Филососфия, философы
Филососфия, философы (Φιλοσοφία = любовь к мудрости, познаниям; Φιλόσοφος = занимающийся философией, мудрец, лобомудр; V. Philosophia, Philosophi; Флософа, Флосѡфы; L: Philosophie, Philosophen): Кол.2:8. Деян.17:18. – Понятие о философии, ее задача, характер и высокая цель. Философия – от греческого φιλέω – люблю и σοφία – мудрость, значит любомудрие. Название это ведет начало свое от Пифагора, который в противоположность древним греческим мудрецам, усвоил себе название только любомудра, выражая, конечно, этим сознание необъятности и недостижимости для человека полной и совершенной мудрости. Название это, очевидно, не дает ясного понятия об этой науке и предмете ее. У древних, по отсутствию строгой раздельности наук, к философии относились и физические исследования, и решения задач математических, и другие изыскания, так что она понималась, как всеобщая наука, как сложность наук, обнимающая собой все человеческие знания. Но с течением времени обширнейший предмет философии разложился на свои части, и различные части и стороны ученых изысканий получили названия отдельных наук. Под философией стали разуметь высшую науку, имеющую своей задачей умственное исследование крайних начал и оснований, законов и целей порядка и связи всего сущего, видимого и невидимого, чувственного и свеpxчувственного, и отсюда – исследование и определение законов и целей и всего бытия вообще, и умственной и нравственной жизни, и деятельности человека в особенности. К ней своими началами и основаниями примыкают все области знания и опыта; отсюда она является наукой начал, учением об абсолютном, наукой идей. Как высшая, сверхопытная наука, она возвышается над всем предметным, частным, единоличным, неделимым; не может ограничиваться одними явлениями, одной действительностью, одним опытом. Ее задача – открыть законы и процесс жизни целого мира, уразуметь начала явлений, проникнуть в сокровенные силы и пружины, их производящие, и угадать всеобщие законы, в них господствующие; для этого ей надобно стать выше над действительностью бытия, отрешиться от всего предметного и своеличного, чтобы таким образом в умственном своем построении сблизиться с жизнью природы, видеть ее, как она есть на самом деле. Отсюда характер ее – некоторого рода самостоятельность, высота и полнообъемлемость созерцания. Цель ее изысканий – истина, познание истины; и как полной истиной обладает одно Божество; то ее долг – стремиться к ней и по возможности постепенно стараться мало-помалу приближаться к ней.
Великое значение философии. Такая великая и обширная задача философии, ее высокий предмет, ее особенный характер и главная цель ее изысканий – дают ей самое высокое значение, как в области знания, так и во всей нравственно-разумной нашей жизни и деятельности. Кто может не видеть великой важности ее, когда обращает внимание на великие задачи, решением которых она занимается? Когда наприм., обнимая в уме своем всю совокупность вещей мира, весь состав его, и видя в нем возникновение и исчезновение вещей и постепенные в них изменения, приходить к вопросу: как же существует этот мир, вся эта вселенная? Так же ли он живет зависимо, как частные его вещи, возникающие и исчезающие, или он живет самобытно и самостоятельно? Так же ли он возник и исчезнет, как возникают и исчезают отдельные, частные существа, или он не имеет начала, и не будет иметь и конца? Разнороден или однороден он в своем составе? Существа мыслящие и неодушевленные, мысль и вещество суть ли одно и то же, или они разнородны, отличаясь друг от друга? Мир существует: но отчего и для чего, какая цель его? Я принадлежу к этому миру: какое же мое призвание и назначение? Какая моя судьба? У меня много желаний и надежд и ожиданий: но события мира часто не соответствуют нашим желаниям и надеждам; в мире не все идет, как бы нам хотелось, и не все так идет, как бы, по-видимому, должно было идти: откуда же эти уклонения? Откуда зло в мире? Живя среди сего мира, мы не можем не принимать участия в со6ытиях его, не можем оставаться в бездействии, нас призывает к деятельности сама природа: по каким же законам происходит и должна происходить наша деятельность? Мы не можем действовать наобум, как