48. Припоминание
Далее энергия евхаристического содержания приобретает более предметно насыщенный характер, потому что молитва прямым образом относится к делу человеческого спасения; в ней – припоминание о совершенном деле спасения человека. Если в первой части был только смутный, кратко упомянутый глагол «паки возвел еси», то это «паки возвел еси» относится именно к этому продолжению молитвы.
В завершение всей этой возвышенной мотивации к благодарению литургия находит слова для осмысленности возвышеннейшего, окончательного, главного, актуальнейшего мотива к дальнейшему напряжению благодарения: «Благодарим Тя ... и о службе сей, юже от рук наших прияти изволил ecи». В этом содержится особенное основание к благодарению. В Евхаристии разносятся какие-то непрекращающиеся волны Божественных вожделений и наших ответных воздыханий. Это служба. Служба, которую и Небесные Силы желают увидеть и видят это содержание, но видят ее, пребывая извне, а мы, совершающие службу, не священники только, а все, видим изнутри эту службу, в ее полноте, относящейся к нам. «...О службе сей, юже от рук наших439 прияти изволил ecи».
Теперь этот мотив приобретает особенное значение440, потому что соотносит человеческое служение с ангельским литургическим служением: «...предстоят Тебе (Богу) тысящи Архангелов и тьмы Ангелов, Херувими и Серафими шестокрилатии, мнoгooчитии, возвышающиися, пернатии»441. Эта мысль продолжается и переживается в следующем возглашении священника: «Победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголюще»442. Фраза не закончена, она обрывается на половине; полный объем мысли непонятен, когда этот возглас отсекает и начало и конец фразы443.
Конец фразы выпевается хором, поясняющим, что «глаголющи»? – «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь (наполнены) Небо и земля славы Твоея, осанна в вышних, благословен Грядый во Имя Господне, осанна в вышних».
К этому осмысленному, многомысленному444 и духовному ангельскому пению присоединяется духовное напряжение души предстоятеля, совершающего (вместе со всею церковью) Евхаристическую молитву, которая остается единой по содержанию, по смыслу и по существу. Эта молитва совершается в алтаре, но совершается совместно «с сими и мы блаженными силами», т. е. именно с теми, которые «поют, вопиют, взывают и глаголют»: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф». Первое и главное слово – это слово о святости Божества. «Свят» – это то слово, которое поет и хор вместе с Ангелами: «Свят, свят, свят Господь Саваоф». Это слово, которое слышится в той или иной форме почти всегда и в наших личных молитвах, потому что оно определяет ту содержательность жизни, которая отделяет всякое святое бытие, а прежде всего Божественное, но также и бытие Святой Церкви; но и всего того, что живет в Святой Церкви, это прежде всего Таинства, а также и все, что соприкосновенно Святой Церкви (святая вода и пр.) и как-то определяет внутреннее напряжение жизни, которое выделяется из общего содержания мира – не святого, т. е. живущего по своим автономным законам.
Но всякая святость потому только и оказывается святостью, что Свят Господь Саваоф. И будучи свят, Он исполняет Небо и землю своей славой, своей святостью. Спасение на Небесах – что и воспевают эти горние силы, потому что сейчас и здесь в этот момент и совершается акт спасения, потому что литургия, Евхаристия – это и есть содержание спасения. Не будь Евхаристии, спасение совершилось бы только над апостолами. Одной личной веры здесь недостаточно, необходимо некое предельно значащее действие со стороны Божества – это освящение Тела и Крови Богочеловека. И поэтому святость в мире и спасение, исходящее с высоты Небесной, остаются постоянно действующими фактом и фактором.
