украшенные розовыми ленточками с бантиками. Красота и благолепие. Да и во всем их существе чувствовалась благодать Божия.

– Помню кипарисовое, очень красивое распятие, тончаией дивеевской работы 8 стеклянной колбе, изумительные книги с кожаными переплетами, замочками тончайией работы.

– Верующие люди дсегда старались чем-то помочь дивеевским монахиням: кто рыбу принесет, кто овощи. И молитва в Муроме, благодаря монахиням и благочестивым людям, которые во все времена здесь жили, никогда не прекращалась. Даже когда ни одна церковь не работала.

– Матушки помогали нам деньгами, чтобы мы купили себе угол. Мать Вера, мать Анатолия, Анюта. Я живу их молитвами.

– Всеми руководила матушка Мария. Она была ко всем очень строга. Четко и умело руководила, ее слушались безоговорочно. Суровая, загадочная мать Мария, она всегда была начеку, у нее было незлое, бесстрастное лицо, и только глаза говорили о многом. Мать Мария сидела в лагерях и много пережила, была очень больная (тело и ноги были покалечены) – но все скрывала.

– Мать Мария все-таки сумела сгруппировать сестер.

– Произошел раскол. Близкие Бариновой сомкнулись, а дальние не признали.

– Дивеевские монахини действительно «держали на себе» весь Благовещенский храм. В нем сохранялись строгие правила Дивеевского монастыря, которые существовали до его закрытия. Не всем это нравилось.

– Дома монахини исполняли все правила неукоснительно, все службы исполняли, меня научили многому. Когда я подросла, я расспрашивала их о пережитых годах, а они говорили: «Зачем тебе это нужно». Их сразу узнавали, даже не по одежке, а внутренне.

– Молитва православная всегда носит покаянный вид. Дивеевские монахини не жили этим духом.

– В монахинях меня поражала кротость их и любовь и вот то, что они часто причащались.

– Дом помню смутно, но стол у них всегда был отменный на поминках. Очень вкусно готовили ишенную кашу с тыквой. Мария Баринова была строгой, властной.

– Когда входишь в этот дом, все необычно, все тебя захватывает. На все смотришь удивленными глазами. И личность Марии Бариновой привлекает, она сконцентрировала в себе всю духовность монастыря, переданную ей игуменией Александрой. Иконы светлые, чистые, лампадки горели, и чувствуется благодать, входишь – свежесть какая-то и приятно.

– Мало говорили. Они больше слушали. Может, время такое пережили, не привыкли говорить, нельзя раньше было. Да, и мы, молодые, тоже мало сирашивали. «Положи Господи хранение устом моим». Они привыкли к молчанию, образ их не говорливый, а молчаливый.

– Я была в доме на Красноармейской – мрачная, сумрачная комната, полумрак, воздух тяжелый.

– Таких людей теперь нет, это необычные, особенные были люди. В современных монастырях сейчас тяжело, ведь народ сам по себе с закваской-то другой туда приходит. А у них христианская душа-то была, живая душа была...

***

Не доверяясь изменчивой людской памяти, всмотримся в старую фотографию, сохранившую для нас, быть может, один из послевоенных дней ангела матушки Марии: все одеты по-летнему, сама матушка сидит в центре, в руках у нее букет цветов. Слева от нее сидит монахиня Иоанна, справа – схимонахиня Рафаила и схимонахиня Емилия (порядок этот не случаен – на другой похожей фотографии они сидят так же). Эти четверо – в черном. Остальные стоят за их спинами – в белых заменяющих апостольники платках.

Настоящий апостольник, собственно, только у матушки Марии, а у кого-то платки даже с рисунком, но фотография от времени немного выцвела, и он почти незаметен. Большинство смотрит на нас: мать Рафаила, как всегда, немножко исподлобья: мать Иоанна, – улыбаясь одним правым уголком рта, мать Анатолия Коняева прямо – как будто в объектив фотографа НКВД. Всего их одиннадцать – все ли это из оставшихся еще в живых в том неведомом году? Нельзя сказать, что их лица поражают какой-то особой внутренней одухотворенностью. Случайная встреча на улице с кем-то из них, скорее всего, прошла бы незамеченной, но на общей фотографии видно: на этих лицах лежит отпечаток одной веры, одной скорби, одной судьбы, и не надо обладать особым духовным зрением, чтобы увидеть: они были не такими, как мы.

Все они знали еще то, другое Дивеево, другую, неведомую нам жизнь с ее строгостью, красотой и далеким от пустых огорчений и повседневной маеты мира смыслом. Именно она, эта жизнь, однажды, как необоримая благодать, поразила их сердце и привлекла к себе. И когда все рухнуло, вопреки всему они остались верными ей.

Строго говоря, те, что после разгона Дивеева разбрелись по окрестным селам, чтобы жить, оплакивая разграбленный Иерусалим – на реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом²⁹ – и ожидая исполнения пророчеств о его возрождении, смотрели на вещи гораздо более трезво: никто не мог перехитрить или пересилить эту змиеву власть, повязавшую всех страхом смерти. и пусть только две из них дожили до возвращения, в этих двоих дожили и оправ- дались все остальные, бесследно затерявшиеся в новом мире, чужие и презираемые в нем, сгинувшие в лагерях без последнего причастия, расстрелянные или мучительно долго умиравшие от неведомых болезней, не имевшие родного дома и человеческого утешения.

Попытка других сохранить монастырь была заведомо безумна и заведомо обречена на провал, и сегодня нет никаких земных объяснений того, почему она удалась, особенно если вспомнить, что эта попытка недолго была тайной для властей. Даже если предположить на минуту худшее: что кто-то из матушек был тайным осведомителем органов, – то какой невероятной ценности должны были бы быть получаемые от такого осведомителя сведения, чтобы ради них стоило закрывать глаза на многолетнее существование монашеской общины, связанной с ненавистным власти старцем Серафимом, или оставлять при обысках в неприкосновенности святые сокровища игуменского дома? Какой Ворошилов стал бы рисковать для этого карьерой и жизнью?

Разоренный и разграбленный Серафимо-Дивеевский монастырь

Икона Божией Матери «Умиление» Серафимо-Дивеевская

За неимением земных объяснений остаются небесные. Так часто бесправная и беззащитная среди людей – святыня стала в Муроме невидимой Канавкой, через которую не переступила нога антихриста. Святыня ушла – и все распалось, и никто не вошел в землю обетованную. В известных и забытых могилах они лежат на муромских кладбищах, ожидая часа, когда ангел уведет за собой с земли тех, кто страдал и верил. Тогда в Новом Иерусалиме, наслаждаясь вместе с другими бессмертной трапезой, они будут радостно беседовать о вечном, и Бог отрет всякую слезу с лица их, и времени больше не будет³⁰.

Станем ли мы такими, как они?

Рождество Богородице. 2015 г.

Письмо монахинь московского подворья дивеевского монастыря³¹

Поступая в обитель, мы никогда не могли и предполагать, что нам придется быть членами такой организации, участие в которой, как к настоящему времени окончательно выяснилось, является несовместимым ни с христианским, ни с монашеским званием.

Такие факты, как развешивание от имени артели плакатов с призывом «долой... попов», присутствие в качестве представителей при пении кощунственного «интернационала», голосование на выборах за безбожников, приказ о снятии апостольников, хождение на поклонение трупу Ленина в Москве, работа в величайшие христианские праздники и многое тому подобное мы считаем отречением от своего христианского звания.

Мы, конечно, не думаем, чтобы матушка, по благословению которой все делается, поступая так, согласна со всем этим и в своем сердце. Мы верим ей, что все это делается лицемерно, якобы с доброй целью спасения обители, но из Слова Божия, из истории Св. Церкви и из святоотеческих творений, и из житий святых, и из катехизиса, мы научены тому, что поступать так нельзя даже и лицемерно.

Так, из слова Божия мы знаем, что когда старца Елеазара принуждали есть запрещенное мясо и когда он не стал, тогда приставники, отозвавши его, наедине убеждали его принесть им самим приготовленные мяса, которые бы он мог употреблять, и только притвориться, будто ест запрещенное мясо, он отказался, считая и это за отречение от веры.

Из истории Церкви первых веков христианства мы знаем, что когда император Валериан предлагал христианам свободу христианской веры, но под условием, чтобы они исполнили и некоторые «Римские церемонии», они наотрез отказались, прияв мученические венцы.

Чем отличается участие в церемонии хождения на поклонение трупу Ленина от участия в тех церемониях, к которым склонял христиан император Валериан?! Чем отличается писание портретов нынешних идолов, раскрашивание и вывешивание, с антихристианскими лозунгами и эмблемами, красных флагов и значков от делания идолов?! Чем отличается снятие икон от отречения от иконопочитания? Кроме того разве всякий из нас не знает, что величайший из апостолов – Петр отрекался от Иисуса Христа не в сердце, а лицемерно, и с доброй целью – увидеть исход суда над горячо любимым Божественным Учителем, но несмотря на это горько оплакивал свое отречение до самой смерти!?

И артель, делая все вышесказанное, и еще многое не сказанное, хочет показать безбожникам как бы только вид, что, мол, и мы тоже за одно с вами.

Хотя почтенная матушка и говорит, что если она будет переходить к красным, то откровенно об этом нам скажет, но из печальной истории с Адаменко, Евдокимом, Ювеналием... мы этого не видим. Когда, например, от лица сестер Евдокима поздравляли с саном красного митрополита, нам об этом не говорили. Втихомолку и Пятибратова участвует в церемонии хождения к трупу но- вопрославляемого угодника сатаны Ленина. Потихоньку и Ивлева вынесла иконы из монастырской канцелярии. Мы не сомневаемся и в том, что матушка желает нам спасения, но очень скорбно, что спасение и гибель мыслятся различно. «Разве разделился Христос»?

Сестры Московского подворья Серафимо-Дибвеевского монастыря

По мнению одних и наложение печати антихриста не есть еще гибель, Ивлева же еще недавно (10 февраля) заявила нашей депутации, что она за послушание и в коммунистки запишется. (Хорошо бы ей припомнить историю с С. И. Р.). По мнению же других все это, по меньшей мере, есть горсточка ладану на идольский жертвенник, ибо, по слову Господа, «неверный в малом неверен и во многом», – о и в действительности – постепенное отступление, начатое с Адаменко и дошедшее уже до воздания почестей трупу отъявленнейшего богоборца и присутствие при пении богоборческого гимна, в котором отрекаются от Бога, выставляемого кощунственно врагом нуждающихся.

Никто, совершая грех, не предполагает, что он приведет его к погибели, а всячески думает и надеется от него освободиться. Если бы мы, грешники, знали, что с момента совершения того или иного греха начнется наша окончательная гибель, то употребили бы все возможное к преодолению его. Такой момент в душе на самом деле бывает, но он виден только Богу. Поэтому, нужно решать вопрос не о том, желаем ли мы гибели (ее никто не желает), и даже не о том, приведут ли эти, будто незначительные отступления к окончательной гибели (ибо это один только Господь знает), а нужно говорить лишь о том, – допустимы они или нет? Руководствоваться в решении этого вопроса нужно не своим разумом, а разумом Св. Матери Церкви, которая, как видно из вышеприведенных примеров, ясно и определенно отвечает на этот вопрос: «не допустимы». Грешить же сознательно, в надежде покаяния, по учению св. отцов, это то же, что и отчаяние.

Достойно внимания, что истинные христиане во времена го- нений считали отречением от веры то, что будто бы и нельзя назвать прямым отречением от веры, например молчание. Когда император-иконоборец Лев Армянин дал приказание настоятелям монастырей не сходиться ни на какие совещания и воздерживаться от всяких рассуждений и ответов на вопросы о вере, в знак же послушания – подписаться под указом, Св. Феодор Студит отказался от подписи, объявив, что он желает слушаться более Бога, нежели человеков. Затем выпустил окружное послание к монахам, в котором делает сильные упреки подписавшим указ, отмечая, что они являются предателями истины и изменяют своим обязанностям.

Разбирая возражения подписавшихся, он писал: «Господа игумены... говорят – кто мы такие, чтобы оказывать сопротивление?

Во-первых, – вы христиане, которые теперь непременно должны говорить;

потом – монашествующие, которым ничем не следует увлекаться, как непривязанным к миру;

далее – игумены, которые должны отклонять соблазны от других и не давать никому повода к искушению. Если молчание отчасти есть согласие, то утверждение согласия подписью... как позорно»!

Настоятели монастырей в свое оправдание говорили, что и другие лица тоже в тайне хранят свое исповедание православное... да и патриарх не противодействует явно. На это Феодор отвечал:

«Но что сказал Христос? “Всяк, иже исповесть Мя пред человеки... исповем его и Аз...” и противное тому в случае отречения, и если они дали собственноручную подписку... это то же самое».

Приходит к ним кто-нибудь, желая узнать истину, что же ответит ему игумен?

«Я получил повеление не говорить»?

Как они будут соблюдать сказанное Христом – «грядущего ко Мне не изжену вон».

Если же мы так легко смотрим на все это, то не к нам ли взывает св. пророк Исаия, говоря: «Народ мой! Вожди твои вводят тебя в заблуждение...»

«Горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, горькое почитают сладким и сладкое – горьким»! (и говорят) «ложь мы сделаем убежищем для себя и обманом прикроем себя».

Так все и все нас обличает! Поэтому, не желая носить маску отрекшихся своего звания, отселе мы не считаем себя членами артели, считая себя только сестрами обители, в которую и поступали, и обязуемся по-прежнему подчиняться уставу св. обители и ее начальству во всем, не идущем вразрез с христианской совестью.

Поступая так, мы не нарушаем этим главной основы иноческой жизни, именно – святого послушания, в чем нас некоторые обвиняют:

Св. авва Дорофей оговаривает, что беспрекословное послушание «относится к тому, в чем нет преступления заповеди Божией».

Преп. Симеон Новый Богослов пишет:

«Исследуй и сам Божественные писания и писания св. отцов, чтобы с ними сличая то, чему учит тебя настоятель, мог ты... согласно с писанием усвоять, а не согласно отлагать».

Столп церквей – св. Василий Великий, в своем монашеском уставе говорит об этом много и подробно:

«По елику есть немалая ревность в самых приказаниях, потому что иные противны заповеди Господней, или искажают ее...то... когда приказывают... нечто противное заповеди Господней или... искажающее оную, тогда благовременно сказать – “повиноватися подобает Богови и паче, нежели человеком”, а также и то, как апостол, для нашей безопасности, осмелился коснуться и самих ангелов, сказав – “аще мы или ангел с небесе благовестит вам паче, еже благовестихом вам, анафема да будет”. А сие дает нам разуметь что хотя бы и весьма... был славен... советующий делать запрещенное Им, всякий... должен такового бегать».

«Как настоятель обязан руководить (братиею) во всем, так и на прочих лежит обязанность делать напоминания настоятелю, если когда подозревается в нем какая-либо неисправность».

«Кто не принимает одобренного настоятелем, тот должен открыто... сделать ему свое возражение, чтобы... когда распоряжение противно писанию, и себя самого, и братию избавить от вреда».

Еп. Игнатий Брянчанинов пишет, что послушание в том виде, в каком оно было в древности «не дано нашему времени», что «ныне иноки должны сами отыскивать волю Божию в Писании, и потому подвергаться частым и продолжительным недоумениям и погрешностям». «Таково благоволение о нас Бога нашего». И это паче чаяния умерщвление падшей воли (т.е. греха) «не может совершаться падшею волею наставника, когда сам наставник еще порабощен страстями». «Никак не будь послушен на зло, если б и случилось тебе потерпеть за нечеловекоугодие и твердость твои некоторую скорбь». Возражающим, что «вера послушника может заменить недостаточество старца», епископ Игнатий отвечает: «неправда: вера в истину спасает, вера в ложь... губит, по учению апостола Любви истины не прияша... сего ради после (попустит) им Бог действо льсти, во еже веровати им лжи».

В том же духе о беспрекословном послушании пишет и епископ Феофан Затворник.

«...Так бы и должно. Но... не подлежит никакому сомнению, что очень часто те лица носят только имена своего звания, а не и силу его; часто пастырь – тать есть, прелазаяй инуде, или волк в овчей одежде; часто настоятель – простой корабельщик, вместо кормчего, и старец – старец только по сединам. И это бывает или очевидно для всех, или очень невидно, глубоко скрыто под благовидною наружностью. Потому всегда есть опасность... потерпеть вместо пользы вред, вместо спасения – гибель».

Вообще наше Дивеевское понятие о «святом послушании» не согласно со святоотеческим; у нас под послушанием разумеется, во-первых – всякий вид труда (вышиванье, вязанье), во-вторых – всякое повиновение монастырскому начальству, хотя бы и связанное с человекоугодием, лестью, самоугодием и т. п. По святоотеческому учению существо послушания в полном отречении от своей воли, причем, так как отречения от своей воли, особенно в наше время, соединяется часто с человекоугодием, материальными выгодами, «страхом»... то святые отцы под «святым послушанием» разумели такой вид отречение от своей воли, который связан с самоотвержением, с отречением от самоугодия во всех его видах (человекоугодие, страх и пр.) и согласный с заповедями Божиими.

О том, согласны ли с заповедями и словом Божиим вышеприведенные факты, всякой из нас подсказывает совесть, равно как и о том – можно ли такою ценою покупать свое внешнее благополучие? Мы твердо верим, что «спасение» обители всецело в руках Божиих и что вышеуказанными сделками с совестью мы готовим монастырю скорее гибель, чем «спасение». Но если верно, что наша обитель просуществует до конца мира, то кто сможет повредить ей? Разве преп. Серафим угрожал нам разгоном обители за нарушение коммунистских заповедей?! Наоборот, не говорил ли он, что «если не будем исполнять его заповедей, то без беды беду наживем»! Но мы так свободно обращаемся со словами преп. Серафима, что из его речей и мыслей, смотря по сезону своих поступков, выкраиваем себе такую одежду, которою лучше прикрываются или оправдываются наши деяния в каждый данный момент. Чтобы отделить пшеницу слов, действительно сказанных преподобным, от плевелов самоизмышлений, нужно строго помнить, что Он не мог говорить ничего, не согласованного со Словом Божиим. Мы, напр., в оправдание своей беспечности говорим – «батюшка Серафим за нас умолил», а слово Божие говорит: «праведность праведного не спасет в день преступления его...».

«Когда Я скажу праведнику, что он будет жив и он понадеется на свою праведность и сделает неправду: то все его праведные дела не помянутся, и он умрет от неправды своей». Не это ли же предупреждение слышится и в словах преподобного – «если не будете исполнять моих заповедей, то без беды беду наживете». Впрочем, пока «гром не грянет, мужик не перекрестится». Накануне самого Вавилонского плена народные руководители льстивно возвещали именем Божиим, говоря: «не увидите меча, и голода не будет у вас, но постоянный мир дам вам на сем месте. Один только пророк Иеремия предупреждал: «не надейтесь на обманчивые слова “здесь храм Господень, храм Господень, храм Господень”, они не принесут вам пользы».

Пренебрегая обличения Господни, евреи, в надежде на данные им великие обетования, возражали Христу: «Отец наш Авраам есть», как и мы говорим: «мы сироты батюшки Серафима». Не подойдет ли и нам ответ Спасителя на эти слова: «Если бы вы были дети Авраама, то дела Аврамовы делали бы».

Еще св. авва Дорофей с «ужасом» восклицал, что мы употребляем «и самые изречения св. отцов сообразно с лукавой волей нашей и к погибели душ». Действительно, извратив истинный смысл святоотеческих изречений о «св. послушании», мы довели своеумное толкование их до таких нелепостей, что покрывалом «св. послушания» стали прикрывать и человекоугодие, и честолюбие, и властолюбие, и ложь, и клятвопреступления и прочие, далеко не святые, деяния и таким образом сделались несвободны от укора Спасителя – «Разористе заповедь Божию за предание ваше». Приведенными выше изречениями достаточно обличена неправильность такого понимания послушания.

Но последние отцы-подвижники говорят уже о том, что в наше время, вследствие отсутствия истины руководителей, не может быть того безусловного послушания, которые проходили древние иноки, и в руководство, вместо безусловного послушания духовному наставнику предлагают Слово Божие и писания св. отцов, так как ныне, по словам епископа Феофана Затворника, «можно пребыть и в полном подчинении пастырству, не встречая руководства истинно от Духа исходящего». Поэтому хотя и справедливо, что начальники – избранники Божии, и что их сердцами Бог управляет, это не значит, что все делаемое ими правильно, иначе мы введем в православие новый догмат о непогрешимости начальников, наподобие католического догмата о непогрешимости папы. И царь Саул, и ап. Иуда, и многие другие были избраны Самим Господом, но оказались в числе отверженных Богом. Также говорится в Слове Божием, что и «царево сердце в руке Божией», но это не мешало царям творить весьма неугодное Богу, почему св. церковь всегда считала нужным молиться о том, чтобы Господь «возглаголил в сердцах их благая о церкви и о всех людях».

Впрочем, когда Господь не глаголет благая в сердцах начальников о своих подчиненных, в этом виноваты не они одни, но и подчиненные. Св. авва Дорофей говорит: «если кто не будет искренно искать воли Божией, то хотя бы он пошел и к пророку – и самому пророку внушит Бог отвечать ему по желанию его развращенного сердца, как говорит Писание – “и пророк аще прельстится... Аз Господь прельстих пророка того”». Поэтому всякий в деле спасения получает указания и руководства от начальников, старцев, духовников... согласно исканию своего сердца: ищущие чести – получают ее, ищущие оправдания страстям – потворствуются в них... и все хотящие о Христе благочестно жити – гонятся.

Чем ближе к последним временам, тем необходимее следовать советам вышеуказанных преп. Нила Сорского, Паисия, еп. Игнатия и других, ибо, по словам св. Нифонта, в последнее время «занимающие престолы священства во всем мире будут вовсе неискусны и не будут знать художества добродетели. Таковы же будут и предстоятели монашествующих, ибо все будут низложены чревоугодием и тщеславием и будут служить для людей более соблазном, чем образцом... добродетель будет пренебреженна... Посему многие, будучи одержимы неведением, падут в пропасть, заблуждаясь в широте широкого и пространного пути».

И св. Пахомию Великому об иноках последнего времени было открыто Богом, что число иноков, держащихся его устава, увеличится до чрезмерности, но что вместе с тем внутренняя жизнь среди них крайне ослабеет, что нерадивые возьмут верх над ревностными и станут утеснять их... что большая часть зла произойдет от недостатка хороших настоятелей, места которых будут заниматься лицами честолюбивыми, неспособными вести других к совершенству по недостатку своей опытности и по нехотению... Что злые будут преследовать добрых, которым, наконец, едва можно будет жить в монастыре и они должны будут умолкнуть».

«К концу мира жительство по Боге соделается крайне затруднительным... по причине обширности, всеобщности отступления. Умножившиеся отступники окружат бесчисленными кознями истинных христиан, противопоставят бесчисленные препятствия благому намерению спасения и служения Богу, как замечает св. Тихон Воронежский. Они будут действовать против рабов Божиих и насилием власти, и клеветою, и злохитрыми кознями, и разнообразными обольщениями, и гонениями лютыми... В последнее время истинный инок едва найдет какой-нибудь отдаленный и неизвестный приют, чтобы в нем с некоторою свободою служить Богу и не увлекаться насилием отступления отступников в служение сатане».

Что и преп. Серафим несколько иначе, чем мы, понимал послушание, это видно из того, что и сам он, вопреки воле игумена и братий, принимал Дивеевских сестер. Он же наказал старице Прасковье Семеновне следующее:

«Придет время, матушка, шуми, не умолчи». И когда это время пришло, сия старица, приняв от архиерея просфору, выбросила ее в окно, самому же архиерею, облив водичкой рясу, говорила: «О судия, судия! Неправедный, судия ложный! Судия денежник».

Мы, вероятно, сказали бы – «какая гордость, какая дерзость, какое непочтение к архиерею!»

Такой же пример мнимой гордости и непочтения показал и св. Феодор Студит: когда он прервал общение со св. Патриархом Тарасием за недостаточно проявленную им ревность в деле обличения им императора Константина VI в незаконном браке, ему (св. Феодору) указывали, что кроме догматов веры, ни о каких других заповедях Господних, никому не следует вразумлять предстоятельствующего пастыреначальника, даже когда он, по какой-либо оплошности, делает что-либо непозволительное, – св. Феодор, возражая ссылкой на вышеприведенные правила из иноческого устава св. Василия Великого о необходимости делать напоминания и возражения настоятелю, а также и на нравственные правила того же Василия В., в которых говорится, что из слушателей наставленные в писаниях должны испытывать, что говорят учители слова и что «предстоятели подлежат испытанию и от самих вверенных им».

У многих возникает недоумение – «почему же св. отцы говорят о беспрекословном послушании?» Это недоумение очень просто разрешено Епископом Феофаном Затворником. Прежде всего нужно помнить, что везде, где говорится о беспрекословном послушании, само собою приказается согласие приказания с заповедями, хотя это и не везде оговаривается. Например Василий Великий в своем уставе пишет: «подвижники по Богу должны покоряться наставникам, не входя в исследование их приказаний, когда они чисты от греха». Затем, в древности руководителями были люди, победившие в себе все страсти. Как такие, они сподоблялись сугубой благодати Божией, зрели ясно волю Божию в отношении всех к ним обращавшихся. Таким был и преп. Серафим. Когда одна девушка благословлялась в монастырь, он благословил ей замуж; другой, благословлявшейся замуж, велел идти в монастырь; третьей, вместо монастыря велел жить дома, подавать милостыню, и, говорит, «спасешься».

Руководителям так ясно видящим и понимающим намерения Божии, безопасно оказывать безусловное послушание и, пожалуй, даже при кажущемся нарушении заповедей Божиих, так как последнее имеет целью не обеспечение благоденственного жития, а всецелую преданность в волю Божию. В уставе св. Венедикта приводится исключительный случай, когда настоятель, в виде испытания, приказал отцу-монаху бросить восьмилетнего сына в реку, что тот и сделал. Но как Бог не попустил Аврааму заколоть сына, так и тут старец не попустил гибели отрока.

Таким руководителям нужно было повиноваться, как Самому Богу. Но такие руководители, по свидетельству еп. Игнатия и др., являются достоянием древности. Следовательно, ныне они посылаются Богом в виде исключения и очень редко и это, вероятно, потому, что люди настолько излукавились, что обращаются к ним с такими серьезными вопросами как «можно ли продать старую корову», а не о том, – как приобрести обновление духа.

Некоторые успокаивают себя говоря: «начальники за нас ответят». Но, говорит один святитель, «неискусный кормчий губит и корабль». Что это так, лучше всего видно из истории избранного народа Божия времен Иисуса Христа. Тогда было время всеобщего ожидания Его пришествия на землю. Все с особенным усердием изучали Слово Божие, преимущественно книгу пророка Даниила и др. пророчества об Иисусе Христе. Религиозность народа, казалось, была необычайна: к пасхе в Иерусалиме со всех концов света стекались до двух миллионов евреев. И вот – Христос уже на земле, а Его не узнают: одни почитают Его за Иоанна Крестителя, другие за Илию, иные за Иеремию... но за обещанного Спасителя очень немногие. Одних внешних признаков оказалось недостаточно для того: если судить по чудесам, то такие же чудеса творили и пророки. Если судить по пророчествам, то, казалось, будто не все они подходили к Нему: так, напр., Исаия предсказывал Его рождение от Девы, а все считали Его сыном плотника Иосифа; Михей предсказывал Его рождение в Вифлееме, а все считали Его родиной Назарет и даже такие люди, как Нафанаил, в котором, по словам Самого Господа льсти (т.е. лукавства) не было, в недоумении спрашивали «из Назарета может ли быть что доброе». Исаия предрекал ему имя Еммануил, Его имя было Иисус. Таким образом, для уразумения «знамений времени» нужно было еще иметь сердце Нафанаила. Внутренний голос подсказывал многим, что Иисус Христос есть обещанный Спаситель, но так как они имели сердце лукавое, двоедушное, имели только образ благочестия, то всякие сомнения, колебания, страх, тщеславие и другие причины превозмогли: у них не достало сил понудить себя последовать голосу своей совести и они послушались своих Богом поставленных начальников, т. е. первосвященников, книжников, благочестивых фарисеев, за исключением одного Никодима, говоривших об Иисусе Христе: «мы веемы, яко человек сей грешен есть», и отлучали от синагоги (т.е. от церкви) всех, осмеливавшихся признавать Его за Мессию, и наконец распяли Его, научая и народ испросить «не Сего, но Варавву». Но хотя народ делал это «за послушание» им, однако, все они были страшно наказаны, а потомки их еще и до сих пор несут это наказание, имея в своем рассеянии по всему миру печать отвержения Божия.

Отсюда мы научаемся тому, что нельзя говорить – «начальники за нас ответят»; они, конечно, ответят, но и сами мы в зависимости от своего внутреннего устроения понесем известную долю ответственности, как и Господь подтверждает: «раб ведевый волю господина и не сотворивый по воли его, биен будет много, неведевый» же тоже «биен будет» хотя и «мало».

Также будет и пред последними временами, как утверждают отцы-подвижники: «кто не приял внутри себя царствия Божия, – поучает еп. Игн. Брянчанинов, – тот не узнает антихриста; тот непременно, непонятным для себя образом сделается его последователем, тот не узнает приближающейся кончины мира». «Никакое человеческое учение, никакое учение словами недостаточно для наставления тому, кто требует наставления от Самого Бога... от Св. Духа, Который наставляет всякой истине и не допускает... быть обманутым ложью, облекающейся в призрак истины». Георгий, известный Задонский затворник прибавляет, что «имущим присно ум в вещах жития сего и любящим земная, непонятно сие будет»: «они почтут сумасбродами – говорящих об этом – достойными презрения и сожаления. Грех достигнет своего полного развития и тем будет страшнее, тем владычество его будет тверже, что личина благочестия сохранится».

Еп. Феофан Затворник о временах предшествующих антихристу говорит, что «все, уклонившиеся от истины будут усвоять себе имя христиан... будет часть и содержащих истинную веру, как она предана св. апостолами... но и из этих немалая часть будет по имени только правоверными, в сердце же не будет иметь того строя, который требуется верою, возлюбив нынешний век... Хотя имя христианское будет слышаться повсюду и повсюду будут видны храмы и чины церковные, но все это одна видимость, внутри же отступление истинное. На этой почве народится антихрист и выростет в том же духе видимости. Потом только явно отступит от веры... и увлечет всех, не содержащих христианства в истине». Увлечет не только тех, «кои не приняли истины христианской... но и тех, кои слышали ее, поняли в чем дело и не приняли ее, и даже тех, кои приняли умом, но не приняли сердцем... кои равнодушны к вере и не ревнуют о том, чтобы быть послушным требованиям ее... (которые) истину видят, а сердце держат на стороне противной истине».

Таким образом, как во времена Иисуса Христа, так и во времена предпоследние, все, носящие имя Христово, будут внимательно следить за «знамениями времени», но несмотря на это одни совершенно их не узнают, другие будут догадываться, иные уразумеют умом, но порабощенные страхом, тщеславием и пр. не обретут в себе духовных сил последовать за истиной; только некоторые, способные к восприятию сердцем озарений Св. Духа, последуют путем истины, несмотря на кажущееся неисполнение некоторых пророчеств.

Следует обратить особенно внимание на то, что в числе главнейших препятствий к уразумению и следованию путем истины, в слове Божием на первом месте выставляется не убийство, не блуд... вообще не то, что почитается грехом великим, а то, что почти за грех не считается, именно страх. Так, в откровении Св. Иоанна Богослова пишется:

«...Боязливых же, и неверных, и скверных, и убийц... участь в озере, горящем огнем и серою...» (Откр.21:8). Страх, происходящий, по словам св. Иоанна Леств., от двух причин – неверия и тщеславия.

И во времена Иисуса Христа признать Его открыто за обещанного Спасителя мешал, главным образом, страх и тщеславие: «Мнози, – говорит в Евангелии тот же св. Иоанн Богослов, – вероваша в Него, но фарисей ради не исповедаху, да не из сонмищ изгнании будут; возлюбиша бо паче славу человеческую, неже славу Божию» (Ин.12:42, 43). Но горе сердцем боязливым и рукам ослабленным и грешнику, ходящему по двум стезям! Горе сердцу расслабленному: ибо оно не верует, и за то не будет защищено. (Сир.11:12, 13).