попало: откуда же иметь нам твердые начала для нашей деятельности? Какие законы положены для сего в нашем сердце? Мы существа мыслящие мы видим окружающую нас природу, которая так много производит на нас своего влияния; мы естественно стремимся познать ее предметы и веруем в действительность наших познаний: на каких же законах основывается мыслительная и познавательная наша деятельность? Чем мы можем уверить себя, что чувства наши нас не обманывают, что наши представления и познания соответствуют действительным предметам?.. Такие и подобные вопросы имеют для нас весьма важное значение, разрешение их составляет потребность разумной нашей природы, стремление к истине нам врождено, и мы не можем отказаться от разумных изысканий в познании ее. Конечно, человек может обходиться и без разумных изысканий по некоторым вопросам, особенно на низшей степени развития, и действовать согласно с природой, без ясного сознания законов своей деятельности; но само собой понятно, что деятельность с сознанием гораздо выше деятельности без сознания, хотя бы эта последняя происходила и правильно, согласно с природой. А что, если будут уклонения в его деятельности? Что, если будут ошибки в его познаниях и действиях? Что, если возникнут сомнения насчет правильности наших мыслей, наших взглядов и убеждений, наших действий? – Тогда нельзя уже довольствоваться бессознательным и безотчетным действованием, а необходимо искать твердых оснований для наших действий и познаний, необходимо исследование основ и законов бытия, устройства и цели всей вселенной, основ и законов и нашей познавательной деятельности, оснований и законов и нравственной нашей жизни и деятельности. Все это дает нам видеть великую важность науки, которая занимается решением таких великих задач и вопросов жизни. Самая вера и откровение, область которых так далеко отодвигают иные от области знания, не давая разуму никакого участия в делах веры, – самая вера и откровение требуют разумного от нас верования. Если устранить участие разума в деле религии, тогда всякая вера, всякое проявление религиозного чувства, правильное и неправильное, должны будут оставаться неприкосновенными и священными; тогда религия не только мало-помалу может принять недостойные наросты, но некоторым образом освящать и самые заблуждения, самые страсти и пороки; тогда мнимое угождение Богу будет требовать гонения, преследования иначе верующих, требовать кровавых жертв, чего немало примеров можно видеть в истории. Только разумное, беспристрастное испытание истины может ограждать человечество от таких ужасных действий. Отсюда и Св. Писание не только не отвергает употребления разума и знания, но, напротив, внушает и одобряет его (см. напр. Притч.3:13–18, 8:10–11. Прем.6:26. Сир.6:18–37). Оно не осуждает ни обширных познаний Моисея, наученного всей мудрости египетской (Деян.7:22), ни мудрости Соломона, глубоко обнявшего различные царства природы (3Цар.4:29–34), ни разума и мудрости Даниила и трех его товарищей, получивших образование при дворе царском в Вавилоне (Дан.1 гл.). В Нов. Зав. сам Господь, пришедший просветить род человеческий, сравнивая ум наш с телесным зрением и неведение – с мраком и слепотой, ясно дает видеть важность умственного образования (Лк.11:33–36. Ин.12:35, 46. Мф.15:14). Он обличал только ложную мудрость и заблуждения человеческие, а не истинное знание (Лк.11:52. Мф.22:29). Апостолы внушали верующим, чтобы они не были детьми по уму, но были совершенными (1Кор.14:20) и молились о них, чтобы они избыточествовали в разуме и во всяком чувстве, чтобы узнавать лучшее (Флп.1:9–10); они желали, чтобы они были мудры на все доброе, удаляясь только от ложного знания и ложной философии (Рим.16:17–19. Кол.2:8. сн. 1Фес.5:21). И история Церкви свидетельствует, что многие из отцов и учителей Церкви обладали глубокими и обширными познаниями в философии, истории, естественных и других науках и нередко беседовали с другими о предметах ученых в духе ученом (напр. св. Иуст. Муч., Климент Александрийский, Василий В., Григорий Богослов и др.), и, не чуждаясь сами учености, не хотели отчуждать от учености и других, лишь бы она сообразна была с духом хр. веры и нравственности. «Подлинно, – пишет св. Григорий Богослов, – что всякий, имеющий ум, признает первым для нас благом ученость, и не только сию благороднейшую и нашу ученость, которая, презирая все украшения и плодовитость речи, емлется за едино спасение и за красоту умосозерцаемую, но и ученость внешнюю, которой многие из христиан, по худому разумению, гнушаются, как злохудожной, опасной и удаляющей от Бога... Напротив того, надобно признать глупыми и невеждами тех, которые, держась такого мнения, желали бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве» (Григ. Бог. Слово над гроб. Васил. В. в Русск. пер. Т. 4. 1844 г. стр. 63–64).