Этот наполненный напряжением святости «свят, свят, свят» (санктус445) органично переводит содержание молитвы анафоры в высшее переживание святости, потому что все бытие мира переполнено Божественной славой, прежде всего по причине того, что в высшем бытии совершается спасение («осанна в вышних»), и потому благословен выше всего Тот, Кто грядет совершать это спасительное дело – «благословен Грядый во Имя Господне». Акт литургии есть дело спасительное: мир спасительно преображается Евхаристией446. Победная песнь, которую воспевают Небесные Силы, это песнь, прежде всего, о бесконечной святости Божества, т. е. о полной Его отделенности от жизни тварного мира, но при этом Его промыслительная забота о тварном мире не прекращается. «Благословен Грядый во Имя Господне» – наступает момент, когда во Имя Господне по литургической необходимости является, грядет во Имя Господне – грядет Христос!
Итак, и мы с Небесными Силами «вопием и глаголем» Владыке Человеколюбцу эти же слова, выражающие напряженное переживание святости: «Свят еси и Пресвят, Ты, и Единородный Твой Сын, и Дух Твой Святый. Свят еси и Пресвят, и великолепна слава Твоя...» Святость Отца Небесного, к Которому возносится Евхаристическая молитва, принадлежит и Его Единородному Сыну, и Его Святому Духу не только в силу единства Троицы Ипостасей, но и по причине совместного действия всех Трех Ипостасей в тайне Евхаристии. Мы (стоящие перед престолом священники и все вообще участники литургии) со всеми Блаженными Силами своим пением утверждаем те же ангельские слова, но как бы несколько разворачивая их смысл. Слова Небесных Сил, если можно так сказать, не были направлены ипостасно, они относились к Божеству в целом. Здесь происходит разворачивание духовного смысла так, что святость Божества распространяется и на каждую из ипостасей «Ты, и Единородный Твой Сын, и Дух Твой Святый».
Отец, к Которому обращена молитва, есть причина всего, по волеизъявлению этой главной причины совершается непосредственно само конкретное таинственное действие, через освящение Духом Святым; и Тело и кровь Сына – главная причина, по которой благодарение становится единственно возможным содержанием жизни здесь и сейчас (и всегда и присно). Здесь, в дальнейшем течении молитвы, в благодарении утверждается главный предмет и причина великолепной Славы Божией – любовь: «...и великолепна слава Твоя; Иже мир Твой. тако возлюбил еси, якоже Сына Твоего Единороднаго дати, да всяк веруяй. в Heгo не погибнет, но имать живот вечный». Евхаристическая любовь Отца и Сына и Святого Духа спасает мир от гибели и открывает возможность вечной жизни. Мир же евхаристически воссылает славу Отцу и Сыну и Святому Духу.
Здесь слово литургическое, в котором раскрывается духовное сознание Церкви и человека в Церкви, дает возможность увидеть невидимую и непостижимую вершину святости Божества. И вот эта вершина и выражается дальше в сознании великого промыслительного действия, описанного кратким евангельским словом: «Тако бо возлюби Бог мир» (Ин.3:16). Так чем здесь и содержится непреложность причины этого особого великолепия – «Иже мир Твой тако возлюбил еси». Поразительно, что Отец Небесный энергию Своего внутреннего бытия, откровенную в Единородном Его Сыне, как бы делегирует в направлении Своего создания, Своего творения, в направлении тварного мира, который Он так возлюбил.
«...мир Твой тако возлюбил еси...» Для Бога открыта возможность любви к миру не только потому, что «Бог есть любовь», но и потому, что сотворенный Богом мир соотносится с человеком, с единственным Человеком, а значит, и с человеком вообще. Бог возлюбил мир и спасает мир через человека, через освящение человека, и это освящение совершается (т. е. мир в конечном итоге освящается) через ниспосылание Сына Божия, который восходит на Крест, а прежде совершает Таинство Евхаристии с апостолами.