В заключение, чтобы рассеять недоумение многих о том, почему мы не просим прощения, как того требуют монастырские традиции, мы считаем нужным объяснить следующее: мы хорошо помним долг всякого христианина смиряться и просить прощения, всегда и во всем считать себя виновными – даже и в тех случаях, когда мы будто не виновны, ибо по объяснению св. Аввы Дорофея, всегда можно найти в себе вину пред Богом. Но это обязательство не распространяется на дела, касающиеся веры. В делах веры не только не нужно, но и грешно просить прощения. Святитель Николай ударяет Ария по лицу, св. десять мучениц убивают воина, снимавшего икону с цареградских врат, св. Стефан Новый в присутствии царя попирает ногами царское изображение на монете; но прощения никто из них не просил. И вообще, в житиях святых мы видим много примеров того, что по делам веры допускались как оскорбительные действия, так и оскорбительные выражения, ибо они были не вспышками гнева, а выражением ревности о сохранении истины.

Много есть у нас всяких ценных сокровищ: есть пища, есть в сундуках одежда, было золото и серебро; есть вещи подороже: здоровье, душевный мир, наконец, жизнь. Но есть у нас одно неоценимое сокровище, которое дороже всего – это истина веры православной. Все земное и человеческое может изменяться; меняется и сам человек, но Господь Иисус Христос, по слову апостола, вчера и днесь, и во веки Тот же, и учение, и заповеди Его и все постановления утверждены Им раз навсегда без изменения. Ложь может изменяться сколько угодно, но истина не может изменяться; путь пройдут миллионы лет, а дважды два будет четыре, и никто не может сделать, чтобы дважды два было три или пять. Но это истина человеческая и понятная. А вера есть истина божественная и понятная только отчасти, по мере духовного роста. Поэтому мы должны веровать в божественную истину так, как заповедал Сам Господь, без всякого своеумия. Всякое, даже незначительное изменение в истине есть уже ложь. Стоит прибавить или убавить только одно словечко и уже вместо правды получилась сплетня, клевета, ложь.

Так бывает в делах житейских! Что же сказать о делах божественных. Всякая ложь происходит, по слову Господа, от Диавола, который есть отец лжи. Воров, блудников, убийц, всех самых тяжких грешников Св. Церковь не отлучает от Себя, а всех неправомыслящих предает анафеме. После смерти, когда душа проходит мытарства, пусть она окажется исполненной всех добродетелей, пусть она будет целомудренной и смиренной в величайшей степени, но когда она дойдет до предпоследнего 19-го мытарства, на котором испытываются грехи всякого неправомыслия и своеумничанья в вере, то, если окажется повинной в этом, она погибла! Сколь гнусно и мерзко неправомыслие в вере, мы, люди духовные, не можем даже ясно понять. Взгляните, например, на свят. Николая: он ли не был преисполнен духа кротости, любви и смирения! Не его ли мы называем «образом (то есть образцом) кротости», но и он не смог перенести Ариевой лжи и ударил его. Так поступали и многие.

Поэтому нужно скорбеть не о том, что мы не просим прощения, а о том, что ни у нас, ни у других не оказалось такой ревности, которая вырвала бы из истории нашего монастыря такие грязные страницы, которые, как бы успешно мы ни втирали очки архипастырям, пастырям и мирянам, пред судом нелицеприятной истории Церкви, окажутся для него позором и которые едва ли не будут озаглавлены тем именем, которого мы, опасаясь лишиться «чечевичной похлебки» благоденственного жития, так боимся теперь перед людьми, но, к великому сожалению, не пред Богом.

Если теперь некоторые паломники, услышав об «артели» или «промсоюзе», или вовсе не идут в обитель, или чуть не без оглядки бегут из мастерской, если теперь один из архиереев сказал – «работайте, работайте: и им не угодите, и от Бога награды не получите» – то что было бы, если бы они знали о голосовании за безбожников и проч.!!!

Если кто увидев вора в чужой келлии, равнодушно смотрит на его операции, – не делается ли он соучастником его преступления?!

Св. Иоанн Богослов пишет: «кто приходит к вам и не приносит сего учения, того не принимайте в дом, и не приветствуйте его. Ибо приветствующий его участвует в злых делах его». Но это участие пассивное. Когда же собственными иноческими руками развешиваем «долой попов», свои монашеские руки подымаем за безбожников, и пр., – это участие активное, действительное.

Толкуя слова апостола Павла – «Аще мы или ангел с небесе благовестит вам паче, еже благовестихом, анафема будет», Еп. Феофан Затворник пишет: «словами: благовестихом и приясте и обнимается все – и догматы, и правила жизни, и все устройство христианской церкви. Суд апостола падает на извратителей учения не писанного только, но преимущественно устно преданного... В настоящее время нечего ждать особого акта церковного для поражения сим судом зловещателей. Они сами подставляют свою голову под этот меч, как только и обретают противные истине мнения и упорно начинают стоять в них».

Св. Иоанн Златоуст говорит еще яснее и определеннее: (апостол) «не сказал – ежели противное будут благовествовать несогласно с тем, что мы благовествовали, или хотя несколько изменят что-либо в проповеди, анафема да будет».

По выходе в свет этой тетради, 20 октября с.г.., Ивлева, через своего «советского табельщика» – Антонину Смоленцеву, демонстративно объявила в литографской мастерской, что «на Казанскую не работать», но не по празднику, а потому что нет работы, когда же работа будет, «в величайшие, как написано, христианские праздники будете работать». Дальше в лес – больше дров!

В доказательство допустимости подобных и вышеприведенных отступничеств «маленькие» и большие руководители хватаются за соломинку предсказания преп. Серафима о том, что у него в монастыре литургия будет совершаться до конца мира, хотя сами они и не верят в это предсказание, иначе зачем бы им приписываться к артели, кричать о том, «что спасение обители только в артели», посылать сестер для участия в кощунственных воскресниках и т.п. Таким отношением к словам преподобного лишний раз подтверждается, что они (т.е. слова преп.) являются лишь той сезонной одеждой, о которой мы говорили выше. На нас вполне оправдываются слова богомудрого святителя Игнатия о том, что «евангельские заповеди пренебреженны и забыты... а телесным деланием мы заняты настолько и с тою целью, чтоб могли казаться перед миром благоговейными и святыми и получать от него возмездие его».

Что касается самого предсказания преподобного Серафима о литургии, то, как мы выше упоминали, святый угодник Божий не мог предрекать ничего, несогласного со священным Писанием и Свящ. Преданием Церкви. Поскольку же оно согласно с этими основными источниками вероучения православной церкви, оно ни на иоту не служит оправданием вышеизложенных фактов, противном случае пришлось бы предположить, в нарушение слов апостола, что для наших руководителей издано и принято в канон новое евангелие, по которому исповедание веры необязательно, зернышки ладану на коммунистические жертвенники допустимы и т.д. .

Обращаясь к методу согласования предсказания преподобного со словом Божиим, приходим к тому выводу, что оно – 1) или не точно передается, 2) или не может быть понимаемо с буквальною точностью, подобно аналогичным библейским предсказаниям. Так в Слове Божием говорится, что бескровная жертва прекратится за 1290 дней, т. е. при антихристе, что тогда будут настолько тяжкие времена, что Церковь, имеющая состоять из весьма небольшого количества христиан, убежит в пустыню. Согласно с этим учат и св. Отцы; Ефрем Сирин говорит, что «восплачут земля и море, потому что прекратится вдруг глас псалма и молитвы; восплачут великим плачем все церкви Христовы, потому что не будет священнослужения и приношения» (т.е. литургии).

Правда, современные богословы утверждают, что бескровная жертва не прекратится до самого второго пришествия Христова, но это кажущееся противоречие легко устраняется предположением, что св. отцы говорят о прекращении открытого совершения литургии, а современные богословы имеют в виду тайное совершение литургии, как в первые века христианства. Если же такое предположение явилось бы почему-либо недопустимым, то предпочтение пришлось бы отдать святоотеческому пониманию слова Божия, ибо в означенном месте, ап. Павел, строго говоря, учит о достойном причащении, а не о самом совершении литургии, причащение же возможно и запасными Дарами.

Далее: предлог «до», «дондеже» в слове Божием и у Святых не означает точного срока. Так, св. патриарх Иаков предрекал, что «князья и вожди» из колена Иудина «не оскудеют» (т.е. не прекратятся) «до» пришествия «Примирителя» (т.е. Иисуса Христа). Но вот вожди и князья из колена Иудина прекратились, проходит год, и два, и десять, и двадцать и сорок, а Примирителя все не было. Только по истечении полсотни лет родился Спаситель мира.

В одной из Дивеевских рукописей нам пришлось читать предсказание преп. Серафима о том, что Саровские леса будут находиться во владении монастыря до конца мира. Леса, как мы знаем, отобраны. Если это предсказание имело место, то остается предположить только то, что мы приблизились ко временам последним. В «летописи С[вятого]. Д[ивеевского]. М[онастыря].», содержащей немало неясного и противоречивого, наряду с предсказанием о том, что канавка во времена антихриста станет стеной до неба, говорится, что наши сестры «до настоящего антихриста не доживут».

Наконец, и это самое главное, нужно помнить твердо об условности всех предсказаний. На том основании, напр., что Царица Небесная нареклась нам Игуменией, у нас оправдывают всякое злоупотребление, приписывая его Небесной Игумении, и тихой сапой дошли уже до геркулесовых столбов утверждения о необязательности исповедания веры. Это величайшее кощунство! Мы не выше избранного Самим Богом народа израильского, о котором он свидетельствовал, что «Израиль есть сын мой, первенец Мой», который имел более великие обетования, чем наша обитель, которым, по апостолу, «принадлежало всыновление, и слова, и заветы, законоположение и богослужение...» от которых произошел «Христос по плоти», и, прибавим, наша Небесная Игумения и свв. – Предтеча, апостолы – эти самые великие люди. Они-то только и сделались причастниками обетований Божиих, народ же во главе со своими начальниками почти весь был отвергнут Богом. За что же?! За то, что положившись на свое богоизбранничество, на свое богоусыновление, на обетования Божии об ожидающей их славе и всемирном значении, настолько вознерадели и ослепли, что, распиная Христа, все еще ожидали исполнения обетований, и после распятия еще около сорока лет ожидали, пока не дождались... рассеяния по лицу земли.

Итак, всякие подобные обетования обусловливаются маленьким словом – «если», т. е. если исполняются заповеди; если же не исполняются, тогда... тогда то же, что и им – евреям: «без беды беда». Так и говорил преп. Серафим. Так говорит и апостол Павел: «...Не гордись, но бойся. Ибо, если Бог не пощадил природных ветвей (евреев), то смотри, пощадит ли и тебя».

Можно ли оправдываться «неготовностью к мучениям»?

Евдоким и Ювеналий, и многие другие изменники православию тщились прикрыть свое слабодушие «спасением церкви», «сохранением монастырей» и т. п.

Православно-нравственное богословие учит обо всем этом так: «...исповедание (веры) бывает двух родов: одно – всеобщее, всегдашнее, другое – особенное, являемое во время гонений».

1. Всеобщее и всегдашнее исповедание состоит в том, чтобы открыто, искренно и небоязненно говорить, поступать и жить по правилам святой веры, в том месте и в тех обстоятельствах, в которых кто поставлен, несмотря на то, что будут об нас говорить, как судить и как в отношении к нам будут поступать другие. Сего требует искренность убеждения. Если это истина, а то не истина, зачем я стану изменять одной в угоду другой? Или зачем мне стыдиться действовать по своим убеждениям? Стыд, смущение – знак маловерия и малоубеждения... Особенно не должно молчать там, где открыто унижается другими вера. Тут прямо надо высказать истину, остепенить дерзкого как Богохульника». «Ясная заповедь Спасителя о том, чтобы не стыдиться исповедать Его пред человеками» (Лк.9:26, Мф.10:33), относится сюда. И чего бояться? Смеяться будут? Пусть. Это их неразумие. Апостолы радовались тому, что сподобились приять бесчестие за имя Христово. Надо им подражать. Притеснять станут? Еще полезнее. Тут можно сказать всякому: дерзай! Венец мученика сходит на главу твою. При том людей ли бояться больше должно, или Бога? Все такого рода укоры в неискренности убеждения и в малодушии идут только к тем, кои, не являя своей веры по боязни, остаются сами в безразличии, так что не угадаешь, веруют они или нет. Что же сказать о тех, кои при случае принимают на себя вид неверующих, опасаясь изъявлением веры подать невыгодную о себе мысль? Это – человекоугодие, играние святынею, пустое лицедейство... Ходи в правилах своей веры... не скрываясь, но и не заботясь о том, что скажут другие. Когда видишь хульника, восстань и обличи его, нечестивца – загради ему уста, чтобы не попирал святыни.

2. «Особое исповедание веры... есть исповедание в гонениях... Восстало гонение, – молчи и пребывай в своем чине. Чувствуешь слабость и страх, – укройся... Взят силою – не усрамися, ниже убойся... Но и без того, кто чувствует себя связанным нравственною силою, именно, внутренним... понуждением к исповедничеству, тот, благословясь, с совета пастыря, если можно, или и без того, возвысь голос исповедания. Сделай то же и тогда, как видишь, что те, коим следует исповедовать, слабеют, или... кои... готовы по слабости отречься от истины... Никак себе не должно позволить, хоть для вида только, сделать то, что требуют в знак отречения, ибо это то же, что отречение» (Еп. Ф[еофан]. Начерт[ание христианского] нравоуч[ения]. М., 1895 г. стр. 349–350). Мы часто любим говорить о ненужности наружного исповедания веры, «лишь бы в сердце сохранить ее», но очевидно, что у нас вера не в сердце, а в голове. Еп. Феофан пишет: «истина, принятая сердцем, что елей, прошедший в кости. Истина, пока не вошла в сердце, есть то же, что пыль на полированной доске: повеет ветер и все снесет» (там же стр. 348).

Св. Феодор Студит говорит: «...не только неверных и еретиков... забирает под свою власть змей, но и тех, кои безразлично относятся ко всем таким и вступают в общение с ними, так как верно слово, что «касающийся смоле очернится» (Добротол[юбие]. IV.).

Епископ Игнатий пишет: «Существенно важно в делах веры и исповедание уст: великий законодатель израильтян, Боговидец Моисей, только что произнес при деле веры слово с некоторым признаком сомнения, как лишился входа в землю обетованную».

Церковная история повествует, что в первые времена христианства, во времена гонений, некоторые язычники притворно произносили устное исповедание Христа, и внезапно осеняла их благодать Божия: они мгновенно претворялись из закоренелых язычников в „ревностных христиан, и запечатлевали кровию то исповедание, которое сначала произнесено было, как кощунство (Еп. Игн[атий] Б[рянчанинов]. т. 1 изд. 2-е, стр. 502).

Что же сказать о двусмысленных делах и не по простоте сделанных?

Ввиду всего вышеизложенного мы не считаем возможным в дальнейшем посещать «советские» мастерские.

1926 г. 8. 12.

Протоколы из следственных дел. Из показаний архиепископа Зиновия³²

По существу дела 1932 года.

Показания Дроздова Н. П.

5 мая 1932 г.

Дело П-8540 (27.4–16.12 1932 г.) открыто по статье 58, пункты 10 и 11 с формулировкой: «За активное участие в контрреволюционной церковно-монархической группе, непосредственное участие в деятельности нелегального женского монастыря». По делу проходило 20 человек, трое были приговорены к заключению в концентрационный лагерь, трое высланы в Казахстан и один – в Севкрай. Владыка Зиновий и Анна Баринова сосланы в Свирьлаг (г. в Лодейное Поле) на три года. Мария Баринова досрочно освобождена 27 июня 1933 г. по ходатайству о помиловании. Владыка Зиновий (Дроздов) освобожден 23 апреля 1934 г. также по ходатайству о помиловании.

В Муроме я проживал с 15 октября 1927 г. по адресу Красноармейский пер. д. 12. Мой келейник И. Небогатов прибыл ко мне из Дивеева в ноябре или декабре точно не помню того же года. Схимница Серафима в миру Софья Долгинцева поселилась в одном со мною подвале, но в другой квартире... в июле, кажется 1929 года. Познакомился я с ней в Дивеево, когда был на богомолье в 1924 или 1925 г. В первом помещении со мною проживали с 1927 г. ...Сукова и Пятакова, а во втором помещении с 1929 г. проживали Никонова, Пятакова и Шмелева, бывш. разные послушницы... Игумения Александра ...располагалась в доме № 14 по Красноармейскому пер. приблизительно в декабре 1927 г. С ней, насколько помню, жили Баринова, Резакова и Щербова. Когда Щербова ушла на квартиру, поселилась Шутова, примерно с 1929 г.

В моей квартире было много икон: три большие – Казанской, Умиления и преп. Серафима, и много мелких, примерно до 12. Все иконы принадлежали мне, кроме иконы Святит. Николая, которая принадлежала С. Долгинцевой. Большие иконы были иконы сестер Дивеевского м-ря. В своей квартире я совершал ежедневно богослужения для себя по большей части молча. Под большие праздники и в воскресенье. Совершал всенощные и литургию, вполголоса. Для служения у меня был антиминс и полный комплект архиерей. облачения. Облачения были сделаны (сшиты и вышиты) в Муроме из простой холстины... Аналой мне достался после священ. Стефана, жившего ранее меня в Муроме... Кадила у меня было свое... За моими богослужениями, совершаемыми вслух, изредка присутствовали игумен. Александра и Анна Баринова с 1928 г. – а схим. Серафима и послушница Пятакова с 1929 г. Игумения Александра... по болезни и просила меня быть дух. отцом... ее послушнице всегда сопровожд. Ан. Баринова... не могла отделиться от нее и стала моей дух. дочерью. Этих лиц я всегда уважал с 1913 г. Схим. Серафима по своему званию, образованию, обратившая себя в затвор с 1927 г. просила меня взять ее под свое духов. руков-во и я согласился. Б. послушница Евдокия Пятакова... квартирой и неотлучавшаяся когда я молился, также стала моей дух. дочерью. Больше духов. детей... я не имел. Но жившие со мной в одном помещении могли... были свободны и когда я... молился, молится... мной. Квартиру Долгинцевой я знаю, так как в 1927, 1928, в 1929 г. в ней жил. Но для бесед с ней я не ходил... у нее обстановка и какая не знаю. Питался я всегда дома. Пищу мне иногда приготовляли... Жившие со мною соседки, а большей частью носили из дома №14 по тому же переулку. Стол мой был простой: суп, щи, горох, а на второе или картошка, молоко в скоромные дни ежедневно мне приносили из того же дома. Раздавалось бесплатно. Но на покупку овощей, сена, картофеля я давал рублей по 200 по 300. В церковь я не ходил с одной стороны по.... А с другой, чтобы не иметь никаких знакомств... все время жил как в затворе никого к себе не принимал и сам никуда не ходил. Так же не вел переписки, исключая благодарственных ответов посылавшим мне посылки и письма. Средства на содержание я получал от брата моей бывшей жены (?). Помощи я ни от кого не требовал и не просил... как последний нищий. Сейчас не помню кому я давал деньги на заготовку овощей, но вернее всего Пятаковой или Бариновой или Резаковой. Как и где хранились продукты, кто являлся ответственным лицом, я не интересовался... Больше по означенным вопросам сказать ничего не могу.

Показания записал своею рукой

Дроздов Н.П.

По существу дела 1932 г.

Показания Дроздова Н.П.

5-го мая 1932 г.

Положение духовенства при советском строе, сравнительно с положением при царском строе, много бедственнее. Положение церкви и духов-ства при совет. власти и мое бедственное в том отнош., что дух-ство лишено граждан. прав, права содержания училища, изданий книг, права законоучительства и стоит под постоян. подозрением в противоправит. деятельн.: церкви разрушаются, монастыри закрываются св. мощи и чудотвор. иконы изымаются. С митроп. Сергием я не согласен в умножении кол-ва епископов, в решении снять клятвы с старообрядцев, положенные Большим Собором при участии восточных патриархов, в его отношении к покойному митропол. Агафангелу, кот. он угрожал расстрелами, и считаю неправильным его утверждение в его известном заявлении: «что наша радость, ваша радость», ибо интересы церкви не совпадают с интересами гос-ва и советской власти. Совет. гос-ву не нужна религия, а верующий чел-к только и живет религией. Что касается идеальных положений, чтобы интересы церкви совпадали с интересами гос-ва, только возможно при всяком строе – при монархии, республиках и др. устройствах граждан. власти, лишь бы власть была истинноверующей. Ответить подробно какой строй республики больше подходит к указанному порядку я не могу, так как политическ. вопросами не занимался. Можно ли ожидать хороших отношений со стороны совет. власти [зачеркнуто] республ. к церкви, при взгляде ее, что религия есть опиум для народа, я не думаю, пока не изменятся ее идеологич. предпосылки.

Дроздов

Из показаний послушницы Анны Бариновой

По делу 1932 г.

Допрос 13 мая 1932 г.

Я родилась в 1905 году. В 1912 году меня отдали в Дивеевский женский монастырь, где я находилась под непосредственным воспитанием игумении этого монастыря Траковской Александры – теперь она дряхлая больная старуха, имеет 70 лет. Эта Траковская является мне как бы матерью. Здесь в монастыре я находилась до его ликвидации 1927 года, после ликвидации, с 1927 года по день задержания проживала в гор. Муроме, по Красноармейскому переулку в д. № 14. Со мной вместе в квартире жили: 1) указанная игумения Траковская 2) монашка Резакова Анастасия и владелица этого дома Шутова Анна Васильевна. В доме № 12 в нижнем этаже по тому же переулку жили 1) ссыльный епископ Дроздов Зиновий, 2) Долгинцева Софья Федоровна, последняя является схимонахиня, 3) Пятакова Евдокия 4) Шмелева Агафья, 5) Уркина Стефанида Игнатьевна 6) Кривова Агрипина, 7) Никанова Анна и 8) в пристройке к низу этого дома жил келейник еп. Зиновия Небогатов Яков (Иона). Здесь же около 2 лет жила Михайлова Марфа и Курдина Татьяна, последняя жила недолго.

Находившиеся в нашем доме иконы, разные церковные и богослужебные книги, аналой и другая церковная утварь взяты из наших келий при ликвидации Дивеевского монастыря, выдали нам власти. В доме № 12 я думаю тоже, что у них имелось из церковной утвари, получено из монастыря и теперь является их собственностью.

Епископ Зиновий, схимонахиня Долгинцева и игумения Траковская в городские церкви не ходили, а молились у себя в квартире. У нас существовал такой порядок: в доме № 14 были утренние и вечерние общие молитвы, по утрам же это не всегда соблюдалось; т. к. некоторым надо было рано идти на работу, то они молились каждая по отдельности. Кроме того, мы в комнате Игумени Траковской совершали все церковные службы, какие полагаются по церковным правилам. Я думаю это же самое делалось в комнате Еп. Зиновия в д. № 12. Я и Траковская только два раза принимали участие в богослужении вместе с еп. Зиновием в его комнате. Долгинцева также молилась в своей кельи.

У нас для приготовления пищи существовал как бы общий котел для всех вместе – это делалось по летам, а зимой по домам т. е. в д. № 12 приготовляли отдельно и у нас в д. № 14 отдельно. На заготовку продуктов складывались вместе, учета средств не велось. Заготовкой продуктов больше занимались я и Резакова. Запас продуктов хранился у нас в д. № 14, здесь находилась корова и курицы.

Существовали мы частью на заработанные средства и частью на материальную помощь получаемую от разных лиц из разных городов, Тамбова и других, материальную помощь оказывали мне мой брат Иван Ефимович Баринов, проживает в Москве, слесарь на заводе Имени Фрунзе, доктор Щербова Вера Васильевна, проживает в гор. Муроме, Долгинцев Сергей Федорович, проживает в г. Ленинграде, а других лиц не знаю.

Епископа Зиновия я считаю за истинно-православного епископа, а также считаю истинно-православной игумению Александру Траковскую и взгляд последней по церковным вопросам вполне разделяю.

Из протокола очной ставки архиепископа Зиновия и гр. П***. 25 июня 1940 г.³³

В июне 1940 г. в г. Коврове Ивановской обл., где жил владыка Зиновий после освобождения, он вновь был арестован вместе с группой монахинь, обвиненных по ст. 58, пункты 10 и 11 – организация контрреволюционной деятельности, антисоветская агитация. Ежедневные многочасовые допросы, которые часто длились и день, и всю ночь и заканчиваясь только утром, продолжались почти весь июнь. От владыки требовали признания своей вины, на что измученный епископ неизменно отвечал: «В контрреволюционной организации я не состоял, антисоветской деятельностью не занимался». Как и в 1937 г., на вопрос об отношении к советской власти он отвечал: «Я не согласен с политикой советской власти в отношении религии. Я не одобряю действия советской власти направленные на гонение и преследование религии». Судьба его была решена. Постановлением Особого совещания НКВД от 21 сентября 1940 г. архиепископ был заключен в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет. Сначала его этапировали в Ивдельлаг Свердловской обл., затем перевели в Богословлаг г. Краснотурьинска, где он скончался 9 сентября 1942 г.

Реабилитирован архиепископ Зиновий в 1958 г.

После взаимного опознания друг друга обвиняемые П*** и Дроздов заявили, что взаимоотношения между ними нормальные, личных счетов никаких нет.

Вопрос к обв. П***: Расскажите все, что вам известно о наличии тайного монастыря в Вашем доме и совершаемых в нем нелегальных служб архиепископом Дроздовым?

Ответ: В моем доме действительно существовал нелегальный монастырь и систематически устраивались тайные сборища и проходили церковные службы. Тайные церковные службы проводил архиепископ Дроздов, а я в этом ему оказывал активную помощь. Им же, Дроздовым, совершались, точнее отправлялись требы исповедания и причащения. Так у Дроздова я лично исповедался и причащался два раза, на первой неделе великого поста 1940 года у него исповедовались и причащались монахини Кириллова Мария Кирилловна, в монашестве Надежда; Константинова Прасковья Андреевна, в монашестве Рафаила, по моей личной просьбе Дроздов в конце 1939 или начале 1940 г., хорошо помню, что это было зимой, исповедывал и причащал монахиню Руфиму. К Дроздову так же ездили бывшие монахини из г. Мурома, которые принимали участие на совершаемых им службах и исповедовались и причащались.

Вопрос к обвиняемому Дроздову: Вы подтверждаете показания обв. П***?

Ответ: Подтверждаю, что П*** пытался создать нелегальный монастырь, но я в этом никакого участия не принимал, так же подтверждаю, что мной в доме П*** проводились тайные церковные службы и отпускались требы. Признаюсь, что на допросе от 24 июня с/г я лгал перед следствием и скрыл ряд случаев совершения мной церковных треб. Сейчас я признаюсь, что в посте мной тайно исповедовались и причащались монахини Кириллова и Константинова. По просьбе П*** я зимой исповедовал и причащал одну старушку, исповедовал и причащал П***. Из Мурома монахини ко мне приезжали не специально для участия в церковных службах, а по своим делам, и когда они останавливались на ночлег у меня, то принимали участие в совершаемых мной церковных службах. Из Муромских я никого не исповедовал и не причащал. Я утверждаю, что никакого нелегального монастыря у меня не было. Но факт уговаривания меня П*** причастить некоторых монашествующих лиц показывает, что он хотел сколотить около меня этот нелегальный порядок? В начале я этого не понял и думал, что он действует по христианскому чувству оказать духовную помощь больным и престарелым христианским старушкам, но я тогда... думал, что я сделаю это единственный раз, и чтобы они, если останутся живы, больше ко мне не обращались. Приезжающие из Мурома, больше по своим делам, а не ко мне, я не причащал.

Вопрос к обв. П***: Так обстояло дело в действительности, как это излагает Дроздов?

Ответ: Дроздов неправильно старается изобразить действительность и старается выгородить себя. Я признаю себя виновным в том, что я предоставил в своем доме убежище монашескому элементу и всячески их укрывал. Нелегальная домашняя церковная организация Дроздова и ему принадлежат все церковные атрибуты, требующие для совершения религиозных служб. Дроздов лично совершал литургии и не столько для себя лично, но на них принимали участие и другие. Так же неправильно показывает о цели приезда к нему монашек из г. Мурома. Монашки из Мурома приезжали к нему лично, они принимали участие в совершаемых... Церковных службах. Летом 1939 г., б. монашка Анна Ефимовна, фамилию ей не знаю... [приез]жала из Мурома, исповедовалась и причащалась у Дроздова.

Вопрос к Дроздову: Обв. П*** изобличает Вас во лжи. Расскажите как дело обстояло в действительности?

Ответ: Церковные службы совершал я и мне принадлежат все церковные атрибуты, службу я устраивал для себя... на них иногда принимали участие и другие. О связи с монашками из г. Мурома, я подтверждаю свои показания сделанные мной выше.

Протокол допроса Муравьева-Уральского В.Н³⁴. (Епископа Николая) От 3 Декабря 1948 г

Епископ Николай (Владимир Михайлович Муравьев-Уральский, 1882–1961) в 1948 г. был арестован уже в четвертый раз. Врач по специальности, выпускник Императорской Военномедицинской академии, он в 1912 г. окончил Петербургскую духовную академию и был пострижен в монашество. Начав работать полковым священником и врачом на фронтах в Первую мировую войну, он оставался военным врачом до первого ареста в 1924 г., вследствие которого оказался на Соловках, где пробыл три года. В 1931 г. возведен в сан епископа, возглавлял Кимрскую, затем Рыбинскую епархии. В 1933 г. был назначен на Муромскую кафедру, но вскоре был удален на покой. В 1934 г. он был вновь арестован и отправлен в лагеря сроком на 10 лет. В совокупности епископ Николай провел в лагерях 20 лет: вследствие последнего ареста 1948 г. он оказался в Дубравлаге, в одном из тяжелейших Мордовских лагерей. Спасала его от лагерных работ профессия врача: обстоятельства вынудили его стать не только врачом широкого профиля, но и хирургом. Освобождение в начале 1955 г. застало его в Угличе, откуда он решил уже не уезжать. Переписывался с находящимся неподалеку в Петушках епископом Ковровским Афанасием (Сахаровым), таким же, как и он, многолетним лагерником. В 1961 г. епископ Николай был возведен в сан архиепископа. Скончался в Угличе в том же году.

Допрос касается краткой паузы пребывания владыки на свободе – между 1945 и 1948 гг. В 1948 г. после небольшой передышки власть начинает новый виток гонений на Церковь. По мнению исследователей, следствия конца 40-х гг. отличались тем, что допросы стали более продолжительны и многочисленны. Часто практиковались ночные допросы. Но, как и в конце 30-х гг., следователи не стесняли себя в выборе средств давления на арестованных, активно прибегали к пыткам, побоям, лжи. Можно предположить, что в ответах владыки Николая отразилось его тяжелое физическое состояние; с другой стороны, осведомленный читатель поймет, что его «открытость» и готовность пойти навстречу следствию – мнимые: все, о чем он сообщает, уже известно следствию и без его показаний – это видно по вопросам следователя. И епископ Николай об этом знает.

Допрос начат в 11.00

Допрос окончен в 18.00

Вопрос: Известно ли вам о существовании в гор. Муроме нелегального женского монастыря?

Ответ: Да, мне известно, что в городе Муроме действительно существует нелегальный женский монастырь, – община, в которую объединились все бывшие монахини Серафимо-Дивеевского монастыря и часть монашек других монастырей, проживающих в городе Муроме.

Вопрос: Откуда вам известно о существовании в городе Муроме нелегального женского монастыря общины?

Ответ: После закрытия Серафимо-Дивеевского монастыря, в каком это было году, сейчас не помню, часть бывших монашек этого монастыря во главе с бывшей игуменьей Александрой [«Александрой» вставлено позднее между строк] переселились на жительство в город Муром, где они поселились группами по несколько человек. В 1945 году, когда я приехал из заключения на жительство в город Муром и в один из дней пришел в Благовещенскую церковь, (где) встретился с настоятелем этой церкви Вениамином Дашкеевым. Он меня как бывшего Муромского епископа пригласил на чай к бывшей послушнице Серафимо-Дивеевского монастыря Анне Ефимовне Бариновой, с которой я был знаком еще до своего ареста.

