21. Преданность
«Со всеми святыми помянувше, сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим». О совершенной преданности говорить кажется одновременно просто и трудно. Просто потому, что отчасти отвлеченно, а отчасти и по личному опыту многих, а особенно матерей, в которых не раз проявлялась преданность по отношению к собственным детям, это известно и понятно. И по религиозному знанию, когда оно становится неотвлеченным, это тоже вполне понятно, и таинственного здесь ничего нет. Таинственным и загадочным здесь оказывается тот беспредельный предел, та степень преданности, которая свидетельствует о полной самоотдаче Личности Божественной – Христу Богу.
Трудно говорить о преданности, потому что лично, опытно те, кто имеет немногий опыт живой, насыщенной и постоянной преданности, не взыскуют никаких жизненно содержательных слов для того, чтобы объяснить для себя или для кого-либо другого этот опыт140.
И все же об этом возможно говорить в контексте опытного знания, и предлагается этот опыт предания себя, отдачи себя Христу Богу именно потому, что здесь же и упомянут подобный опыт, имевшийся у Пресвятой Богородицы и всех святых. Потому и хорошо иметь в своей памяти опыт этой духовной святости, чтобы он, всегда живя в памяти, находил свое воплощение в реальности личной жизни. Тогда, даже не имея собственного энергетично-сильного опыта самопредания, легче пережить его лично.
Потому и преданность в целом есть тоже отчасти трудная, а отчасти простая и понятная установка. Трудная потому, что за этим стоитакт некоторого выхода из себя, с тем чтобы потом опять можно было вернуться в себя, но уже в новом качестве. Выход из себя может быть двух родов, и оба описаны двумя очень близкими, хотя имеющими прямо противоположный смысл, словами: преданность и предательство.
В предательстве осуществляется выход из себя таким образом, что те личные контакты, которыми личность должна быть связана по разным причинам (во-первых, по причине всеобщего человеческого родства, во-вторых, по причине национальной и общественной близости, в-третьих, по родственным признакам, в-четвертых, по дружеским и всяким другим признакам), становятся все более ослабленными, и в результате личность утрачивает главное свое содержание – напряжение любви, качество жизни, прежде всего и больше всего определяющее смысл личного бытия. В результате все люди, с которыми человек находился в тесном сердечном единстве, вдруг оказываются им словно бы отделенными, обделенными, отдаленными, отброшенными – и это и есть, разумеется, предательство. Человек будто передает от себя иное бытие, он предает друга, он отделяет своего друга от себя в своем внутреннем разобщающем переживании.
Точно такой же характер имеет и предательство Бога. Хотя на самом деле здесь совершается некоторая подмена, мнимость, потому что кто знал Бога действительным знанием и переживанием, предать Его не может. Предается вместо Бога игра воображения141. Очевидно, те, кто оказываются предателями Бога, на деле не имеют того органа, органа веры, который ответствен за то, что человек расцветает в связи с Богом в неком торжественном жизненном бытии. Но здесь этого органа нет, он не работает, и когда он не работает, вместо Бога на какое-то время по разным причинам (по различным способностям личного воображения, мечтательности, по разным социальным условиям жизни, по случившемуся на данный исторический момент мировоззренческому содержанию жизни в обществе и т. д.) становится некий загадочный фантом. Становится принятым не Бог, потому что в личном опыте Его не было, а было нечто отчасти похожее, как тень похожа на реальный предмет. И потому, когда приходит время предстать перед действительностью, а во внутреннем переживании и сознании оказывается, что безошибочной действительности в живом религиозном содержательном опыте не было, она довольно легко отбрасывается, будто бы беспредметная. И потому, даже когда предательство несознательно, все равно оно – предательство.
Наоборот, другое слово – преданность – означает акт по направлению прямо противоположный, ведущий к соединению142. Причем в преданности совершается акт сознательного личного внутреннего действия, требующего обычно довольно сильного самоотвержения, притом оно тем более верно, чем более имеет характер не столько сильных, но временных порывов, мощных энергетических выбросов, сколько постоянности, сознательной устойчивости. Именно эта вот неизменность, живая устойчивость духовного напряжения к Богу составляет тот психологический фон общения, в котором намечается хорошее условие преданности. Преданность есть основание веры, осуществляемой в разных формах бытия, наиболее очевидным образом – в нравственных содержаниях. «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня», – говорит Господь (Ин.14:21). Именно это соблюдение заповедей, т. е. нравственная жизнь, основанная на тех содержаниях, которые открыты Спасителем, и есть выражение любви, т. е. преданности, потому что преданность всегда есть любовь. И иного духовно–нравственного мотива для подлинной, сверхпсихологической преданности быть не может143. В преданности совершается некоторый сознательный и сердечный личный акт, в котором есть одновременно и самоотвержение, и движение к другому лицу, так чтобы стать полностью принадлежащим ему, этому другому лицу. Такая преданность окончательно приобретает высший и абсолютный смысл, когда личность живет в напряжении движения к Лицу Божественному.
Но здесь говорится больше, чем просто о личной самоотдаче: «Сами себе и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим». Даже для нехристианского сознания может быть довольно прозрачным содержание и интенции личной самопреданности (если в личном опыте имеется хоть сколько-то понимания и переживания преданности).