«...мир Твой тако возлюбил еси...» В чем открывается здесь Божественная любовь? Припоминание отвечает, обращаясь к Тайной вечери: «Иже (Который) пришед и все еже о нас смотрение447 исполнив, в нощь, в нюже предаяшеся, паче же Сам Себе предаяше448 за мирский живот, приемь хлеб во Святыя Своя и пречистыя и непорочныя руки, благодарив и благословив, освятив, преломив... рек: Приимите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов... Подобне и Чашу по вечери, глаголя: Пиите от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многи изливаемая во оставление грехов». Здесь предел любви. Любящий совершает окончательный акт любви, даруя выше-естественный благой дар, предавая Свою жизнь за спасение мира на Кресте. Крест начинается с Евхаристии.
Бог так возлюбил мир, что отдал Своего Единородного Сына. Совершилось кенотическое снизшествие Божества на землю. Отец дал, Вторая Ипостась сошла на землю, Он, Отец, Первая Ипостась, по решению предвечного совета отдает Своего Сына449. «Мир Твой тако возлюбил еси, якоже Сына Твоего Единороднаго дати». Для чего? Для осуществления одной простой причины, чтобы всякий верующий в Него не погиб.
Все, что прежде самоотдачи Сына окончательно открывалось в пространстве человеческого бытия, в конечном итоге завершалось гибелью450. Никакой иной возможности не было. Гибель. Окончательная гибель, смерть. Смерть владеет всем и всеми. Именно ради освобождения от этого окончательного и неизбежного удела, ради того, чтобы всякий, кто уверует в Сына, т. е. увидит и осознает Его Божественную силу, любовь, смирение и самоотдачу и готов будет и своей жизнью в ответ на благодарственном сознании, переживании и делании выявить подобное качество самоотдачи, будет жизненно и спасительно соединен со своим Богом и Спасителем. Это и будет верующий в Бога, и он не погибнет, но иметь будет жизнь вечную.
Дело Отца – отдал Сына Своего Единородного. Дело Сына – пришел и все еже о нас смотрение исполнил. Когда Он пришел и все исполнил все, что было явлено человеку для сознания Божества, относительно смысла человеческого бытия, готовность Сына Божия стала исполнением. Исполнение начинает совершаться в тот самый вечер Евхаристии451, Тайной вечери, на которой Спаситель впервые предложил своим ученикам Свои Тело и Кровь. «...в нощь, в нюже предаяшеся452, паче же Сам Себе предаяше за мирский живот (за жизнь мира)». Вот оно – содержание совершающегося события: Он «приемь хлеб во святыя Своя и пречистыя и непорочныя руки, благодарив и благословив, освятив453, преломив454, даде святым Своим учеником и апостолом, рек: Приимите, ядите». И мы становимся здесь участниками этого вечера, Тайной Вечери.
В припоминании Евхаристии («приемь хлеб») имплицитно начинает открываться непосредственное действие самой Тайной вечери. Это благодарение содержит уже не просто слова, а если и слова, то слова, будучи сказанными Иисусом Христом, приобретают характер совершающейся реальности. Это есть реальность приглашения учеников455 к вкушению Тела и Крови Христовых. Но этому приглашению («приимите, ядите ... пиите от нея вси ...») предшествует благодарение, благословение, освящение и преломление хлеба. В припоминании совершается не припоминание только, но уже и сама жертва. Это жертвоприношение началось совершаться Отцом в акте ниспосылания в мир Сына Своего возлюбленного.
Возрастающее напряжением Евхаристии становится все более ощутимым для ее участников; это накопление напряжения предчувствия доходит до окончательной невыносимой степени, когда вслед за молитвой возношения происходит и само возношение; Евхаристия являет в своем окончательном напряжении воплощение на литургии Агнца Божия – Сына Божия. «Приемь хлеб во святыя Своя и пречистыя и непорочныя руки, благодарив и благословив, освятив, преломив, даде святым Своим учеником и апостолом, рек: Приимите, ядите».