В этот же день, после окончания службы в церкви, ко мне подошла Баринова, которая уже сама пригласила меня к себе на чай. Во время чаепития Баринова мне сказала, в присутствии схимника Крутень Саввелия, что бывшая игуменья Александра, умирая, завещала сестрам-монашкам избрать ее вместо себя игуменьей, а всех монашек поручила покровительству Дашкеева, и что Дашкеев благословил этот выбор. Сестры-монахини избрали Баринову игуменьей и избрание записали на иконе, где каждая монахиня поставила свою подпись. В последствии факт избрания Бариновой игуменьей и записи избрания на иконе мне в беседе подтвердили бывшие монахини Серафимо-Дивеевского монастыря, работавшие вместе со мной в поликлинике. Саламатова Елизавета и другая по имени Мария, фамилию ее не знаю, проживает на квартире вместе с Саламатовой. Я тогда Саламатовой и Марии задал вопрос, почему Баринова стала вместо Анны Марией. На это они мне ответили, что Баринова приняла тайный постриг в монахини с именем Марии, и что они лично участвовали в выборах ее игуменьей вместо умершей Александры и учиняли свою роспись о ее выборе на иконе. Когда и при каких обстоятельствах Баринова была избрана игуменьей и кем она была тайно пострижена в монахини, Саламатова и Мария мне не говорили. Схимник же Крутень Савватий в одной из бесед мне рассказал, что Баринова, вскоре после выборов ее игуменьей, под давлением Дашкеева приняла тайный постриг в монахини, и что этот постриг совершил Ковровский епископ Зиновий, дав ей имя Мария.

Какая конкретно структура этого монастыря общины, я не знаю, но у них есть два человека «духовницы-старицы» и послушницы [слово нрзб.] этого монастыря-общины делают тайный постриг в монашество.

Вопрос: Перечислите руководителей монастыря и рядовых членов?

Ответ: Руководителем монастыря является игуменья Мария – Баринова Анна Ефимовна, тайно пострижена в монашество в период войны Советского союза с Германией, в каком году, не знаю. Духовными советницами монастыря-общины являются схимницы Анатолия, фамилию ее не знаю, и Щербакова, имя, отчества не знаю, по специальности врач-психиатр. Ближайшей же помощницей игуменьи Марии, как я буду в дальнейшем называть Баринову, является Арцыбушева Наталья Петровна, в монашестве Феофания, которая ведает всей перепиской монастыря-общины.

Рядовыми членами монастыря-общины являются:

1) монахиня Ефания, занимается печением просфор для церкви, 2) Гудеева Евгения, работает псаломщиком Благовещенской церкви, проживает в Муроме, адрес точно не знаю, 3) Саламатова Елизавета, проживает в Муроме около поликлиники, в которой работала санитаркой, 4) Мария, фамилию и отчество не знаю, проживала вместе с Саламатовой, работала тоже в поликлинике санитаркой. Затем две монахини, фамилии их я не знаю, находятся и проживают в доме у игуменьи Марии в качестве прислужниц, и две монахини прислуживают схимницам Анатолии и Щербаковой, фамилии их я тоже не знаю.

Вопрос: Кто из числа вышеуказанных лиц подвергался репрессиям со стороны органов Советской власти?

Ответ: Кто из числа названных мною лиц подвергался репрессиям со стороны органов Советской власти, мне неизвестно.

Вопрос: Перечислите города и населенные пункты, в которых имеются отделения монастыря-общины?

Ответ: В каких населенных пунктах и городах существуют отделения монастыря-общины, мне неизвестно. Со слов Дашкеева и Крутень Савватия мне известно, что когда игуменья Мария в 1946 году ходатайствовала перед Патриархом об официальном открытии Серафимо-Дивеевского монастыря, то Муромские монахини ездили для сбора подписей для ходатайства в Москву и Ленинград. Других подробностей этого дела мне неизвестно.

Вопрос: На какие средства существует монастырь?

Ответ: Часть членов общины-монастыря работает в Советских учреждениях, а игуменья Мария, Арцыбушева Наталья, Щербакова, схимница Анатолия и 4 человека из прислужниц нигде не работают. Арцыбушева занимается вышивкой и изготовлением митр, которые она ездила продавать в Москву, а также прислужницы Марии занимаются печением и продажей в церкви просфор. Имеется ли у них общая касса, и вносят ли члены в эту кассу определенные суммы денег, мне неизвестно. На какие средства существуют они, я так же не знаю.

Вопрос: Кто из духовенства, особенно из высшего, оказывает материальную помощь монастырю в настоящее время?

Ответ: Об этом мне также ничего не известно.

Вопрос: Кто осуществляет тайные постриги в монашество и кто именно был пострижен?

Ответ: Выше я уже показал, что игуменья Мария была тайно пострижена Ковровским Епископом Зиновием, Арцыбушева Наталья Петровна, с именем Феофания, доктор Щербакова с именем Серафимы, Толида (имя) с именем тоже Серафимы были пострижены Дашкеевым, о чем мне говорил Крутень и жительница города Мурома Александрова Анна Ивановна. Откуда им это известно, я не знаю. Пострижены они были Дашкеевым после войны. Проживавший в городе Муроме безместный священник Пимен Извеков (который) в 1946 году тайно постриг в монахини с именем Игнатии Сухову Ирину, за что, якобы, получил от нее сапоги и шубу. Об этом мне известно от дьякона Суздальцева Василия Васильевича и от Александровой Анны Ивановны, в прошлом, тоже монахини. Щербакова, кроме того, пострижена в схимницы, не знаю только с каким именем, Владимирским епископом Анисимом, о чем он говорил мне лично летом этого года.

Вопрос: Расскажите подробнее, кто такой Крутень Савватий.

Ответ: С Крутень Савватием я познакомился в 1945 году в первый мой приход в Благовещенскую церковь, где он иногда совершал богослужение и исполнял некоторые требы. В течение трех месяцев он проживал на квартире у игуменьи Марии, а затем от нее перешел на частную квартиру. С Крутень я часто встречался в церкви и один раз, как указано мною выше, во время чаепития у Марии со слов Дашкеева мне известно, что Крутень в прошлом был игуменом, в Муром прибыл во время войны из заключения, в Муроме же он был пострижен каким-то Ануфрием в схиму. В настоящее время, якобы, проживает в городе Одессе.

Вопрос: Какие связи поддерживают монашки монастыря-общины с церковниками, проживающими в других областях СССР, и в частности с Галуновым Михаилом, Серафимом Шустовым, Пименом Извековым и Бариновой Степанидой Ефимовной?

Ответ: О связях монашек монастыря общины с церковниками других областей мне ничего не известно. Некоторые Муромские монашки, посещая Троице-Сергиевскую лавру (гор. Загорск), где дьяконом служит Серафим Шустов, и город Москву, где Михаил Галунов является настоятелем церкви Пимена, останавливались у них ночевать. С какой еще целью они ездили к Шутову и Галунову, я не знаю. Баринова Степанида Ефимовна вместе с Галуновым работает в церкви Пимена, кем именно, я не знаю. Баринова Степанида Ефимовна является сестрой игуменьи Марии, и я несколько раз видел ее в Муроме в моменты ее приезда из Москвы. О посещении Муромскими монашками Шутова и Галунова мне известно со слов Саламатовой Елизаветы, со слов моей квартирохозяйки Лукиной Глафиры Ивановны. Больше по этому вопросу показать ничего не могу.

Вопрос: С кем из репрессированных церковников поддерживают связи монашки монастыря-общины?

Ответ: С кем из репрессированных церковников поддерживают связи монашки монастыря-общины, я не знаю, за исключением Шустова Серафима, который во время войны находился в заключении. О характере с ним связи я показал выше. В городе Муроме в доме, принадлежащем монахине Шутовой Анне Васильевне, проживает высланный в 1933 году в город Муром бывший профессор Казанской духовной академии Петров Николай. Шутова сама проживает в Москве, а дом отдала Петрову в бесплатное пользование, о чем мне говорил священник Данилевский Иллиодор. О связях с подвергавшимся репрессиям Крутень Савватием мною даны показания выше.

Вопрос: Каковы политические убеждения участников этого нелегального монастыря-общины и его руководителей Бариновой, Щербаковой, Арцыбушевой и других?

Ответ: Ни с кем из участников этого нелегального монастыря-общины беседовать на политические темы мне не приходилось, поэтому их политические убеждения мне неизвестны.

Вопрос: Какова конкретная враждебная деятельность монашек монастыря общины?

Ответ: Об этом мне также ничего не известно.

Вопрос: Какова роль в этом монастыре священника Дашкеева?

Ответ: Выше я уже показал, что по духовному завещанию игуменьи Александры и с благословения Дашкеева Баринова Анна Ефимовна была избрана игуменьей, а затем под его давлением она приняла тайный постриг в Монашество, а также он сам делал тайные постриги, о чем я тоже показал выше. О том, что [ «что» вставлено между строк] Баринова была избрана игуменьей с его благословенья, он об этом говорил мне сам лично в одной из бесед после моего приезда в Муром.

Вопрос: Каковы политические убеждения Дашкеева, и какую враждебную деятельность он проводит в настоящее время?

Ответ: О политических убеждениях Дашкеева и его враждебной деятельности в настоящее время мне ничего не известно, так как бесед на политические темы у меня с ним никогда не было. Только в одной из бесед Дашкеев в 1946 году мне сказал, что «сейчас у власти коммунисты, и на их стороне сила, [зачеркнуто «не»] будем им служить, а когда не будет коммунистов, то тоже жить будем хорошо».

Протокол допроса мною прочитан, записан с моих слов верно.

[Подпись:]

Допросил: ст. следователь ст. лейтенант А. Усанов

Памятная записка протоиерея Вениамина Дашкеева³⁵

Преосвящ. Зиновий по требованию о. Вениамина совершил постриги в мантию

1. Баринову Анну Ефимовну с именем Мария.

Тайно возведена в сан игумении:

2. Щербова В. В. – в мантии Серафима,

3. Тутова Анастасия – ман. Евфимия.

Схииг. Савватий

В нижней слободке 2. в мантию,

в Карачарове 2,

в Муроме 2 схим.

Постриги иермонаха Пимена (Извекова)³⁶.

1. Сухова Ирина сразу в схиму с имен. Игнатия,

2. Лаптеву Анну – Мария ,

3. Глыбину – у Глыбиной муж и дети. в настоящ. время уехала к мужу.

Постриги Вениамина Дашкеева (с [19]38 г. – [19]48 г.)

1. Курбатова Татьяна /в рясофор... в мантию: Серафима,

2. Шербакову Елиз. – Магдалина,

3. Арцибушеву Натал. – в мантию Феофания,

4. Гурову Екат. Петров.,

5. Хныкину Мар. Ив.

Памятка о. Вениамина Дашкеева о совершенных постригах

Монахиня Анатолия (Коняева)

Письмо монахини Анатолии (Коняевой)³⁷ В Верховный Совет СССР

Монахиня Анатолия (Коняева Анна Михайловна) восьмилетней девочкой была определена в Серафимо-Дивеевский монастырь. Музыкально одаренная, имела абсолютный слух, играла на фортепьяно и хорошо пела, уже в 14 лет регентовала хором девочек на левом клиросе. В 1911–1916 гг. она – регент хора на Московском подворье Дивеевского монастыря. После закрытия монастыря с 1927 г. жила в Муроме, регентовала в Благовещенском храме. Арестована в ноябре 1937 г., проходила по делу протоиерея Павла Устинова «по обвинению в членстве в Муромской церковно-диверсионной контрреволюционной организации, антисоветской деятельности, направленной на свержение существующего строя, участии в нелегальных антисоветских сборищах». Содержалась во владимирской и нижегородской тюрьмах. Приговорена по ст. 58 п. 10, 11 к десяти годам в ИТЛ. Отбывала срок в северных лагерях. Работала на птичнике. Осенью 1947 г. вернулась в Муром, как и прежде, исполняла регентское послушание. 31 декабря 1949 г. – повторный арест. Владимирская тюрьма. 3 февраля 1950 г. приговорена ОСО по ст. 58–10 и 11: ссылка на поселение. Отбывала ссылку на Аральском море. Там же пострижена в мантию находившимся в ссылке архимандритом Серафимом (Крутенем). После смерти Сталина в августе 1953 г. написала прошение о помиловании.

1954 г. – возвратилась в Муром. 22 апреля 1955 г. Судебная коллегия Верховного Суда СССР реабилитировала ее по делу 1937 г. В Муроме исполняла регентское послушание до 1978 г. Публикуется аутентично оригиналу.

Празидиюму верховного совета союза СССР

товарищу Варашилову

Г-ка Коняева А.М., проживалощая

Кзыл-орд-обл. Уральск, Московская ул. 9.

ЗАЯ[В]ЛЕНИЕ

Г-ка Коняева Анна Михайловна родилась 1894 года января Рязанской обл: Колыбельский р-н, село лиховое. Мать моя Феврония Михайловна умерла оставила меня 3 лет отроду отец Михаил Иванович Коняев женился на девушке, меня бабушка Елена мамина мать взяла к себе чтобы молодым людям не мешала и воспитывала меня с 10 лет. А потом меня отдала в монастырь Горьковской области. Дивеев. Я тамо жила с 1904 до 1927 года. Пока монастырь инулировали потом переехала в г. Муром Владимир. Красноармейский пер. д. 11 жила тамо до 37 года. И вот появилас какая то Надя ея тут фамилию не знаю 30 апр. Спрашивает меня. Вот я говорит мне приехала к сестре она уехала в командировку нет ли у вас местечко я ей говорю нет у нас очень тесно нас 5 челов. А небольшая комната, а в церкви прикладывается к иконам женщина Александра Ивановна я к ней и обращаюсь. Алек. Ив. Нет ли у вас местечко вот приехала Надя из Горькова, а сестра ее уехала в командировку, а она меня спрашивает а вы ее знаете, а я как вы, но она взяла на нидельку, а она живет 1 и 4, а Ал. Ив. стала волноваться какую ты мне посоветовала Надю взят она непрописывается и не уезжает, а ее все спрашиваю Надя скоро сестра приедет она меня все обманывала то 15, то 24 а потом она пришла на 5 нед. Я спрашиваю Надя сестра приехала она говорит вот 15 я грешная не вытерпела и сказала, у тебя никокой сестры ты соглядатка, она разозлилась, глаза вытращала и говорит я тебя засажу, к ящику подошла и тамо говорит я ее посажу я все ждала но враз не забрали а 30 ноября взяли и она нам хвастала Бог знает чево и правды не одного капельки нет.

Монахиня Викторина (Коренева)

Каких то Архиереев протоиереев написали а я их и не знала стаканы какия то с ними пила да восстание какое то делала у меня ни одного знакомого никогда небыло. Меня служащи с кем в церкви служили. Никаких заговоров никогда не с кем небыло вот. А меня и посадила 10 лет в лагерях была и не знала што завика, я поняла она наговорила небылицу, а когда 49 года 31 дек. Вечер. Зимой вторично пришли да Вовладимир привезли прочитали мою вину за что я 10 лет сидела ешо ктознает чево и написано стаканы пила и што как вед можно хвастать то на человека. Я говорю нечево я этова неделала – а они говорят ты сама расписалас и правда я расписала но они мне нечитали вины мою с таким натиском поневоле распишися.. пришол начальник а следователь говорит она несознается а мне и нечево сознаваться спрашивает то чево я неделала а он вынул револьвер и говорит за груд взял к стенки а я сказала ему у стенки и ево ктой то позваль. Я и тут же и расписалас чтобы не допрашивали. Все равно онинам неверят, а написали то знаей чево. Я вас прошу будьте Вы долготерпеливы прочитайте вы мое письмо и будьте милостивы к этому прошению и до сего время я пока живу в г. Аральске Кзыл-орд. Обл. ул Московская 9 сыльная сослали навечно. А я Вас прошу милости Вашей хватит за клевету сижу 14 год наврала на меня эта Надя дай ей добрая здоровье прошу извинение что Вас я ничтоже беспокою я малограмотная не к делу пишу простите и прошу помилуйте меня. В Рязанской обл. где я родилась родныя все померли мне то уж 60 лет пора помирать в Муроме все подтвердят что я этого нечего не делала.

1953 год. 11 августа Коняева

Письма монахини Викторины (Кореневой)

Сестры Кореневы родились в Санкт-Петербурге. Ксения Яковлевна, в постриге монахиня Викторина, 1896-м, Вера Яковлевна, в схиме Афиногора, в 1897-м. Отец Яков Викторович дворянин, служил у братьев Нобель и К°, владел имением в Новгородской губернии. Он был убит в октябрьские дни 1905 года во Пскове, мученически скончался от 36 ножевых ранений. Семья была знакома с Иоанном Кронштадтским. Мать Евгения Николаевна Васильева – дочь почетного гражданина. Сестры окончили Константиновскую гимназию и педагогический институт: Вера – физико-математическое отделение, Ксения – филологическое. Обе работали библиотекарями. Уже с юности сестры не стремились к светским развлечениям. Серьезные, вдумчивые, склонные к духовной жизни, они путями господними шли к монашеству. Сестры стали живыми свидетелями страшных революционных и послереволюционных лет, пережили трудное время раскола в Церкви. В эти годы им был послан воистину замечательный наставник – о. Викторин Добронравов, память о нем сестры сохраняли всю свою жизнь.

Викторин Михайлович Добронравов (1889–1937) окончил Санкт-Петербургскую духовную семинарию и экономическое отделение Петроградского политехнического института. С 1919 г. протоиерей, настоятель церкви Свят. Николая Чудотворца при Убежище престарелых сценических деятелей Русского театрального общества на Петровском острове Петрограда.

Образовал братство из представителей интеллигенции и послушниц закрытого Иоанновского монастыря. Приход всегда находился в юрисдикции патриаршей церкви, даже когда после 1923 г. почти все приходы стали обновленческими. Как духовник, имел много духовных чад, с которыми ездил по святым местам, устраивал просветительские беседы.

Осенью 1927 г. стал активным участником зарождавшегося «иосифлянского» движения. Вошёл в состав совета, ставшего коллегиальным руководящим органом «иосифлян» при владыке Димитрии (Любимове), управлявшем Ленинградской епархией. В сентябре 1930 был арестован по делу «Всесоюзная организация Истинно-Православная Церковь», на многократных допросах держался стойко, виновным себя не признал. Был приговорен к 10 годам лагерей.

Сначала отправлен в Сибирь (Мариинский лагерь), где находился на общих работах, затем отбывал срок в Беломоро-Балтийском лагере, где вначале работал на строительстве канала, а после окончания фельдшерских курсов был фельдшером.

Освободился досрочно «по зачетам» в декабре 1936 г., 6 августа 1937 г. снова арестован по уголовному делу о «контрреволюционной организации», приговорен к расстрелу. 28 декабря приговор приведен в исполнение.

Постановлением Священного Синода Русской Православной Церкви от марта 2004 г. прославлен в соборе совомучеников и исповедников Российских.

Среди духовных чад о. Викторина распространилась легенда: в одном из лагерей, где о. Викторин отбывал срок, их привезли в лес пилить деревья. Вечером машина за ними вовремя не пришла. С наступлением сумерек появились волки, и отец Викторин подставлял спину, чтобы помочь взобраться на дерево своим собратьям, и волки растерзали его. Якобы так он погиб.

Правда, другая молва гласит, что случай с волками был, но кончился не так трагически. И только гораздо позднее были обнаружены дела, в которых открылась правда об о. Викторине. Волки были, но другие...

Вера Коренева, схимонахиня Афиногора, чьи письма публикуются далее, писала об о. Викторине духовному отцу Анатолию Яковину с большой любовью. В годы раскола отец Викторин и его духовные чада выбрали свой путь, обрекший их на страдания и муки. Все они прошли тюрьмы и лагеря. Сестер Кореневых в 1930 г. осудили на три года по 58-й статье. Ксения отбывала срок в Новосибирске, а Вера – в Карлаге. Матушки, пройдя долгий путь скитаний, путями господними встретились в Муроме с дивеевскими сестрами и стали монахинями Дивеевского монастыря в изгнании.

Письма сестер публикуются впервые. Сохранена орфография оригинала. Эти письма – монахини Викторины и схимонахини Афиногоры – сохранила келейница м. Афиногоры монахиня Анатолия (Татьяна Михайловна Лещенко), жившая в селе Великодворье при храме Святой Параскевы, где протоиерей Анатолий Яковин приютил нескольких монахинь разогнанных монастырей. Понятно, что ни адресаты писем, ни даты, если они не были указаны, не сохранились, и в письмах нельзя разобрать некоторых слов. В 1981 г. после смерти сестры, мон. Викторины, мать Афиногора перебралась в Великодворье, продав муромский дом на улице Экземплярского – дом, стоявший на том месте, где, по преданию, некогда жила святая благоверная Феврония Муромская и где снова должны были поселиться монахини. В 1993 г. схимонахиня Афиногора отошла ко Господу.

На день св. Николая м. Рафаила видела во сне о. Викторина. Конечно, она его никогда не видала, знает о нем только по нашим рассказам. Она видела, что о. Викторин был у нас, молился перед большим аналоем, и с ним был очень благоговейный человек, духовный ли его сын или послушник. В лицо она его не видела, но знала, что это о. Викторин. С одной стороны стояли мы с сестрой, а с другой – м. Рафаила, причем она подошла поближе к о. Викторину, чтобы лучше слышать. Проснувшись, м. Рафаила не помнила о чем молилась, но только все пели. О. Викторин потом обернулся и сказал, что мы поем неправильно, что надо петь так, как в церкви.

Дорогая моя, родная Лелечка!³⁸ Пишу тебе снова в день, связанный с такими хорошими [...] для нас с тобой. Целую тебя радость моя и благодарю за письмо от 25/6, которое получила на днях. У вас теперь (наверное) страшная жара, у нас [...] гораздо прохладнее, [...], и значительно больше дождей. Я так же, как и ты, почти не бываю на воздухе. У нас ведь тоже нет (тени), а ты (знаешь, что) сердце мое не переносит солнца. Кроме того, сидеть на [...] и наблюдать жанровые картинки [...| жизни удовольствия не доставляет, а выходить за зону разрешается только по какому-либо делу, да и устаю я так, что в перерыв хочется отдохнуть, какое уж тут (гуляние). Я ведь так же, как и ты, не люблю праздного гуляния. С трудом успеваю сделать для себя все необходимое – постирать и починить. Сегодня у меня очень хорошо на душе, особенно утром, наверное, мамочка и бабуся вспоминали. Пишу тебе карандашом, потому, что лежу в постели вот уже 5-ый день. Сегодня уже лучше, завтра, наверное, выйду на работу. Лежала все время в бараке. Мои товарки заботились обо мне, да и медицинская помощь у нас хорошая. Как видишь, скоро поправлюсь. Ем все время мамочкин рис, да чернику. Спасибо ей за ее заботы.

Лелечка, ты ведь неверно рассчитала, что полгода няне было 25/6, она скончалась 26/6, значит, полгода ей будет 26/7. Я (нарочно) еще раз посмотрела мамино письмо, где она сообщает (эту) печальную весть.

Знаешь, родная моя, мне столько нужно рассказать тебе, что никакое письмо не вместит. Я тоже всегда в тревоге за мамочку, когда долго не получаю писем. Вот и сейчас давно уже нет письма, последнее было от 22/6. Жду со дня на день, а все нет.

Посылаю тебе еще мои последние стихи. Не могу я не поделиться с тобой, ты ведь всегда первая читала мои стихи. Получила ли ты от мамочки стихотворение, которое я ей написала? Знаешь, я как-то еще больше и [письмо обрывается].

Христос посреди нас!

Отец Владимир, дорогой о Господе!³⁹

Что-то вот сегодня после молитвы святому великому апостолу любви глубочайшему богослову и тайнозрителю захотелось мне написать Вам. Он ведь звал и ныне зовет всех идти ко Христу. Жизнь только во Христе. Мы – человеки, все грешим, но дано нам покаяние. Время кратко. Господь долготерпелив, но мы не знаем, когда Он позовет нас прекратить земное странствие. Мы должны дорожить каждой минутой, не откладывать возвращения на тот путь, на который призваны.

Настало время и Вам восстать от тяжелого греховного сна, воскреснуть душой и идти снова по тому пути, на который устремились в молодых годах. Враг спасения нашего крепко ухватился за Вас, но ведь он давно побежден. Господь видит вас, видит, что в сердце человека, восстаньте на борьбу пока еще не поздно, не дайте радости врагу, сбросьте его путы.

Молитесь великому апостолу Иоанну Богослову, он страшен врагам, он поможет Вам.

Вспомните, что говорила Вам наша дорогая м. Рафаила: «Бойтесь тщеславия». Теперь уже враг, уловивший Вас, все отнял у Вас, нет больше почвы для тщеславия, но ведь это Господь попустил Вам, чтобы стяжали Вы смирение и обрели чистоту душевную и воскресли для жизни в Боге. Не унывайте, не дайте радости врагу. Господь приходил на землю, чтобы спасти грешников, всех призывал к покаянию. Верьте милосердию Божию, надейтесь на помощь Его. Читайте кажлый день Святое Евангелие, там найдете все нужное для души.

Терпение есть плод Св. Духа. Господи, даждь ми терпение, Великодушие и кротость. Любовь и скорбь производят терпение. Терпение производит опытность. Терпение необходимо для наследования обетования.

«Сыне даждь ми сердце твое». И апостол говорит: «Христос да будет мысль твоя, упражнение твое, помышление твое, ибо таким образом всегда пребудешь в любви Его и тако он будет в сердце твоем и пребывая в сердце твоем, блаженною сотворит тебя на небеси.

Из Ефрема Сирина

Горе тебе, душа, что не выносишь никакой скорби, причиняемой тебе братом, ни даже слова обидного, но тотчас вступаешь в противоречие и оправдание (сопротивление) и за сие теряешь венец терпения и кротости и будешь навеки осуждена с памятозлобными.

Придет Жених, и мы будем искать елея, и не найдем его и останемся за дверьми. «Блюдите убо, како опасно ходите, искупующе время добрыми делами и покаянием, яко дние лукави суть».

Развернется свиток дел наших...

Кому не страшно ожидание?

Тому, кто ожидает будущее с твердой верой в Промысл Божий, с живым упованием на Его благость и Премудрость.

Все зависит от того, как употребляем мы свое время настоящее. Время не безмолвно: «День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум».

Надо все дела, мысли и чувства направлять к вечности.

«Объятия отча отверсти ми потщися: блудно мое иждих житие, на богатство неиждиваемое взирая щедрот Твоих, Спасе: ныне обнищавшее мое да не презриши сердце. Тебе бо, Господи, со умилением зову: согреших на небо и пред Тобою».

Какие сладостные для сердца грешного слова! «Объятия отча» отверзлись тебе, но ты грешишь, продолжаешь грешить, ибо не может воздержаться от греха душа, навыкшая слушать словеса лукаваго. Но, «богатство щедрот неиждиваемое», и у Господа нет отказа в милости и прощении грешнику, приходящему к Нему и вопиющему в сердце своем с покаянием о прощении. Согрешила, согрешаю ежечасно, ежеминутно пред Тобой, Господи, согрешаю и делом, и чаще словом, а в мыслях непрестанно. Сердце мое обнищало, обнищало от благодати Духа Твоего Святаго, ибо не храню, не умею хранить, и те жемчужинки, дары Святого Духа, которые посылаешь Ты мне, Премилосердный Боже, по неизреченному человеколюбию твоему, не желая смерти грешника, но всем желая спастись, хоть и недостойна я сего великого милосердия Твоего и дара, но этими жемчужинками Ты показываешь грешной душе, как вожделенны дары Твои, с коими ничто сравниться не может, а что ждет нас там в Царствии Твоем, в которое Ты всех зовешь! Воистину это сокровище неоценимое, за которое все земное, тленное необходимо отдать, ибо все это ничто перед благими дарами Твоими, обещанными любящим Тя. Господи, не презри обнищавшего сердца моего, но прими мя в покаянии, омый мя слезами моими и не лиши меня, грешную и недостойную, милости Твоей, возроди сердце и душу, оскверненную грехом. Помоги, Господи, при каждом грехопадении, тотчас приносить Тебе, Господу Спасителю моему, покаяние, не коснеть во грехе, но тотчас вставать по падении, да ничто не заглушает голоса совести моей. Возгрей любовь к Тебе, Господу моему, в охладевшем от греха сердце моем. Чувствую, как малейшее движение недовольства или неприязни к кому-либо в сердце моем лишает меня молитвы, даже дерзновения, не смеют уста мои произнести святых слов молитвы, пока не очистится сердце покаянием. А еще чаще суетные помыслы, какое-либо лукаво скрытое тщеславие, опустошают душу и сердце, охлаждают его. Господи, прими меня в покаянии, прости меня, прости меня грешную, «согрешила на небо и пред Тобою».

28/11.11/12 57

Иногда вдруг так ясно вспоминается какой-нибудь грех, словно среди тьмы блеснет молния, и на мгновение ясно увидишь все окружающее. Так вот бывает и с душой. Забыла, совсем забыла, не помышляю и не вспоминаю, но вдруг какая-нибудь мысль озарит прошлое и ясно вспомнится грех перед умственным взором.

Так вот, наверное, будет и после смерти, когда предстанем перед очами Божиими, вспомнится все, все забытое, забытое, м.б. и очень давно, и совесть обличит нас. Если бы имели истинный страх Божий, боялись бы греха, внимательнее следили бы за движениями сердца нашего и малейшими помыслами, могли легче приносить покаяние Господу и не отягчали бы душу забытыми грехами.

Письмо Викторины (Кореневой) отцу Тихону Пелиху

Отец Тихон Пелих

Письмо о. Тихону Пелиху⁴⁰

1 мая 1975 г.

Христос Воскресе!

Воистину Воскресе!

Поздравляем мы Вас, дорогой и глубокочтимый батюшка, со Светлым Праздником Воскресения Христова, «когда всяка тварь веселится и радуется: яко Христос Воскресе, и ад пленися». Желаем Вам в добром здравии встретить и провести все Светлые дни Праздника Праздников. Как-нибудь напишу Вам письмо, сейчас времени мало, да и сердце мое опять хуже. Причащалась вчера, на сегодня отложить не решилась. Дорогую Татьяну Борисовну поздравляем с Великим Праздником Воскресения Христова, целуем и желаем здоровья. Просим Вашего благословения и святых молитв.

С любовью о Господе,

всегда помнящая Вас Викторина с сестрой.

Воспоминания и письма схимонахини Афиногоры (Кореневой)

Письма были сохранены, как уже указывалось, келейницей м. Афиногоры монахиней Анатолией. Адресаты писем не указаны. Ясно, что первое и некоторые другие в первой части подборки написаны по просьбе о Анатолия (Яковина). Во второй части подборки – письма, написанные непосредственно ему. Эти письма также публикуются по оригиналу с сохранением орфографии источника. Единственное изменение – слова, которые во многих случаях м. Афиногора сокращала для краткости, даны полностью.

Священник Анатолий Александрович Яковин, адресат этого и многих других писем, был назначен настоятелем храма Святой Параскевы в селе Пятница, оно же Великодворье, расположенном на границе Владимирской и Рязанской областей, в 1972 г., после смерти священноисповедника о. Петра Чельцова. О. Анатолий стал достойным продолжателем дела своего предшественника. К нему потянулись люди из Владимира, Рязани, Москвы, Питера, с Урала. В Великодворье нашли приют престарелые монахини из разоренных монастырей. В их числе была и схимонахиня Афиногора.

По местному преданию, о. Петр Чельцов незадолго до кончины прозорливо говорил о том, что у них будет новый священник, более сильный, чем он, который ляжет в его могилу. В октябре 2000 года мощи о. Петра были упокоены в храме, а вскоре в автомобильной катастрофе погиб отец Анатолий (и его похоронили в прежней могиле о. Петра). Он вез в Дивеево гостью из Австралии.

†

[Жизнеописание] Дорогой мой родной батюшка, я поняла, что Вам хочется узнать про меня все с детства. Я Вам напишу, только как бы Вас не утомить; я напишу больше чем в тех письмах, потому что не помню, что писала. А жизнь длинная.

Отец мой был из потомственных дворян (я только недавно сожгла свою старую метрику о крещении). Родители его проживали в Кронштадте и были знакомы с о. Иоанном Кронштадтским. Но я мало знаю о нем, больше знаю о маминых родных. Знаю, что у Кронштадтской бабушки, как мы ее звали, было 4 детей, две дочери и два сына.

