45. Церковь
«Во едину Святую Соборную и Апостольскую Церковь». Хотя каждое из этих понятий, включенных в «Символ веры» как определяющих Церковь, не закрыто для опознания, открывать их для себя и для других очень непросто.
Определить полноту содержания Церкви очень непросто. Любые формулировки, включая замечательный текст из «Катехизиса» святого митрополита Филарета Московского, невозможно признать не только совершенными, но и достаточными. И в этой формулировке сказывается рационализм, который так претит духовному ощущению. Но другой равноценной вербальной формулировки не обретается. Она очень правильная: «Церковь есть собрание верующих, объединенных общим вероучением, иерархией, таинствами и обрядами». Все здесь очень выверено. Но при этом несколько скучно. С другой же стороны, слова святого апостола Павла, которые не имеют такой формулировочной насыщенности, открывают такой духовный свет, что их хочется петь, а не произносить: «Церковь есть тело Христово и глава Церкви – Христос, а все порознь – члены» (Кол.1:24 ). В этой не формулировке, а образе открывается нечто большее; для людей, живущих жизнью Церкви, открывается осознание и переживание Церкви как организма. И организм этот действительно может быть только един; не может быть у одной главы несколько тел, и поэтому Церковь безусловно едина.
Когда рассматривается слово во едину, имеется в виду не единство (которое скорее определяется словом Соборную), а единственность. Хочется думать окончательно, что эта единая Церковь и есть Православная Церковь. И по-видимому, это так и есть, но это вместе с тем не снимает некоторых вопросов. Правда, в этом контексте, по-видимому, снимается вопрос относительно действия всяких общественных образований, относящихся к протестантским толкам, потому что слишком много признаков, относящихся к бытию церкви, у этих организаций просто отсутствуют. И потому вообще непонятно, на каком основании они могут называть то собрание, в котором они реализуются, Церковью. Между тем именно так они и называют свою общность (собрание – ecclisia – Церковь).
Но в протестантском сознании и практике слишком многие признаки Церкви просто отсутствуют. Зато имеется главный признак, характерный для их практики, – прерванность предания. Какое-то свое предание у них, бесспорно, есть, но оно в лучшем случае начало действовать с XIV в. И поэтому им либо следует признать, что «врата адовы» где-то во II–III вв. «одолели» Церковь, и после этого она уже прекратила свое существование (что прямо противоречит словам Иисуса Христа), а вместо Церкви манифестировалось нечто совсем непонятное. И только когда (почти уже в Новое время) появился Лютер, а вместе с ним лютеранское предание и лютеранская церковь (христианская ли?). Несомненно, глядя на историю позднего Средневековья, невозможно не увидеть столько искушений, что очень трудно признать такую католическую Церковь – Церковью. И тогда, кажется, почти ничего другого и не остается, как быстренько созидать собственную Церковь379.
Но при всем расхождении, которое обнаружилось в течение веков между западным и восточным христианскими мирами, все же согласиться с этой мыслью довольно трудно. Не фанатичному и здравомыслящему наблюдателю невозможно не видеть в католичестве многого, что относится к бытию церковному. Прежде всего – литургия380 с Евхаристией. Литургия в католическом сознании и практике никогда не прерывалась именно в том же самом содержании и понимании, которые есть и в православном сознании. Те святые, которые были прославлены до разделения Церквей, остаются общими и для нас, и для них. Есть очень много догматически общего. Строго говоря, есть только одно чрезвычайно существенное нововведение381 – это папство. И в этом отношении никакой компромисс между Православием и католичеством невозможен. Здесь возможна правота только либо Православия, либо католичества. Либо вся церковь – под началом одного главы, который есть наместник Бога, либо все Церкви – автокефальны, для всех Церквей существует необходимое и достаточное определение бытия Церкви: епископ – клир – люди. Люди Церкви. И это навсегда. По крайней мере, начиная со II в., когда это понимание окончательно выкристаллизовалось, стало безусловным и окончательным пониманием сущности бытия Церкви. Еще в I в. случались некоторые неясности, потому что не были даже вполне отделены понятия епископа от пресвитера (в общем они выполняли одну и ту же функцию), но уже ко II в. в этом смысле все определилось.
Что же в таком случае означает понятие Церковь едина? С одной стороны, сердце безусловно чувствует несомненную и совершенную правильность этого определения, не только потому, что оно есть в «Символе веры», а потому, что иначе трудно, невозможно себе представить, как может при «Одной главе» существовать не «едино» тело, а несколько тел. С другой стороны, представляется тогда неразрешимой загадкой о католическом мире, загадкой, которая пока еще никак не разрешена, так же как для католиков, очевидно, продолжает оставаться неразрешимой загадка относительно Православия. Проще всего в полумонашеском злобном фанатизме утверждать, что они все – еретики, они все не спасутся, так же как и католики многие утверждают, что мы все схизматики и тоже не спасемся. Но все-таки в этом есть какое-то глубокое несовершенство понимания, хотя не придает большего совершенства понимание и стремление Владимира Соловьёва и всяких других его последователей, из которых и выкристаллизовалось экуменическое движение382. Во всяком случае, Православие стоит на твердой последовательности безупречного знания о единственности Церкви, ограждаемого непорочностью неискаженного человеческими двусмысленностями знания. Мы пребываем в том единстве Святой Православной Церкви, которая, хочется думать, есть не просто составная часть «Большой Церкви». Мы не можем согласиться с тем, чтобы восторжествовала знаменитая «теория ветвей» или легкомысленное рассуждение о стенках, которые якобы не достигают неба.