Окончательное жертвование здесь, на литургии, уже переходит в действие. То, что речь идет о совершающейся здесь и сейчас Тайной вечери, не только не скрывается, напротив, неприкрыто, прямо открывается в последующих словах. Смотрение, намерение исполняется – о нас и для нас. Те самые действия, которые совершались во время Тайной вечери – «приемь хлеб... благодарив и благословив... даде святым Своим учеником и апостолом, рек: Приимите, ядите, Сие есть Тело Мое, Еже за вы ломимое во оставление грехов456. Подобне и Чашу по вечери, глаголя: пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Нового Завета, яже за вы и за многи изливаемая во оставление грехов457», – совершаются здесь и сейчас. От желаний, переживаний, воззрений, состояний, пониманий мы переходим окончательно в со-бытие Христу, потому что эти слова, в которых припоминается, напоминается, воспоминается то, что произошло на Тайной вечери, становятся содержанием того, что сейчас происходит, что окончательно станет совершенным при завершении Евхаристии. Благодарение во взаимном движении встречи совершается. Припоминание458 становится возношением. Возношение предвосхищает причастие.
Далее текст Евхаристии вводит ее участников (здесь уже речь идет именно о нас459) в целостный контекст спасительного вертикального взлета Христа (возношения). «Поминающе убо спасительную сию заповедь (т. е. заповедь о том, чтобы преломлять хлеб и освящать вино – «приимите, ядите ... пийте»460) и вся, яже о нас бывшая...» Вот оно – это «за нас» (для нас, в нас, с нами). Это включение множественного числа дает возможность безусловного, точного и горячего осознания того, что мы – это вся полнота Церкви, включающая больше всего и прежде всего тех, кто здесь и сейчас совершает совместно Божественную литургию.
Конечно, здесь имеется в виду и вся полнота Церкви вообще; но, кроме того, это «мы» есть конкретное выявление именно этого содержания – здесь и сейчас, в этой церкви, при совершении этой литургии. Каждый приход, каждая община, если она живет верными духовными содержаниями, оказывается не просто уникальным и унитарным единством, но выявляет всю Церковь, в ней открывается на деле вся полнота Церкви, но выявляемая в качестве общины, главное содержание которой и есть литургическое. Община, в которой нет литургического содержания жизни, или в которой оно сильно утрачено, сильно умалилось, приобрело второстепенный смысл, почти теряет общинно-содержательный характер в русле точного предания церковной жизни.
«Поминающе убо спасительную сию заповедь...» Для того, кто открыл для себя евхаристический смысл бытия, уже и страшно себе представить, что это за жизнь, в котором нет этой заповеди, нет этого Таинства, не прелагаются хлеб и вино в Тело и Кровь Христовы, если, иначе говоря, не исполняется заповедь Божия как откровение Божественного Промысла и замысла о Своей Церкви, в которой литургия и есть главный факт и смысл, объединяющий всю полноту Церкви.
Собственно, Церковь и есть единение литургическое. Смысл Церкви именно в этом единении, в евхаристическом напряжении, и поэтому Церковь как воплощение литургической идеи не могла оставить в стороне эту заповедь. Она предлагается именно как заповедь, как осмысление того значения, которому придается понимание Церкви как литургической полноте. Именно этим пришествием завершается смысл человеческой истории, этим завершается и осуществление Божественной литургии в истории, потому что история прекращается, начинается вечность в Царствии Небесном.
Через Крест и Воскресение происходит не просто начало перехода Спасителя в «естественное» для Него состояние – одесную Отца; Им открывается дорога, куда Он является первенцем, воскресшим из мертвых. Он – первый, за Ним – все остальные, которые по вере в Него соединяются теснейшим соединением, которое становится особенно несомненным и ощутимым через причастие Святых Христовых Тайн. Здесь – полнота единения. Не потому, что через вкушение Тела Христова наша плоть физиологически соединяется с Его плотью, а потому, что это вкушение образует целостность Божественной жизни восприятия участниками литургии. Часть Тела Христова вводится в личность человека, в его индивидуальное бытие. Христос становится частью его бытия и жизни, а человек становится частью жизни Христовой. Происходит то неизбежное взаимосоединение, которое, если оно совершается со стороны человека духовно (разумно и свободно), никогда не бывает нарушенным. Это единение не разрушается, даже если человеком совершаются грехи (и даже если совершаются грехи тяжкие). Единственная ситуация, при которой это единение окончательно разрушается (и даже особенно страшным образом, когда человек при этом продолжает причащаться постоянно), это ситуация, условие, возможность, когда некое, пусть даже не чрезвычайное, прегрешение (но и не малозначимое) становится осознанной тенденцией его жизни, непрекращающейся линией – принятой как желанная неизбежность – греховного бытия. Тогда своей греховной жизнью он отвергает свое причастие ко Христу, к Богу, к вечности, отклоняет его от себя, иногда, и даже чаще всего, сам не понимая этого461.