Она – моя крестная мать и меня хранится от нее иерусалимский образок – перламутровый «Хождение по водам». Звали ее Екатерина Львовна. Она была из богатого купеческого рода, а дедушка был моряк. Тогда по закону он не имел права жениться на девушке из купеческого рода, а он так полюбил ее, что ушел из действительной службы, ушел в интендантство и женился на ней.

Папа был старший сын, потом были дочери и младший сын Виктор, крестный моей сестры, который причинил много зла нашей семье. Вскоре дедушка бросил свою семью и папа, как старший, стал во главе и помогал бабушке поднять семью. У него было родовое лесное имение и он работал по лесному делу в Новгородской губернии.

Мамин отец был инженер-строитель. Он строил железную дороту в Грузии, так что мама все детство прожила в Грузии ло 10 лет, когда надо было учиться. Дедушка получил там тропическую малярию и по совету врачей переехал в среднюю Россию. Девочек, маму с сестрой, отправил учиться в Москву в гимназию, а жили они в пансионе, а мальчиков взял с собой, одно время он жил в Муроме и до сих пор этот дом сохранился (мама его нам показывала). По состоянию своего здоровья дедушка вскоре бросил службу, купил имение в Новгородской губернии и все туда переехали.

Вот там то мама и познакомилась с отцом, как рассказывала сестра свои предположения. Раньше устраивали дворянские собрания, куда приезжали родители со своими детьми. Вероятно, тут папа и увидел маму. Мама нам говорила, что дедушка терпеть не мог, чтобы его дочери были без дела, и мы как крепостные сидели за пяльцами и вышивали разные вещи, редко когда дед брал с собой куда-нибудь.

Вот отцу приглянулась наша мама и он посватал ее. Дедушка благословил, сказав ей: он хороший человек выходи за него. Но он был на много старше мамы лет на 13 или больше. Тогда в большинстве дети слушали родителей и мама вышла за него замуж. Венчались в сельской церкви в Оксочах, и сразу же поехали в Ленинград, где жил отец без семьи, семья все время жила в Кронштадте. И дорогой он объявил маме, то, что скрыл от дедушки, что у него была незаконная дочь. Маму, конечно, это сразу ошеломило, но она приняла это покорно как волю Божию.

Это все узнала моя любознательная сестра спросив маму, а что это была за девочка, которая уже большая и с нами иногда играла. Звали ее Варварой. Вот мама ей и рассказала. Никто кроме мамы не принимал участия в бедной девочке. Мама хотела ее даже удочерить, но что-то помешало и ее устроили к одной портнихе, чтобы дать ей заработок в жизни. Но Господь, промышляющий о всех, вскоре взял ее к Себе, т. е. она умерла. И так мы жили, и вскоре папа решил построить дом в лесу в имении, и вскоре все было сделано, дом был в финляндском стиле и мы поехали туда на лето.

Дом стоял прямо в лесу, не было даже маленького заборчика, только пни от срубленных деревьев. Сарай, где стоял наш тарантас, и караульная изба. Спереди маленький лесок, куда нас пускали одних и речушка Каменка, а сзади густой смешанный лес, сначала наш, потом казенный намного верст.

Схимонахиня Афиногора (Коренева)

Ближайшая деревня была верста от нашего дома. Церковь, школа, больница были за 20 верст. Мы очень подружились с крестьянами и в воскресные дни девчата приходили к нам играть, а бабы приходили к маме излить своя горя и полечиться. С нами всегда ездил наш кучер Василий Ильич, потому что папа бывал только наездом. У него были дела. Жили подолту, но на зиму всегда приезжали в город. Хорошее это было время. Вот мы с сестрой и полюбили природу, особенно лес и бродяжили по лесу. Но в большой лес нас одних не пускали, только с Василием Ивановичем. Дом был не освящен, и няня наша всегда дрожала, что дом сгорит. Там очень были сильные грозы и всегда горели от молнии деревья в лесу.

Вскоре случилась семейная драма, от нас все скрывали, виновником которой был брат отца Виктор. Он был значительно моложе отца, военный моряк и обратил внимание на маму, которая была красивая; тут то все и пошло. Нас иногда отправляли к маминой сестре, но няня была неисходно при маме, как свидетель. Она знала все, был верный преданный человек старше мамы, ей было 40 лет, вдова бездетная, прожившая с мужем не больше 3 лет. Мама боялась, что он может убить, так как у него, как у военного было оружие.

А в это время случился еще крах, папа разорился. Раз он читал газеты и вдруг затрясся, мама подхватила и увела в спальню. У него сделался нервный удар и я здоровым его не помню. Много он лечился, но всегда волочил одну ногу и говорил как с кашей во рту. Парализован был язык.

Оказалось, что бурей на озере Ильмене были разбиты плоты с лесом, а другие плоты в Неве были разбиты буксиром. Полное разорение. Вся жизнь пошла по-другому, перемена квартиры на маленькую, продажа всей обстановки, чтобы покрыть долги и все прочее. Все лошадиное хозяйство продано или отдано Вас. Ил. Он стал извозчиком.

Потом, когда мне было лет 6–седьмой, папа ушел от нас. Опять переживания, как бы он не отнял нас от мамы, тогда ведь и жена и дети все были в паспорте отца. И мы с сестрой боялись каждого звонка, не за нами ли.

Мама не дремала и выхлопотала себе отдельный паспорт и нас туда вписали. Перед этим папа еще украл мамины деньги. Церковного развода не было. (Может быть это грешно, что я пишу, чужие грехи, но Вы батюшка мой духовный отец и пишу все тайны. Конечно, отец был больной.)

Недолго он прожил без нас, в 1905 году, мне было 8 лет, его убили бандиты. Он жил в Пскове в общежитии и там всех 8 человек зарезали. У отца было 36 колотых ран – мученическая кончина. Хоронили на казенный счет. Это было осенью 30 октября ст. ст. Помню, мама пришла к нам в детскую и сказала, собирайтесь, пойдем в церковь служить панихиду, ваш отец умер.

На меня это известие мало подействовало, я его не любила. Как-то у меня сложилось впечатление, что он плохой. И я всегда очень переживала, когда говорили старшая дочь вся в маму, а младшая в отца. Это мое больное место. Потом я успокаивала себя, чем я виновата, что я в отца, не я его выбирала себе в отцы. Должна сказать, что мама всегда говорила, что ваш отец хороший человек, чтобы у нас не было к нему неприятного чувства. Да и папа больше любил сестру, а меня не любил, потому что ему хотелось мальчика, а родилась девочка.

Все эти события были с нами, что мы были без Церкви, Господь призывал. Потом годы учения, маме имение досталось, и она его продала, когда мы учились, дом наш сгорел, когда был продан. Учились мы на казенный счет. Маме предлагали устроить нас в институт на казенный счет, но она отказалась. Не долго она платила за нас за учебу, сначала сестру перевели на казенный счет, а потом и меня.

Сестра была умная, развитая, способная ученица в классе. Ее сочинения всегда прочитывали. От отца она унаследовала способность к языкам. Отец знал много языков и бывал за границей, был и в Испании, смотрел бой быков, и во многих государствах. А я совсем к этому не способна.

Все-таки мы росли дикарями, помню раз, мама повезла нас к папиному родственнику Фаминцыну⁴¹ академику. Там было много детей, играла музыка, они пели, играли, а мы стояли и глядели. Хозяйка пришла и увела в другую комнату, дала нам книжки с картинками и какие-то занятия и больше мама нас в общество не водила, а я и рада.

И в гимназии в младших классах я с удовольствием играла в переменках, а как стала делаться старше, их уж игры не интересовали, стали больше заниматься танцами, а другие прогуливались по коридору и вели умные разговоры. А я не пристала ни к тем, ни к другим и сидела все перемены одна в классе. Видно я с детства одиночка. Чем старше становились, тем больше стали думать о дальнейшей жизни. У сестры давно было решено, что она будет учительницей и поэтому поступит в наш же педагогический Институт. А я? Что делать не знаю – никчемная.

Господь печется обо всех, и о никчемных, и мне послал подходящую работу. Я как и сестра поступила в педагогический и-т, только физико-математическое отделение, оно легче, думаю, авось за эти годы я что надумаю, пока учусь.

Тут началась революция, тяжелые годы. Ряды учащихся редели. На первом курсе на физмате было 60 ч., на 2-м курсе – 30, на 3-м курсе – 3, а на 4-м я одна. И тоже хотела уходить, но декан мне сказал: «Вы учитесь на казенный счет и я Вас не отпускаю!» Пришлось остаться и ко мне одной приходили профессора, читали лекции. Тогда можно было посещать, что хочешь и я посещала только математические науки, а философию не ходила и профессора не приходили.

Кончаю 4-й курс, и ничего еще не придумала. 5-й курс практический надо уже давать уроки. Что делать? Сижу раз в нашем читальном зале и слышу, как дежурная говорит: «Вот ведь вздумала работать в библиотеке, а теперь не могу хочу учительствовать, а меня заведующая не пускает, найди говорит заместительницу». А я думаю, дай попрошусь, авось примут, все таки работа мне подходящая, говорить не надо. Сиди да работай. Вот я и говорю: «Нельзя ли мне быть Вашей заместительницей». Пошли к заведующей, она спрашивает: «Любите книгу? Возьму на месячное испытание». Взяла да я так 11 лет и отработала и больше бы работала, да мне за религию хотели дать волчий паспорт.

А заведующая посоветовала мне уволиться по своему желанию, что я и сделала. Работая в библиотеке, одна педагогичка вдруг заговорила со мной, а я тогда была далека от всего, и я немножко даже посмеялась. А она вдруг приносит мне книгу толстую: Собрание всех молитв Божией Матери, а одну даже подчеркнула «К кому возопию Владычице». Сама она хоть и не в монастыре, но в монашеском кружке была. Я поглядела книгу, поглядела на нее, а она говорит: «Я чувствую, что Вы будете наша».

Вот и сбылось ее пророчество. Господь ими же весть судьбами спасает всякого. И что же, то ли трудные голодные годы 18 и 19 и 20 обратили к Богу. Бывало придешь с работы спросишь у няни: «Есть что поесть». «Нет ничего». «Ну ладно я лягу». Лягу и конечно засну. Ведь голод был не день и не 2, а года 2, 3. Хлеба не давали, давали овес как лошадям, а на Страстной Неделе дали конские головы. И если ничего не было больше.

Помимо голода был еще холод, дров не было. Потом стали давать понемногу хлеба. Мама ходила к чухмани в Л-де и за великие деньги или за вещи покупала стакан пшена или гороху. А нас было 5 человек, мама, няня, м. Сергия (мамина мл. сестра тогда просто Таня), моя сестра и я. Сварят жиденькую похлебочку и ладно, да открыли столовые, где давали готовые обеды. Еще хорошо из деревни привозили ягоды, грибы, остальное отбирали.

Все пережили с помощью Божией и стали ходить в церковь. Недалеко от нас был храм «Скорбящей М. Божией». Потом началось другое – ереси. Одно воскресение мы с сестрой вместо обедни пошли искать православный храм. Куда не придем все разные новости, то престол посреди церкви, то царские врата открыты, то еще что-нибудь.

Так обошли все церкви поблизости и не нашли. Я говорю сестре вечером: «Пойдем к о. Викторину». Соседка наша его очень хвалила, он ее венчал. А уж какой красивый. Вот эта то красота меня и останавливала, мне нужно духовное, а не внешняя красота.

Он был черный, синие васильковые глаза, очень приятный. Ну что ж делать нечего, пошли с сестрой к красивому. Шла всенощная. Меня сразу окутала благодать; не взирая на красоту я стояла и молилась от души, благодарила Бога, что привел в этот храм. Вышли, я говорю сестре, нечего больше искать, сколько тут благодати. «Да больно далеко ходить». «Ну что ж». Вот и стали к нему ходить и стал он моим духовным Отцом. Всю нашу жизнь он переустроил на церковный лад.

Да должна сказать, что во время учебы мы с сестрой мало ходили по театрам, конечно денег было мало, да и интереса к ним особого не было. На балы никогда не ходили, даже на гимназический выпускной бал не ходили, т. к. на все каникулы, кроме Пасхальных, уезжали в провинцию к дяде мамину старшему брату – моему крестному. Последнее время он был управляющим в имении Рачинского и там он нам предоставлял все деревенские увеселения катания на лошадях, хождение на лыжах, гуляния, то что нам нравилось. Жена его была из крестьян, очень хлебосольная, добрая. Мы ее очень любили. Было у него 4 детей все значительно моложе нас и все уже умерли.

Пока учились, мы ежегодно говели на Страстной недели, а в церковь весь год не ходили. Когда настала Германская война, мама дала обет никогда не ходить в театр, что и исполнила. Дома она много молилась, особенно когда мы болели. Откроешь, бывало, глаза, она стоит перед образом и горячо молится. А у меня даже помню, был помысл, вот выйдешь, как надо за детей молиться, а ты ведь ленивая, не надо и замуж выходить. Правда и мамочка всегда говорила: «Девочки не выходите замуж». Я уклонилась.

Это все было в дореволюционное время. Потом все пошло другое. Должна Вам сказать батюшка, что я – человек по всему складу прошлого века. Сов. Россия мне чужда до сих пор. Особенно стали проводить в жизнь протоколы, которые я читала, совсем мне опротивели. Все это последняя борьба Диавола с Богом. Богоборная Россия мне была не по душе. Вся отрада была Церковь, которой я и стала жить. Недаром мне и следователь сказал: «Вы жили Церковью, и работали только потому, что надо было чем-то жить, и за это и сослали».

О. Викторин полюбил нашу семью, мы все принимали от него как должно и мама ни в чем ему не перечила. Тогда ведь ходили по домам и с Крещ. Водой и с молебнами и с праздниками Св. Пасхи, Р. Хр. Он всегда к нам приходил, ввел пост и прославлял о. Иоанна Кронштадтского, которого мама не почитала.

Он был неутомимый молитвенник и очень любил монашество. Сам всегда ходил в черных рясах, а дома в подряснике подпоясывался кожаным ремнем, любил паломничать по св. местам, не только один, но и с приходом. Всячески старался укреплять падающую веру, боролся с неверием, которое все больше захлестывало страну.

А с другой стороны насильственные предприятия против религии, подкрепляли веру и тогда было настроение у многих, жажда непрестанной молитвы, ненасытимой. Жажда уходить в монастырь; такой был подъем веры, что и нас захватило. Я вся была захвачена этим чудным для меня новым духовным миром, читала запоем все духовные книжки, которые давал о. Викторин и он со всей любовью отозвался на это и стал готовить нас к монашеству.

В это время первым был разогнан Иоанновский монастырь. И по благословению владыки архиеп. Димитрия Лебедева пришла к батюшке казначея Иоанновского монастыря монахиня Иоанна Лежоева, про которую о. Иоанн сказал, что она спасет весь свой род. Она была в годах нашей мамы, старше значительно о. Викторина. Но владыка⁴² очень высоко ставил о. Викторина и лучшего духовника для нее не нашел. А о. Викторин в свою очередь постарался познакомить ее с нами. Помню раз после всенощной он позвал к себе м. Иоанну и меня с сестрой и стал служить особый молебен на наше соединение. Были только м. Иоанна, сестра и я. Я была за пономаря, раздувала и подавала кадило, сестра за чтеца, а м. Иоанна за молитвенницу. Какой это был молебен не помню, только он долго молился, а потом отпустил нас домой. Никто об этом не знал. Это было как бы наше вступление на монашеский путь не в монастырь, а пока под его руководство в полное его послушание.

Мы перестали есть мясную пищу, соблюдали строгие посты, исполняли по вечерам монашеское правило, только без поклонов. Утром ежедневно ходили к ранним обедням и еженедельно причащались. Это было счастливое время моей жизни. Я никуда не ходила кроме церкви и работы. Все трудности советской жизни: шестидневка, пятидневка и упразднение церковных праздников переносилось относительно легко за молитвы о. Викторина.

Моя церковная жизнь не могла укрыться на работе, ведь я с 11 лет училась тут в гимназии, а потом 11 лет работала тут же в б-ке. И мне заведующая сказала: «Вера Яковлевна, забирайте все духовные книги, которые не попали в инвентарь и уносите. Надо спасать». И вот я стала таскать, а их много. Я конечно все передавала о. Викторину. Когда меня выгнали, т. е. я ушла по собственному желанию, конечно тут же побежала к о. Викторину. Он сразу же стал молиться, служил молебен не помню какой и отпустил. А на другой день мне пришло приглашение явиться на работу в Публичную б-ку, что на Невском пр., Вы может быть ее знаете.

Вот как велика была молитва о. Викторина. Правда мне там все не нравилось и я много плакала, но о. Викторин утешал меня, что это будет не долго. И правда, через 5 лет меня забрали и опять все пошло по другому.

О. Викторин с нас никогда ничего не брал денег, а мама вышивала для храма разные пелены, облачения для о. Викторина. А последнее по благословению вступила в двадцатку. И когда забирали двадцатку конечно маму не взяли, а взяли ту которая боясь ареста вышла из двадцатки и которую заменила мама. Вот так бывает и как Господь ими весть судьбами спасает человека. Как мы были далеки от Бога и Господь по своей великой любви и милости вывел нас на истинный путь. Так вот может быть и теперь не даст мне погибнуть после смерти несмотря на мою неисправность. О. Викторина взяли в 1930 г.

Забыла сказать, что мне очень хотелось рисовать и я в тяжелые годы поступила в художественную мастерскую Белова и там проучилась год по вечерам. Потом все учащиеся поступили в Академию художеств, но там занятия были дневные, а я не могла, мне надо было работать и я ушла, а будучи у о. Викторина захотела писать иконы, он благословил, где учиться этому. И тут опять Господь устроил. Одна наша педагогичка узнав о моем желании познакомила меня с Лидией Александровной Дурново⁴³, которая руководила иконописным делом в мастерской древнерусского художества, т. е. иконного при Институте Истории Искусств. Она приняла меня в свою мастерскую конечно с благословения о. В. Там я проработала года 4. Потом вскоре всю мастерскую раскассировали, кого сослали, меня не тронули, потому что я частным образом там работала по знакомству и не в каких списках не значилась.

Хочу добавить из воспоминаний сестры про отца. Она очень рано себя помнила и помнила, что отец брал ее на руки, ходил с ней по всем комнатам, а их было много, собирал все лампады стаканчики, ставил их на особую дощечку с углублениями, заправлял их, наливал масло и зажигал и разносил к образам по всем комнатам под праздники, это была его обязанность. Когда папа с мамой разошлись, мама совсем порвала всякую связь с отцовской родней. Она всегда только хорошо отзывалась о бабушке: «она никогда не причинила мне какого-нибудь оскорбления». Вероятно, отцовские сестры и брат много ее оскорбляли, она много от них терпела. Они наверное боялись как бы мы не стали претендовать на Кореневское богатство, но мы об этом не думали.

Я очень боялась бесов и вот особенно в это время меня преследовали ночью кошмары, такие ужасные сны. Будто мы сидим своей семьей и вдруг из преисподней появляется бес. Все спасаются, а меня он захватывает. Я с ужасом просыпалась, плакала, но ничего не рассказывала и успокаивалась только тогда, когда мама или няня брали меня к себе в кровать и я крепко уцепившись за их руку спокойно засыпала. И каждый вечер как смеркалось и зажигали керосиновые лампы, я начала дрожать. Это длилось очень долго, вплоть до гимназии. Конечно, надо было кропить крещ. водой, крестить кругом, но этого не было. Далеки мы были от всего церковного. Может быть, это было результатом нашей боязни, что нас отнимут от мамы. Как Милостив Господь и как Он спасает человека.

Я уклонилась. В 1930 г. в день чуда архистратига Михаила о. Викторина вызвали, и он больше не вернулся. Мы знали и пришли за последним благословением, но он ушел раньше к своему духовному отцу исповедоваться и причаститься. Мы его не застали. Тяжелое было время. Через год немного больше, глубокой осенью отправлен был с другими на Беломорканал. Всего было 300 человек одного духовенства и церковнослужителей. А в 1935 г. пришли за мной, увезли и все книги за мной, это было в день преп. Серафима 2 января. Через две недели взяли и сестру. Она была помещена в соседней камере. Было одно место в стенке, где хорошо было слышно, и мы с ней разговаривали как по телефону, и она все рассказала, что было после меня.

На этом закончился период жизни в Ленинграде, потом пошла жизнь в лагерях, а когда освободилась (про жизнь в лагере я Вам немного исповедовала свои грехи), пошла скитальческая жизнь в разных городах по квартирам в поисках работы.

О. И. был освобожден вместе со мной и даже раньше и жил под Новгородом, работая фельдшером при больнице психических больных, но недолго. Его снова взяли в 37 году, нашли у него в кармане Евангелие, и уже больше его никто не видел без права переписки и свиданий.

Его матушка часто ходила к нам в Новгороде, изливать свое горе. Мы скоро уехали в Шую Ивановской области, а оттуда в Муром. Мама клала записочки и вынула Муром. Туда и поехали. Сестра вернулась позже, ее передержали. Опять собрались все вместе, наша дорогая няня скончалась без нас, т. к. мама уехала к младшей сестре (м. Сергии) в Новгород, а няня уехала к братцу в деревню, где и скончалась, хорошо, что легла в своем родном месте, на своем кладбище.

В Муроме опять с трудом устроилась на работу, вскоре началась финская война, во время которой скончалась и наша дорогая мама от перелома ноги, упала во время гололедицы. Умерла в больнице без Причастия. Тогда все церкви были закрыты и мы не сумели это сделать. Остались вдвоем. Скитались как обычно по квартирам. Началась Германская война опять голод, но для нас не такой ужасный, как в Л-де. Я страдала только тем, что не было у меня духовного отца. А все в Муроме духовные отцы смотрели на иосифлян как на еретиков. Хотя мы с сестрой стали ходить в церковь сергианскую, потому что узнали, что о. Викторин одному своему духовному сыну, с которым был вместе, разрешил ходить не удаляясь очень от сергианской церкви. Это было в 44 году. Почему он так разрешил – не знаю. Только мы стали ходить, познакомились со схим. Александрой, которая работала вместе с сестрой и другими монашками Дивеевскими и с м. Марией через них со схим. Анатолией великой подвижницей нашего времени, ходили к ней. В 1949 году она скончалась, за ней сразу на 9-й день скончалась и схим. Александра и осталась одна монахиня Рафаила. Они жили втроем. И вот м. Рафаила позвала нас к себе и кончились наши скитания по квартирам, наступил новый период нашей жизни совместно с м. Рафаилой. И по сие время.

Тут уже стало отраднее, я ее полюбила с первого взгляда, схим. Анатолию. Слишком была высока для меня, а м. Рафаила была проще. Жили мы как могли стараясь придерживаться монастырских правил. Опять настал для меня хороший период жизни. Тут вот явилась и ленинградка Тоня, стала нас навещать. Я с м. Рафаилой была неотлучна, ее не покидала. Ездили с ней вдвоем, куда она хотела в Глинскую пустынь, в Киев. Но в Почаев не ездили, у нее и у нас на это не хватило денег. И так жили до ее кончины, а там Тонечка свезла меня в Великодворье, и я обрела себе духовного отца по духу.

Желать больше нечего. Спаси Вас Господи. Благодарю Бога за эту последнюю милость ко мне грешной.

Должна сказать, что м. Рафаила приняла схиму в последние годы своей жизни. Всего она прожила 93 года, болела много, особенно глазами и 10 лет была слепая, но у нее была очень живая душа и меня она удовлетворяла. При постриге м. Мария сказала: твое основное послушание уход за м. Рафаилой, я даже сократила тебе монашеское правило ради нее. Сестра жила с нами, она много болела, перенесла 2 тяжелые операции, рак прямой кишки и спаечная непроходимость. Ее работа у нас была главным образом, стряпня и шитье монашеской одежды, а в огороде цветы. Молитва была общая.

Да вот еще я Вам не сказала. Раз как то о. Викторин благословил нас поехать с м. Иоанной к блаженной схимнице Шамординского монастыря, проживавшей в Ленинграде. Когда мы у нее были, она очень высоко ставила о. Викторина. И сказала: «Какого Вам духовничка то Бог послал, смиренного, проникательного» и еще разных качеств ему прописывала. Но что верно, он был проникательный, видел душу насквозь.

Сама она схим. Антония была духовная дочь о. Иоанна Кронштадтского. И она была порченая и он отослал ее в Шамордино, но она это очень переживала и говорила: «Мне легче 300 поклонов за батюшку о. Иоанна положить, чем 1 за о. Амвросия». И она поначалу ничего не хотела есть, только песочек, пока о. Иоанн ей строго это запретил. Вероятно от этого у нее был рак желудка, от которого она и умерла, предсказала и смерть царя, и всего царского дома. У нее было 7 кукол, она и говорила: «Положу их всех в ряд – пусть спят». Была у нее и дочь-монашка, художница, умерла очень рано, написала только две иконы: «Спасителя в темнице» и «Портрет о. Иоанна» самый хороший изо всех.

Вот все что я думала и вспомнила Вам написать, простите, может и лишнего я написала, я не больно хорошая писака, но из последнего Вашего письма поняла, что Вам хочется знать мою биографию, вот и писала. А сколько сожгла семейных фотографий, которые сестра хранила. Как безумная все жгла, думала, что я скоро за ней пойду, а кому они нужны? И если бы Вы мне не написали, чтобы я не жгла, я наверное все бы сожгла, но по Вашему слову прекратила жечь.

Вот какая я несуразная, одной мне трудно жить. Из моей жизни видно как Господь ими же весть судьбами соделовает все во спасение. Как мне надо благодарить Бога за Его великую любовь и милость ко мне грешной. А я чем благодарю, все такая же неисправная, ленивая, чревоугодная и не перечислить всех моих грехов. Примите это мое послание с терпением и покройте все Вашей любовью. Вот какая у Вас обрелась духовная дочь, старая неисправная.

Прошу прощения, кланяюсь в ножки, не пожалела Вас обременить такой писаниной. Знаю дорогой мой батюшка, что очень заняты. В случае недосуга сожгите что лишнее я не обижусь.

Слова блаженной схим. Антония.: «Когда умер о. Иоанн, сам Архангел Гавриил за ручку взял к престолу Божию подвел, а Льва Толстого на 3 части разрубил, за то, что он Св. Троицу хулил».

Много мне дано, окружена была любовью с детства, нас жалели и любили. Господь посылал хороших людей и за все я должна дать ответ; много с меня и спросится.

2. [Гимназия]

Раньше чистописание было обязательно. Русский язык, математика, французский, немецкий язык, рисование, танцы, гимнастика. По гимнастике я всегда была отсталая. А потом игра. Меня никто не хотел брать к себе, потому что я все делаю тихо. Я и танцы не любила. Испанский танец «качучу» танцевали. А я обошлась без этого. Когда при царе было, ведь женщины никогда не работали. Преподаватель Константин Константинович был настоящий француз, а после него была тоже настоящая француженка. Она столько вкладывала любви в преподавание французской литературы. На лето нам давали читать книги на французском языке. Сестра очень способная была к языкам. Даже я получила 11 баллов по французской литературе, а сестра везде получала по 12 баллов. Это была показательная гимназия при институте. На последних курсах уже преподавали. Когда приходили с проверкой, говорили:

– Вы только маленькую Кореневу не спрашивайте. Она будет стоять и молчать, и урок провалит. Вы старшую – она все знает.

Великий Князь когда пришел на французский, стал меня что-то спрашивать, а я как всегда, стою и молчу.

Преподавали Ветхий Завет – 1 год, Новый Завет – год, потом богослужение, историю, потом катехизис. Три года изучали митрополита Филарета. Богослужение было для нас очень трудное. Много текста надо было заучивать наизусть. Мы в церковь не ходили, нам было очень трудно. Только на большие праздники, воскресенье. Когда заболел Константин Константинович был молебен. Со слезами молились, чтобы Господь его исцелил. Вера то была, даже больше, чем сейчас, но только не ходили в церковь. Самое главное, что не постились, даже накануне причастия. Конечно не ели такого, но все таки...

3. [Отец Викторин]

О. Викторин был очень строгий батюшка, похож на монаха. Всегда ходил в черных рясах подпоясанный ремнем и с четками. И почему мы никогда не ходили в платках, да у нас их и не было, а просто простоволосые и м. Иоанна никогда об этом не говорила.

Начинались среди прихожан аресты еще и церковь не была закрыта. Взяли нашего церковного прислужника, только что принявшего постриг. Он был не от мира сего. Высокий черный, никогда ни на кого не глядел, делал глубокие поклоны и все просил у нашей алтарницы послушницы Иоанны монахини, чтобы она ему достала намоленую икону, не новую, а чтобы перед ней много молились.

Забрали некоторых из религиозно-философского кружка у о. Лидии, с которой я и по сей час переписываюсь, но батюшку не трогали, хотя он продолжал безбоязненно ходить и паломничать. Мне же тогда очень хотелось пострадать за Христа. Но он мне строго сказал: владыка Димитрий, который в то время возглавлял нашу Тихоновскую церковь, велел жить тихо, тише воды и ниже травы и ждать воли Божией, когда наступит время, то не уклоняться никуда.

Разгромили мастерскую Дурново [нрзб]. На меня тоже на работе пошли репрессии. Особенно тот год когда о. Викторин узнал что тот заем пойдет исключительно на борьбу с религией, и чтобы по возможности на него не подписываться в крайнем случае на самую малую сумму, я так и сделала. Долго совсем не подписывалась, а потом устала, каждый день до работы приходил человек и начинал свою агитацию, я не выдержала и подписалась на самую малую сумму.

Сразу попала на черную доску, сократили положенный по работе отпуск и убавили зарплату. Но я работала тогда еще по вечерам на другой работе в консерватории, описывала ноты разных опер и балетов. Нужно было побольше денег для церкви. Обычное жалование отдавала маме, а то что приработала шло на церковные расходы и на мои иконописные расходы. Доски для икон мне делал дедушка Никиты. Тетя Вера его бабушка была замужем за военным. Он был воспитателем в кадетском корпусе и преподавал ручной труд по столярному делу. И доска для иконы нерукотворного Спаса что у Вас тоже он делал.

После закрытия нашей церкви о. Викторин служил по домам, у него был свой антиминс и вот однажды велел написать икону «Спас златые власы», сделать как пенал, чтобы туда вложить антиминс, который был из Иоанновского монастыря. Да еще до закрытия однажды он велел мне зайти к нему после всенощной и почему то стал рассказывать житие равноапостольной Феклы и еще один раз тоже рассказал житие не помню чье. То ли он хотел меня утешить, т. к. сестра часто к нему ходила для своих духовных запросов, а мне не о чем было говорить. Да один раз после Великого поста он сказал: «Да во всем покаялась, а один грех все таки остался». Я спросила какой он не сказал, ждал, чтобы я сама его в себе нашла. Вот какой он внимательный к духовным своим чадам.

6-го сентября 1930 г. его арестовали. Я очень переживала его арест. Больше года он сидел в одиночке, мы часто бегали к его матушке, помогали делать передачи, занималась со старшей Ириной по математике. Перед приговором 10 лет концлагеря на Беломорканал дали свидание с родными на 15 мин. Причем свидание было за 2-мя решетками за одной пришедшие родные, между решетками ходил конвойный, а за другой были заключенные. [нрзб] Время свидания быстро пролетело, он всех нас благословил и их увели, а за ними и мы пошли домой. Мы стали приготовляться к проводам, узнали с какого вокзала будет посадка на запасных путях, чтобы не привлекать народ. Из Арсенальной тюрьмы ближе всего был Финляндский вокзал, вот мы и ходили туда. День отправки был глубокой осенью, холодно, дождь лил. Я отпросилась с работы пораньше. Антонина обещала за мной придти, но как всегда не выполнила обещания, и я пошла за сестрой и с ней вдвоем гуляли по набережной в ожидании, когда их выведут.

Этап был большой около 300 человек духовенства и клира. Долго мы ходили. Стало темно, а их все не выводят. Но сестра не дала мне ждать до конца, и мы ушли. Поздно вечером около 12 часов прибежала Антонина и сказала что она дождалась, видела батюшку и он осенил в ее лице всех оставшихся...

