49. Возношение
Затем священнослужитель скрещенными руками снимает с престола дискос и потир со Святыми Дарами и приподнимает их над престолом со словами: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся». Этот возглас, произносимый вслух священником, грамматически должен бы быть выделен двумя запятыми – в начале и в конце. В начале потому, что этому тексту предшествует первая половина деепричастного оборота («поминающе убо спасительную сию заповедь и вся, яже о нас бывшая: Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение, Второе и славное паки пришествие»), за которым следует в качестве продолжения это «приносяще». В конце потому, что он завершается глагольной формой первого лица множественного числа. «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим...»467, «Твоя от Твоих Тебе приносяще...» – есть невыразимо парадоксальное знание Евхаристической Жертвы. Даже самое могучее рационалистическое сознание не способно осмыслить эту невыносимую духовную парадоксальность, в соответствии с которой получается, что именно от нас (от нас, но Твоих) приносится жертва, которая являет собой содержание Божественной принадлежности; то, что держит священник в Чаше и на дискосе, то, что должно стать тайным содержанием; тайным, но вместе с тем предметным, реальным содержанием бытия Божественного (Твоя). «От Твоих» – т. е. от тех людей, которые причисляют себя к Его ученикам и, соответственно, к участникам (и причастникам) литургии. И если это причисление соответствуют жизни, то они могут сказать: «Ты наш, мы Твои», совершается это дело сопричисления и в сознании (в мысли), и в ощущении; собственно говоря, это и есть содержании веры – признание Бога своим Богом, признание себя своими людьми Богу. И потому Тебе приносится от Твоих Твоя; потому что все, что есть, – Твое, и люди тоже Твои, и приносится тоже Тебе. Приносится эта окончательная и бескровная жертва. Хор начинает петь в это время «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молим Ти ся, Боже наш». Мы, участники литургии, евхаристически предстаем Отцу Небесному и евхаристически приносим Ему Евхаристическую Жертву, которую предусмотрительно в готовности спасительно для человеков Он Сам уже приносит ее (Себя) на Предвечном Совете, окончательно завершая ее на Кресте. Для нас, верующих христиан, нет ничего драгоценнее Иисуса Христа, истинного и совершенного Бога и истинного и совершенного Человека, и мы смиренно дерзаем согласиться на принесение этой самой драгоценной немыслимой непереносимой жертвы, потому что Отец Небесный по своей неизреченной любви Сам же ее (через нас!) приносит и Сам же ее принимает. Жертву – «о всех и за вся». О всех спасаемых человеках и за все бытие мира.
Для тех, кто не имеет ясного христианского рассуждения, эта Литургическая Жертва со стороны человеков приносится очень невнятным образом, вызывающим лишь недоумение. Напротив, для тех, кто опытно и сердечно живет литургическим преданием, здесь все осмысленно. И на призыв Бога Церковь и люди Церкви отзываются вполне внятным для них отзывом: «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молим Ти ся, Боже наш». Таким образом, это «приношение» («Твоя от Твоих Тебе приносяще») жертвы человекам и совершается человеками же через пение, благословение, благодарение и молитву Отцу Небесному; собственно, все это вместе и есть выражение человеческого благодарения (Евхаристии). Она так и совершается; тайным образом священником в алтаре, вслух также священником в алтаре и также вслух – поющим хором; мы можем видеть здесь не просто продолжение одного и того же смысла и текста, но, более того, единого молитвенного содержания, которое, правда, может быть опознано как таковое только теми, кто имеет перед собою полный текст литургии468. Только по богословской условности или в связи с принятой литургической схемой содержание Евхаристии может быть разделено на некоторые составные части, хотя по сути она обладает совершенным единством содержания и смысла.
Дальнейшее совершение молитвы анафоры происходит обычно неслышимым ни для кого469 образом: «Еще приносим Tи словесную сию и безкровную470 службу». Замечательно, что в соответствии с этим текстом предлагается возможность и необходимость осознать служение Божественной литургии как служение бескровное, хотя в конечном итоге речь идет о высшем жертвенном содержании, т. е. о Божественной Крови, освящаемой на престоле, что становится являющимся как результат вдохновляющего действия Святого Духа. Дух Святой совершает жертвенное бытие жертвующего собою Бога Слова. И Дух Святой призывает к жертвенному служению всех участников литургии, прежде всего священнослужителей. Жертвенное служение личности возможно, потому что духовно нравственные реальности, обозначаемые словами жертва и служение суть слова из одного духовно-нравственного ряда. Служить невозможно нежертвенно. И жертва всегда совершается в порядке служения.