Итак, «поминающе спасительную сию заповедь»462, но не только ее, хотя ее в первую очередь, как прямо осуществляющую реальность Тайной вечери, но и «вся яже о нас бывшее». Что же это такое – «о нас бывшее»? На первый взгляд многим может представиться довольно странным, что конкретно припоминается в этом случае, а именно «Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение...» Впрочем, на самом деле каждому христианину не только исторически довольно понятно, что это припоминание здесь приемлемо и уместно, потому что следует хронологически за Тайной вечерей, но и по существу необходимо, потому что Жертва Евхаристическая вполне и таинственно и осмысленно сопрягается с голгофской Жертвой («Крест, Гроб») и продолжается в окончательном высшем преодолении смерти в возношении: («тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение ...») «Одесную», т. е. именно относительно Отца Небесного, означает окончательное завершающееся возношение. Из всего евангельского пространства здесь упоминается только то, что имеет отношение к Пятидесятнице, потому что Четыредесятница уже кончилась, потому что Крест, Гроб ведут к уже наступающей Пятидесятнице. И тридневное Воскресение, и на Небеса восхождение, и пребывание с Отцом Небесным предлагается и литургически осознать как центральный смысл Пятидесятницы, вводящей в непререкаемую вечность. Благовещенное завершение Божественного дела спасения совершается именно таким образом, через Крест, Воскресение – но и вознесение, но и одесную сидение, потому что через Крест и Воскресение совершается и возвещается не только выход Богочеловека от исторического земного бытия в Небесное, вечное – «одесную Отца», но открывается и для причастников Его славы (и Его Тела) дорога туда, где Он является Первенцем, воскресшим из мертвых.
Через Воскресение Христово, через Его вознесение, которым пролагается дорога к Небу для всех и сидение Христа одесную Отца устанавливается окончательная гармония отношения Бога с миром, прежде всего с миром человеческим. Потому что в конце концов все в историческом бытии хотя бы только органического мира, т. е. животных, растений, все зависит, по известному слову апостола Павла, от восстановления человека463.
Именно в контексте этого окончательного восстановления понятно и упоминание о Страшном Втором пришествии, потому что только тогда завершится и совершится это возрождение и восстановление всего, включая всю тварь, замысел Бога о земле будет исчерпан464. Поэтому Второе и славное пришествие как завершающее человеческую историю и совершающее окончательное восстановление бытия и переход его из тленного состояния в нетленное здесь так существенно, как тоже следует из смыслов литургии и Евхаристии.
Это «Второе и славное паки пришествие» вновь465 принадлежит к странному жанру «воспоминания о будущем». Понятно, что связь всех содержаний литургии основывается прежде всего на том, что в этом завершающем акте человеческой истории (которое, пожалуй, совершается даже и за пределами истории) главным событием станет Второе и славное пришествие Господа; здесь Евангелие обретает полноту духовной осмысленности, в том числе и для каждого человека. «Второе и славное паки пришествие» и есть завершение полноты исторического, а вместе с тем и литургического бытия; тем самым оказывается и оправдана человеческая история, потому что литургически совершилось и завершилось то, в чем человеческая история имела смысл и значение. Припоминание «паки пришествие» окончательно вводит сознание участника литургии в вечность. Место литургии – Небо. И затем литургия непрерывно совершается уже за историей, будучи главным событием метаисторического бытия. Человеки приобщаются Божества, потому что в своем земном общении с Божеством, которое, конечно, прежде всего на земле осуществлялось в Божественной литургии (а в рамках Божественной литургии – более всего в Евхаристии), они обретают здесь главный живой смысл своего бытия, относящийся к вечности.