4. [Карлаг]

У меня было такое настроение, хотелось пострадать за Христа. И раз когда взяли Таню Тарасову, вымоленную о. Иоанном Кронштадтским у престарелых родителей, я сказала Марфуше: «Какая счастливая Таня, страдает за Христа». Вот возможно Марфуша и хотела доставить мне это счастье, и назвала меня на допросах. А я видела сон: будто мы все с мамой сидим на веранде. Вдруг кто-то постучал, я взглянула, гляжу, Спаситель, и зовет меня, я вдруг полетела, мама хотела удержать меня за ноги, а я выскользнула из ее рук и полетела все выше и выше и вдруг помысл пришел, как бы мне не возгордиться, что я лечу к Спасителю, и стала молиться, просить Его помощи и проснулась. Это было перед арестом. Вообще я редко вижу сны, вот только перед революцией видела сон: будто я откуда то гляжу на проезжую дорогу, по ней рядами идет толпа, вся в арестантских одежах и в кандалах, слышу лязг железа, конца этой толпы не вижу и слышу голос: «Это вся Россия». И я проснулась...

Ровно в 12 часов ночи пришли за мной, мандат был на меня. Начался обыск. Пришла сестра тоже поздно. Во время обыска увидели что у нас с сестрой все общее, забрали все книги в книжном шкафу, забрали залевкашенные⁴⁴ доски, приготовленные для икон из моего иконописного столика. Взяли 2 сундука у нас все туда сложили, я простилась со всеми и села в черный ворон, как богатая невеста с 2 сундуками.

Привезли на Шпалерную в ДПЗ и когда въехали во двор и загремели железные затворы, я поняла, что я лишена свободы. Там опять обыск снимали кресты пояса. Потом после приговора при отправке в этап все отдали. Они боялись, как бы кто не повесился в ДПЗ. Началась обычная картина, по ночам допросы и всегда под большие праздники. Взяли меня в день преп. Серафима 2 января ст. ст.

Первый допрос в ночь на Крещение. Кормили хорошо и очень чисто. Сахару давали спичешный коробок. У меня был там обычай стоять перед решеткой в коридор и там молиться, потому что камера была переполнена народом. Молилась я то что знала наизусть малое повечерие и вечерние молитвы. На допросах читала Иисусову молитву. Однажды я увидела сестру, ее направили в соседнюю камеру, мы с ней покланялись, прошло 2 недели после меня. Из нашей камеры в соседнюю в туалете было какое-то место, откуда можно было говорить и слушать. Вот сестра по этому телефону передала, что было после меня, конечно осторожно, т. к. находящиеся в камере могли услышать. Она мне сказала, что наверное и Тоню посадят. Но потом мы узнали что ее отпустили домой. Ее все наши опасались, как бы она не стала наседкой как Марфуша, которая донесла на нас. И мама ее к себе не пустила...

Мама говорила мне, когда будешь подписывать, там, где точка, там сразу подпись ставь, чтобы они ничего не приписали тебе. Я молчала, а следователь сам сочинял, и давал мне подписывать. А сестра загоняла его философией. Она хорошо знала древнюю, средневековую, языческую и нашу православную философию. А я только слушаю, чтобы не было там никаких имен, чтобы не быть мне Иудой. В обвинении написали «за принадлежность к иосифлянской Церкви»...

В Арсенальной тюрьме меня начальство обокрало, не выдали мне при отправке в этап моего дорожного хорошего мешка с запором и ключом, обещали выслать в Карлаг; конечно я его так и не получила, хотя сам начальник Карлага посылал туда требование о присылке дорожного мешка. Так и пришлось мне ехать с тем мешком, в котором мама делала передачи, да завязывала его просто веревочкой. Так и домой поехала, только что прибавился чемодан деревянный, который мне сделали немцы в Карлаге с запором. Вот Господь все у меня отнимает. Видно такова воля Божия, жить в нищете...

Как я там молилась, как всегда плохо, как-то не могла приспособиться к молитве. Сестре в этом отношении было лучше, там был монашеский барак. Один раз только была поздняя Пасха, я пошла далеко от селения, рано-рано утром, до работы в степь, цвели синие бархатистые подснежники, я их нарвала, принесла в контору и поставила всем букеты. На вопрос главного бухгалтера, что это значит, я сказала, что сегодня величайший праздник Воскресения Христова. Они хоть и немцы, но все же веруют в Христа. Там в степи, я пропела Пасху, что знала наизусть. А мы там имели свободное хождение, хоть за 10 верст. Куда убежишь, а прогуляться подальше хорошо.

В лагерях у меня была специальность мыть полы. Полы там земляные, и моют их раствором глины с воловьим или овечьим кизяком, вернее сказать, просто мажут время от времени. Это очень легко. А печку топили или углем из своей шахты в Дубовке, где работали исключительно бандиты, или караганником – такой кустарник растет в степи, тонкие, как железные прутья, колючие, топят их, накладывают вилами, очень жаркие, иногда просто кизяком, иногда шляпками от подсолнухов. Складывают дровяные запасы на расстоянии 1 километр от поселка во избежание пожара.

При мне раз был степной пожар, горел караганник; все были мобилизованы на пожар, в конторе я осталась одна, главный бухгалтер меня не пустил. Надо сказать, что там всегда сильные ветры, так что вода в водоемах замерзает волнами. Зимой бывают сильные метели. Такой снегопад с вихрем, выйдешь из конторы ничего не видно и дверь с трудом ощупью найдешь. Сплошная снежная масса с ветром, зажигали среди «Просторного» бочку с нефтью, но ее не было видно. За топливом невозможно было добраться, а надо печь хлебы и пищу для заключенных; пустили в ход строевой лес, привезенный для постройки больницы. Бараки не отапливались. Продолжался он 3 суток. Потом как стало полегче стали набирать заключенных, из местных жителей казахов, чтобы они поехали в Дубовку за углем, как привычные к этому климату. Пообещали им освобождение. Когда они вернулись, много было обмороженных, но угль привезли. Везде стали топить, стало тепло.

Из женского барака пошли воровать угль со склада и я ходила с мешком. На нас смотрели сквозь пальцы и мы много его наворовали. Можно было и стирать и сушить в бараке. Все ожили. Такой сильный буран был только один раз за мое пребывание в Карлаге. Меня одну из конторы не пускали, а с провожатым и не в женский барак он был далеко, а в ближайшую метеорологическую станцию. Там были женщины. Ежемесячно мама присылала посылки мне и сестре. В обязательном порядке 2 кило сахару, так ей сказали, что это самое главное. Конфет она не посылала, мы как то к ним были равнодушны. А пряники присылала, особенно Тирольские, немножко сыру, толокно, да тряпья. Конечно ей помогали друзья. Как будто и варенье присылала, не помню...

На работах встречались с мужчинами. Один архимандрит, не помню имени, сказал мне. Мы все хотим подать заявление, чтобы нас перевели на другой участок, и вам советую. Я ему ничего не сказала, а сама думаю: я не по своей воле сюда попала не по своей воле и уйду. Если будет воля Божия меня и без моего заявления переведут. И правда недолго я там была, вскоре пришел конвоир отдал мне мои документы посадил в повозку с волами и возницей и направил меня в центральный главный участок для моего определения. Когда пришла в женский барак попрощаться со шпаной молодой они мне все сказали: мы ничего у вас не брали и ничем не обижали. У меня было только мешок завязанный веревочкой, т. к. все украли в начальной тюрьме. Я им ответила, что они все хорошие и поблагодарила за их поведение.

В Долинку, Центральное Отделение, приехали и меня направили в овцеводческий участок «Просторное» и уже на автомашине поехала туда. Там расстояния все большие до «Просторного» было километоров 100 с лишним. Я была голодная, пошла в лавку купила рыбные консервы и хлеба и поела. Прибыла в свое отделение поздно вечером. Направили в женский шпанский барак. Утром направили работать в пошивочную мастерскую, чинить лагерную одежду: ватные телогрейки, бушлаты, брюки все это приходило из фармалиновой камеры из-за множества вшей во швах одежды.

Заведующий мастерской давал мне самое плохое, где требовалось много заплат и я никогда не выполняла норму и потому была лишена ужина. Кто-то ему сказал, что я хорошо грамотна и могу помочь ему составлять отчеты. Он попробовал, убедился и за помощь ему стал выводить мне норму. Но недолго это было.

Я скоро заболела тяжелой формы дизентерией и пролежала в б-це 2 месяца. Когда во время болезни мне немножко стало получше я быстро стала поправляться на фруктах. Был август и сентябрь, в разгаре были дыни, арбузы, помидоры. Я съедала в день по целому арбузу и по дыне. Почему-то шпана ко мне хорошо относилась, и снабжали меня хорошими дынями. Там ведь сильный разврат и все лежащие шпана имели ухажеров. Им приносили самые хорошие сорта, а они мне клали под подушку, я еще не вставала, была лежачая.

Когда я попала в больницу, первый врач был из военномедицинской академии ленинградской, которая была очень близка к Педагогическому Институту и на вечеринки всегда приглашали этих студентов. Я не ходила на вечеринки, хоть и не церковная была, но он очень хорошо их помнил, и велел мне сразу завести свою посуду, плошку, кружку, ложку, т. к. много дурных болезней, чтобы оградить себя от заразы. Из общих ничего не есть. Сам он тоже был заключенный. И вскоре его не стало, не то перевели в другое отделение, не то он освободился. Если бы освободился, он бы зашел ко мне проститься...

Вообще я на своем веку много перенесла болезней, я как-то насчитала 15 и все в тяжелой форме. Самая тяжелая это малярия была в Муроме, я думала что сойду с ума от сильнейшей головной боли. Несмотря на все это Господь меня хранил, я выздоравливала. Лежа в б-це я почти ничего не ела и была как скелет. Хлеб давали с просянкой, я его даже не брала и обед не брала ела только кисель из фруктов. Чая, тогда его везде продавали. Написала маме, чтобы она прислала мне рису, сухой черники, картофельной муки и сахару. Конечно мне было уже лучше когда пришла посылка. Лекарства пила целыми пригоршнями. Один мужчина умер от дизентерии т. к. не выдержал диеты. Ухода не было, сама. Я была недвижима и завшивела. Просила меня обрить что и сделали.

Выписали на работу опять в ту же мастерскую. Но скоро перевели в контору не в главную, а маленькую. Там было только 5 человек. (Во время репрессий меня очень защищали и выгораживали евреи, Троцкий начальник систематически и еще один, забыла фамилию; у Троцкого я работала над книгами математическими. Так видно по Божьему велению).

В конторе мне было лучше работать. Там были все немцы и все ко мне хорошо относились, а жила я все в том же бараке. Но скоро пришел этап и много было по 58 статье. Тогда всю 58 статью отделили в небольшую пристройку у женского барака. Но это оказалось не лучше. Это были такие развратные женщины и вели такие разговоры хуже чем в шпанском бараке. Хорошо что место у меня было уединенное, за печкой да много времени уходило в конторе за работой. Работали без выходных, чему я была рада.

Однажды вечером задержалась и молодой немец работавший на вещстоле по обмундированию лагерников, подошел ко мне и говорит «Вера Яковлевна я Вас люблю что мне делать!» Я опешила и растерялась от неожиданности. Никогда в жизни у меня этого не было да я была на монашеском пути и было мне 39 лет. И у меня вырвалось: Нам надо разстаться; но как мы ведь заключенные и собой не распоряжались. Он оказался порядочным человеком, стал проситься у главного бухгалтера на другой участок и так как он был на хорошем счету, гл. бухг. тоже немец, но в годах, перевел его на другой участок и он уехал. Прошел год и его опять вернули в нашу контору. Тут уж я согрешила, т. е. стала с ним дружить, вместе ходили в столовую за лагерной баландой, супом, вместе не вдвоем, а всей конторой. Ходили гулять весной в сопки. А раз зимой он мне говорит «В. Як. разрешите мне вас поцеловать один разок». Была пурга, мы стояли на крыльце, и я разрешила, чтобы доставить ему удовольствие. Мне было все равно, я не питала к нему такой любви, как он. Он был фашист стал мне рассказывать про фашизм, а я и вспомнила что следователь на допросе мне сказал: но фашизма я вам не припаяю. Остальное он припаивал что хотел, я только следила чтобы не было названо каких нибудь имен. Его отец и брат все были фашисты и ждали смерти – расстрела.

Опять милость Божия ко мне, чтобы я не впала в блудную жизнь вскоре мне пришло освобождение, на 1/2 года сократили срок по ударному. И как раз мимо окон конторы проходил начальник Отделения, вольный женатый, который очень заботился о мне, хотя я его увидела только в день освобождения, Валентин показал. Он меня и в ударники провел и приписывал мне дополнительный паек, чтобы не клали в б-цу когда я болела и не лишилась бы ударных зачетов. Он же подсылал ко мне своего курьера перейти к нему в домработницы, т. к. я помещалась со шпаной, но я отклонила, сказала что мне здесь хорошо. Быть домработницей надо стряпать мясное, стирать и наглаживать его белоснежные костюмы, чего я конечно не умела. Он мне предлагал и в телятницы, там были все хорошие женщины-украинки, там и жили. Но за падеж теленка прибавляли срок, а я никогда не имела дела с животными и тоже отказалась. Так и жила...

5. [Возвращение]

После освобождения последний раз пообедали с Валентином. И стала упаковывать свои вещи. Денег я накопила 100 руб. с лишним, от зарплаты 13 руб., дали мне ватную телогрейку, платье и женское белье. Посадили в машину и поехали, из нашего отделения я была одна. Приехали в Караганду но не в главную [станцию], а документы в Главной. Туда идти пешком. Я малосилка, с трудом поднять, а уже вечер. Они все быстро ушли и я осталась одна. Какая-то женщина с детьми на рельсах спала, я пристроилась около нее до утра, а утром потихоньку пошла в Караганду, чтобы получить паспорт и направление куда ехать т. к. билеты были даровые. По совету сестры взяла направление на Череповец, и пошла на станцию. Заняла очередь, всю ночь караулила.

Утром рано пришли уборщицы убирать помещение, всех выгнали. Потом после уборки открыли вокзал и тут уж без всякой очереди, а силой кулака новая очередь, я в конце. Билетов уже нет. На другой день такая же картина. Пошла вторая неделя как я сижу на вокзале, а уехать не могу. Наконец я решилась подошла к одному молодому человеку из шпаны и нерешительно попросила его взять мне билет, он был первый. Он охотно согласился, я отдала ему все документы, мысленно помолилась и совершилось чудо Милости Божией, он не только взял мне билет, но пошел со мной в камеру хранения взял мой чемодан, поезд пришел, посадил меня в поезд, выбрал мне сидячее место, устроил мои вещи, а сам завалился спать на верхней полке. Это бы большой риск, но я была в безвыходном положении и Господь совершил чудо. Я еду домой через Москву...

По совету добрых людей пошла в НКВД просить разрешения ехать к маме в Новгород. Мне разрешили, я чемодан оставила в камере хранения, а с небольшим узлом поехала в Новгород. А вскоре и сестра вернулась после Пасхи, ее нарочно задержали чтобы она не приехала к Пасхе. Осенью в августе была перепись всех бывших в заключении. И на мамин вопрос что нам уезжать из Н-да, сказали «Пока живите». Маме такой ответ не понравился, и она решила уехать, выбрали Шую Ивановской области так как там находились духовные дети о. Викторина после ссылки. Город очень красный, нас забрасывали камнями, когда я ходила на речку полоскать белье, звали монашками хотя мы пострижены не были и ходили по мирскому.

Прожили в Шуе мы недолго. В начале января приехала нас навестить духовная дочь о. Викторина, которую он собственноручно привел в Дивеево когда туда один паломничал, поглядела на наше житие, очень ей все не понравилось и пригласила переехать в Муром где она купила на свои деньги дом около церкви, а свой дом в Павлове продала. Родители ее уже умерли. А за матерью игуменией Александрой потянулись в Муром и другие монашки и все постарались устроиться около церкви, кто певчими, кто в просфорне, алтарницами и т. п. Здесь получился как бы центр Дивеево.

В Москве было подворье, сохранилось, часть осталась в деревнях около Дивеева. Я работала в Шуе в Заготконторе. Заготовки кончились, и я была без работы. Нюра⁴⁵ мне сказала «вот такого то числа приезжай в Муром, я тебя встречу в поезде, и устрою все!» Так и сделали в назначенное время я с маминого благословения поехала в Муром...

6. [Жизнь на ул. Экземплярского]

Был 49 год, и 19 янв. 49 г. скончалась схим. Анатолия. Рафаила осталась одна. Все поминки были в церкви. После 40 дней м. Рафаила позвала нас к себе. Переезжать было легко, т. к. обстановки у нас не было 2 сундука один большой, который служил кроватью, другой маленький, да приобрели кухонный стол, да сестрина подруга привезла из Лен-да сохранившиеся 2 финских стула.

И вот началась жизнь с схим. Рафаилой. Это мое любимое время. Мы знали только монашескую жизнь, а она учила монастырской жизни. Это разница. Когда я попала на житие к схим. Рафаиле, я думала, что попала в рай. Так мне там было хорошо и я с удовольствием вспоминаю это время, прожили с ней почти 30 лет. Поначалу матушка все делала сама, даже в огороде поскольку привыкла быть келейниц. у схим. Анатолии. Огород она разделила, половину себе половину нам. Мы как и при схим. Анатолии главным образом сажали помидоры и осенью их продавали. Наложим 2 большие корзины на перевес, она и я столько же и идем на базар продавать.

На большой базар мы не ходили слишком далеко около церкви, а на маленький, близко к нам всего четверть часа ходьбы. Потом стали ходить на Станкопатронный завод к перерыву рабочих и быстро все продавали, товар у нас всегда был хороший и продавали дешевле других. Один год к нам даже приезжал оптовик и скупил у нас все помидоры, а их было целый сарай. Потом матушке стало трудно и она все мне сдала...

7. [Монахини]

Монах Иоанн возил в Дивеевский монастырь девушек. Он пригласил Рафаилу, и они с матерью поехали. Привели ее в игуменскую. Ей было 16 лет. Подали чай, а матушка сидит и мешает свою чашку. Булочки на столе свежие, вкусные, а Рафаила любила поесть. Монах Иоанн и говорит: «Ты что же матушка нас угощаешь, а сама и чашку чаю еще не выпила». «А я сегодня причащалась, я подожду еще». А было уже 7 часов вечера. Вот как раньше соблюдали причастие.

Настя знала всю службу, ирмосы, молитвы. Они подумали, что она из другого монастыря какого-то ушла. Дали апостольник, чтобы она его сложила, а она не смогла, вертела, вертела его. И они поняли, что она нигде не была, определили ее на клирос. На клиросе у нее упала из рук книга Минеи. Она испугалась. «Ничего, ничего, девочка, положи Матери Божией три поклона и молись дальше». А после службы говорят: «А теперь пойди к матушке игумение и скажи, что ты уронила книгу. Когда они падают, они портятся». Это было уже хуже. Какое она ей положила наказание не помню. Вот Глинские старцы схимонахи Андроник и Серафим. Андроник уронил просфору, когда вынимал частицы, и говорит Серафиму: «Я уронил сейчас просфору». Серафим говорит: «Молись 12 раз Божией Матери за то, что уронил». Матушку Рафаилу было очень интересно слушать...

[Мать Анатолия постригалась] у старца Анатолия. Она вообще с Оптиной имела связь. А вот старец Варсонофий как просил мать Рафаилу: «Настя, останься, мне много-много тебе надо сказать, останься». А она не послушалась, враг смутил, и она ушла, причины нашлись. Она потом всю жизнь до самой смерти жалела об этом. Нужно слушать старцев, особенно первые их слова. Матушка Анатолия такая хорошая (она считалась моей духовной матерью). Она никогда не давала наставлений. Всегда отмечали дни памяти игумении, Ангелов, на поминки мы собирались в игуменском доме. На Рождество, Пасху тоже у них были. У них была корова, стол очень хороший. Евдокия Булатова говорила, что мы только и ждали, когда поминки, радовались, что наедимся. Мать Мария все-таки сумела сгруппировать сестер. Мария Баринова столько раз Евдокии Булатовой предлагала постричься, но она не захотела от нее принять. У нее был очень красивый голос, низкий, но не такой низкий бас, как у Гавриилы. Ей очень дорожила мать Анатолия. Она так и осталась инокиней. У нее был рак легких. Она все говорила, вот мешает мне что-то дышать, как бы мне вырвать это, и я бы не кашляла. Она ушла в одну ночь, тихо, спокойно. Жила с одной женщиной на Менделеевской. Ведь вот мать Мария она не была выборная игумения, но выбирали ее все-таки три схимницы, мать Анатолия, мать Александра и мать Серафима (Долгинцева), благодетели Дивеевского монастыря. Мать Мария видела во сне Дуню Булатову, которая не захотела от нее постригаться. Она ее спрашивает: «Ну, как ты там?»

– Хорошо.

– А мать Анатолию видела?

– Как же мы с ней вместе.

Мать Анатолия, она много пропустила. Второй раз ее посадили, и она знала кто. Она была на Аральском море, пожизненно. Она там и постригалась. Постригал ее архимандрит Серафим⁴⁶. Он нам всегда присылал через нее всем по 10 руб., когда у него память какая была. Вышла амнистия, она опять вернулась в Муром. Опять регентовала. Пенсию ей не давали. Она получила ее только перед смертью. Она была очень добрая. Если кто-то что даст ей, она обязательно поблагодарит. «Ой, какой платочек хороший! Спаси тебя Господи!» (У самой их много, но чтобы не обидеть человека.) С каноницы им все давали. Она приглашала к себе после службы и говорит: «Бери, все не купленное, пей чай сладко. А хлеб-то у тебя есть?» Разрежет буханку пополам: «Бери себе!»...

Молитва – это трудное дело, Богом данное. Если Бог дает быть смиренной, так я не была смиренная, у меня и молитвы нет. Сестра была смиренная, у нее была молитва. Я по привычке иногда, придешь с обедни, начнешь ей рассказывать, а она говорит: «Знаешь что, ты мне не говори об этом, мне совершенно не нужно это». Она была уже в молитве <...>

[Мать Рафаила] с детства любила молиться, каждый день она в церкви, вставала близко к клиросу. Она очень хорошо пела, слух исключительный. Она ничего не делала, была избалована матерью. Восьми лет она побежала к игумение, просилась в монастырь. Мать хотела, чтобы она дальше училась, а она не хотела учиться, а то в монастырь не возьмут. И она ничего не могла сделать. В 16 лет монах, который обращал староверов в православие, отвез ее в монастырь. Ее игумения принимала Мария: «эту девочку оденьте при матери, чтобы она видела, что ее дочь монашка». Ее одели при матери. А в монастыре она печь топила, убирала (череда была), сторожила, со стукалкой ходили (а вот этого не надо было), испортила себе уши, застудила (они подушки к себе привязывали, когда ходили по 4 часа на морозе, чтобы не так холодно было). Будки были, погреться, но там не будешь сидеть, надо ходить и стучать. В 12 часов открывалась форточка и мать игумения осеняла крестом монастырь. На послушание трудовых даже из церкви выводили, послушание превыше молитвы <... >

[К схимонахине Анатолии Рафаила попала так:] оглохла, хотели ей дать послушание помянники писать, а у нее хороший подчерк был (а помянники надо по особому писать), а матушка игумения сказала: «Нет, я ей не разрешаю, она испортит свой подчерк, будет пока в канцелярии, мы ей дадим переписку». Когда поступили две сестры, мать Анатолия и Серафима, им назначили мать Маргариту. Но она заболела тут что ли. И вот мать Рафаила рассказывала: «Мне было все равно, я никогда ни на кого не смотрела, внимания ни на что не обращала, но когда пришли эти две сестры, я все долго-долго смотрела и смотрела на них, куда и как они пошли, наблюдала за ними». Матушка игумения ее вызвала и говорит Рафаиле: «Вот тебе новое послушание. Мать Маргарита не может, будь келейницей у матери Анатолии». В монастырь они уже постриженными пришли. Они жили у старцев, там их хотели убить. А здесь ее в схиму только постригали. Они пришли со взносом. У них была отдельная келия, отдельная посуда. Рафаила так обрадовалась, что так быстро ушла, побыстрее, прямо через ступеньку бежала, потому что, если заметят, что ты рада послушанию, то его переменят, чтобы не в радость было. Чтоб матушка игумения не передумала, она быстро убежала. Мать Анатолия тоже была очень довольна, они друг друга возлюбили. Она подсматривала, как мать Анатолия молится, она и к Паше Саровской бегала посмотреть, как она молится. У нее были большие подсвечники и много-много свечей ей приносили. Она принимала народ. Игумения благословила ее принимать рюмочку коньяку перед обедом, чтобы поддержать ее силы. Картошку жарили на конопляном масле. В ней было господского много: вилочки, ложечки, салфетки. Паша была очень опрятная. Пелагея была неопрятная, хоть и из купцов. Подвязывала салфетку, подойдет к рюмке:

– Маменька (так она называла Божию Мать), кокнуть мне или нет? Ты говоришь не надо.

И так несколько раз:

– Хорошо, я кокну.

И потом садилась обедать. Рафаила сторожила, когда захотела подсмотреть, как она молится. Попросилась пойти по аллейке. Ей разрешили.

Свечи горят у Паши. Рафаила маленькая, как я. Там решетка металлическая, она только пристроилась. А окно – раз и задернула. Она ко второму, там хотела, а там тоже – раз и задернула. И не вышло подсмотреть. А через несколько времени она вызвала ее к себе, писать что-то.

– Становись и молись!

Она встала на колени, кланяется, кланяется, крестится, крестится.

– Да ты что разве так молятся! Отошла в сторонку от нее, стала на колени, слезы градом, руки воздетые. А это не положено мирским и даже монахам. А блаженным законы не писаны. И она поднялась от земли почти на четверть. Она поняла ее желание и показала ей как надо молиться. Рафаила любила молиться. В Глинской пустыни она тоже очень много молилась. Там службы длинные, все правила вычитывались, все так долго было. А она как на крыльях летала, так любила она молиться. После службы трапезничали монахи, а потом мирские, трапеза там была шикарная. Привозили москвичи. После причастия как-то прилегли, пришла женщина, она портниха, обшивала: «Это что, ведь вы причастники, сейчас же поднимайтесь». Одна была как казначея. Монахиня в тайном постриге Серафима. Ее отец привозил к Паше Саровской, когда она была маленькая. Господин один сказал отцу: «Вы рискуете, привозите свою девочку к этой блаженной, да вы знаете, что она может наслушаться». И вдруг окно открывается, и эта блаженная хлоп на него помои. «Я ведь вам говорил». Ольга Серафимовна ее звали. Она пока в очереди стояли, говорила: «Как мне есть хочется». Когда они подошли к блаженной: «Девка есть хочет, давайте ей кашу и побольше». Это мы слышали, когда ездили к отцу Сергию в Отрадное, там на поминках она рассказывала о себе. В Давыдовском монастыре была блаженная Феврония, тоже все предсказала, что будет еще до революции. А к первой мы ездили к схимонахине Антонии, отец Викторин нас посылал. Она все время говорила: «Не хочу я красного галстука». Что она этим хотела сказать? Она была духовной дочерью Иоанна Кронштадского и он отправил ее в Шамординский монастырь. Там она была буйная, ее посадили в клетку. Она ничего не ела. Он ей и варенье присылал. Она стала есть песок, пока о. Иоанн Кронштадский ей настрого запретил есть песок. От этого у нее был рак желудка, и умерла она от рака. Она была высокого роста, худая прехудая. Говорила все в рифму. У нее была одна дочь. Она не хотела замуж. Дочь маленькую отдала в монастырь, наверное, Шамординский. Она была художница, за всю жизнь она написала икону «Спас в темнице» и портрет Иоанна Кронштадского. Это было уже после революции, мы еще были очень неопытные. Поехали с матерью Иоанной. Просили помолиться за о. Викторина: «Пока ему ничего не угрожает». Мне она сказала: «Вера до конца будет с Господом». Сестре она тоже что-то сказала, но я не помню. Мы успокоились, что батюшке ничего не грозит, в 30 г. его взяли. До 30 г. он совершенно открыто ходил с золотым крестом, паломничал с нами вместе и один. Я брала отпуск. В Дивеево он один ездил, и мать Иоанна одна...

8. [Смерть схимонахини Рафаилы]

Схим. Рафаила совсем потеряла зрение и все просила м. Марию меня постричь, чтобы я могла читать ей монашеское правило. И вот наконец м. Мария согласилась, и нас двоих м. Арсению и меня постригали 25 июня забыла год в день митрополита Ионы. 3 дня безвыходно сидела в маленькой комнате, которую мне подарила Рафаила. Увеличилось молитвенное правило. Остальное все по прежнему. Стали поговаривать, чтобы Рафаила постригалась в схиму, что ее на это благословила покойная схим. Анатолия, а она не выполняет ее благословение. В конце концов ее убедили, она была пострижена архиепископом Николаем Горьковским. С тем же именем. Нарочно имя не меняли. Она еще в монастыре в Дивееве была пострижена в мантию с этим именем и все ее так величали, а если менять имя, то не будут знать какая это схимница. Так она и осталась Рафаилой. После схимы она прожила не больше 2 лет и опять у нее было сильное искушение, что она погибла, не хотела причащаться. Много разных батюшек к ней приходило. Она только твердила я погибла...

Смерть приближалась, одну ее не оставляли, чтобы выполнить ее желание, причастить в последний час ее жизни. По совету о. Николая, который сейчас в затворе, ученик о. Самсона (Сиверса О.) стали с ней молиться Божией Матери «Всемилостивая...». Я сидела с ней рядом, а она повторяла за мной и очень быстро заучила не смотря на свои 93 года. То ли эта молитва дошла до Господа, то ли молитва о. Николая, он был ее духовный отец, она перестала метаться, но я заметила на лице смертный отпечаток. Нас около нее было трое. Я осталась, Анюту, которая и сейчас жива, послала к о. Геннадию, он был служащий, а Дусю Меленкову послала в церковь к м. Марии. Батюшка быстро пришел, было ранее утро, я сказала: «Матушка, батюшка пришел со святыми Дарами Вас причастить». И вдруг она вся преобразилась, лицо просветлело как-то особенно просияло. И после Причастия стала отходить в вечность. Я стала читать отходную. Пришла и м. Мария. Взглянула и сказала, что она отошла. М. Мария сама еще раз прочитала отходную. Мыть ее не стали после причащения. Стали одевать. Гроб был готов, и к вечеру на катафалке повезли в храм ко всенощной. И на ночь. Так у нас в Муроме принято хоронить монашек. Утром были похороны. По благословению схим. Рафаилы я перешла в ее маленькую келейку, где жила покойная схимонахиня Анатолия. <...> Первые поминки были в храме, потом у м. Евпраксии, теперь покойной. Место на кладбище очень хорошее. Остались мы с сестрой одни...