В словах «словесную и безкровную службу» содержится значительный смысл. Прежде всего, само слово «служба» намекает на сущность этического объема Божественной литургии, которая недаром называется словом «служба», а служение литургии, как и всех вообще действий религиозного характера, называется богослужением, и это слово (и служба) не дает возможность забыть о том, что весь духовно-нравственный строй всякого христианина должен совершаться именно в роде служения. В том самом роде, который проявил в Своей земной жизни Спаситель, кенотически471 сойдя на землю, и вся Его последующая жизнь была делом служения, что Он несколько раз и говорил своим апостолам, а однажды демонстративно явил это служение, когда омыл ноги своим ученикам и апостолам. Это было, конечно, только образом служения, но образом мощным. Спаситель утверждал, что именно такой образ служения должен быть признан всеми Его учениками.
Служение – это и есть тот тип жизни, в котором человек живет не для себя, а для Бога, для других людей и для других объективных ценностных содержаний жизни. Вполне очевидно, что человек в своем падшем бытии осуществить такую жизнь не для себя не может, и в некотором отношении это даже нормально; главное – в том, что является ведущим ценностным вектором. Совсем отойти от себя невозможно, хотя бы потому что и Господь говорит: «возлюби ближнего». Он не говорит: «возненавидь себя», но «возлюби ближнего как самого себя». Вполне отойти от любви к себе невозможно, и это нормально, потому что человек есть образ Божий, и если он любит себя именно таким образом, как образ Божий, он поступает правильно; но при этом главный вектор самой любви есть вектор самоотдачи, самопожертвования в служении. Поэтому и Литургическая жертва так и называется – жертвой, о чем и говорится: «приносим словесную сию и безкровную службу» – как жертву.
Жертва Евхаристическая есть жертва, которая заменяет собою все прежние, имевшиеся в Ветхом Завете законные жертвы. Практически все они имели хоть сколько-то кровный характер, т. е. приносилась кровь животных в умилостивление как символ той будущей жертвы, которую единожды принесет Господь на Кресте: «...и абие изыде кровь и вода» (Ин.19:34). И эта жертва дает возможность всем ученикам Христа совершать эту бескровную жертву. Кровь Христова является, освящается в Святых Дарах, но само таинство не происходит тем образом в своем ритуале, как происходили кровавые ветхозаветные жертвы, Литургическая Жертва в этом смысле бескровная.
Но она не только называется бескровной, она и словесная. Словесная не потому, что состоит исключительно в словах472. Дело в том, что Вторая Ипостась не просто называется, но и есть в таинственном смысле Слово – Слово Божие Иисус Христос. Словесная жертва совершается именно в том смысле, что Слово Божие имеет к этому прямое отношение, потому что Слово Божие находится на престоле в дискосе и в Чаше, здесь – Сам Христос. Кроме того, словесное служение литургией становится словесным еще и потому, что все содержание Божественной Литургии, и особенно Евхаристии, – это слова, но слова, которые выявляют, оказываются реальностями, соединимыми с тем содержанием, которое они обозначают. Мы говорим слово «Христос», и для нас само слово «Христос» выявляет то содержание жизни, которое связывает нас с реальностью Самого Христа.
Жертвенные службы Богу, исторически совершавшиеся в ветхозаветном служении, открывали духовные предметы в порядке теней и образов, а жертвенное служение, совершаемое здесь и теперь, являет высочайшие предметные реальности, причем не только со стороны Бога, нисходящего сюда, но и со стороны нас, служителей, потому что нами совершается преодоление себя ради того, чтобы жить только Божественным содержанием жизни. Во всяком случае, так должно быть в норме и в идеале всяческого стояния человеческого перед Богом на Божественной литургии. На деле же, как известно, человеки оказываются ведомыми всякими иными ценностными содержаниями473. И потому здесь неизбежно совершается акт преодоления себя, что всегда имеет – хотя бы психологически – характер жертвы. И вот это жертвенное служение, которое прежде выражало в своих основных содержаниях свой духовный смысл через образ жертвенного закалания животного и потому имело характер кровавой жертвы, здесь устраняет бывший прежде смысл такой жертвы, которая являлась только прообразом реальности Жертвы Христовой, совершаемой Им прежде всего исторически во всем пространстве Нового Завета, в Евангельском бытии, на Кресте и на Тайной вечере, и тот же самый характер она имеет в том содержании жизни Иисуса Христа, которая совершается литургически в христианском храме.