Грядущее в веках завершение земной истории через «второе и славное паки пришествие Господа Иисуса», по словам Самого Спасителя, совершится неким одновременно таинственным, но и демонстративным образом466. Этим пришествием завершается смысл человеческой истории, завершается этим и совершение Божественной литургии в истории, потому что история прекращается, начинается вечность в Царствии Небесном (в царствии литургическом).
* * *
Примечания
От рук наших – прежде всего, здесь имеется в виду конкретно священническая личность. Именно этот смысл имеют слова из 5-й молитвы Последования Святаго Елеа: «Иже мене... призвавый во святый и превеличайший степень священства и внити во внутренняя завесы, во Святая Святых, идеже приникнути святии Ангели желают... и наслаждатися Божественныя и священныя Литургии». Впрочем, это не исключает и того, что все участвующие в литургии могут сказать о себе «от рук наших».
Служение как центральная осмысленность благодарения.
Здесь особенно высоким образом предлагается логосное и поэтическое церковное знание об ангельском содержании духовного бытия.
При этом возгласе дьякон (или священник, если служба без дьякона) приподымает звездицу, стоящую на дискосе, и совершает ею крестообразное движение над дискосом и Агнцем, который на нем находится. Символика звездицы довольно простая. Она на проскомидии представляет собой образ звезды, которая руководила волхвами при их шествии к родившемуся Иисусу, потому перед началом собственно литургии она во время покрытия Святых Даров, стоящих на жертвеннике, обвевается кадильным дымом и ставится на дискос со словами «и прешедши звезда, ста верху, иде же бе отроча». Таким образом звездица есть символ и звезды Вифлеемской и тем самым символ рождества Христова, и уже в более обширном смысле она символизирует отчасти бытие Ангельских Начал поскольку Ангелы тоже присутствовали при рождении Иисуса.
В нашей исторической церковной действительности есть некоторые нелепости. Например, невозможно понять, почему именно эти слова вырываются из контекста для особенного возвышения голоса священника. Вообще, произношение в обычной практике этих молитв тайным – почему эту молитву принято считать тайной – образом «про себя» обретается некоторая почти абсурдность. Когда выделяются для возглашений только эти слова – «победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголяще», по-видимому, ни один человек, если он не знает литургию в полноте ее осмысленного содержания, не способен понять, что это означает. К чему это относится? Между тем в литургии, насколько это возможно, насколько поддается пониманию, должно быть понято все. Может быть, и не обязательно было бы всегда вслух читать священнику эту молитву, если бы все участники литургии отчетливо понимали, о чем идет речь безусловно. Иначе дух и смысл литургии превращается в магию слова, что, конечно, совсем недопустимо и противоречит самому содержанию литургии. В изданных недавно в России дневниках отца Александра Шмемана рассказывается, что однажды он приехал в Финляндию и служил вместе с Архиепископом Финским. Он много раз и прежде служил с архиереями, но, по его словам, такого замечательного служения не было никогда. Он пишет, что Архиепископ читал эти так называемые тайные молитвы вслух, и от всего его облика, пишет отец Александр, и от всего его служения при этом исходили такие особенные свет и сила, что весь алтарь был наполнен этим поразительно богатым ощущением подлинной духовной жизни, которая здесь сейчас и совершается, а все остальное имеет смысл лишь постольку, поскольку с этим связано.
1) о святости Отца Небесного; 2) о том, что весь тварный мир наполнен славой Божества; 3) о том, что в Царстве Небесном совершается дело спасения; 4) о благословении Того, Кто совершает этот спасительный подвиг.