Святость Церкви есть, разумеется, не свойство святости всех отдельных ее членов. Впрочем, будет более верным при понимании слова «святость» иметь в виду то содержание, которое было в апостольские времена, чем расхожее теперешнее понимание. В соответствии с апостольским пониманием, святыми оказываются все, кто избраны Богом для участия в жизни Церкви, независимо от их нравственного состояния383. Но все же не случайно это современное расхожее понимание неизбежно от каждого ждет, с одной стороны, честного признания своего несовершенства, греховности и потому – несвятости; а с другой стороны, стремления к нравственной высоте. В «Символе веры» слово «святость» сохраняет свое первоначальное понимание, а именно не абсолютную вершину нравственных содержаний и достижений от каждого, а избранность ради того, чтобы каждый мог стать в роде верных Церкви людей. И самое главное, Церковь свята, потому что свята глава Церкви – Христос.
Соборность Церкви есть понятие особенно дорогое и ценное для православного сознания, потому что западная (католическая) церковь много веков жила, совершенно не испытывая для себя потребности в подлинном соборном сознании. Только ХХ в. явил и для них необходимость такого соборного сознания, и именно поэтому были вынуждены собрать в Риме католические соборы, которые они сочли склонными признавать по своему значению практически равными вселенским соборам, хотя необходимо считать католиков признающих свои соборы в таком качестве крайне наивными384. Да и что это за вселенские соборы, в которых не участвует полнота Церкви? Здесь следует признать, что соборность есть та реальность и то сознание, которое, разумеется, не исключает иерархичности. Православие не соглашается с папизмом не потому, что в нем наблюдается простая иерархичность. Без иерархического сознания и в нравственном, и в духовном, и в организационном отношениях жизнь любой православной поместной церкви лишается строгой и живой конструкции. Жизнь становится расплывчатой, как кисель (например, протестантский кисель). И мы вполне искренне и серьезно молимся и за патриарха, и за своих епископов, даже если кто живет и служит в других епархиях.385 И мы не отрицаем как факт существование западной (католической) церкви, отрицая безусловно ту папистскую иерархичность, для которой соборность в лучшем случае дело второстепенное. Они признали соборность как условие жизни, впрочем, церковно не самое необходимое386. Но все равно главным над соборностью термином и сознания, и переживания в католичестве является иерархичность того типа (с папизмом и папой как наместником Христа), который, по существу, разрушает соборное сознание.
Для православного сознания соборность (минимум как единство общецерковного сознания в его полноте) всегда представлялась абсолютным качеством церковной жизни387. Именно в силу действия соборности сознания решения и действия и отдельных иерархов, и даже некоторых соборов были не приняты последующими соборами, и даже те соборы, которые собирались в полном соответствии с формальными каноническими требованиями, были признаны в качестве «разбойничьих». Таким образом, не мыслями отдельных иерархов, даже самых глубоких и гениальных, живо соборное сознание, а рецепцией полнотой церковной соборности388. Дело именно в точности соборного сознания, которое может манифестироваться одним членом, или двадцатью, или тридцатью. Понятие «соборность» – не количественное, а качественное, и это понятие определяет и манифестирует содержательность жизни Церкви в ее единстве: единстве осознания, переживания, церковной органичности, общих пониманий жизни, нравственности и пр.
В конечном итоге только историческая жизнь полноты церкви и определяет существо ее соборного бытия. Проходит время, и если соборные определения оказались приняты Церковью, то они и не опровергаются. Или проходит время, и общее соборное собрание не принимает их, и они тогда, конечно, отклоняются. В папизме все не так, там именно папа есть высший, окончательный и неоспоримый орган церковного сознания и бытия ...389 Но при всех искажениях можно сказать, что в православном сознании, в самом духе православного сознания ощущается это переживание целостного и органичного духовного и народного сознания, что и определяет жизнь Церкви.
Церковь Апостольская есть Церковь, которая сохраняет, по крайней мере с формальной стороны, преемство от апостолов. Это как минимум состоит в том, что рукоположение епископов и пресвитеров «другдругоприимательно», совершается от апостолов так, что первые епископы были поставлены самими апостолами. В свою очередь, эти епископы рукоположили своих преемников и пресвитеров по церквам, число которых стало быстро увеличиваться, так этот процесс добрался и до наших дней. Кроме того, это слово означает и некий духовный смысл: во-первых, апостольство как стремление стать проводником веры и жизни по вере для тех, кто еще не вошел в жизнь церкви; во-вторых, хранение того апостольского духа, который слышится в апостольских актах и посланиях.