Краткий очерк истории философии. Имея в самой духовной природе своей потребность изысканий и вызываясь самыми внешними влияниями к выражению своей разумной деятельности, дух наш не мог оставаться в своей замкнутости. Начала философских изысканий прежде других народов древнего мира являются у греков, и первой задачей философствующего ума их представляется происхождение мира, исследование образа и законов бытия его. Сюда относятся теории ионийцев, пифагорейцев и елеатиков. В школе Ионийской мир производили из первоначального, безвидного вещества; вещество это, одинаковое в своем основании, дало из себя разные роды существ, или посредством раскрытия внутренних, жизненных своих сил, или от одного механического изменения внешних отношений. В школе Пифагорейской начало вещей и их отношение в дальнейшем развитии старались определить приложением чисел, их соединением, порядком и мерой в строении мира. Основатель сей школы Пифагор, имея просвещенный ум, обогащенный познаниями в многочисленных путешествиях, и будучи хорошо знаком с геометрией, арифметикой и астрономией, заметив во всех частях мира стройный порядок и гармонию, математические формулы и правила приноровил к наукам и числа признал за начала вещей, разумея под ними и стихии, входящие в состав мира, и причину действующую, числами объясняя и бытие вещей, и их свойства и отношения, числа применяя и к самой жизни и деятельности человеческой. Елеатики, желая примирить видимое разнообразие и изменяемость существ с единством начала, всего бытного, составили себе представление о мире, как существе, которое тождественно с Богом, все содержа в своей единичности, имея вечное бытие, в происхождении и изменениях вещей признавая одну кажущуюся видимость. Чрез несколько времени явились потом софисты, которые все умственные исследования старались обращать в одни пустые н бессодержательные слова и состязания, посредством диалектики стараясь утверждать и отрицать одно и то же, представляя истинное ложным и ложное истинным, все отвергая – и бытие и знание человеческое. Против такого направления восстал Сократ, указав на внутренние, нравственные требования ума, как на коренную цель, к которой должны направляться, и как на основной закон, коим должны поверяться все философские изыскания. Он занимался особенно истинами общего здравого смысла, как необходимыми для человечества и всем понятными, высочайшее благо и цель каждого человека поставляя в благополучии, достигаемом добродетелью, и указывая на Бога, как источника всего доброго и всякой мудрости. Высший полет приняла философия в учении учеников Сократа – Платона и Аристотеля. Философия их составляет цвет философии аттической и вообще всей философии греческой. Средоточием всей философии у Платона служит учение об идеях. Первую мысль о них Платон без, сомнения, получил в школе Сократа. Нравственные идеалы всего удобнее могли дать ему понятие о вечных помыслах, имеющих предметную действительность. Около этого общего средоточия вращаются у него все частные положения. Он допускал предвечное бытие безжизненной материи, и образование вселенной объяснял осуществлением в веществе идей Божественных. Душа человеческая, по его учению, создана Ботом, но также от вечности, и прежде земной жизни находилась в совершеннейшем состоянии, непосредственно созерцая сущность вещей; по соединении же с телом, она уже только припоминает эту сущность, встречая подобные предметы. Аристотель все изменения вселенной производил из механической движимости самого мира, возбужденной первым движителем – Богом. По Епикуру мир составился из совершенно