По-видимому, принятое в литургике схематичное деление Евхаристической молитвы анафоры на несколько основных частей довольно условно и формально; во всем строе Евхаристии одновременно содержится и благодарение, и выражение святости, и память, и возношение и духоносность – и общецерковное и личное (для каждого участника литургии) переживание всех этих содержаний.
Выходит из губительного ветхого тления.
Слово «смотрение» в славянском языке, теперь уже удаленном от нас, не очень ясно, а вполне соответствующего русского слова не известно. В начале ХХ в. появилось новое слово, имеющее подобный смысл, но с гораздо более сниженным содержанием, да и сейчас оно стало вновь применяться по отношению к некоторым, в основном психологическим, смыслам – «установка». Известны и другие слова, которые все же до конца не соответствуют смыслу славянского слова, – «готовность», «решимость», «намерение». Может быть, лучше других окажется слово из английского языка, которое применяется и в русском языке, преимущественно в философских и психологических текстах, – интенция. Оно означает волевую готовность к различным осмысленным действиям. Само слово «смотрение» непосредственно не имеет никаких духовных смыслов, но в русской духовной практике понимания этого слова оно приобретает мистически более содержательный смысл, чем тот, который находится просто в психологическом содержании слова «намерение», или «установка». Таким образом, слово «смотрение» в славянских религиозных текстах имеет тот же самый смысл, что и слово «интенция», но более религиозно и мистически окрашено.
Какой здесь поразительно глубокий духовно-психологический смысл: не был предан! Нет, Сам Себя отдал за жизнь мира.
Еще в Ветхом Завете великий образ этого сверхреального события можно видеть в знаменитой истории Авраама с Исааком. И Авраам отдает своего сына. Конечно, это великий прообраз по сравнению с тои реальностью, которая явилась много позже, но по отношению к реальности снисхождения Сына Божия и восшествия Его на Крест – сравнительно ничтожный.
«Сниду к сыну своему сетуя во ад», – говорил Иаков, узнав о смерти возлюбленного сына своего Иосифа (Быт.37:35).
На которой мы теперь таинственно присутствуем.
Вновь обратим внимание на это совершенно поразительное слово – не столько Он был предан, сколько Сам Себя передал («предаяше»). Его Крестная смерть, как это подчеркивается в христианском богословии, есть вольная смерть. Его моление «не якоже аз хощу, но якоже Ты» (Мф.26:39) всегда выявляет Его личную волю отдать – по воле Отца – Себя, Свое бытие, Свою жизнь, прекратить Свое бытие ради спасения мира.
И это тоже есть выявление благодарения как качества Божественного бытия.
И это есть навсегда образ для нашего преломления навсегда.
Теперь уже – всех последующих учеников до скончания мира.
Эти слова в католической мессе считаются окончательными (установительными), после которых и происходит освящение: «Приидите, ядите, Сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов». (В результате освящается хлеб – Агнец.) И после слов «подобне и Чашу по вечери, глаголя: «Пийти от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многи изливаемая во оставление грехов». По католическому суждению, эти слова и есть знак освящения, преображения, претворения, завершения этого длящегося напряжения, когда уже безусловно Кровь Христова присутствует. Кстати, говоря о католиках, заметим: удивительно, они не замечают, что произнося эти евангельские слова: «пийте от нея вси», сами свидетельствуют против себя. Потому что вместо всех оказывается лишь один священник, который и потребляет Кровь Христову. Правда, надо сказать, что последние несколько лет наметился перелом в католическом сознании в этом отношении, и многие все больше склоняются к изменению, а в некоторых местах уже и принята готовность причащать и мирян Кровью.
Слова «приимите, ядите ... пийте от нея вси...» и пр. произносятся священником возгласно.