«...Еще приносим Tи словесную сию и безкровную службу, и просим, и молим, и мили ся474 деем, низпосли Духа Твоего Святаго на ны и на предлежащия Дары сия». Призывание Святого Духа (эпиклеза) «на предлежащие дары сия» открывает очень существенное понимание православного сознания о месте и значении действия Святого Духа в тайне освятительного действия в Божественной Евхаристии. В этом отношении наиболее очевидным образом различается православная литургия от католической мессы, в которой не только отсутствует эта эпиклеза, но и само литургическое понимание, нашедшее у католиков новый термин «пресуществление» Святых Даров, еще в Средние века подверглось значительному искажению. Как уже говорилось, согласно латинскому пониманию, слова «сие есть Тело Мое... сия есть Кровь Моя...» являются «установительными», и через них и происходит «пресуществление» хлеба и вина в Тело и Кровь475. В соответствии с более древней православной традицией вся Евхаристическая молитва анафоры в целом в соответствии с жертвенным переживанием участников Евхаристии выражает ту реальность выхода в вечность, в которой на престоле уже предстоят Тело и Кровь. Поэтому завершение эпиклезы («преложив Духом Твоим Святым») также не есть «установительный момент», и это становится ясным при чтении молитвы анафоры целиком, не разделяя ее на «тайную» часть, возгласы и пение хора. «Поминающе убо спасительную сию заповедь («ядите ... и пийти вси») и вся, яже о нас бывшая: Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение, Второе и славное паки пришествие. Твоя от Твоих Тебе приносяще («приносим») о всех и за вся. Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молим Ти ся, Боже наш. Еще приносим Ти словесную сию и безкровную службу, и просим, и молим и мили ся476 деем, низпосли Духа Твоего Святаго на ны и на предлежащия Дары477 сия. И сотвори убо Хлеб сей Честное Тело Христа Твоего. Аминь! А еже в Чаши сей – Честную Кровь Христа Твоего. Аминь! Преложив Духом Твоим Святым. Аминь, аминь, аминь!»478.
Здесь – Пресвятая Троица. Отец – к Которому обращена Евхаристическая молитва; Сын – Своим Телом и Кровью. Дух Святой – Которым окончательно и совершается освящение Даров. Эпиклетическое действие Духа Святого осуществляется, потому что содержание Евхаристии здесь и сейчас исчерпано. Это и есть «феномен» возношения, это уже не приготовление, но само содержание главного действия, совершаемого на Небесах, но вместе с тем и в условиях земной литургической действительности, совершаемого в медленно тягучих словах, которые наконец определяют все существо дела, состоящее в этом – от «Твоя от Твоих» до «преложив Духом Твоим Святым», – это и есть тот самый момент, если только удобно по отношению к вечности применять слово «момент». Наконец, особенно предметно вечность входит в профанное временное состояние людей, в два часа Божественной литургии. Наконец, они сужаются до этих пяти минут Евхаристии, и здесь вечность бытийствует в каком-то окончательном напряжении до окончательного завершения: «...преложив Духом Твоим Святым. Аминь, аминь, аминь». Здесь время сгущается в самый крайний срок, сгущается до такой степени, что в эти «исторические» секунды перестает быть история. Но когда хор поет «Тебе поем...», невозможно для духовного сознания вполне употребить слово «момент»479. Вечность неким таинственным и совершенным образом реально соотносится со временем.
Относительно действия Святого Духа в Божественной литургии состоял один из серьезных пунктов расхождения между православными и католиками незадолго до наступления нового времени, что особенно остро отразилось в XIV в., в диспутах Флорентийского собора, одной из главных тем которого были прения о действии Святого Духа в Божественной литургии480. В православной Евхаристии эпиклетическое сознание и мысль о Святом Духе как деятеле Евхаристии выражены очень насыщенно. Дело не в том, что «преложив Духом Твоим Святым» выявляет «установительный момент», после которого хлеб и вино становятся Телом и Кровью, но Дух Святой, испрашиваемый участниками литургии, непреложно и неизменно, с первого и до последнего момента Евхаристии производит свойственное ему таинственное дело евхаристического жертвенного приношения в условиях жертвенного евхаристического воспевания: «Тебе благодарим, Господи». Дух Святой производит духовный контакт между участниками Евхаристии и Святыми Дарами; это утверждается завершением евхаристического служения, в котором с надеждой и верующей любовью ищется от Отца ниспосылание Святого Духа не только «на предлежащие Дары сия», но и «на ны». Таково действие Духа Святого; Он производит новое человечество, когда нисходит на Пресвятую Богородицу в Благовещении и когда нисходит же на новое церковное человечество в виде огненных языков в день Пятидесятницы. Тайна воссоздания нового человечества совершается Духом Святым и в участниках литургии – причастниках Святых Даров Тела и Крови. Тогда все совершенно органически связывается без всякого разрыва в единое целое. И всегда решением Отца Небесного Дух Святой совершает освобождение ветхого и греховного человека от всех его пленений ради бытия в духовном мире, в котором он становится живущим в абсолютном присутствии Божием. Это понимание находит свое место в завершении Евхаристии, где открывается осмысленность объема человеческого содержания относительно этого таинства.