случайного сочетания атомов. По мнению стоиков, миры то возникают, то исчезают по строгим, непреложным определениям судьбы, ни возрастая, ни уменьшаясь в своем составе, а только видоизменяясь. В нравственной деятельности первым правилом и целью всех действий Платон оставлял стремление к Богоподобию; Аристотель требовал строгого соблюдения меры в действиях нравственных; Эпикур советовал искать счастья в бездейственном наслаждении; стоики требовали строгой последовательности, единства и согласия с самими собой и со своей природой – до самопорабощения. Сколь ни разногласны и сколь ни разнородны и не удовлетворительны были воззрения этих мыслителей, но они имели свое значение, служа выражением и отголоском человечества на той степени развития, до которой возвысилось оно тогда. Известнейшие эти философские школы продолжали свое существование до позднейших времен, и имели своих приверженцев; но того, что лучшего было в них в прежнее время, теперь уже не было: дух Сократа, который почитал философию образовательницей благоденствия человеческого, давно исчез; последователи выспоренного Платона были жалкие мечтатели; ученики привлекательного Эпикура были низкие плотоугодники; воспитанники суровой Стои были лицемерные самохвалы. Религия для теперешних философов была частью гражданского законополoжния; философы смеялись над богами внутри своих кабинетов, и с благоговением падали пред ними на торжищах. Образованнейшая часть народа разделяла с философами свое равнодушие к религии; менее просвещенная погружена была в самое грубое суеверие; только одно свойство сохранялось среди народа из прежней мудрости – любознательность, и то в превратном виде. Когда ап. Павел, прибыв в Афины, проповедовал о Христе и воскресении, философы не могли совместить сего учения со своими воззрениями. Одни почитали его пустословом, другие хотя и признали его проповедь достойной любопытства, но когда от после истин естественной религии коснулся истин Откровения, мнимые мудрецы не хотели более слушать его (Деян.17). С появлением и распросτpанением христианства, философская изыскательность особенно своеобразно выразилась в иудействе, гностицизме и у схоластиков. Кроме тех сект, которые еще до христианства разделяли иудеев на разные партии, с течением времени, при их пересельничестве и рассеянии на востоке и на западе, особенно при их сближений с греками и римлянами, кроме коренного их вероучения, у них начали появляться многие наросты и прибавления, примеси идей восточных и западных. Тогда для сохранения религиозного единства употреблены были все труды, чтобы собрать в одно целое все предания, к которым особенно стали тяготеть умы их по возвращении из плена и которые особенной сделались для них потребностью по разрушении Иерусалима и неудачных попыток к восстановлению политического бытия их. Уже и во времена апостольские много было у них особенностей, чуждых чистого откровенного учения, и апостол находил нужным предостерегать верующих от такого мудрования (Кол.2:8). Еще более своеобразного и чуждого учения преподавалось в школах гностических. Гностики усвояли себе более глубокое познание великих задач о Боге и человеке, о мире и происхождении зла в мире, и т. п. и соединяли в своем учении разные элементы восточной теософии, философии греческой, особенно Платона, мистической и аскетической философии Филона, каббалистического учения иудейского и идей христианских. Впрочем, все почти гностические ереси сходятся между собой в двух главных их догматах: в учении о двух началах – добром и злом, и в учении об эманатизме. Следы гностицизма, кажется, видны уже были и при апостолах, и потому они необходимым находили предостерегать верующих от таких лжеучителей (1Ин.2:18–24, 4:1–3. 2Ин.1:7. Иуд.1:4, 12, 17–21. 1Тим.1:18–20, 6:20–21 и др.). По свидетельству отцов Церкви, св. Иоанн Богослов, между другими великими побуждениями и целями, этих именно лжеучителей и имел в виду, пиша к верующим свои послания и свое Евангелие (Ирин. Лионск. прот. Ерес. к. 3. гл. 1 и дал. Сн. Фил. Лекс. Гогоцк. Т. 2. 