9. [Смерть сестры]

Сестра тихо угасала. К нам больше стала ходить Ирина, она очень ловко помогала сестре, я никак не могла ее повернуть или приподнять. Конечно я малосилка. Сестра не хотела приглашать ни о. Федора, ни о. Геннадия. В это время к нам прикомандировали о. Василия. Он пришелся по душе сестре и сам назначал когда придет, чтобы она приготовилась. Он что-то расположился к нам и когда служил отдавал мне все служебные просфорки. Мое место в Муроме было на левом клиросе в будничные дни. О. Василий мне и говорит: «Я вижу тебе никто ничего не дает. Я когда служу буду давать тебе служебные просфоры, после литургии подойди к двери с мешочком я и дам тебе». Так и было все время, пока он был у нас. Он же и напутствовал ее. Скончалась она 10 дек. ст. ст. 1981 г., мне было 84 года. На Николин день 6 декабря ст. ст. сестре было очень плохо, смерть приближалась, я ей говорю не позвать ли наших батюшей. «Нет не надо. О. Василий придет 10 декабоя, я его дождусь». Такая у нее была вера и дождалась. Он пришел утром не рано, я ему говорю у меня сестра падает, не могу ее удержать! Я все сам сделаю, подошел и очень ловко посадил ее в подушки на сундуке. Она уже не вставала. Он увидел, что она умирает и говорит, я сначала ее причащу, а потом пособорую. И ты соборуйся. Я тебя поисповедаю. После Причастия сестра отказалась запивать и так и умерла. Все таки он нас пособоровал и говорит: «Ты одна». Да я всегда почти была одна. «Ну вот сегодня ты кого-нибудь пригласи, одна не будь хоть соседку. Я сам схожу за той, которая обещала ее хоронить». Он ушел. Я была одна с сестрой. Было очень хорошо, она лежала такая светлая, тихая, изредка поднимала руку и клала мне на голову и на плечо, как бы прощаясь со мной. Предлагала ей прочитать отходную или акафист великомученице Варваре, она отказалась. Она тоже была глухая, а у нее наверное была своя молитва. Немного погодя пошла за соседкой. Она тут же пришла, а сестра стала отходить, все реже и реже дышала, но была все такая же светлая. В ней не было никакого страха, чуть только вдруг сделала движение губами, как будто пила. Говорят, что пред смертью пьют смертную чащу, и совсем перестала дышать. Я говорю соседке, что она уже отошла. «Да она скончалась». Принесла все погребальное. В это время пришла Ирина, соседка ушла. А мы с ней вдвоем стали ее одевать. Одели, принесли гроб, освятили св. водой. И тут пришла та, за которой ходил о. Василий. Пока она лежала у себя, а я грешная не читала по ней псалтирь, меня стали теребить, дать документы, продукты на поминки. Я еле успевала, все терялось искали, все у нее переворошили. Другие по ней читали. Ее надо было поминать как полагается монахам, я не умела. Оставили до утра. Рано утром побежала за м. Верой-псаломщицей. Она благословлена всех пеленать. В церкви меня встретил о. Василий и сказал, я панихиду уже отслужил. Сейчас пойду на дом, отслужу около гроба. М. Вера тоже сразу пошла и вместе с о. Василием, спеленали и о. Васлий один как перышко взял ее как младенца и положил в гроб. Я хотела еще раз взглянуть на нее, но о. Василий не стал снимать наличника и повезли в храм на ночь.

10. [О себе]

Моя жизнь замечательна только тем, что является чудом милости Божией к такой никудышней девушке, что она как-то прожила долгую жизнь совершенно будучи не приспособленной к жизни. Только преданность полная в волю Божию помогла мне жить. Жила очень бедно, но на это никогда не роптала. Да будет и впредь Его святая Воля на многогрешной схимонахине Афиногоре. И схиму получила я недостойная по милости Божией, готовлюсь к смерти. Верю в святые молитвы дорогого мне духовного отца, посланного мне Богом о. Анатолия. Спаси и сохрани его Господи на многая лета. Помоги ему Господи в его многотрудном пастырском служении в наше тяжелое время. Когда видишь себя на краю гибели и безвыходного положения, тут вот и является Божия помощь. Вот и вся моя жизнь такова. Чувствую все время, что Бог меня ведет по пути ему одному ведомому, а ты только моли Его, чтоб Он тебя не оставил, ты такая беспомощная и некудышняя. Крепче Ему молись о помощи и призывай Матерь Божию хранить тебя от бесов.

Письма отцу Анатолию

Глубокочтимый дорогой батюшка о. Анатолий, кланяюсь Вам в ножки, прошу прощения, благословения и святых молитв.

Схимонахиня Афиногора (Коренева) и отец Анатолий Яковин

Наша м. Мария (игумения) очень болеет, и вот что она придумала. Есть у нее одна раба Божия, которая служила ей много лет верой и правдой, единственная здоровая сила, хотя и горбатая.

Она ее ценила и постригла с именем Магдалина, и сделала завещание, в котором ей было уделена часть дома. Теперь у нее живет наша регентша Мария Степановна, сумела войти в доверие к м. Марии, все забрала в свои руки. Я ее мало знаю, но покойная м. Анатолия отзывалась об ней очень сдержанно. Сейчас у них дома нет мира, нет благодати, все отдано и она возненавидела и м. Магдалину, и новопостр[иженную] схим[онахиню] Эмилию. Все это вражие. И что же она придумала. Тайно переделать завещание, как я не знаю. Предполагаю, что она хочет завещать дом Мар[ии] Ст[епановне], но я не знаю. Вызвала меня и говорит, пусть м. Викторина скажет, что она хочет получить ее последнее благословение и достать машину, и она приедет к нам и все тут устряпает.

Живем мы уединенно, и никто ничего не узнает, и она спокойно переделает завещание.

Сестра сказала, врать не буду, слишком дерзко звать мне ее к себе. Она так слаба, вдруг не перенесет дороги, дорога к нам плохая ее растрясет и вдруг она у нас помрет. Тогда все на нас нападут, что это мы во всем виноваты. Я последний раз была и снимала с нее мерку для гроба. Вот я все тяну это дело. Если еще раз она меня вызовет, скажу, что у нас гости с ненормальной девушкой и нельзя ничего секретного сделать. Тем более, что вы глухие и надо кричать. Мой покой нарушился. У м. Марии врачи говорят, что у нее почки совсем атрофированы и не работают. Она все время потеет и живет только за счет этого пота, иначе ей смерть. Она лежит, конечно, очень больная и страшно, если она умрет с таким немирствием к своим сестрам. Пока работали, были нужны, а теперь они ей не нужны. Господь одну взял. На преп. Серафима ей будет 9 дней. М. Антонина несла всю тяжелую работу.

15 декабря. Дорогой батюшка, не могу умолчать о своей большой скорби. Вчера был день пострижения в схиму моей дорогой м. Рафаилы. Вдруг ко мне подходит от матери Марии горбатая м. Магдалина и говорит: матушка велела прийти к ней сегодня обязательно. Кончилась литургия и я не стояла панихиды, а сразу пошла к ним, туда ведь ходим только по вызову или какой-нибудь выговор или что другое. Оказывается, она предлагает сестре постриг в схиму, я тут же отказалась за нее. Дело в том, что у нее хранилась Дивеевская чудотворная икона «Умиление Божией Матери» в игуменской келье и мы раньше часто сравнительно прикладлывались к ней. А тут я вошла в ожидании, когда матушка напьется чаю, и сразу заметила, что нет этой иконы. Спросила м. Магдалину, где икона [письмо обрывается].

Глубокочтимый дорогой батюшка о. Анатолий низко Вам кланяюсь, прошу прощения, благословения и св. молитв. Спаси Вас Господи за присланное поздравление и за святые молитвы и за все.

Давно не была и очень соскучилась. Тонечка и Ириной были очень заняты посевной, а без них мне не уехать и сестра ни с кем не хочет оставаться, только с Ириной. Когда-то я Вам писала, что наша м. Мария собственноручно отдала всю святыню и до сих пор все в том же положении. Ей ее не возвращают. Она все это держит в секрете, а во Владимире это уже знают. На праздник святой Пасхи приезжала к нам из Владимира одна раба Божия Глафира, она изредка у нас бывает. Сестра с ней в переписке. Сама она хоть не монашка, но долго жила с монашками, их похоронила и сейчас живет одна, не Дивеевская, но наши все ее знают и м. Мария. И она нам сказала, что по распоряжению святейшего у нее все взяли, боясь, что она скоро умрет и тогда неизвестно что будет, а где хра- нится сейчас эта святыня, она не знает. Вот во Владимире знают, а от нас скрывают, и мы ничего не знаем, и спросить не смеем. Вот все что я знаю. Все же это очень скорбно. Главное жаль чудотвор- ную икону. Хорошо, что у меня сохранилось немного святого елея из ее лампады, которое я иногда употребляю. Она же [Глафира] посылает Вам 20 руб. за молитвы за нее и умершего брата, новопреставленного.

Вчера получила письмо от Тони Нюхаловой, принесла его Ирина. Я решила послать его Вам. Не знаю, как мне поступить. Что она раньше думала, когда сестра была жива, и что же она возлагает такой тяжелый крест на меня, ведь сестра была поумнее меня, а я во все такие дела не входила, и не умею ничего делать. Ведь наш домушка не простой, а Дивеевский, купленный на средства сестер разных, главным образом, схимонахини Александры, у которой было имение в Симбирской губернии и после смерти матери продано и деньги разделены между детьми. Вот она и дала свою долю на эту покупку. Покупали его главным образом для схимонахини Анатолии, которая еще в Дивееве была в затворе. Сама схимонахиня Александра была врач психиатр, а м. Рафаила была келейницей у схимонахини Анатолии больше 30 лет, очень ее любила. Дом был 4220$ Воспоминания и документы я ®Фо– щи оформлен на схим. Рафаилу. А после смерти схимонахини Анатолии в 1949 г. сразу 9-й день скончалась и схимонахиня Александра. Схимонахиня Рафаила осталась одна и позвала нас, т. к. мы к ним ходили. Конечно все с благословения м. Марии, негласной игумении. А когда схимонахиня Рафаила ослепла, она по дарственной подарила нам. Вот не так просто будет все менять. Это надо опять все договариваться с м. Марией. Конечно в посту ничего делать не буду, а там, что Бог даст. Она угрожает, что не будет ходить, пока я не перепишу, как хочет. Как позволит ее совесть. Да совершится над нами святая Божественная воля. Может быть это вражье искушение, не знаю. Простите, что я Вам все это написала. Но ведь я одна, кому же мне поделиться. А теперь, спаси Вас Господи за Ваше хорошее письмо к Великому посту, которое получила, приехав из Великодворья. Сколько в нем утешения было для меня. А насчет книг никак не могу проводить Тоню к Вам. Ей все +3 о некогда. Они ведь тяжелые, а помимо книг будут и другие вещи, когда поедем, если Бог благословит. На этой неделе Крестопоклонной, если Бог сподобит, собираюсь причащаться.

Посылаю Вам, дорогой батюшка, фотографию сестры, последнюю паспортную 1981 г. и другую 1922 года, снималась на аттестат зрелости, а другие я наверное сожгла, ничего не нашла. Я все сжигала после ее смерти, может быть что и нужное сожгла. Надо было бы не торопиться. Потом успела бы. Но я сама была не в себе, а некому было подсказать. А я растерялась сколько было у нее бумаг. Часть я, что не успела сжечь, по Вашему совету отложила для Вас, с книгами отправлю.

Очень мне понравились две смертные молитвы, которые тоже посылаю Вам. Нашла их у м. Викторины. Я одну из них показала Анюте, которая жила с регентшей м. Антонией. Оказывается, они ее всегда читают за вечерними молитвами, вот и я стала ее читать.

Глубокочтимый дорогой батюшка о. Анатолий кланяюсь Вам в ножки, прошу прощения, благословения и св[ятых] молитв, посылаю Вам 10 руб. за упокой инокини Агнии.

Она – иосифлянка и никогда не ходила в храм Сергианский и так и умерла. У кого-то они окормляются, не знаю у кого, предполагаю, что в Новгороде. И деньги за нее присланы тоже от такой же монахини, которую мы хорошо знаем и она с нами в переписке и знает, что мы ходим в церковь. Батюшка, дорогой, я их не осуждаю и как умею, молюсь за них и надеюсь, и Вы за нее помолитесь. Больше я никому об этом не могу сказать. Ведь наши батюшки считают их чуть ли не еретиками. Я с ними и не говорю об этом. Бог всем судья. Правда, один батюшка из Казани, высланный в Муром говорил, что можно спастись и в нашей и в их церкви. И я так думаю.

Дорогой батюшка, хочется мне написать Вам прощальное письмо перед отъездом в Муром. Не знаю, где меня смерть ждет. Приближается неделя жен мироносиц, день Ангела любимой мною монахини Иоанны и невольно воспоминания о ней приходят в голову. Она была у меня идеалом современного монашества. Настолько в ней было велико смирение, что даже близкие к ней, как м. Пантелеимона, относились к ней с высока, и только после ее смерти оценили ее кротость и смирение. Недаром батюшка 0. Иоанн Кронштадский сказал ее сестрам, что она замолит весь свой род. Она была духовная дочь о. Иоанна с юных лет, и была в числе трех лиц при закладке Иоанновского монастыря: м. Иоанна, м. Ангелина и батюшка о. Иоанн, который сказал, вот мы строим, а скоро его не будет. Он ведь, его монастырь, первый был разогнан, т. к. имя о. Иоанна было ненавистно.

С м. Иоанной познакомил нас о. Викторин, ко которому после разгона благословил архиепископ Димитрий. А перед своим арестом о. Викторин благословил меня к ней, как к духовной матери, которой все можно говорить. Тем более, что она часто бывала у нас для молитвы, когда церквей не было. И я, уже будучи в Муроме писала ей письма. Она меня очень любила. К м. игумение я не была близка, слишком важная была. Я люблю попроще. Тоня больше обращалась к м. Ангелине. Я там бывала только по приглашению в торжественные дни, как день Ангела м. игумении или престольный праздник, или день кончины о. Иоанна. В Муроме по воле Божией мы коротко познакомились с Дивеевскими сестрами, с их схимонахиней Анатолией. Сестра первая пришла к ней. Она была в другом роде, чем м. Иоанна. Это была подвижница, она будучи еще в монастыре приняла схиму и затвор. Некоторых принимала у себя, когда они приобрели тот домик, в котором и я удостоилась прожить почти тридцать с лишним лет, с 49 года. Она нам с сестрой сказала, чтобы мы жили как сотаинницы. Мы так и жили. Но меня больше привлекала монахиня Рафаила. Она была простая, но очень любвеобильная. Она 40 лет была келейницей у схимонахини Анатолии. И та иногда звала: Феофан – моя утеха. М. Рафаила имела дар поддерживать в человеке хорошее настроение, чтобы не впадать в уныние, поднимала дух. Я ее очень любила, несмотря на ее искушение в воровстве, которое длилось много лет. И никто не мог ее переубедить, и только перед смертью у нее это прошло. Я многому у нее научилась в монастырской монашеской жизни. А сколько у нее было в жизни разных искушений, и как долго она мучилась перед принятием схимы. На схиму ее благословила ее старица, что и побуждало ее принять схиму, и боялась ответа за схиму. И только за 2 года до смерти Яо она приняла схиму, со строгим правилом жизни по схиме. Была уже глухая, слепая и мало уже ходила. Прожила 93 года. Очень тяжело переносила слепоту, и от этого на нервной почве у нее открылась экзема и страшный зуд. Мне приходилось обращаться к разным врачам. Сама варила ей мази. Но экзема временно про [письмо обрывается].

Сегодня начало Рождественского поста, сижу дома. Сестра плоха. На днях звали участкового врача, сказала активный процесс туберкулеза. Слаба очень, сама встать не может надо поднять, а я тоже не могу, немножко помочь только могу. Два раза падала на пол, а с полу я уж никак ее не подниму, так уж общими силами доползет до кровати и с трудом заберется на кровать.

Раз упала без меня, немножко разбилась. Вот подумала грешно ее одну оставлять, вдруг, совсем убьется, и на мне будет тяжелый грех. Вот и сижу дома. Пока не упадет, я кое-как ей помогу. Вспоминаются слова моей дорогой матери Рафаилы. Она говорила, сестра заболеет, вы будете ухаживать, а вам это не под силу, вы переневолите себя и сами вскоре умрете. Много я с ней грешу. Как легко мне было ходить за м. Рафаилой, я с радостью за ней ухаживала, ничем не отягощалась и не было никакой брезгливости. Все делала, как умела с любовью. А с сестрой не так. То ли я стала старше и сама немощная, то ли нет такой любви. Хоть мы и прожили с ней вместе 80 лет, но я все считала ее, как свою гувернантку и не было такой духовной близости. Конечно она развитее меня, ей со мной скучно было, у нее были подруги, у меня никого не было, но я никогда не скучала. Я всегда была занята, я не философ, как сестра, самая обыкновенная. Любила рисовать и часами сидела за этим делом. Память у меня была плохая, я училась хуже сестры. Читала я мало, только, что велели в гимназии. Но когда я пришла в церковь, и попала к о. Викторину, я читала запоем. Все свободное время я проводила за чтением. Мне открылся новый для меня духовный мир, и я все читала и читала. Потом это прошло и сейчас я мало читаю, нет времени. Вот я и грешу с сестрой, отягощаюсь за ней ходить, бывает и чувство брезгливости. Стараюсь его подавить. Мне м. Рафаила всегда говорила не допускайте брезгливости, это грешно и от этого еще труднее ходить за больными.

Дорогой батюшка, чтобы не было у меня самочиния, пишу Вам как мне дома молиться, чтобы совсем не облениться без храма. На Ваше благословение к м. Марии не хочется идти, да и не доберешься туда, и я боюсь туда ходить, только по большой нужде. Лучше батюшка, дорогой у Вас я благословлюсь. Напишу, как я думаю молиться, а если что не так Вы мне напишите. Теперь я не знаю, сподобит ли Господь быть у Вас, молюсь только, чтобы Господь сохранил Ваш святой райский уголок от наветов вражиих. Помоги Вам Господи. Буду как всегда вставать около 5 час. утра читать полуношницу, потом утренние молитвы, правильце преп. Серафима, кафизму за упокой схимонахини Рафаилы и некоторых усопших, помянник за живых и усопших, который напечатан в псалтири с поклонами, потом часы и изобразительные вместо литургии и прочитывать помянник свой большой именной, и сестринский Дивеевский (если будет время он очень большой) а то частями, как я и сейчас делаю; начну с начала, сколько успею, а на другой день читаю дальше, сколько успею и так до конца понемноту.

Слова схим[онахини] Анатолии.

Не ищи ни от кого любви и внимания, а сама всех люби и жалей.

Не осуждай, Бог всем Судия. Прежде Страшного суда не произноси никакого своего суда.

Желаю тебе и себе отдалиться от земного, и соединиться с Единым Господом, чтобы небушко было нам родное, жизни нам немного.

«Боже, милостив буди мне грешной».

«Боже, очисти грехи мои и помилуй мя».

«Создавый мя Господи, помилуй мя».

«Без числа согреших Господи прости и помилуй мя».

«Пресвятая Владычице моя Богородице, и вся Небесные силы и Все Святи помилуйте меня грешную, помозите мне грешной в жизни моей, во исходе моем по кончине моей не оставите меня».

Псалмы, помянник, поклоны, сборный акафист.

Дорогой батюшка, простите меня грешную, что я Вам пишу. Таня⁴⁷ ушла на уколы, и я спокойно могу писать. Она меня запирала на замок, боялась, что будет удар и придется дверь ломать, я ей сказала, что я не настолько еще больна и просила не запирать. Она не испытала лишения свободы, дай Бог и не испытать. Я испытала, сначала, когда меня привезли в ДПЗ, я ехала одна, на какой-то машине на 2 сундуках с нашими книгами и когда въехали во двор, загремели железные ворота, а меня повели в дом. Это особое чувство, лишение свободы. Но здесь еще легче, здесь двери в камерах решетчатые и все видно. Я часто стояла у двери – это было мое молитвенное место, а я наизусть из всех служб знала только повечерие малое, да молитвы вечери и утреню, которые и читала. Увидела, как пришла моя сестра через 2 недели после меня. И я всегда видела, как ее вызывали на допрос, а я молилась.

Потом меня перевели в тюрьму. Там гораздо хуже. Сидели 5 или 6 часов в одиночке. Двери сплошные только и слышно, как гремят замки. Там и грязнее, и строже режим. Все только приговаривали: «Это вам не ДИЗ». Сестру прямо из ДИЗ отправили в Сибирь, а я еще долго пробыла в тюрьме. Причем в тюрьме не давали передач, как в ДПЗ. Ноя не знаю почему, одна из всех получала передачу от мамы. Для меня это загадка до сих пор. Меня отправили в середине мая в Караганду и пришлось испытать еще пребывание в пересыльных тюрьмах. Самая ужасная – в Свердловске. Ехали мы долго и когда наконец доехали до места назначения, я была довольна, что я как на свободе могу ходить. Простите батюшка, что я отвлеклась от исповеди. Мне сейчас гораздо лучше, получила я облегчение в четверг. В среду было плохо, мне не спалось, и я стала раздумывать о своих грехах. Смерть рядом, что же ты не готовишься. И вот я стала плакать, Господь меня позвал, я в это верю, не я к Нему пришла, а Он меня позвал. Как в Евангелии на брачный пир, по разным халугам, Ангел звал на пир и меня позвал. Я пришла, а брачной одежды у меня нет. Вот думаю, посечет меня Господь. Давай плакать, просить прощения и у Господа и вообще у всех. Думаю, у меня может быть и Иудин есть грех неверия, и вот так вместо Иисусовой молитвы все просила помилования. И в 4 часа прогремел будильник, и я стала засыпать. Утром проснулась поздно, но Таня была еще дома, я прочитала и полтораста, и утренние молитвы, полуношницу пропустила. Встала с кровати в 9-м часу. Прочитала акафист св. Николаю и молебный Божией Матери и чувствую, что я совсем здорова. Таня ушла. А мне что-то так легко хорошо, как и до болезни не было. Голова легкая шея тоже легкая. Неужели я поправилась. Как милостив ко мне Господь. Опять оставил меня на покаяние, как смоковницу. Возблагодарила я Господа и Вас за Ваши святые молитвы. Думаю, батюшка оставил мое соборование до Страстной. Пожалуй, и доживу. Я очень и очень верю в Ваши святые молитвы. Таня меня угостила присланными от Вас необыкновенными фруктами, спаси Вас Господи. Она мне отдала всю хурму и яблоко, а груши и гранаты и другое яблоко взяла себе. Спаси ее Господи. А я только что умирала, а какая еще земная чревоугодница невоздержанная, тут же съела яблоко и каждый день по хурминке, а они большие. И вот еще когда Тани нет, я все-таки не лежу, а вот Вам написала, своей Антонине и Евангелие надо почитать не лежа. Вот все потихоньку от нее. Простите меня грешную.

Сестра у меня была очень строгая, но очень нравственная, я не знаю, как бы это сказать. Я очень дорожила ее мнением. И когда стала ездить в Великодворье, ей рассказала все, она никогда мне не запрещала, чему я была рада. Она тоже Вас полюбила и с радостью принимала Ваши подарки, особенно крест, который Вы послали на кончину, она его целовала и сразу надела на себя. Это мне было указанием, чтобы продолжать к Вам ездить, думаю, она не воспрепятствовала и что я тут живу. Это великая милость Божия иметь такую сестру. И о. Викторин ее уважал и поручал ей большие дела отправлять почтой деньги бедным или ссыльным. Один раз она возила Святые Тайны одному батюшке далеко, т. к. у нее был бесплатный билет по железной дороге, по службе. Но я никогда ей не в чем не завидовала, кроме кончины. Я хорошо знала ее превосходство надо мной, и что я не сумела бы выполнить таких поручений, все ведь было секретно. Она была большой философ и знала много славянских языков, и польский, и сербский, и болгарский, и древнеславянский. Когда она умерла, как будто что-то от меня оторвали, у меня не было нравственной поддержки. Все что я делала, я не знала, так ли я делаю. Теперь я у вас благословляюсь и верю, что бывает по-Божьи. А себе ни в чем не доверяю.

Вот забыла написать, что я была чтицей, вечерами не ходили в церковь, далеко. Первое время по очереди с сестрой дома дежурили. Я читала громко, четко, так как и м. Рафаила, сестра были с глушиной. М. Мария одобрила мое чтение. Потому, я тогда знала все каноны и стихиры, и я любила читать, как-то лучше вникаешь в службу. Иногда м. Рафаила скажет: «Ну и что замерли, Давидто скакаше, когда молился Богу», – и начнет сама помогать. Еще я пропустила, как сестра впустила воров, и они все у нас обчистили, даже один сразу надел на себя мою лагерную телогрейку, забрали чужую швейную машину у м. Рафаилы, хорошие стенные часы от покойной схимонахини Анатолии. Все одеяла хорошие сохранившиеся от маминого приданого. Сестра работала, и ей не в чем было идти на работу. М. Рафаила отыскала какое-то старое пальто от схимонахини Александры⁴⁸, она его надела и пошла к м. Марии. У нее только что умерла ее старшая сестра, она тут же подошла к вешалке, сняла его и отдала сестре. Постепенно все возобновили. А этих воров поймали судили, дали много лет, потому, что они подламывали военные склады. Жалеть не надо.

Это вменяется как милостыня. М. Рафаила была очень гостеприимная, и когда кто придет, она скажет, как хочется картошечки. Я знаю, что надо приготовить по-дивеевски, нарезать кругляшами и поджарить. Это самое важное блюдо для дорогих гостей. Еще в монастыре, в Дивееве, когда приезжали благодетели, м. игумения позовет повариху и скажет: «Хорошенько угости». А после спросит: «Ну, как ты угостила?» – «Картошечкой, матушка, уж как довольны остались». Вот еще вспомнилось мне из детства Рафаилы. Раз она ехала с дедушкой по отцу на лошадке, и он здоровался с каждым встречным, приподнимет шапку и поклонится. Рафаила его спрашивала: «Это все твои знакомые? Как их много, ты все кланяешься». Он отвечал: «Нет это не мои знакомые, а я кланяюсь их Ангелу». Вот какие были раньше люди. А когда жила в Москве, любила поспать, и скажет матери: «Я хочу поспать». Она ей скажет: «Помолись и ложись». Она заснет, а потом услышит, что загремели тарелками, скажет: «Я тоже поесть хочу», она ей ласково скажет: «Ну, вставай, только потом опять помолиться надо» – «Нет, не хочу». И уснет без ужина. Хочу дополнить, с каким благоговением м. Рафаила относилась ко всякой святыне, особенно ко св. Причащению. Если она причащалась дома, то принесешь ей в келью запивку, она скажет, а теперь меня оставьте одну, я позову, когда можно ко мне придти. Боже упаси положить св. книжки, Минеи месячные, когда служили на кровать или на табуретку, не говоря про Евангелие. Есть стол и аналой для этого. Было время, когда св. книги прятали в подпол или в чулан. В чулане они до последнего времени находились в особом ящике-шкафу. Иногда зайдешь к матушке невзначай, она уже была слепая, она стоит около своего св. столика, перед ней разложена салфеточка, лежит св. Евангелие, раскрытое и она читает, то, что знает наизусть. Из Апостола она знала преподобного «Плод духовный...», а Евангелие она знала Богородич. «Христос у Марфы и Марии». Вся углубленная в молитву. Схимонахиня Анатолия приучила ее к большой аккуратности, так что будучи слепой она кипятила сама себе молоко на электрической плитке и никогда у нее не убегало, она по запаху чувствовала и выключала плитку. В Муроме у нас были большие удобства, у каждой кровати был штепсель, и можно было пользоваться светом, не вставая с кровати. А у меня теперь кровать служит столом, но я, вспоминая ее, подстилаю чистый новый головной платок под св. книги. Она иу +2 о нас следила за аккуратностью. Писала сама письма с помощью линейки, у нее понимали больше по догадке. Была очень жалостливая, очень жалела художницу м. Серафиму, когда она из музея переехала в игуменскую, крошечную проходную комнату, как она выражалась, жила в золотой клетке, на всем, на готовом. Но никто не мог ее навестить, туда было не просто попадать. Вот бывало Рафаила скажет: «как мне хочется вареного яичка». Я ей сварю, она прижмет его к себе, скажет: «какое хорошее, горячее», а уходя к Литургии, зайду к ней благословиться, она даст это яичко и скажет: «передайте в церкви м. Серафиме, чтобы никто не видал». До того м. Серафима, как художница жила в музее, у нее было 2 комнаты, она работала в музее и дома писала иконы. В Муромском храме много ее икон. А я с матушкой заходила к ней иногда поговорить и навестить, это было по дороге к нам. Жила она одна, а в случае болезни я к ней ходила истопить печку и вообще поухаживать за ней, Рафаила отпускала для этого. Сейчас она умерла. Схим. Емилия 90 с чем-то лет, из рода Пудковых, 7-я этого поколения. Первая была еще при о. Серафиме его любимая Ксения Васильевна.

Воспоминания протоиерея Вячеслава Спиридонова⁴⁹

В 1955 году я приехал с семьей во Владимирскую епархию служить в городе Муроме. Он не изменил свой уклад жизни за годы советской власти, оставаясь православным городом. Здесь мне посчастливилось встретить бывших насельниц разогнанной Серафимо-Дивеевской обители.

Первое время мы жили в доме у дивеевских сестер в Красноармейском переулке у Благовещенского собора, старшими из которых были матушки Мария и Иоанна. Ночевал на лежанке за ширмой в темном коридорчике второго этажа. Монахини очень полюбили мою младшую дочь Татьяну.

В Муроме тогда было три священника, и все они служили в одном Благовещенском соборе, поскольку другие, некогда многочисленные муромские храмы и монастыри, были закрыты, а многие уничтожены. Старшим батюшкам – митрофорному протоиерею Иоанну Бакину и протоиерею Иоанну Дроздову – было под 70 лет. Оба они за свою верность Христовой Церкви отсидели в сталинских лагерях, где подорвали здоровье и силы. Служили ежедневно, собор посещало много прихожан. Монахини и послушницы прислуживали в алтаре, пели в хоре, пекли просфоры, убирали храм.

Каждому священнику помогала во время богослужений псаломщица, назначенная из числа дивеевских монахинь. Псаломщицей, прикрепленной ко мне, была пожилая монахиня Евгения. Поскольку после перенесенной в детстве болезни я страдал довольно сильной глухотой, мать Евгения была при мне как переводчица, всеми силами стараясь облегчить мое служение. Глухота, из-за которой в свое время меня не взяли в армию, в определенной степени сковывала, но большое рвение в труде на Господней ниве, правильно поставленная речь, сильный голос и полученные с детства навыки церковного пения помогали преодолевать и практически сводить на нет природный недостаток. До своего прихода на службу в Церковь получил в техникуме специальность строителя и владел ею на практике. Любил и изучал технику, постоянно конструировал что-то полезное в обиходе. Благодаря всему этому «за меня держались».

Ко времени моего назначения в Муром у дивеевских монахинь не было духовного отца. Однако духовным отцом выбрали именно меня, молодого пастыря. Может быть, потому, что ко мне приезжали мои отец и брат, оба опытные, уважаемые священники, а также знали, что отец сидел в тюрьме за веру. Матушки довольно долго присматривались и вслушивались в мои проповеди. Наверное, сердцем почувствовали родную душу. Я отказывался, ссылаясь на свой молодой возраст (мне не было и 30 лет), но владыка Онисим сказал, что необходимо согласиться. Пришлось немножечко подготовиться, и монахини помогли – подарили служебник и требник. Ведь тогда не было ничего. У нас дома, когда арестовывали отца, при обыске все книги вынесли и сожгли. Когда меня в Уфе рукоположили, был один на всех служебник – старенький-старенький, подклеиваешь, подклеиваешь. Не по чему было служить. Это потом, лет через десять или больше, Московская Патриархия начала печатать церковные книги.

Святыни преподобного Серафима из Дивеевского монастыря были кем-то из монахинь привезены в Муром в сундучке с ручкой, похожем на чемодан. Специально выбрали ветхий, чтобы не привлекать внимания. При мне этот сундучок стоял, покрытый тканью, в келье матери Марии (Бариновой), у глухой стены. Над ним висело изображение преподобного Серафима. В темном коридоре за занавеской помещалась батюшкина чудотворная икона Божией Матери «Умиление», которую сестры, в целях конспирации, выдавали за копию. На стене над кроватью матушки Марии – большая карФ 232 > Воспоминания и документы тина, портрет почившей игумении Александры (Траковской). Тайно служили акафисты и молебны у хранившихся здесь святых икон и вещей преподобного Серафима. Мне было известно место в саду, где под цветами была закопана драгоценная риза чудотворной иконы Божией Матери «Умиление».

Протоиерей Вячеслав Спиридонов

Слышал от дивеевских монахинь, что у матушки Александры имелись в Муроме родственники, и поэтому, может быть, они обосновались в этом городе.

Дивеевские матушки к тому времени уже находились в преклонном возрасте, одна за другой они отходили ко Господу, и мне доводилось их отпевать. Молодая была только одна-единственная, красивая и видная мать Вера (она монахиня рясофорная). Ее мирского имени я не знал. Все дивеевские сестры – очень образованные, культурные, интеллигентные и прекрасные люди.

Мать Серафима (Путкова) – художница, и она с фотокарточки написала мою маму в молодости, а мать Феофания (Арцыбушева) – золотошвейка, ее картина «Распятие» так же, как и портрет мамы, всегда находится со мной. Изготовление таких картин занимало не меньше года. Монахини и царю-батюшке вышивали в подарок.

