41. Свет
И сказанное слово становится непременной предметной реальностью... «Да будет свет» – и возникает свет. Все, что Бог творил в этот замечательный шестоднев, Он творил простым Своим творческим словом, которое вмещало в необыкновенном сознании Божества необыкновенные же миры и возможности, так что «Да будет свет» включало в себя такое обильное содержание, которое для многих современных людей оказывается или почти отвлеченным, или, наоборот, исключительно прагматически воспринимаемым347.
Свет, сотворенный Богом, есть в некотором отношении отражение того качества Божественного бытия (как и все, что творил Бог), которое имеется в Нем Самом («Света от Света», «Свет истинный, Который просвещает всякого человека», «Аз есмь свет», «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» и пр.). Так говорит Вторая Ипостась, Бог Сам о Себе. И целая глава Евангелия от Иоанна основана не на рассуждении о свете (рассуждение тут ничего не даст), а на самосвидетельстве. Человеческое рационалистическое понимание ничего к этому не прибавит, такое понимание базируется на линейной логике, а здесь необходимо созерцание и способность увидеть через слово – реальность, что довольно трудно. Если бы для нас не было такой реальности, хотя бы и слабо мерцающей в нашей жизни и в нашем ощущении (т. е. свет природный, или рукотворный, электрический, который мы видим и в котором мы видим все бытие), то никакой мысли о свете не могло бы возникнуть. Но имеющийся у нас опыт дает возможность хоть какого-то соответствия нашему опыту понятия о Боге как о свете.
Точно так же слова «Отец», «Творец», «Вседержитель» и т. п. нам сколько-то понятны, потому что у нас есть опыт применения этих слов к земной действительности, потому что они нечто обозначают в нашей жизни. И даже слово «Промыслитель» может быть понято, потому что у каждого родителя всегда имеется возможность и даже обязанность заниматься, условно говоря, «промыслительной деятельностью» по отношению к собственным детям348. И поскольку эти слова отражают некие реальности, имеющиеся в нашей жизни, мы способны отчасти понимать те же слова, относящиеся к Божеству. Правда, очень наивно думать, что эти слова, понятные нам по нашей жизненной практике, открывают нам полные и совершенные небесные понятия. В них есть лишь некоторый намек на понимание, намек, который может быть резко увеличен в своем качестве и действии, по мере того как в личности человека начинают действовать духовные мистические интуиции, созерцания.
Как это? у кого? почему? и насколько получается? – это вопросы личного знания, у каждого оно разрешается по-своему, со своей степенью и со своим содержанием искаженности, потому что неискаженного, не интерпретированного созерцания, в том числе и мистического созерцания, не бывает, разве что у святых, в основном по отношению к Богу. А по отношению к миру, возможно, что и их созерцания не всегда оказываются так же совершенными. Далеко не обо всем даже и святые всегда могли судить верно349.
Итак, любые высочайшие человеческие представления могут быть соотносимыми с Божественными актами творчества, с Божественным бытием Отцовства, с великим содержанием Божественного промышления и потому отчасти понятными, так как нечто подобное встречается в человеческой жизни. Но эти подобия лишь слегка помогают уяснить то, что относится к Богу, и то, что мы читаем и поем в «Символе веры», чтобы нам не повторять совсем тупо слова, которые для нас не имеют никакого смысла. Земное опытное знание такого рода еще несколько увеличивается тем, что можно прочитать в духовной литературе, и поэтому понимание небесных смыслов становится несколько более острым и точным.
По мере такого чтения и вообще по мере жизни в Церкви (что еще более важно), по мере того, как литургическое бытие раскрепощает обычные человеческие склонности к рабству, открывается возможность более адекватного духовного понимания содержания жизни. По мере всего этого некоторые бывшие прежде искажения знания очевидно отвергаются, и становится более осознанным то, что раньше постигалось туманно и субъективно, в частности, и то, что предлагается в «Символе веры», но это не дает возможности полагать, что все становится совершенно понятным и известным.
Способны опытно, предметно и творчески постигать духовные смыслы те, кто, подобно апостолам Петру, Иакову и Иоанну, созерцали Свет Фаворский в день Преображения Господня, и все, кто, подобно им, искал Божественных энергий в высочайшей (и практически в высокой духовной практике уже не встречающейся) молитве Иисусовой350. То, что они узнавали практическим созерцанием, мы лишь отчасти бледным подобием можем понять, только потому, что имеем опыт ощущения того, что есть тварный свет. И поэтому, когда говорим «Света от Света», мы имеем в виду какое-то всепроникающее явление Божественной сущности. Свет есть одно из проявлений Божественной сущности, Божественного бытия, Божественного устроения лиц Божественной природы, так что Свет Отца переливается в Свет Сына и в Свет Духа Святого. И поэтому людям религиозного (и даже не только религиозного) сознания более или менее становится понятным, когда они этот же образ – Свет – метафорически переносят в некоторые нравственные и духовные действия и характеристики. Например, когда говорят о человеке, что он светлый, имеют в виду, что в нем есть некое удивительное духовное простое и чистое начало, что в нем не действует никакое безумие психологии, и он живет в открытости и ясности всего своего устройства, насколько это возможно для человека. И когда «Евангелие» говорит об исцелении слепых, мы прежде всего имеем в виду, что наряду с физиологическим актом ставшей возможности прозрения, да и само прозрение означает, что свет открылся их очам, – это действие практически всегда связано с некоторым нравственным просвещением.