1861 г. стр. 407–428). Особенного рода философия образовалась и развивалась на западе в средние века, начиная с 6-го века и далее. Образование ограничивалось тогда изучением так называемых семи свободных наук, кои были следующие: Trivium – грамматика, риторика и диалектика, Quadrivium – арифметика, музыка, геометрия и астрономия. Из этих наук особенное значение усвоялось диалектике, и от преобладания ее в школах при объяснении и раскрытии задач философских и богословских, самые эти науки, т. е. философия и богословие, получили свое название схоластических. Схоластическая философия состояла из соединения философского учения с богословским, и изложения предметов ее по методу диалектическому. Характер схоластической философии составляют следующие существенные черты: а., одностороннее направление философского стремления и педантический метод по формулам Аристотеля и новоплатоников; б., защищение многих папских постановлений, произвольных преданий и соборных определений; в., недостаток исторической и философской критики, и еще более – естественных и психологических познаний; г., бесполезное старание об остроте в делениях, определениях, доказательствах, и решении вопросов нерешимых и ненужных. Отсюда произошли диалектические и мистические умствования, из коих только немногие могут иметь место в истории философии. Схоластический дух и направление, несмотря на его часто бессодержательность, мелочную скрупулезность и нелепость, долго удерживался в школах, и в иных местах удерживается и доселе. Сн. Очерк истории философии Надеждина по Рейнгольду, 1837 года, стр. 79–80 и дал. Слов. Толля: Схоластика. С возрождением наук философские изыскания возникли с новой силой, но – с другим направлением. Стали обращать внимание на самые познания человеческие и их происхождение и образование, на субъект мыслящий и познающий, на законы умственной деятельности человека. После схоластического спора номиналистов и реалистов о врожденных понятиях, Бэкон (1560–1626 г.) указал значение опыта и наведения в наших познаниях; он справедливо почитается отцом опытной философии. В противоположность эмпиризму Бэкона, Декарт (1596–1650) признал сознание, мыслящий ум, главным началом философского исследования (cogito, ergo sum), утверждая врожденность понятий, положенных в душе нашей Богом и осуществленных в творениях мира, и в прирожденной нам идее Бога, существа истинного, который не может нас обманывать, полагая основу истины наших познаний. Противное Декарту направление принял англичанин Локк (1632–1704), все наши представления и познания производя из одного опыта, или непосредственного, когда мы прямо воспринимаем своими чувствами предметы внешнего мира, или посредственного, когда из полученных чувствами представлений, посредством дальнейшей их разработки, раздробления и соединения, углубления и отвлечения, образуем разные другие представления, которые также опытного происхождения, хотя по видимому, и отличны от них. Германский философ Лейбниц (1646–1716 г.) своим учением о монадах, составляющим главную и существенную часть его философии, отделял человека от опыта и повергал в область умозрений. Монады его, из которых состоят и души, и тела, суть деятельные, жизненные, самостоятельные силы природы, субстанции, только существующие вместе, но независимые одна от другой, и не могущие одна на другую действовать, а согласно, однако, производящие свои отправления по предуставленной от Бога гармонии. Они суть жизненные силы, одаренные способностью представления, сознанием и стремлением; каждая изменяет свою форму, развиваясь от природного расположения к полному бытию, но не сливаясь с другими, и каждая есть зеркало или микроскоп целого мира, но в каждой разная степень жизни, которой различаются одна от другой. Присутствие представления во всех монадах, постепенность в их различии по их представлениям, бесчисленность степеней и их непрерывность, уничтожают противоположность между духом и веществом, между движением и покоем, между сознанием и бессознательностью, и служат выражением непрерывной связи между всеми видами жизни. Каждая монада есть среднее звено в составе целой цепи монад. Отсюда, при всем разнообразии, согласие, единство, стройность и величайший порядок в мире – оптимизм. Но, называя монады искрами Божества, и утверждая, что противоположность Божества может составлять одно только