Вспоминаю рассказ матушки Феофании. Однажды она с матерью шла зимой в пургу – куда-то. На пути – избушка, открыли дверь и вошли. Очень замерзли. На столе стояла свеча, пахло хлебом. Очень устали, мать Феофания плакала (ей было тогда лет восемь). Появилась блаженная Паша Саровская. Была в рубище, разутая, на ногах большие ногти, закрученные колечками. Она грубо сказала: «Что ты орешь?» Покушали теплый хлеб, отдохнули и вместе с ней залезли на печку. Развязала мешок – там был букет ягодный. Мать Феофания поела и заснула. Утром они проснулись. Паши Саровской не было, и они пошли дальше.

Матушка Мария (Баринова) была строга, отзывчива и справедлива.

У меня была фисгармония, и дивеевские монахини часто собирались у меня петь канты. Мать Азария пела низким голосом. Кант – это духовное песнопение, промежуточное между псалмом и молитвой. Вот у Лермонтова есть, например, «Молитва» или «Кипит Сион и дремлет злоба, спит во гробе Царь царей...». У меня было старое издание кантов, матушка Мария мне подарила книгу, а ее у меня украли. Когда их из монастыря изгоняли, они пели Шевардина «Прощай, обитель света...».

У матушек хранилась «Дивеевская летопись» – роскошная книга, напечатанная всего в трех экземплярах для батюшки царя, игумении Александры и для кельи преподобного Серафима (келью, после кончины преподобного, целиком перевезли в Дивеево). Чудесная книга – на ней вытиснено золотыми буквами: «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Мать Мария дала мне ее ненадолго почитать.

Но что интересно – уполномоченный как-то спрашивает:

– Вячеслав Владимирович, к вам хорошо монахини относятся, а вы не видели их книгу «Летопись»?

– Да, я слышал.

– Ну, достаньте, пожалуйста. Пожалуйста, не беспокойтесь, я вам ее верну.

– Ну, где же я ее достану?

А он говорит, что я же имею доступ в дом проживания монахинь. Конечно, ничего я ему не принес.

Со слов матери Марии (Бариновой) знаю, что Государь император Николай Александрович познакомился с матушкой Александрой (Траковской), когда та была еще казначеей монастыря, а после рождения цесаревича ее, уже в сане игумении, пригласили в СанктПетербург разделить радость Высочайшего семейства. До самого 1917 года приглашения дивеевской настоятельницы в столицу были ежегодными. Однажды матушка Александра и ее келейница молоденькая Нюша Баринова ездили вместе с царской семьей на отлых в Ливадию. Девочка вместе с матушкой Александрой ездила в Петербург и часто бывала в семье Государя. Нюша была почти ровесницей цесаревича Алексея, родившегося 29 июля/11 августа 1904 года, и принимала участие в детских играх наследника и великих княжон. По воспоминаниям матушки Марии, которыми она поделилась в конце 1950-х годов со мной, все в императорской семье были очень просты в общении и не просто доброжелательны, но любвеобильны к ближним. Игумения и ее маленькая келейница хорошо знали приближенного к святой императорской семье русского святого, – будущего патриарха Тихона.

Твердость и решительность характера сочеталась в матушке Марии с глубокой душевной чуткостью. Когда это было необходимо, она приходила на помощь людям без лишних слов и внешних излияний чувств. Например, принимала сердечное участие в моей жизни: как добрый друг семьи, давала советы, подставляла плечо в трудных ситуациях. Благодаря деятельному участию матери Марии и милостью преподобного Серафима, был спасен мой отец. Узнав, что с ним случился инфаркт, мы вместе с братом и несколькими монахинями поехали его соборовать в город Киржач, где он служил настоятелем местного храма. При соборовании мать Мария надела на папу скуфью и епитрахиль преподобного Серафима. Отцу стало легче.

В Муроме я застал монахинь в более или менее благополучный период их жизни. Они уже не испытывали тех притеснений, которые были ранее после изгнания из Дивеевского монастыря. Свободу сестры обрели благодаря заступничеству К.Е. Ворошилова после следующей интересной истории.

Дивеевская монахиня Иоанна (в миру Вера Васильевна Щербова, урожденная Грабовская), на чье имя был оформлен дом, в котором жила игумения Александра, была по профессии врачом. Овдовев, Вера Васильевна ушла в Дивеево и приняла монашеский постриг.

В Муроме матушка Иоанна устроилась работать на санэзпидстанцию городской больницы. Здесь она заведовала клинической лабораторией и организовала санитарно-бактериологическую службу в городе на оптимально высоком уровне. Чтобы безупречно отработать все необходимые для нормальной жизнедеятельности города эпидемиологические процедуры, заведующая на первых порах даже сама брала кровь у баранов для приготовления прививочной сыворотки.

В 1935 году судьба свела доктора В.В. Щербову с наркомом К.Е. Ворошиловым, который решил провести в Ковардицах под Муромом конные маневры Московского военного округа. За год до того подобные маневры проводились в другом месте, и там случился высокий падеж лошадей из-за кишечных инфекций. Причины падежа, как это было принято в то время, объяснили происками «врагов народа». Собравшись проводить маневры вторично, Ворошилов дал своим подчиненным наказ хорошо стеречь местные водоемы, в которых будут поить коней. На свое счастье, военные догадались на этот раз подключить к организации учений местную санэпидстанцию.

Щербова взялась за порученный ей участок работы со знанием дела, четко организовав проверку санитарно-гигиенического состояния источников водоемов в окрестностях Мурома, где шли учения. Попросила, чтобы ей дали людей в помощь, и специально выделенная группа солдат под началом Веры Васильевны тщательно обходила водоемы и снимала все необходимые пробы для лабораторных проверок. А матушка Иоанна не только руководила внешней стороной дела, но и незаметно молилась перед каждым источником, чтобы Господь сохранил воды в чистоте. В итоге во время муромских маневров ни одна лошадь не то что не погибла, но даже не заболела.

После успешного завершения маневров Ворошилов, очень довольный их итогами и осведомленный о роли в них заведующей лабораторией, пригласил Веру Васильевну к себе и спросил:

– Чем вас наградить?

Прямо ответила.

– Климент Ефремович, – сказала в ответ мать Иоанна, – я вам открою тайну. Я монахиня. Нас здесь очень обижают: одолевают обысками, отнимая чуть ли не последние вещи, отказывают в прописке, а без нее не устроишься на работу. Помогите!

Ворошилов очень удивился такому откровению, но желание отблагодарить квалифицированного и добросовестного специалиста взяло верх. Он распорядился собрать партийно-хозяйственный актив и приказал Муромским властям прекратить преследование монахинь.

– Есть конституция, – заявил он, – согласно которой у нас все граждане равны в правах. Испытайте человека, и если честно работает, принимайте на должность.

Так, благодаря матери Иоанне, была значительно облегчена жизнь дивеевских сестер в Муроме. Монахинь стали беспрепятственно прописывать и брать на работу. Они трудились в больницах, в музеях, надомницами (стегали одеяла).

Матушку Иоанну помню как очень чуткого человека и высокопрофессионального врача. Она даже на дом приходила, чтобы помочь любому больному, хотя не была участковым врачом.

В тяжелые моменты жизни монахини очень поддержали меня. Когда обстоятельства сложились так, что мою пятилетнюю дочь Татьяну не с кем было оставить дома, ее воспитанием занялись дивеевские монахини – главным образом, матушки Мария (Баринова) и Иоанна (Щербова). Таня была на их попечении с 1958 до 1961 года. Я привозил ее сюда из дома на улице Карла Маркса, где мы жили, как в детский сад. Зимой на саночках, летом на мотоцикле, заезжая прямо во двор. Когда я был занят на службе и не успевал забрать Таню домой, то она оставалась ночевать в келье матушки Марии, «бабы Мани», как она ее называла. Монахини часто брали дочку с собой на службу в храм, где она причащалась Святых Таин. Если малышку спрашивали, кем она хочет быть, когда вырастет, та отвечала: «монаськой».

С 1962 году служил во Владимире в кафедральном соборе, и мать Мария приезжала ко мне в гости. Позже служил в Горьковской, Тамбовской и Саратовской епархиях. Были у меня духовные чада среди подростков. Лучшим учеником был Саша Кузьмин. В последнюю нашу встречу в 1972 году больная мать Мария дала необходимый совет об определении его на учебу в духовную семинарию. С присущей ей решительностью матушка сказала, что юноше надо ехать учиться не в Москву, а в Ленинград, и сказала, к кому там обратиться. По благословению матери Марии дальнейшая судьба Александра сложилась прямо и светло и – самое удивительное – связалась с именем созидателя Дивеева преподобного Серафима. Он закончил Ленинградскую духовную семинарию и академию, принял монашество с именем Сергий, преподавал в духовной академии. В 1991 году был первым настоятелем возрожденного Казанского собора в Санкт-Петербурге, вернувшем свое историческое название. Именно здесь, в запасниках бывшего музея атеизма, были вторично обретены святые мощи преподобного Серафима, и игумен Сергий (Кузьмин) состоял в комиссии, определившей, что это подлинно они...

В 1945–1946 гг. в Благовещенском соборе служил вернувшийся с фронта иеромонах Пимен, ставший в 1971 году Патриархом Московским и Всея Руси. Он всегда опекал дивеевских сестер, и мать Мария часто приезжала в Москву для встречи с ним. В дом на Красноармейском переулке часто приезжали высокие духовные лица. Будущий патриарх приезжал в Муром неофициально, скрытно (такое было время), бывал у матери Марии и заказывал шить облачения. Неудивительно, что под конец своей жизни мать Мария обратилась с просьбой принять из ее рук сохраненные дивеевские святыни непосредственно к Святейшему патриарху.

Воспоминания Татьяны Губатенко (Спиридоновой)⁵⁰

В моей памяти навсегда останутся те далекие годы (1955–1961), в которые Бог даровал нашей семье встречу с насельницами разогнанной Серафимо-Дивеевской обители. Только будучи взрослой, я осознала степень влияния монахинь на мое воспитание. Их душевная теплота, забота, любовь стали для меня образцом отношения к людям. В богоборческие годы дивеевские сестры сохранили чудотворную икону Пресвятой Богородицы «Умиление» и святыни, связанные с жизнью великого старца преподобного Серафима Саровского. Значение их подвига трудно оценить в наше время свободного вероисповедания. Всякий раз, когда предоставляется возможность, приезжаю в Дивеево поклониться святыням, обратиться за помощью к батюшке Серафиму и помянуть любимых муромских матушек.

Отец всегда удивлялся моим ярким детским воспоминаниям и говорил: «Неужели ты это помнишь?» Где-то в памяти эти детальные воспоминания таились много лет, как будто ждали свое время – и вырвались наружу.

Мое детство было наполнено светлыми праздниками и радостями. Хорошо помню замечательный дом в Красноармейском переулке. В нем всегда присутствовал запах печеных просфор, ладана и какого-то священного благоухания. В доме всегда было тихо, таинственный свет от лампады освещал иконы. В доме было два этажа – верхний и полуподвальный. В верхнем этаже проживали монахини, а в полуподвальном была трапезная. В верхний со двора вели ступеньки, поднявшись по которым вошедший попадал в довольно длинный узкий коридор. Слева – дверь в кельи старших сестер, матушек Марии (Бариновой) и Иоанны (Щербовой). У стены рядом с дверью в келью матери Иоанны стояла отделенная ширмой кровать. Днем здесь иногда отдыхали священники в перерыве между богослужениями.

Семья прот. Вячеслава Спиридонова с матушкой Марией (Бариновой)

Когда меня оставляли ночевать, матушка Мария укладывала меня на свою постель в келье, указывала на портрет и говорила: «Вот матушка Александра с тобой, ничего не бойся», уходила спать в уголок за ширмой, а я засыпала тихим, спокойным сном.

В келье матери Марии стоял маленький кожаный сундучок, над ним – большой портрет батюшки Серафима Саровского, согнутого, в белом балахончике. В сундучке хранились вещи преподобного Серафима, они благоухали. Комната у матушки была светлая, гораздо просторней, чем келья матушки Иоанны. В комнате стояла швейная машинка, было много плетенных из ивы красивых коробок с бисером, золотыми нитями, с запасами материи. Во все времена дивеевские монахини шили облачения для духовенства, в том числе и высшего.

Матушка Мария часто ездила в Москву к владыке Пимену: отвозила выполненную работу и получала новые заказы. Иногда она брала меня с собой, и мы ехали в купейном вагоне в столицу. Останавливались в Москве у брата матушки Дмитрия Ефимовича Баринова, который жил со своей семьей в Замоскворечье.

Монахини постоянно трудились, у всех были свои обязанности: шили и вышивали облачения, пекли просфоры, стирали церковные вещи, разводили цветы, а также трудились в различных учреждениях. Но для всех их жизнь была закрыта. Ими четко и умело руководила матушка Мария. Она была строгая и справедливая. Суровая и загадочная, матушка Мария всегда была начеку. У нее было бесстрастное лицо, и только глаза говорили о многом. По рассказам моих родителей, она пострадала за веру, пережила гонения. Мать Мария очень болела, ноги были покалечены, и Вера Васильевна лечила ее.

Рядом с кельей матушки Марии проживала матушка Иоанна. В ее длинной и узкой комнате было одно окно, у которого стоял большой старинный письменный стол, а на нем – настольная лампа и чернильница. Кроме этих предметов, мебели в келье не было, но было много икон и книг. Мать Иоанна, которую я, как и многочисленные пациенты известного в городе доктора, называла Верой Васильевной, почти всегда носила на шее фонендоскоп. Вера Васильевна была улыбчивой, очень благожелательной и доброй. От отца знаю, что она вылечила его от пародонтоза, и до глубокой старости у него были прекрасные зубы.

Во второй части верхнего этажа, отделенной от келий старших сестер коридором, располагались кельи остальных монахинь. В отличие от меня, которой разрешалось ходить повсюду, где захочется, и Лизы, прибиравшей в доме, все другие заходили в кельи матушке Иоанны и Марии очень редко и только по делу – за материалами для работы или когда нуждались в помощи врача. В доме царил дух благоговения, послушания, тишины. Каждая сестра занималась своим делом, тихо и чинно. Из келий выходили лишь на общую трапезу, из лома – в основном в церковь или по другим делам и только по благословению старшей. Лиза работала по дому и в саду, ходила на базар продавать цветы и за провизией.

Посреди трапезной стояла большая русская печка. У одной из стен – стол, накрытый белой скатертью, с тремя стульями по сторонам. За ним обедали две старшие матушки и я. Стол всегда был сервирован по всем правилам этикета – крахмальные салфетки, столовые приборы, очень красивая посуда. У меня была любимая золоченая чашечка с ручкой в виде стрекозы. Еда всегда была по-монастырски вкусная. Если не было поста, то часто подавали рыбу. Помолившись после еды, старшие сестры уходили, а им на смену приходили остальные монахини. Они трапезничали, сидя на скамьях за длинным столом, стоявшим на противоположной стороне. Мне нравилось оставаться и есть вместе с ними деревянными ложками из большой общей миски. Очень интересно было ходить в примыкавшую к трапезной холодную кладовую с земляным полом, где хранились овощи и соленья. Там, как говорили старшие, водились крысы. Из трапезной был отдельный выход во двор.

Меня любили, и, пожалуй, немножко баловали. Разрешалось ходить по всему дому, все рассматривать и расспрашивать. Когда из печи вынимали противни с только что испеченными горячими просфорами, я могла есть их, сколько захочу. Мне дарили красивые лоскутки, в которые я наряжала кукол, золотые и серебряные тесемочки и ниточки. Но прикасаться к чему-либо без спроса мне и в голову не приходило. Обязанность присматривать за мной лежала на Лизе.

В теплое время года весь дворик утопал в цветах. Первыми расцветали маленькие синенькие подснежники, росли лилии, флоксы, гладиолусы, душистый горошек и необыкновенно красивые георгины. В саду была беседка для отдыха.

Иногда «баба Маня» возила меня на цветочные выставки. Туда, как и мыться в баню, ездили на такси. Дело в том, что матушка всегда и повсюду ходила в своем монашеском одеянии, а в то время это, как и появление на улице священника в облачении, не только не поощрялось, но и запрещалось властями. В машине ездили, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Огород был в другом месте, в районе «Старый Штаб». Старым Штабом называлась северо-восточная часть Мурома за Успенским оврагом, где при Екатерине II квартировала команда военных инвалидов. Там в небольшом домике жила «баба Дуня» – монахиня Зиновия. Она вместе с дивеевскими сестрами выращивала картошку и другие овощи. Когда меня приводили, то «баба Дуня» выносила самодельный квас, ставила на стол все, что Бог послал. Вкуснее еды, чем та, которой меня здесь угощали, я не знаю до сих пор, хотя рецепт этого блюда чрезвычайно прост: картошка с толченым зеленым луком, постным маслом и солью. А еще монахини каждый год выращивали особенные помидоры. Они были вкусны и в свежем, и в соленом виде. Солений всегда было много, и нам с отцом их давали еще и с собой.

В первый класс меня собирали отец и бабушка Матрона. В школу я пошла с букетом цветов от моих любимых дивеевских матушек. Когда мы уезжали из Мурома, матушка Мария подарила мне икону Казанской Божией Матери, которую я бережно храню.

После отъезда из Мурома матушка Мария не забывала нас – приезжала в гости, обязательно с подарками, переписывалась с отцом и бабушкой. Берегу эти письма, в которых она пишет о людях здраво и объективно, но с любовью, жалея и не осуждая их.

Однажды с отцом проезжали через Муром. Зашли к матушке Марии. Лиза меня сразу узнала. Матушка Мария лежала на кожаном диване в келье матери Иоанны (Веры Васильевны) без обычных очков с толстыми стеклами и не видела своими большими, по-детски беззащитными глазами. Стены все были голые, в комнате пусто. Стояли какие-то врачи... Я подошла к матушке. Она спросила:

– Кто это?

Я пошутила:

– Новая медсестра.

Но она узнала меня по голосу и воскликнула:

– Танечка!

Обняла и приласкала. Это была наша последняя встреча.

Прошло много лет и я, уже взрослая, вместе с отцом приехала в Дивеево, когда обитель батюшки Серафима зажила своей прежней монашеской жизнью.

Из воспоминаний Лидии Павловны Рассказовой

Я родом из деревни Митинево Муромского района, 1926 года рождения. Семья наша была верующая, из деревни выгнали за Веру в Бога. В 1947 г. переехали в Муром. Работала на заводе, пригласили подрабатывать в Благовещенский храм стирать ризы и церковные принадлежности в 1950 г. И проработала там 15 лет.

Батюшка приглашал к большим праздникам убирать в алтаре. Были три матушки в Благовещенском (Евпраксия, Арсения, Людмила), все отбыли заключение по пять лет. На Экземплярской 3 жили матушки схимница Рафаила (в миру Анастасия), сестры Кореневы – монахиня Викторина (в миру Ксения), Анастасия, в схиме Афиногора (в миру Вера).

Мать Викторина работала бухгалтером на [д]экстриновом заводе, пенсия была 30 рублей, у сестры тоже пенсия 30 рублей. Еще они стегали одеяла. Очень хорошие были одеяла (всю вату клали, как положено), они получали заказы.

Ул. Экземплярского ранее была ул. Красных текстильщиков. Мария Баринова сидела в Благовещенском храме во время службы в алтаре, одевалась в храм в черное, а так ходила в простом платье. Была знакома с ее келейницей Лизой (Магдалина), маленькая, горбатенькая. Помню Булатову Евдокию – псаломщицу.

В воскресные дни народа в храме было много. Отец Вячеслав Спиридонов жил на ул. Карла Маркса 37, деревянный одноэтажный дом, вместе с семьей отца Владимира. Помню первые похороны в 1949 г. схимонаха Иоанна, отпевали в Благовещенском храме дивеевские сестры, похоронен на Напольном кладбище, сейчас там другое захоронение.

Отец Вениамин – первый батюшка после открытия храма в 1942 г. Под храмом, когда его закрыли, держали в подклете свиней, коз какая-то татарская община. Сверху, в церкви, была школа. Храм разрушался, стало заливать вода. Я помогала убирать храм. Матушки исполняли правило во время закрытия по домам.

В Старом Котлице храм Св. Николая не закрывался, ходили туда. Иконы были переданы в музей, а некоторые сложили внизу, другие – унесли по домам. После открытия приносили иконы обратно. Отец Вениамин похоронен в Якиманской слободе в конце 50-х гг. Со слов матушки Рафаилы: Мария Баринова была послушницей у матери игумении Александры, после смерти игумении они выбирали старшую. Предлагали матушку Рафаилу, мать Афиногору, мать Викторину, но они отказались. Мария Баринова сама предложила себя старшей, так как сказала она: «Я знаю все дела, как принимать владык».

Мать Афиногора и Викторина – сестры, закончили гимназию в Ленинграде. В 1958 г. 21 сентября ездили к схимонаху Симеону в Псковско-Печерскую Лавру с матерью Викториной и матерью Михаилой. В келье его стоял гроб, в котором он спал. Они вошли к нему без меня, а он сказал матушкам, что «спутницу оставлять нельзя». «Лидия войдите!» – сказал он через дверь. Он поставил меня между ними и говорит: «Она такая же монахиня, как и мы, только в белом».

Отец Петр Чельцов из Великодворья приезжал в 1960 г. перед постом в Благовещенский храм, благословлил меня. К нему народ шел потоком. В 2000 г. причислили его к лику святых⁵¹.

Отец Иоанн Дроздов в 50-х гг. был батюшкой Благовещенского, умер в 1967г. Протоиерей отец Иоанн Бакин тоже был в эти годы, умер в 60-х гг. Отец Серафим был после войны посажен на 20 лет по доносу за крещение на дому. Пелагея-прозорливая жила в конце ул. Лакина. Она местная, Муромская, пела в хоре с дивеевскими. Пенсия у матушек была 30 рублей, из них платили страховку, налог за землю и воду. Матери Марии Бариновой тоже копеек по 20.

Лидия Павловна Рассказова на могилке схим. Рафаилы (Фоминой)

Мать Рафаила из Москвы (в миру Анастасия Фомина, умерла 6 июля 1976 г. 94 лет). В 12 лет ушла в монастырь, в Дивеево, пела в хоре. Воспитывалась дедушкой. У него было три магазина в Москве и 12 мальчиков – сирот, которые обучались сапожному ремеслу. В 1903 г. участвовал в прославлении преподобного Серафима Саровского. Когда ей было 8 лет приехала с дедом в пустой бочке для меда в Дивеево. Ее первой увидела блаженная Прасковья Ивановна, благословила, погладила по головке и сказала: «Это наша монахиня приехала». И крикнула келейнице: «Машенька, скорей вари кашку, девочка есть хочет, и на мою постель спать кладите, она спать хочет».

Познакомилась я с матушками в 1947 году. Каждое воскресенье провожала из храма домой на Экземплярскую. Когда они уезжали, отдавали мне ключи. Ездили в Почаев и по другим святым местам. Матушка Рафаила однажды рассказала мне о письме, которое у них хранилось, запечатанное хлебом, самодельное, и никакие мошки, мыши его не тронули, а оно лежало 60 лет. Матушки сказали, что написано оно самим преподобным Серафимом. Когда умерла матушка игумения, это письмо принесли Марии Бариновой. Она любопытная, ей стало интересно, что там написано. Письмо решили вскрыть, и там было написано, что «монастырь откроется и приду на свое место».

Мать Рафаила говорила, перед закрытием монастыря какая-то блаженная оделась во что-то разноцветное, вошла в храм к алтарю к амвону, и встала лицом к народу, заржала, как лошадь, и сказала: «Вот придут сюда белоногие!»

Когда приезжал царь Николай II, маманя положила на кровати семь кукол и сказала, показывая на каждую из них: «Эта любимая, эта мало любимая, а эта совсем не любимая». А потом стала говорить: «Пух! Пух! А это будет тебе за то, что ты разрешил построить молельный дом под Москвой». Мать Рафаила рассказывала, как они охраняли монастырь. Две монахини шли в одну сторону, две другие – в другую, и сходились опять. И так всю ночь до утра.

Однажды им захотелось посмотреть, как Прасковья Ивановна молится. «Подошли мы к окну, она раз – и штору задернула. Подошли с другой стороны – то же. А утром она позвала: «Пусть Анастасия придет». Она благословила меня [м. Рафаилу] и говорит: «Вставай, давай молится будем! И увидишь, как маманя молится!» Молились мы очень долго, с меня пот потек, Она видит, я переутомилась и говорит: «Ну, теперь узнала, как маманя молится. Теперь пойди, и скажи девочкам, так и молитесь».

Приехал в Дивеево один богатый господин в цилиндре с женой. Подъехали на коляске к окну Прасковьи Ивановны, а она кричит: «Маша, подай сюда помойное ведро!» Господин разозлился на жену: «Я так и знал, что ты меня к сумасшедшей старухе привезешь! Она ничего не знает, а вот облила грязью, весь цилиндр испортила!» Жена стала его успокаивать, что цилиндр можно почистить, а маманя говорит: «А хорошо ты делаешь для жены, всю грязь ей приносишь»? Простой народ подходил к ее окошку, она разговаривала с ними. Один молодой человек подошел к ней весь скорченный от боли. Желудок наверно болел. Она ударила его своей палкой прямо под желудок. «Ну, что? Иди теперь спокойно». И он правда пошел прямо от нее. Мать Рафаила привезла много служебных книг из Дивеева. Перед смертью она говорила мне: «Лидия Павловна, мы вас просим, когда откроется монастырь, свезите эти книги в Дивеево, найдите только такую же чистую, незамужнюю женщину себе в помощницы». Я обещала ей это сделать.

Мать Рафаила не благословила меня идти в монастырь: «Монастыри откроются, но ты пострига не принимай, ходи молиться только».

Воспоминания протоиерея Михаила Таганова⁵²

Эта встреча случилась в 1992 году. Тогда я был псаломщиком в храме Рождества Христова в Заозерье (Павлово-Посадский р-н Московской обл.), помогал за богослужением своему духовному отцу, в ту пору настоятелю Христорождественского храма протоиерею Виктору Шиповальникову. Миновала напряженная и радостная череда служб Светлой седмицы, настали пасхальные «будни», наш деревенский храм несколько опустел ввиду начавшейся огородной поры. Служб стало меньше. Незадолго до Пасхи я получил письмо от своего владимирского знакомого, иеромонаха, который теперь был назначен в Муромский Благовещенский монастырь. Духовный друг звал встретиться, пожить в возрождающейся обители. Я спросил батюшку, можно ли мне на неделе отлучиться в Муром и провести там несколько дней с пользой для души.

Отец Виктор ненадолго задумался.

– Ну что ж, съезди! – решил он. – Я ведь там бывал. Там рядом живет такая матушка Магдалина, мы ей кое-чем помогаем... Отвезешь ей письмецо – хотел по почте отправить – и... и вот это. – Батюшка достал и вложил в конверт 200 рублей.

На конверте был надписан адрес матушки, ее знаменитого «дивеевского» домика – Красноармейская, 10... Скупо, в нескольких словах, отец Виктор объяснил мне, откуда они знакомы. Год назад произошло чудесное обретение мощей преподобного Серафима и торжественное перенесение их в Дивеево. Я знал, что батюшка является хранителем значительной части дивеевских святынь, которые изначально пребывали где-то в Муроме.

Совершенно не помню, как я туда добрался – по-видимому, поездом... Было тепло и ясно. Про неприветливую и холодную погоду говорят – «не май месяц...», а тут именно был май, нежный пасхальный май, и одноэтажный Муром утопал в белых и сиреневых цветочных облаках. Сейчас с умилением вспоминаю это безмятежное время – пасхальная весна и собственная юность, избыток сил и здоровья, настоящие жизненные трудности далеко впереди. А пока – встречи, знакомства, паломничества, какие-то поразительные духовные открытия. И буквально на каждом шагу – радостные признаки повсеместного возрождения церковной жизни.

Муромский Благовещенский монастырь переживал, наверное, самые первые дни своего становления. Действовал в качестве приходского храма древний Благовещенский собор, поразивший меня изящным архитектурным обликом и своими святынями (в 1992 году все мощи муромских угодников Божиих находились именно там). Но территория монастыря была занята какими-то посторонними организациями, а братский дом был разделен на коммунальные квартиры, в одной из которых за фанерной перегородкой ютились монахи и послушники. Там остановился и я.

В одном коммунальном крыле, говорили, жил какой-то буйный алкоголик, который примерно раз в неделю выходил во двор «навести порядок». Прихожане и монастырские трудники с опаской косились на замусоренное крыльцо. Не помню, было ли там тогда хотя бы человека три братии – жили какие-то молодые ребята, при мне знакомившиеся друг с другом. Они вместе ходили на службы и по очереди готовили себе еду, иногда выполняли какие-то хозяйственные работы.

После полуночи, когда я уже основательно расположился отдохнуть, меня вдруг разбудили и пригласили на молитву. Оказывается, за три дня до моего приезда братья договорились нести подвиг – ночью читать Псалтирь на монашеских могилах. Вспоминается картина: ночь, яркая луна, в тишине дальний гудок поезда, шум переправы на Оке, свежий ветерок развевает волосы... Братья со свечками в руках долго читают Псалтирь перед покосившимся каменным крестом. Утром нас всех будит колокольный звон, возвещающий конец Божественной литургии.

Диакон Михаил Таганов

В первый день мне было интересно обойти муромские храмы, так что визит к матушке я отложил на завтра. Утром узнал у своего знакомого, что домик матушки находится буквально за стеной монастыря. Взяв конверт о. Виктора, двинулись туда по проходу между стенами мужского и женского (Троицкого) монастырей. Домик, действительно, был за углом – маленький, в три окна, из которых два ближайших почему-то были наглухо забиты, отчего дом казался «одноглазым» и нежилым. Снаружи достучаться оказалось невозможно – я прошел во двор и в темных сенях перед дверью громко произнес уставное «молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас!у. Поколебавшись немного, сам открыл дверь. Низкий потолок, деревенская кухня, очень чистая. Стол, в углу – простые деревенские иконы в фольге. И какоето шевеление в комнатушке, отделенной от меня занавеской.

– Амии-инь.. Кто это? Да вы войдите...

Эти слова были сказаны так тихо, так ласково, что я невольно улыбнулся. И, кажется, улыбка уже не сходила у меня с лица до конца нашего разговора. Шагнув за занавеску, я увидел маленькую сухонькую старушку в черном, поднимавшуюся мне навстречу с низенького стульчика. Чуть позже я понял, что она казалась необычно маленькой из-за физического недостатка – у нее был горб. До моего прихода матушка с четками в руках читала какуюто огромную, старинную богослужебную книгу, положив ее на выдвинутый ящик комода. Из мутного, но довольно большого окна на матушку изливалась такая масса света, что в книге была отчетливо видна каждая славянская буква. Эта картина так врезалась мне в память, что я впоследствии даже попытался ее зарисовать – тесная комнатка, комод, гигантская книга на ящике и над ней – почти «бесплотный» силуэт матушки в солнечных лучах...

Плохо помню сам разговор – это был какой-то непрерывный поток любви и радости, в котором я полностью растворялся. Узнав, кто я, от кого и по какому делу, она стала хвалить о. Виктора («Какой батюшка!.. Ой, какой это батюшка!»), монахинь Троицкого монастыря, братию Благовещенской обители, меня, всех добрых людей и особенно – новую церковную молодежь. «Ведь если такие люди приходят в церковь – значит, все Господь устроит, все будет хорошо...» Это было похоже на какой-то неожиданный акафист Промыслу Божию. Потом матушка заставила меня краснеть и отбиваться, пытаясь поцеловать мне руку. «Ведь Вы, наверное, будете священником! Потом? Ну, потом будете? А я вот сейчас поцелую, как будто вы уже священник...» Тут пришла родная сестра матушки Евдокия, и меня стали потчевать чаем с домашними яствами.

Дверь в соседнюю комнату тем временем, была закрыта и я догадался, что именно в этой части дома хранятся дивеевские реликвии. На мою просьбу показать мне их и дать приложиться матушка откликнулась довольно охотно, только как-то подтянулась, стала строже. Встав из-за стола и помолясь, мы прошли в большой темный зал (окна именно этой комнаты были заколочены снаружи). В комнате было тесно от старинной мебели, икон в окладах и других предметов. Надо всем царил огромный прижизненный портрет преподобного Серафима, к которому я благоговейно приложился. (Его дальнейшая судьба известна: после смерти матушки портрет был перевезен в Дивеево и там находится на левом столпе при входе в Свято-Троицкий собор.) Многие из святынь, выставленных сейчас для поклонения в дивеевских храмах, находились в этом потаенном домике, в темной, скрытой от посторонних глаз комнате. То, что матушка хотела показать, она показывала быстро, строго, настороженно, здесь она была Хранительницей.