Последние слова «Символа веры» «чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века», по-видимому, не нуждаются в особенных комментариях, как выражающие и личные, и общецерковные чаяния. Можно только заметить, что не случайно понимание «будущего века» выражено с такой аккуратностью, без всякой воображательности, выражающей картинную конкретность, в которой выражается эсхатологическое гиперзнание, претендующее на сверхоткровение, без всяких на то оснований. Таким образом, качество верования переходит здесь в качество надежды390.
* * *
Примечания
Только известный и довольно злобный фанатический схематизм хочет согласиться с этим беспрекословно.
Месса практически имеет ту же структуру. В мессе есть также Евхаристическая молитва, только с некоторым умалением значения Духа Святого. Так, завершения «преложив Духом Твоим Святым» там нет. И поэтому установительные слова таковы: «...сие есть Тело Мое... сия есть Кровь Моя...» Ими окончательно завершается таинство.
Что касается «Филиокве», то «и от Сына» применялось в западной части единой Церкви задолго до раскола Церквей. Например, признаваемый нами святой Августин Блаженный именно в такой формулировке и употреблял «Символ веры». «От Отца и Сына исходящаго...» И это не было препятствием к тому, чтобы западная и восточная части Церкви считались единой Церковью. И даже нелепость новоиспеченного католического догмата о непорочном зачатии самой Пресвятой Девы Иоакимом и Анной (слишком очевидно мнимое благочестие в этом нововведении) все же допустима как частное мнение.
Кстати, паписты относятся более строго к экуменизму, чем православные, и не очень торопятся принимать в нем участие.
Так же как в известной евангельской притче о брачном пире, где Господь распоряжается: «Пойдите на распутия. И всех, кого найдете, зовите на брачный пир всех, кого нашли, и злых, и добрых... И брачный пир наполнился возлежащими» (Мф.22:9–11). И был изгнан только один, не имеющий брачной одежды. То есть недоброе нравственное состояние не было помехой присутствия.
Наиболее трезвые даже из католических богословов, напротив, увидели в нестрогом либерализме Второго собора триумф отступничества от твердости прежнего мировоззренческого понимания (Марсель Лефевр. Они предали его. От либерализма к отступничеству. СПб.: Владимир Даль, 2007. 350 с.).
Здесь можно заметить, что в других православных церквах (например, в Сербии) имена их патриархов не поминаются при богослужении, а поминается только местный епархиальный епископ. И это экклезиологически, по структуре церковной жизни, гораздо более правильно, потому что по смыслу церковного учения для точного церковного сознания епископ над епископом не нужен. Он может быть нужен в организационном смысле; неплохо, что есть некоторые иерархии, которые объединяют всех епископов, но у нас не папство. Хотя претензии на папство существуют в Православии как минимум уже два десятка лет. Во всяком случае, так обстоит дело у вселенских патриархов; до Варфоломея был Афинагор, и оба они имели претензии папистского характера возглавить весь православный мир. Вообще склонность к папистскому учению или ощущению жизни замечается у очень многих православных людей, которые, впрочем, этого не осознают, так же как у некоторых православных людей есть склонность к расплывчатому либерализму, господствующему в протестантском мире. А иногда и то и другое возникает у одного и того же лица в качестве некоторой духовной шизофрении.
И это, конечно, обессмысливает понимание содержания собственно церковности.
А для русского народа – и общенародного сознания.
С другой стороны, известен пример со святым Марком Ефесским, когда всех православных членов Флорентийского собора сумели подкупить или обмануть, и один Марк остался твердым в отстаивании православной традиции. И когда папе сказали, что решения готовы подписать почти все, он спросил: «А что Марк?» – «Марк не согласен», – сказали ему. И он воскликнул: «Все потеряно!» Папа был умный, и для него было ясно, что именно Марк выражал полноту церковного соборного сознания, хотя готовых к подписи православных было гораздо больше.
Правда и у нас, когда выбирали патриарха Пимена, в этом была известная пародийность, пародийность на советскую систему. Тогда вставал по очереди каждый архиерей и говорил: «Я, мой клир и моя паства хотят видеть патриархом Пимена». В этом состояла и некоторая правильность, но в этом можно видеть и издевательство над здравым смыслом. Другое дело, что непонятно, как практически в то время можно было организовать, чтобы это не было связано с некоторой издержкой карикатурности. Скорее всего, можно было бы найти более серьезный способ выборов. Да и этот, может быть, годился, если бы заранее не было известно всем, кто хоть сколько-то знал ситуацию, что назначат патриархом Пимена, потому что его кандидатура согласована с партийными органами.
Что и свидетельствует о том, что эти два духовно-психологических содержания близки.