ничтожество, он впадает в пантеизм, а предуставленной гармонией разрушает свободу, приводя к детерминизму и фатализму. После Лейбница в Германии Кант (род. 1724 г., ум. 1804 г.) своей критикой чистого разума дал другое направление философствующему духу. Его философию можно назвать критическим идеализмом. Он признавал действительное бытие вещей вне нас; но мы познаем их не как они сами в себе, а по своим врожденным нам подлежательным формам, и так. обр. он отвергал действительную достаточность познаний, приобретаемых чувствами и рассудком; не усвоил должного значения и теоретическому уму в познании бытия и свойства предметов сверхчувственных, предоставляя это преимущество уму практическому, который своими требованиями необходимо приводит нас к вере в них, и так. обр. всем нашим познаниям усвоил значение только подлежательное, а не предметное. Такая система не давала должного значения нашим познаниям и усиливала скептицизм. После Фихте и Шеллинга, довольно долго удерживала господство за собой система тождества Гегеля. Система эта все бытие сосредоточивает в мысли или идее, представляющей единство или тождество конечного и бесконечного, бытия и мышления, и потому предмета и подлежащего, впрочем, не отвлеченное, не покоящееся тожество, а живой существенный процесс, в котором подлежательность владычествует над бытием и раскрывается в природе и духе. Весь мир проникнут одним разумом и во всех частях своих выражает один верховный план мироздания; это процесс, представляющий непрерывный, последовательный, гармонический порядок, устрояемый присутствием в нем Божественной силы; это живой организм, состоящий из множества организмов, лестница которых простирается в беспредельность. Гегель смотрит и на все философские системы, как на моменты той же идеи, того же понятия, из которых каждый заключает в себе какую-либо составную часть его целости, и ведет к другому высшему моменту; это тот же незаконченный живой процесс раскрывающейся и развивающейся божественной мысли или идеи. При таком пантеистическом взгляде Гегеля уничтожается действительность бытия; у него нет отдельного бытия, нет конечного в собственном смысле, а все, и бытие нашего духа, и бытие мира, все есть раскрытие, бесконечный процесс бесконечной, абсолютной идеи. При таком взгляде и дух человеческий является частным, мгновенным, ничтожным проявлением абсолютного, след., уничтожается его личность, бессмертие, а потому свобода и добродетель; при нем нет и Божества в том смысле, в каком принимает его здравый разум; у него Бог есть абсолютная идея, или бесконечный процесс этой идеи, диалектическая мысленная всеобщность, существующая в духах народов (сн. в Очерке ист. фил. Надежд. и в Филос. лекс. Гогоцк. о Гегеле). Из школы Гегеля явились: с одной стороны, Мишле и Штраус, и с другой – Фейербах, Бруно-Бауер и др., кои дошли до материализма, и потом явились Молешот, Вагнер, Фохт и Бюхнер, кои создали свою собственную, чисто материалистическую философию (сн. в слов. Толля: Философия).
Из представленного краткого очерка истории философии видно, что философская изыскательность, как она выразилась в различных мыслителях, отнюдь не представляет чего-либо полного, совершенного, законченного в достижении истины знания; напротив, она представляет только попытки разума в решении высших задач своих. Из самого обзора видно, что все сделанные доселе изыскания недостаточны, односторонни, неполны, несовершенны, иногда даже совершенно ложны и разрушительны. Из языческих философов, как мы видели, ни один не имел чистого понятия о Боге; они веровали вместе с народом в национальные божества; мысль о едином Боге проявлялась иногда у некоторых, но она совершенно подавлена и обезображена была различными верованиями во многих богов и богинь с самыми грубыми нравственными недостатками и пороками. Язычники воздавали божеское почитание светилам небесным, земле и ее тварям, животным и растениям, разным стихиям мира – огню, ветрам, рекам, злым духам и демонам, и всякого рода идолам, сделанным собственными руками; нет предмета в мире, которого бы они не боготворили. Можно после сего судить о нравственном их состоянии. Нравственность оставалась у них в совершенном пренебрежении: ни мудрецы