Так, например, тот евангельский слепорожденный, которого исцелил Христос351, сразу после исцеления стал разговаривать как человек гораздо более мудрый, чем те фарисеи, которые его вопрошали. Он говорит слова простые, но такие, которые эти умники-фарисеи не понимают. Он говорит: «Если бы этот Человек был грешник, Он бы не сделал такого дела. Грешников Бог не послушает». Мысль эта сама по себе простая и ясная, но, по-видимому, тем непросвещенным светом истинного богопознания людям, которые жили иными умопредставлениями, такая мысль почему-то в голову не приходила.
Здраво и точно рассуждают всегда люди, говоря образно, просветившиеся нравственно, умственно и духовно. Они начинают лучше видеть самих себя, окружающий мир, людей, причем, разумеется, не просто психологическим зрением, а на основе тонкого анализа и всепроникновенной интуиции, которой на самом деле в таком случае грош цена и которая чаще ведет не столько к добрым, сколько к недобрым последствиям. Так, одни люди от такого своего тонкого видения наполняются тщеславием. А другие от такого умения становятся людям, с которыми они вступают в общение, противны, потому что эти умники по своему умению хорошо различают недостатки людей. Те, кто умеет видеть, чаще всего умеет видеть худшее. Так что обычно в таком умении ничего особенно хорошего нет; нужно иметь потрясающий дар стремления к святости, чтобы, если и приходится видеть худшее у других, уметь отбрасывать результаты своего зрения в сторону: как бы, видя, не видеть. А видеть – лучшее.
Но на самом деле просвещенные люди начинают видеть лучше все: весь Божественный мир, все содержание творения. Область мысли открывается перед ними более глубоко при просвещении подлинным светом. Многие умники читают и древних философов, и новых и Платона, и Кьеркегора, и всяких других, и большей частью при чтении совершенно не понимают ни одного слова. А люди, просвещенные духом, не потому, что у них есть блестящая выработанная техника ума, а потому, что они именно просвещены Духом: читают и понимают352. В этом и состоит различие качества просвещения от хорошей выработанной техники ума.
* * *
Примечания
Как некоторая объективная данность, довольно приятная, которую можно различать по источникам света (свет солнечный, свет электрический и пр.) и которая осуществляется самым упрощенным способом: нажал на выключатель – загорелась лампочка.
Можно сказать, что когда люди не заботятся о собственных детях, это превращается в заурядное нравственное уродство.
В таком понимании ничего крамольного и еретического нет. В патериках встречаются рассказы о некоторых древних «старцах», которые безбедно перешли из своей юности в новое духовное бытие, словно перепрыгнув через пространство греха, так и не узнав опыта искушений. Но настоятели монастырей, в которых жили эти «старцы», никому не рекомендовали обращаться к ним за советом, потому что, как не имевшие искуса, они, по мнению святых настоятелей этих монастырей, были неискусными. И будучи неискусными, они могли сильно ошибиться в том, что касается других людей. Это хорошо (карикатурно) известно и по нынешней жизни, когда очень часто монахи, пришедшие прямо из школы в стены семинарии, там быстро постригшиеся, ничего, кроме стен монастыря и книжного знания не имеющие, дают советы, порою вполне не прошенные, и в этих советах может содержаться нелепость и глупость. Но как ни странно, эта глупость порою пытается быть основанной на опыте древних Святых Отцов. Так, один очень хороший монах и добрый священник советовал одной юной прихожанке, когда она приехала в его монастырь, одеться в рубище (она была между тем очень скромной девушкой и одевалась очень скромно). Этот совет в своем роде очень замечателен, особенно в соотносительности с нынешним веком, но, пожалуй, его исполнение выглядело бы нелепым и смешным вызовом. По-видимому, такого рода нелепости понимания жизни могли бы быть у людей, которые во многих отношениях имели высокую духовную интуицию относительно Божества и замечательную личную нравственность в гораздо более высокой степени, чем у многих окружающих, но по отношению ко многим содержаниям жизни оказывались беспомощными в их понимании до нелепости.
Понятно, что это не просто бесчисленное повторение и не просто сентиментальное умиление – это совершенно особый образ бытия, в котором действительно обнаруживается сверхприродный Свет, как об этом замечательно писал святой Григорий Палама.
Я лично знаю таких людей, которые по образованию совершенно не высоки и не очень развиты предшествующим чтением, но когда они пришли в Церковь, то вдруг стали понимать очень многое, включая, например, таких не самых простых христианских мыслителей, как Л. Тихомиров и С. Франк.