В области философской терминологии первым слово «припоминание» применил Платон. Припоминание есть психологический процесс, которым вводится в область сознания и переживания некий участок содержания бытия, либо давно не существующий, либо никогда не существовавший вовсе. Когда для человека открывается это бытие, он, припоминая его, даже если ни разу с ним не встречался, опознает его как будто уже бывшее, припоминает его смысл и значение. Этот нетривиальный и не рационалистический душевный процесс всем более или менее понятен и известен. Например, в том случае, когда люди духовно одаренные входят в церковь, даже если это совершается первый раз, с ними происходит нечто, о чем они могли бы сказать: «Да я вспоминаю, именно это ожидалось мной, более того, кажется, это уже прежде случилось со мной, но я вполне еще не знал, что это было». Такое припоминание, как правило, может иметь только личностно индивидуальный характер, но с совершенно глубокой точностью он может быть опознан только людьми философского и религиозного склада, но в общем всем внимательным людям этот процесс совсем не так уж незнаком. Но такое действие может иметь и характер общего припоминания, тем более когда оно имеет в своем контексте связь с литургией.
Именно. Речь совершается в первом лице множественного числа «мы», что подразумевается грамматической формой.
Прежде чем совершится окончательное возношение, читается краткое напоминание о необходимости Евхаристии всегда. «Поминающе... заповедь!» Да и что за жизнь идет, если нет этого Таинства, если не прелагается хлеб и вино в Тело и Кровь Христову, если, иначе говоря, не исполняется заповедь Божия как откровение Божественного Промысла о своей Церкви, в которой литургия есть главный, объединяющий всю Церковь, всю полноту Церкви момент. Собственно, Церковь и есть литургическое единение. Смысл Церкви именно в единении литургическом, в евхаристическом единении, и поэтому, конечно, Церковь как воплощение литургической идеи и евхаристического идеала не могла оставить в стороне эту заповедь. Она дается именно как заповедь, как осмысление того значения, которое придается пониманию Церкви как литургическому единству. Заповедь, предложенная Спасителем, обязательна не в смысле законническом, а в смысле безусловной благодати духовного переживания.
Например, будет правильным в этом смысле обратить особое внимание (потому что и Евангелие обращает особое внимание) на грех осуждения. Почти все люди время от времени осуждают других, особенно в связи со случающимися обстоятельствами, но речь не об этом. Лишь в том случае, когда осуждение становится постоянным содержанием жизни, когда оно открывает человеку один из главных психологических смыслов бытия и он жить не может без осуждения, это открывает неизбежность самого причастия в суд и осуждение. Потому что в такой нравственной ситуации манифестируется та линия жизни, при которой его отношение к причастию противоречит верному ценностному содержанию жизни, потому что такая манифестация как норма выявляет пренебрежение тем законам духовного бытия, которые предложены Евангелием. Любой частный и разовый грех может быть преодолен милостью Божией и покаянным стремлением самой личности, но не сознательная греховная тенденция. Если такая тенденция осуществляется в качестве постоянной нормы бытия, она безусловно противоречит возможности причастия, и причастие оказывается именно поэтому в суд и осуждение. Не в каком-то конкретном случае, а всегда – в суд и осуждение. Потому что единение с Богом, ради которого и совершается причастие, не происходит, потому что грех, если он составляет содержание жизни, не пропускает духовные напряжения причастия и не дает возможность этому единению.
Разумеется, поминающе не только в смысле отвлеченного знания, но, прежде всего, в смысле обязательности исполнения, по внутреннему согласию дело совершается по заповеди Божией: «Сие творите в Мое воспоминание» – заповедь как обязательная остается навсегда. Заповедь обязательная не в смысле законническом, а в смысле безусловной благодати духовного переживания.
Как и в «Символе веры»: «И паки грядущаго со славою...»
«Как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого» (Мф.24:27), так что ошибиться будет невозможно. Что конкретно означает этот образ «как молния от края неба до неба» (см.: Лк.17:24) – не вполне ясно. Но он, несомненно, открывает очевидность и мощь, демонстративность второго пришествия Христова.