языческие, ни правители народов, ни жрецы не давали человечеству ни чистых правил, ни побуждений, ни средств, ни примеров для истинной нравственной жизни; и гражданские законы, и священные празднества, и общественные увеселения, театры, игры, зрелища, все располагало к одним порокам; почитание богов ограничивалось только исполнением внешних обрядов. Самые знаменитейшие философы греческие, наприм. Сократ и Платон, веруя в единого верховного Бога, допускали многих низших богов, учили чтить богов отечественных и не изменять народной религии. Сократ сомневался в бессмертии души; Платон искажал истину бессмертия учением о переселении душ; Аристотель признавал вечность материи, Бога – только движителем, и так неясно говорил о Божестве, что многими сочтен был за безбожника. Зенон подчинял Бога и человека судьбе. И между самыми новейшими философами, при господстве уже христианства, при столь ощутительном возвышении искусств и наук, самые известнейшие и знаменитейшие философские системы не представляют никаких лучших и успокоительнейших умозрений в изыскании истины, оставляя нередко за собой еще больший мрак, нежели какой до них господствовал. Есть и между новейшими философами и материалисты, и атеисты, и пантеисты, и скептики. Если же и встречаем у иных лучшие понятия, то не надобно забывать, что, живя во времена христианства, они христианству обязаны лучшими своими взглядами. И при всем этом как мало еще и теперь возвысилось человечество в познании и самых земных предметов! Что же скажем о высших и духовных? Как здесь бедны и ограниченны познания наши! В какой неизвестности и сомнениях часто остаемся мы при самых напряженных усилиях познать истину! Как шатки и ненадежны наши гадания касательно важнейших задач жизни! Сколько ошибок, заблуждений, лжи и сомнений! Ни одной системы нельзя указать, на которую бы можно было положиться в изыскании истины, в которой можно было бы находить удовлетворительные ответы в разумных наших требованиях – касательно Бога и Его существа и отношения к миру и человеку, – касательно мира и его происхождения, устройства, назначения и судьбы, – касательно человека и его места и назначения в ряду существ мира, касательно нравственной нашей жизни и свободы воли, касательно наконец будущей нашей судьбы и будущего состояния... Даже и в будущих родах человечества мы не можем утешать себя надеждой полного освобождения от недостатков и заблуждений в познании истины. Причина сему заключается в том, что ум наш не только ограничен, но и поврежден в самом существе своем. Это сознавали лучшие и беспристрастнейшие из самих языческих мыслителей. Зло слишком глубоко лежит в природе нашей и никакими человеческими средствами искоренено быть не может. «Natura parvulos nobis dedit igniculos, – пишет Цицерон, – quos celeriter malis moribus opinionibusque depravatis sic restinguimus, ut nusquam naturae lumen appareat. Nunc simul atque editi in lucem et suscepti sumus, in omni continuo pravitate et in summa opimonum perversitate versamur, ut paene cum lacte nutricis errorem suxisse videamur“ (Quest. Tuscul. 11, 1). По словам Сократа, какой-то мрак лежит на глазах наших, которого сами мы уничтожить не можем (Разгов. Плат. Алкив.). Платон признавал Творца и Отца вселенной; но он, однако же, говорил: «Τὸν ποιητὴν καὶ Τὸν πατέρα τοῦδε τοῦ παντὸς εὑρεῖν, τε ἔργον, καὶ εὑρόντα εἰς πάντας ἀδύνατον λέγειν»; и касательно нравственной жизни Циц. указывал на прирожденную какую-то порчу, которая влечет человека к злому: «Non humanum te malum, neque divinum ad sacrilegia vertit, sed exitialis quidam asylus, a priscis atque inexpiatis flagitiis innatus hominibus, circumagitans» (de Legib. 