Со мной в той поездке был фотоаппарат, но, как ни жалею теперь, у меня даже мысли не возникло сфотографировать матушку или тем более ее священную комнатку. Общение с ней было сродни явлению какого-то святого прямиком из Царства Небесного – не будешь же в такой ситуации просить покрасоваться перед объективом... Однако у меня осталось некое материальное напоминание об этой встрече – перед уходом я увидел у матушки несколько четок, висевших на гвоздике, – и дерзнул попросить какие-нибудь из них «на молитвенную память...» Не колеблясь, матушка отдала мне обыкновенные монашеские четки, с белыми пластмассовыми бусинками. Они были сильно затертые, «намоленные» – видно было, что старческие руки отмерили по ним не одну тысячу молитв...

Напоследок матушка Магдалина с сестрой решили снабдить меня вареньем личного изготовления. Из погреба была извлечена на свет двухлитровая банка с какой-то фантастической клубникой: гигантские, полыхающие всеми оттенками красного цвета ягоды величаво плавали в прозрачной жидкости. Прощаясь, я аккуратно уложил эту банку в тоненький пластиковый пакет. Пройдя по переулку в направлении монастыря буквально десять шагов, почувствовал неожиданную легкость в руке. Банка, как снаряд, вылетела из непрочного пакета и вдребезги разбилась об асфальт! Пронзительно обидно было видеть эти «неземные» ягоды в сухой весенней пыли. У меня до сих пор чувство, что я, наверное, не был достоин такого подарка. Если бы я его сохранил и довез – кто знает! – моя жизнь могла сложиться как-нибудь по-другому...

К этому рассказу можно добавить только то, что обратная дорога, как это нередко бывает при посещении благодатных мест, была полна небольших, но ощутимых чудес. Вечером того же дня, когда я выполнил поручение и посетил м. Магдалину, мой знакомый иеромонах не благословил меня уезжать обратно. Вечером я пел на клиросе, наутро причастился за Божественной литургией. Выйдя из храма, я увидел готовый к отъезду куда-то монастырский грузовик. Почему-то меня стали убеждать уехать именно на нем. Захватив вещи и наскоро попрощавшись с братией, я прыгнул в кабину. Машина довезла меня до железнодорожного вокзала и укатила по своим делам. В очереди у кассы оказалось, что по расписанию поезд на Москву будет только вечером и вряд ли будут свободные места. Но мне даже не пришлось раздумывать над дальнейшими действиями: по вокзальному радио объявили, что прибывает опазлывающий на 8 (восемь!) часов поезд из какого-то далекого сибирского города. Некоторые пассажиры ринулись к кассе в надежде купить билеты, образовалась очередь. Я поддался общему порыву, и не напрасно – во всем поезде оказалось одно свободное плацкартное место. И надо же! – во всей массе людей я был единственным путешественником-одиночкой! Никому не нужный билет продали мне... Всю недолгую обратную дорогу я держал в руках четки матушки Магдалины, размышляя о необычайной милости Божией.

Через год матушки Магдалины не стало. От отца Виктора я узнал, что с ней случилась беда – ее сестра ушла из дому, забыв выключить газ, а матушка вскоре стала зажигать погасшую лампадку... Раздался взрыв. Объятая пламенем, матушка выбежала из дому и упала на снег. Ее пытались спасти, но ожоги были слишком обширны и не совместимы с хрупким старческим здоровьем. Ее соборовали и причастили Св. Таин, после чего матушка отошла ко Господу. Многие знавшие ее люди скорбели о такой нелегкой, страдальческой кончине. Мне же в этом пожаре видится еще какаято непостижимая связь с жизнью, и особенно с кончиной самого преподобного Серафима, которому матушка всю жизнь самоотверженно служила... Царство ей Небесное и блаженная память!

Вещи преп. Серафима, хранившиеся в Серафимо-Дивеевском монастыре. 1903 г.

Приемно-сдаточный акт на святыни, переданные протоиереем Виктором Шиповальниковым патриарху Алексию II в 1991 г. (лицевая сторона)

Акты о передаче святынь

Осенью 1990 года в кафедральном Казанском соборе Санкт-Петербурга неожиданно были обретены мощи преподобного Серафима. Их торжественное перенесение сначала в Москву, а потом в Дивеево стало всенародным торжеством. Отец Виктор понял, что время, предсказанное Святейшим Патриархом Пименом, пришло, и 5 июля 1991 года передал Святейшему Патриарху Алексию II икону «Умиление» и главные дивеевские святыни. В 1999 году отец Виктор передал в Дивеевский монастырь остальные святыни.

Приемно-сдаточный акт

На передачу св. Икон и церковной утвари, принадлежащих Серафимо-Дивеевской обители, Нижегородской епархии.

Находились, после закрытия обители, у серафимо-дивеевской монахини Марии Бариновой. После ее смертельной болезни, по благословению святейшего Патриарха Пимена, переданы на сохранение иротоиерею Виктору Шиповальникову.

I. Содержимое чемодана:

1. Чулки постригальные.

2. Плат хлопчатобумажный.

3. Нож.

4. Топор.

5. Пинцет.

6. Лапти 2 шт.

7. Шапка зимняя.

8. Рушник 2 шт.

9. Полотенце.

10. Отдельные страницы жития святых + 1 рукописная страница.

11. Шапочка.

12. Гребень.

13. Очки.

14. В конверте отдельные части лествицы, коры дерева, шнурок, поясок, кирпич от печки.

15. Кусок овчины.

16. Баночка серебряная с волосами Преподобного.

17. Рубашка белая.

18. Епитрахиль и поручь (одна).

19. Рукавицы кожаные 2 шт.

20. Зипун.

21. Мантия (частично).

22. Икона преп. Серафима прижизненная на холсте.

II. Иконы:

1. Деисус из келии преподобного Серафима 3 иконы.

2. Икона Казанской Божией Матери дивеевского письма под стеклом.

3. Матери Божией Семистрельной на деревянной доске.

4. Явление Божией Матери преподобному Серафиму.

III. Скамеечка преподобного Серафима.

Приемо-сдаточный акт на святыни, переданные протоиереем

Виктором Шиповальниковым патриарху Алексию II в 1991 г. (оборот листа)

Получила игумения Сефафимо-Дивеевского монастыря

Игумения Сергия.

Передал протоиерей Виктор Шиповальников.

5 июля 1991 г.

Сдал: протоиерей Виктор Шиповальников.

Принял: протоиерей Матвей Стаднюк.

Опись святынь, переданных протоиереем Виктором Шиповальниковым Дивеевскому монастырю в 1999 г. (лицевая сторона)

Опись святынь, переданных протоиереем Виктором Шиповальниковым Дивеевскому монастырю в 1999 г. (оборот листа)

Сведения Муромского отдела ЗАГС о дивеевских монахинях, умерших в г. Муроме

Арцыбушева Екатерина Юрьевна (инокиня Екатерина) умерла 25.06.1943 в возрасте 78 лет, работала счетоводом в артели «красный кустарь».

Арцыбушева Мария Петровна (мон. Варвара) умерла 20.04.1956 в возрасте 67 лет, пенсионер, проживала ул. Тимирязева 1.

Арцыбушева Наталья Петровна (мон. Феофания) умерла 29.12.1958 в возрасте 75 лет, проживала пер. Красноармейский 14.

Баринова Анна Ефимовна (мон. Мария) умерла 25.09.1982 в возрасте 77 лет, родилась в Москве 16.05.1905, пенсионерка, проживала пер. Красноармейский 10.

Баринова Стефанида Ефимовна (мон. Алексия) умерла 8.01.1950 в возрасте 58 лет, проживала в г. Москве, пер. Голикова (Мал. Ордынка) 7, кв. 6.

Барышева Варвара Николаевна, умерла 9 ноября 1961 г. в возрасте 75 лет, проживала ул. Ярославская 10.

Булатова Евдокия Васильевна (инокиня евдокия) родилась 26 февраля 1897 г. в дер. Пузо Дивеевского района, проживала ул. Воровского 41.

Буянова Евдокия Ивановна (мон. Маргарита) умерла 12.07.1968, родилась 23.04.1886 г., жила ул. Кирова 6, кв. 4.

Дроник Екатерина Климентьевна (мон. Евгения) умерла 30.12.1981 в возрасте 87 лет, украинка, родилась в д. Казанка Казанского р-на Николаевской обл. 9.12.1894, проживала ул. Плеханова 16.

Долгинцева София Федоровна (схимон. Серафима) родилась приблизительно 1875 год, умерла 30 ноября 1945 года в возрасте 71 года, проживала пер. Красноармейская 14.

Карманова Татьяна Васильевна (мон. Михаила) умерла 24.11.1969 в возрасте 76 лет, родилась 7.01.1893, проживала ул. Плеханова 16.

Коняева Анна Михайловна (мон. Анатолия) умерла 21.09.1980 в возрасте 86 лет, родилась 16.07.1894 в с. Раннебургск, Раннебургского р-на Рязанской обл., проживала ул. Плеханова 16.

Коренева Ксения Яковлевна (мон. Викторина) умерла 23.12.1981 в возрасте 85 лет, родилась в г. Ленинграде 22.04.1896, проживала ул. Экземплярская 8.

Курдина Татьяна Яковлевна умерла 30.05.1965 в возрасте 70 лет, проживала ул. Свердлова 8.

Курбатова Татьяна Михайловна (мон. Серафима) умерла 30.11.1942 в возрасте 50 лет, работала портнихой в артели «Красный кустарь», проживала ул. Пролетарская 41.

Коврига (Чичагова – мон. Вероника) Вера Леонидовна умерла 16.06.1962 в возрасте 82 лет, проживала ул. Воровского 41.

Ковешникова Мария Ефимовна, родилась 30 марта 1892 г., умерла 25 августа 1968 г., проживала ул. Воровского 41.

Лакеева Акулина Ивановна умерла 24.07.1973 в возрасте 83 лет, родилась в с. Тармаково Ермишского р-на Рязанской обл. 31.06.1890, проживала ул. Казанская д. 33.

Маркина Матрена Федоровна (мон. Рафаила) умерла 29.01. 1978 в возрасте 91 г., родилась 3.11.1886 в д. Михеевка Ардатовского р-на Горьковской обл., проживала пер. Красноармейский 10.

Назарова Елена Григорьевна умерла 21.03.1972 в возрасте 84 лет, родилась 15.06.1887 в д. Панская Козловского р-на, Мордовия, проживала ул. Первомайская 29.

Никонова Анна Михайловна ( мон. Антонина) умерла 22.07. 1981 в возрасте 81 г., родилась 1.12.1899 в пос. Топка, Троекуровского р-на Липецкой обл., проживала пер. Красноармейский 10.

Новикова Александра Михайловна умерла 11.04.1973 в возрасте 77 лет, родилась 8.03.1896 в с. Поздняково Мордовщиковского р-на Горьковской обл., проживала ул. Лакина 37.

Одинцова Анна Александровна умерла 6.09.1975, родилась 7.12.1887 в д. Силево, Дивеевского р-на, Горьковской обл., проживала ул. Советская 46, кв. 4.

Павлова Ольга Ивановна (мон. Олимпиада) умерла 28.07.1969, родилась 30.05.1903 г., проживала ул. Ямская 4д.

Путкова Александра Ивановна (мон. Серафима, в схиме Эмилия) умерла 5.02.1984, родилась 15.03.1888 в д. Голядкина, Ардатовского р-на, Горьковской обл., проживала пер. Красноармейский 10.

Пятакова Евдокия Ивановна (мон. Зиновия), умерла 13.01. 1966 в возрасте 71 года, проживала ул. Казанская 33.

Ремизова Пелагея Павловна (инокиня Елисавета) родилась 5.10.1899, умерла 28.01.1978, проживала ул. Приокская 225.

Ретивова Елизавета Ивановна (мон. Магдалина) умерла 11.01.1993, родилась 16.09.1915 в д. Мамотенко Меленковского р-на, Горьковской обл., проживала пер. Красноармейского 10.

Самойлова Мария Васильевна (мон. Евпраксия) умерла 31.10.1985 г., родилась 29.03.1897 г. в д. Барашево, Касимовского р-на Рязанской обл., проживала ул. Первомайская 29.

Силаева Мария Петровна (мон. Надежда) умерла 26.03.1960 г. в возрасте 68 лет, проживала пер. Красноармейский 14.

Сергеева Татьяна Семеновна умерла 15.09.1981, родилась 20.03.1903 в д. Городищи Меленковского р-на Горьковской обл., проживала ул. Красноармейская 3, кв. 2.

Соломатина Елизавета Семеновна, родилась 15 апреля 1901 г. в д. Загрядчино, Проскуровского р-на Воронежской обл., санитарка, умерла 9 февраля 1980 г., проживала ул. Первомайская 29.

Сухова Ирина Васильевна (схимонахиня игнатия) умерла 2.12.1946 в возрасте 68 лет, проживала ул. Мечникова 36.

Фомина Анастасия Михайловна (мон. и схим. Рафаила) умерла 6.08.1976, родилась 15.12.1881 в д. Засухино Зубковского р-на, Калининской обл., проживала ул. Экземплярского 3.

Федотова Евфросиния Спиридоновна (мон. Мария) умерла 10.09.1954 в возрасте 75 лет, проживала ул. Красноармейская 16 а.

Хныкина Мария Ивановна умерла 3.10.1957 в возрасте 74 лет, уборщица, находилась на иждивении церковного собора, проживала ул. Плеханова 16.

Шерстова Мария Ивановна (мон. Магдалина) умерла 11.10.1967 г. в возрасте 83 лет, проживала ул. Первомайская 29.

Шитова Мария Георгиевна (мон. Салафииль) умерла 29.01.1979, родилась 4.02.1895 в д. Тейково Кулебакского р-на, Горьковской обл., проживала ул. Коммунистическая 13.

Щербова Вера Васильевна (мон. Иоанна) умерла 5.02.1968 в возрасте 81 г., проживала пер. Красноармейский 10.

Шмелева Агафья Ивановна, родилась в 1863 г. в д. Подгибалово, Ардатовского р-на, Нижегордского края, умерла 30 августа 1939 г., проживала пер. Красноармейский 14.

Муромские адреса монахинь и духовенства

Переулок Красноармейский 10 (14).

Игумения Александра (Траковская), Мария (Баринова), монахиня Иоанна (Щербова), монахиня Анна (Шутова), схимонахиня Серафима (Долгинцева), схим. Феофания (Арцыбушева), монахиня Магдалина (Ретивова), схим. Емилия (Путкова), монахиня Надежда (Силаева), монахиня Антонина (Никонова), монахиня Рафаила (Маркина).

Переулок Красноармейский 9 (12).

Владыка Зиновий (Дроздов), келейник Иона (Яков Небогатов), монахини Гавриила (Курдина Татьяна), Марфа Михайлова, Зиновия (Пятакова Евдокия), Агафья Шмелева, Стефанида Уркина, Агриппина Кривова, Антонина (Никонова Анна).

Улица Казанская 33.

Монахиня Зиновия (Пятакова), Акилина Лакеева.

Улица Плеханова 16.

Монахини Анатолия (Коняева Анна), Евгения (Дроник Екатерина), Михаила (Карманова Татьяна), Мария Хныкина, Матрона (Мазаева Анна).

Улица Тимирязева 1

Монахини Арцыбушевы: инокиня Екатерина, монахиня Варвара, схимонахиня Феофания, послушница Анна Зрилина.

Улица Первомайская 29.

Монахини Людмила (Назарова), Евпраксия (Самойлова), Магдалина (Шерстова).

Улица Лакина 37.

Монахиня Арсения (Власова Клавдия).

Улица Лакина 43.

Т. А. Арцыбушева.

Улица Ленина 66.

Монахиня Арсения (Власова).

Улица Мечникова 36.

Схим. Игнатия (Сухова Ирина).

Улица Красноармейская 16а.

Монахиня Евфросиния (Федотова Мария).

Улица Кирова 6, кв. 4.

Схим. Мария (Буянова Евдокия).

Улица Приокская 225.

Инокиня Елисавета (Ремизова Пелагея).

Улица Воровского 41.

Монахиня Вероника (Чичагова), инокиня Екатерина (Чичагова), инокиня Евдокия (Булатова), монахини Маргарита (Ковешникова Мария), Магдалина (Шерстова), Людмила (Назарова), Евпраксия (Самойлова).

Улица Свердлова 8.

Монахиня Гавриила (Курдина Татьяна).

Улица Советская 46, кв. 4.

Монахиня Ангелина (Одинцова Анна).

Улица Коммунистическая 13.

Монахиня Салафииль (Шитова Мария), монахиня Вера (Андросова).

Улица Пролетарская 41.

Монахиня Серафима (Курбатова Татьяна).

Улица Экземплярского 3.

Схимонахини Анатолия (Якубович), Александра (Щербакова), Афиногора (Коренева), Рафаила (Фомина), монахини Викторина (Коренева), Надежда (Бедина).

Благодарности

Благодарим за помощь, оказанную при сборе материала для книги о дивеевских монахинях в Муроме:

Игумению Сергию (Конкову),

Протоиерея Владимира Воробьева,

Иерея Георгия Павловича,

Игумена Никиту (Добронравова),

†Игумена Кирилла (Епифанова),

†Игумению Тавифу (Горланову), в схиме Фамарь,

†Протоиерея Виктора Шиповальникова,

Протоиерея Василия Войнакова,

Священноинока Алексия (Новикова),

Игумению Архелаю (Биянову),

Монахиню Анатолию (Лещенко),

Монахиню Матрону (Мазаеву),

Инокиню Татиану (Петрову),

Сотрудников Краеведческого музея г. Мурома:

Е.А. Субботину, О.А. Сухову,

Краеведа Т. И. Жукову,

Т. В. Губатенко (Спиридонову),

Жителей Мурома – †Л.П. Рассказову, М.А. Рожнову, †Г. М. Уварову и всех оказавших помощь в поиске и сборе материалов.

* * *

Примечания

Т. н. «дивеевская смута» в 1850–1860 гг. связана с именем известного иеромонаха Иоасафа (Толстошеева). Он называл себя учеником преп. Серафима и еще при его жизни пытался получить у него благословение заботиться о дивеевских сестрах, но старец не благословил. После кончины преп. Серафима он стал добиваться опеки и власти над сестрами, но «дивеевские сироты» этому воспротивились. Постепенно в общине образовались две «партии». После кончины старца Серафима сестры обратились за помощью к архимандриту Антонию (Медведеву), наместнику Троице-Сергиевой лавры, а через него и к святителю Филарету. В результате иеромонах Иоасаф был отстранен от непосредственного заведования Дивеевским общежитием определением Святейшего Синода.

В 60-е годы ХТУ века, в начале «собирания русских земель» в единое государство, активным противником Москвы и митрополита Алексия, фактически управлявшего Московским княжеством в детские годы князя Димитрия, был князь Нижегородский Борис Константинович. Когда он отказался приехать в Москву по зову великого князя Московского, «отложившись» от союза с ним, митрополит Алексий направил в Нижний, где уже существовала устроенная им митрополичья кафедра, церковных иерархов, одним из которых был игумен Сергий – прп. Сергий Радонежский. Иерархи распорядились закрыть в городе все церкви до тех пор, пока мятежный князь Борис не покорится великокняжескому приказу.

Преподобная Александра, схимонахиня (в миру Агафья Семеновна Мельгунова; конец 1720-х–1787) – основательница и первоначальница Дивеевской общины.

⁴

Т. е. перед вступлением хора будут возглашаться глас и строка из молитвословия, которое потом поет хор.

⁵

Железнодорожная станция недалеко от Пскова; упоминается в дневнике императора Николая II, в записи от 1 марта 1917 года, накануне отречения от престола, подписанного им 2 марта 1917 года во Пскове в вагоне царского поезда. Метафорически стала обозначать падение монархии в России.

⁶

Откр.14:19–20.

⁷

Неусыпаемая псалтирь – круглосуточная, без перерывов, молитва, обладающая особой силой. Такой молитвой молятся только в монастырях.

⁸

Богослужебное пение на утрене, когда два клироса, соединяя голоса, сходятся на амвоне посередине церкви.

⁹

Священномученик Лаврентий (Евгений Иванович Князев; 1877–1918), епископ Балахнинский, один из первых архиереев, пострадавших от советской власти, и последний епископ «царской» хиротонии февраля 1917 года. В 1912 г. пострижен в монашество на Валааме архиепископом Сергием (Страгородским) и назначен ректором Виленской духовной семинарии, где трудился под духовным руководством архиепископа Тихона (Беллавина), будущего патриарха. Архиепископ Тихон возглавил хиротонию архимандрита Лаврентия во епископа Балахнинского с назначением викарием в Нижний Новгород. Расстрелян 6 ноября 1918 г. Собором РПЦ в 2000 г. епископ Лаврентий причислен к лику святых новомучеников, в земле Российской просиявших. Память – 6 ноября (24 октября с. ст.).

¹⁰

Серафимо-Дивеевская икона Божией Матери «Умиление» была келейной иконой преп. Серафима Саровского. Он называл ее «Всех радостей Радость», на молитве перед ней скончался 2 января 1833 г. После его смерти икону отдали сестрам Серафимо-Дивеевского монастыря.

¹¹

См.: Букова О. Женские обители преподобного Серафима Саровского. Н. Новгород, 2003. С. 334.

¹²

Серафим (Звездинский; 1883–1937), священномученик, епископ Дмитровский, викарий Московской епархии. Автор замечательных проповедей и молитвословий. Начиная с 1922 г. многократно был арестован, сослан и приговорен к тюремному заключению. Расстрелян 23 августа 1937 г. в омской тюрьме. Канонизирован в лике новомучеников в 2000 г.

¹³

Небольшие разночтения в этой дате (28 января, 2 февраля) объясняются тем, что она по-разному указывается в дневниках схимонахини Иоанны (Анны Сергеевны Патрикеевой, келейницы епископа Серафима), которая в подарок разным архиереям в память о нем написала несколько однотипных воспоминаний. Благодарим И.Г. Менькову за это уточнение.

¹⁴

Иеромонах Серафим (Смыков) в 1927 г., когда разоряли Дивеево, находился в монастыре. Согласно Летописи Свято-Дивеевского монастыря, чтобы спасти фамильную икону Казанской Божией Матери, принадлежавшую первоначальнице обители Александре Мельгуновой, сестры отдали ему икону. Отец Серафим находился в затворе в Краснодаре до 1942 г. Во время войны оказался на территории Югославии, был арестован, икону отобрали. Затем образ попал в руки торговцев. Через много лет икону продали Фатимскому католическому монастырю, и в настоящее время она является главной святыней этого монастыря.

¹⁵

По благословению преп. Серафима Саровского рядом с Казанской общиной в Дивееве была устроена Мельничная община. Закладка мельницы состоялась 9 (21) декабря 1826 г., в день зачатия праведной Анны. 7 июля 1827 г. первыми насельницами стали семь сестер Казанской общины. В Мельничную, в отличие от Казанской, по обетованию принимали только девушек. Первой наставницей общины стала девица из дворян Елена Васильевна Мантурова (преп. Елена Дивеевская). На средства ее брата, Михаила Васильевича, в 18729 г. возле паперти Казанской церкви был построен двухэтажный каменный храм во имя Рождества Христова.

¹⁶

Архив ПСТГУ.

¹⁷

Святитель Василий, епископ Рязанский (вторая пол. ХШ в.) – согласно житию, был облыжно обвинен в прелюбодеянии и по требованию жителей должен был покинуть Муром. Отказавшись от лодки, святитель расстелил на воде свою мантию и с образом Богородицы в руках поплыл на ней по реке против течения, наглядно засвидетельствовав перед горожанами свою правоту.

¹⁸

Имеется в виду известная парафраза из сочинения христианского богослова конца II–начала III в. Тертуллиана: «Верую, ибо нелепо» (credo, quia absurdum).

¹⁹

30 ноября 1927 г. была оформлена купля-продажа дома в Красноармейском переулке, 14 (нумерация домов со временем изменилась, дом стал № 10) на имя Щербовой Веры Васильевны. Возможно, этот дом был куплен не случайно, он был на примете у игумении. По воспоминаниям о. Вячеслава Спиридонова, у нее в Муроме были родственники. В доме общей площадью 60 кв. метров было две комнаты побольше (20 и 12 м) и несколько совсем маленьких келеек, имелся подвальный этаж с отдельным входом, где была кухня. В 1929 году В.В. Щербова (монахиня Иоанна) продает дом послушнице Анне Шутовой, что, вероятно, было сделано в целях безопасности. Связь Мурома с Дивеевом осуществлялась через брата Анны, Ивана Васильевича, дьякона Благовещенского монастыря. Саровский послушник, духовный сын отца Викторина Добронравова, он после разгона Саровского монастыря служил дьяконом в Благовещенском храме Мурома. Из воспоминаний схимонахини Афиногоры известно, что в Дивеево Анну Шутову привел питерский священник отец Викторин Добронравов, который вместе со своими духовными детьми часто паломничал в 20-е гг. Известно также, что Анна Шутова приходилась троюродной племянницей тамбовскому владыке Зиновию (Дроздову). Поскольку угроза ареста и конфискации хранившихся в доме ценностей сохранялась, чтобы уберечь их, в 1938 г. В.В. Щербова, как вызывавшая наименьшие подозрения у власти, выкупила у А. Шутовой обратно²/₃дома, а в 1944 году Мария Баринова стала совладелицей последней трети, купив ее у А. Шутовой. После смерти Веры Васильевны Щербовой в 1968 г. весь дом по завещанию перешел к Марии Бариновой.

²⁰

ГАНО. 2209–3-16566. Л. 20.

²¹

Статья 58 Уголовного кодекса РСФСР определяла ответственность за контрреволюционную деятельность. 14 подпунктов статьи дифференцировали меру наказания в зависимости от квалификации обвинения. Это была главная статья, предусматривающая наказание (вплоть до расстрела) за политические преступления (или за деяния, которые власть сочтет таковыми). По 58-й статье были расстреляны или осуждены на долгие лагерные сроки до полутора миллионов граждан страны.

²²

Откр.9:12.

²³

Ср.: Евр.10:27.

²⁴

Великий князь Константин Константинович Романов, внук Николая I, поэт К.Р.

²⁵

Карагандинский исправительно-трудовой лагерь (Карлаг) был образован в сентябре 1931 г. в селении Долинское (Долинке) Карагандинской обл. Казахской ССР. Подчинялся ГУЛАГ ОГПУ. К концу 30-х гг. в нем содержалось до 40 тыс. заключенных. Закрыт в июле 1959 г.

²⁶

Расстрел верующих возле Воскресенского собора в марте 1922 г. в ходе кампании по изъятию церковных ценностей. Прихожане предлагали выкупить церковные ценности и собрать пожертвования в помощь голодающим.

²⁷

По воспоминаниям внука Екатерины Юрьевны Алексея Петровича Арцыбушева, однажды она увидела во сне преп. Серафима Саровского, который сказал ей: «Умрешь двенадцатого мая». С тех пор каждый год с приближением этого срока она готовилась к смерти: говела, усиленно молилась, переписывала завещание. Это продолжалось вплоть до ее смерти 12 июня по старому стилю 1943 года.

²⁸

Чтение синодиков, то есть тетрадей, куда записываются имена поминаемых.

²⁹

Пс.136:1.

³⁰

Откр.10:6.

³¹

Письмо публикуется по копии, хранящейся в личном архиве О.В. Косик с сохранением орфографии оригинала. Кое-где в очевидных случаях уточнены кавычки. Все выделенные авторами места даны полужирным шрифтом.

³²

УФСБ Владимирской обл. Дело П-8540 (27.4–16.12 1932 г.) Здесь и далее – предваряющие публикацию комментарии сделаны Л.П. Лебедевой.

³³

ДТ-4945, дело № 10976.

³⁴

ЦА ФСБ РФ. Дело П-3874. Л. 24–38.

³⁵

Записка была любезно предоставлена игуменом Никитой (Добронравовым), церковным историком, специалистом по церковному праву, сотрудником Отдела внешних церковных связей Московской Патриархии, настоятелем Успенского прихода в г. Турку.

³⁶

Будущий патриарх Пимен.

³⁷

Архив ПСТТУ.

³⁸

Письмо адресовано сестре Вере.

³⁹

Протоиерей Владимир Егоров, настоятель Благовещенского собора в Муроме (сентябрь 1956–ноябрь 1959).

⁴⁰

Протоиерей Тихон Пелих (1895–1983), настоятель Ильинского храма в Загорске, в 60-е годы духовник учащихся московских духовной академии и семинарии. У него окормлялись муромские сестры.

⁴¹

Фаминцын Андрей Сергеевич (1835–1918) – академик Императорской Академии Наук, биолог, ботаник, эмбриолог, крупнейший специалист по физиологии растений.

⁴²

Димитрий (Дмитрий Гавриилович Любимов, 1857–1935), епископ Гдовский. Активный сторонник «иосифлянского» движения, возглавил его после ареста митр. Иосифа (Петровых). В ноябре 1929 г. был арестован и в августе 1930 приговорен по ст. 58–10, 11 к расстрелу, замененному 10 годами тюремного заключения. Содержался в одиночной камере ярославского политизолятора, где и скончался. Само «иосифлянское» движение получило название по имени последователей митр. Иосифа (Петровых), который отказался признать декларацию митр. Сергия (Страгородского) и поминать его на богослужении как предстоятеля Русской Церкви. Отсюда другое название иосифлян – «непоминающие».

⁴³

Дурново Лидия Александровна (1885–1963) – искусствовед, историк искусства, автор уникальной методики копирования фресок в аутентичной технике, выдающийся специалист по истории средневекового искусства Армении. До ареста в 1933 г. – преподаватель Института истории искусств в Ленинграде, помощник хранителя Русского музея в отделе древнерусского искусства. Была осуждена на три года ИТЛ с заменой заключения на ссылку в Западную Сибирь. С 1937 г. жила в Армении, где и скончалась. Реабилитирована в 1956 г.

⁴⁴

Покрытые левкасом, т. е. специальным составом, поверх которого наносится живописный слой.

⁴⁵

Анна Шутова.

⁴⁶

Архимандрит Серафим (Крутень) там же отбывал срок.

⁴⁷

Татьяна Лещенко. С. 219.

⁴⁸

Щербаковой. С. 222.

⁴⁹

Митрофорный протоиерей Вячеслав Спиридонов (1928–2009) родился в семье священника. В 1952 г. рукоположен во диакона епископом Арсением в Уфе и служил там в Скорбященской церкви. В 1954 г. посвящен во иерея. В 1955 г. епископом Владимирским и Суздальским Онисимом (Фестинатовым) назначен третьим священником в Благовещенский храм Мурома, где служил до 1961 г. В 1962 г. назначен настоятелем Троицкой церкви села Эрлекс Гусь-Хрустального района Владимирской области, а затем – священником (ключарем) Успенского кафедрального собора г. Владимира. Служил в Горьковской, Тамбовской и Саратовской епархиях. Похоронен в г. Петровске Саратовской области.

⁵⁰

Губатенко (Спиридонова) Татьяна Вячеславовна – дочь о. Вячеслава, родилась 28 декабря 1953 года. В 1977 г. окончила филологический факультет Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского. Работала корреспондентом в многотиражке Саратовского агрегатного завода. С 1972 по 2015 г. работала в библиотеке Саратовского государственного аграрного университета им. Н.И. Вавилова. В настоящее время проживает в Саратове.

⁵¹

Чельцов Петр Алексеевич (1888–1972) – выпускник Московской духовной академии, член Священного Собора РПЦ в 1917–1918 гг. С 1921 г. протоиерей. Шестикратно подвергался арестам и репрессиям, прошел Соловки, тюрьмы и ссылку. В 1955 г. назначен настоятелем храма Параскевы Мученицы в селе Великодворье (в просторечии – село Пятница). Пользовался огромной популярностью среди прихожан. На Архиерейском Соборе 2000 г. был прославлен в лике священноисповедников.

⁵²

Михаил Таганов, протоиерей – настоятель Крестовоздвиженского храма в г. Орехово-Зуево.

Источник:

Журнал "Покров"

Социальные медиа