Но друг друга? Помимо религиозного сознания и переживания кажется на первый взгляд, что такого нравственно положительного предания и вообще быть не может. Но конкретный опыт показывает ошибочность такого априорного суждения. Порою случается, что в акте самопреданности некто передает высшему содержанию не только себя, но и иные близкие лица144. Это психологически трудно постичь, но когда совершается духовная общинная жизнь, это становится мистически довольно обычной и даже закономерной реальностью. Для таких актов дать привычные описания на профанном языке почти невозможно, но живой опыт церковной жизни и личного отношения ко всему и ко всем в этой жизни с общей взаимосвязанностью дает возможность не заниматься софистическими разгадками загадок типа «Что это значит – друг друга?» Это существует – пусть не в степени окончательно предельной, – и все. Нечто делает возможным внутренний акт предания и своей собственной жизни, и всех других Христу Богу. Каждый – всех145.
Замечательно краткое добавление к этому общему императиву – «Христу Богу предадим»: «и весь живот наш». Вся жизнь включает в себя всю полноту личного опыта, не только непосредственно церковных переживаний, т. е. духовных, молитвенных и пр., но всего опыта, который соотносится с психологическими, душевными переживаниями.
Это, может быть, и есть самое трудное, потому что человек хочет жить, как правило, своей данностью: своими представлениями, своими переживаниями, своими состояниями, независимыми от духовного бытия, независимыми от Христа. И в общем все так и живут, включая людей церковных, как прямо греховными содержаниями, например, обидами, неприязнями, так и неопределенными ощущениями, вызываемыми через воспоминания и воображение. Все эти душевные пространства очень далеки от абсолютной самопреданности Христу Богу. Акт предания всей своей жизни и прежде всего в решимости самоотдачи всей своей психологии, есть вещь довольно трудная. Здесь требуется самая большая аскетическая работа. Легко есть капустку во время Великого поста, легко читать разнообразные акафисты, когда при этом в душе постоянно бродят, желая быть автономными, помыслы, переживания, ощущения, воспоминания, планы и пр. И выбросить то, что вовсе не годится, и одухотворить то, что само по себе нейтрально, но должно быть оживотворено и преображено духовным светом – вот главнейшая аскетическая задача. В этом и состоит самопреданность.
Эта задача больше всего предстоит именно в литургическом контексте. Прежде всего потому, что в предустановке она представляется как необходимое условие для совершения литургии, Евхаристии как Таинства Церкви. Если мы искренне ищем того, чтобы Сын Божий жертвенно предал Себя нам в Евхаристии, то мы не можем не догадываться, что эта великая Евхаристическая Жертва может приноситься тогда, когда навстречу ей идет жертва самопреданности человеческой. «Сын, дай Мне твое сердце!» Но и осуществление этой возможности становится реальным лишь тогда, когда литургически через вкушение Тайн Божиих идущему навстречу Христу человеку преподается новая Божественная мощь таких необыкновенных возможностей, что он может сказать о себе: «Уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал.2:20).
* * *
Примечания
Для тех, кто не имеет такого опыта, в лучшем случае преданность останется только романтическим предпочтением, может быть, и желательным, но в общем не очень предметно ясным.
Так на киноэкране бегают плоские серые или цветные тени, которые лишь при известной работе воображения представляются объемными жизненными реальностями, имеющими признаки живых людей. Уходят не от Бога, но от некоторой воображаемой реальности, которая может оказаться плодом порою очень тонкой псевдорелигиозной работы души, работы, имеющей почти все признаки подлинной религиозности.
Предательство провоцировало разъединение.
В предательстве, наоборот, возникает разделение, неприятие иного бытия. В этом смысле, кажется, становится довольно понятным, что значит предать самого себя: это значит «передать в ничто» как малонужную и несуществующую, лучшую, духовную часть своей души.
Однажды, во время войны в Сербии, я вел на радиостанции «Радонеж» передачу в прямом эфире и сказал, несколько посетовав, что в нашем обществе не очень слышны жизненные народные симпатии к страдающему сербскому народу, т. е. они проявляются несколько лениво и бездеятельно. И тут же по телефону позвонила одна женщина и сказала, что у нее четверо взрослых сыновей, и они все готовы ехать в Сербию добровольцами, и она с радостью отдает их. Конечно, таких было немного, равно как и таких, как Соломония, которая уговаривала сыновей, чтобы они остались в преданности Богу, не предали бы Его и лучше бы получили смерть от мучителя, нежели предали отеческие законы (2Мак.7). И такова же была мученица Наталия, которая поддерживала своего мужа Адриана в мужественной твердости, чтобы он не отступил ради блага временной жизни, пусть и не мнимого, но все-таки преходящего, не счел это за благо более высокое, чем благо вечной жизни. Вообще таких примеров на самом деле было не так уж мало. Я думаю, что почти все современные неумелые матери-христианки, при всей их неумелости, готовы отдать все, чтобы их дети оставались христианами, прекрасно зная, что, предавая своих детей Христу, они готовят им жизнь совсем не сладостную, потому что христианин в любой действительности, а особенно во враждебной (а мы живем во враждебной действительности, в ситуации войны, а не мира), открывает в своей жизни намерения жить крестной жизнью, а на кресте с комфортом не удастся устроиться.
И это предание Христу Богу одновременно есть предательство, предательство по отношению к тому антидуховному опыту жизни, от которого отвергаешься, и ты готов отвергнуть не только свой опыт, но и опыт всех людей, как опыт разрушительный и губительный.