1, 9). Овидий пишет: «Video meliora probaque, deteriora sequor» (Met. VII, 19). Гораций пишет: «Nitimur in vetitum». Ямвлих в Жизни Пифагора пишет: «Quae Deo grata sunt, scire difficile est, nisi quis vel Deum ipsum, vel eum, qui Deum audit, audiverit» (cap. 28). Антонин пишет: «Fieri non posse, ut homines tales efficias, quales habere cupis» (L. V. de se ipso). Отсюда лучшие и благомыслящие из самых язычников желали высшей помощи (см. Разгов. Плат. Алкив.), и род человеческий всегда ожидал ее, как показывают религии всех народов. Только при этой помощи, только при этом озарении светом Божественной истины ум наш может возвышаться над обыкновенными своими заблуждениями и свободно воспарять к высшему созерцанию. Философия никогда не могла бы твердо идти вперед, не смела бы решительно высказывать высших мыслей, если бы светлый луч веры и откровения не озарял обширной ее области. Истины откровения составляют как бы путеводные звезды на умозрительном горизонте нашем; только при их свете ум наш безопасно может двигаться в обширной своей области и прозирать в мрак, его окружающий. Откровение и только откровение может служить для него опорой и ограждением в высших его созерцаниях и построениях, разгоняя мрак, лежащий на очах его, и ограждая его от ложных путей в познании истины.
Такая бедность и ограниченность нашего разума, когда он оставлен самому себе, и такая неудовлетворительность всех попыток его, в каких в древние и новейшие времена выразил он свою изыскательность в познании истины, приводят нас к весьма важным результатам. а., Из них видно, что нам нельзя слишком много думать о самих себе, слишком много полагаться на свой разум, и мечтать о своей всецелой самостоятельности, отрешенности и независимости в познании истины. Нам не дано с первого взгляда постигать вещи, как они есть сами в себе. Путь к истине лежит для нас чрез многообразные косвенные пути ошибок, уклонений и заблуждений. Полное и совершенное ведение истины принадлежит одному Богу. – б., Но несовершенные эти опыты и видимая безуспешность наших попыток на этом поприще, показывая нашу ограниченность, и давая видеть нам нужду в высшей помощи, не дают, однако же, нам права отказываться от дальнейших изысканий. Стремление к истине нам врождено, и составляет неотъемлемую потребность души нашей, и как полное и совершенное ведение истины принадлежит Богу, то наш долг, стремясь к ней, стараться более и более приближаться к Богу и с благодарностью пользоваться теми средствами, какие дарованы нам для сего в Его откровении. Откровение для того и даровано нам, чтобы помочь нам в нашей бедности. Отсюда в., чтобы философия была истинно полезной и благотворной для нас наукой, она никогда не должна усиливаться поставить себя в независимость от откровения, напротив, под знаменем веры и откровения должна воздвигать свои построения. Только тогда она может быть тем, чем должна быть для рода человеческого. Поэтому предающиеся философской изыскательности истины откровения должны полагать в основание своих изысканий и построений, не допуская никакого раскола от веры в своих построениях (Еф.4:14–16. 1Кор.3:10–13). Вот что пишется об этом для наставников философии в Уставе духовных академий, утвержденном блаженной памяти государем императором Александром 1-м. «Во множестве разнообразных человеческих мнений, – говорит Устав, – есть нить, коей профессор необходимо должен держаться. Эта нить есть истина евангельская. Он должен быть внутренне уверен, что ни он, ни его слушатели, никогда не узрят света высшей философии, единой, истинной, если не будут его искать в учении христианском; должен быть уверен, что те только теории суть основательны и справедливы, кои укоренены, так сказать, на истине евангельской; ибо истина есть едина, а заблуждения бесчисленны... Таким образом, да не будет никогда слышимо то различие, которое к соблазну веры, и в укоризну даже простого доброго смысла, допускается иногда, т. е. что одно и то же предложение может быть справедливо в понятиях философских и ложно в понятиях христианских. Нет! Все, что не согласно с истинным разумом Св. Писания, есть сущая ложь и заблуждение и по разуму, и должно быть отвергаемо. Этим, так сказать, расколом разума от веры вводится та ложная философия, о коей великий учитель языков говорит: «Блюдшиеся, да никто же вас будет прельщая философией и тщетной лестию, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христе» (см. Устав Дух. Акад. 1814 г.). Сн. Опыт науки философ. Надежд. 1845 г. Очерк ист. Фил. Над. по Рейнг. 1837. Филос. Лекс. Гогоцк. 1857 г. Ист. филос. арх. Гавриила, 1839–1840. Zell. 2. p. 265–266. Слов. Толля: Философия. Сн. Feier, Inst. Theol. T. 8. ed. 3. 1820 an. § 12–23. Арх. Мак. Введ. в Прав. Богосл. 1847 г. р. 71–98.