* * *
Примечания
Необходимо отметить, что ряд литургистов (в частности, архимандрит Киприан Керн, см.: «Евхаристия») обращали внимание на то, что здесь имеет место не вполне правильный перевод греческого текста литургии, при котором в славянском тексте происходит перенос смысла. Деепричастный оборот всегда фиксирует дополнительный смысл по отношению к слову, сказанному в прямой глагольной форме, всегда более существенному. В данном случае получается, что приношение («приносяще») есть действие более второстепенное, чем пение («Тебе поем»), что, конечно, неправильно, потому что главное в таком случае получается то, что мы поем Богу. Но в некотором отношении можно принять и праведность такой грамматики, потому что пение евхаристическое не есть простое извлечение из горла гармоничных и благочестивых звуков, но тот духовный процесс, которым от лица людей и совершается Евхаристия. Недаром же после «Тебе поем» через запятую следует «Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи».
Можно только сожалеть, что для большинства молящихся на литургии ее участников полнота смысла того, что происходит на Евхаристии, оказывается довольно невнятной; в частности, даже не вполне понятно сочетание текста возгласов с пением. Вместе с тем у большинства молящихся создается необоснованное впечатление понятности. На самом деле, именно потому, что оказывается понятным только общий смысл и некоторое привычное ощущение, помимо ясной осознанности, приходится лишь с большой степенью условности признать находящихся на литургии ее сознательными участниками. Поэтому предлагаемое здесь осмысление и переживание людьми, находящимися на литургии, священнодействий, совершающихся на ней, происходит не столько на деле, сколько в идеале.
Кроме тех, кто находится в алтаре. Правда, в последние годы во многих храмах молитву анафоры стало принятым читать вслух. Именно поэтому многие слушатели стали радостно в гораздо большей степени, чем прежде, осознавать себя подлинными участниками литургии.
В отличие от жертвоприношений Ветхого Завета.
То есть умаляя Себя.
А даже если бы и в словах, т. е. серьезный смысл привести одно замечательное выражение Ионеско: «Главное в жизни человека – это слова, все остальное болтовня».
Именно поэтому на Херувимской песне, т. е. незадолго до Евхаристии, поется: «Всякое ныне житейское отложим попечение».
С умилением.
Это католическое понимание вполне связано с профанным психологическим ощущением жизни, при котором бытийный переход в иное жизненное содержание (иное по отношению к тому, которое было прежде), требует некоторой временной привязки (момент). По-видимому, и для многих православных людей, в соответствии с их профанной психологией, во время Евхаристии возникает ощущение такого момента.
С умилением.
Уже Дары!
Похоже, что здесь уместной представляется практика, принятая в некоторых православных храмах (в основном не в России). Эти «Аминь» произносятся вслед за священниками всеми участниками Божественной литургии (верующим народом), что хотя бы до некоторой степени обозначает реальность их участия в служении, а не просто пассивное слушание. Такое участие в совершении Божественной литургии особенно ценно для тех, кто готовится приобщиться Святых Христовых Тайн, стать причастником, потому что участие выражается далее особенно непреложно в причастии. В силу этого в идеале хорошо бы всегда всем участникам быть и причастниками.
Потому что это слово относится все же к временному содержанию жизни (прошлое, настоящее и будущее) и временному его пониманию как вливающемуся в человеческую историю, где можно проследить ход событий, потому что все, что происходит в жизни, можно проследить хотя бы и в самый короткий миг («мимолетное виденье») и выделить в нем «момент». Его и здесь хочется выделить, потому что обычное психологическое устройство жизни ищет возможности того, чтобы все было более или менее понятно, а понятно все, что происходит временном переживании событий, во временном ощущении, другого у нас нет. И если в ком возникают не фантазийно, а в неком высшем мгновенном переживании ощущение реальности вечности (сие не у всех и не всегда); то вполне понять невозможно, что это значит и где обозначить этот момент, и определить момент, когда она нисходит, вечность, невозможно, ибо она присутствует всегда. Невидимым образом вечностное бытие наличествует во временной человеческой истории, но более всего; в жизни Церкви. Это опознается во многих явлениях в жизни Церкви, прежде всего – в таинствах. Все таинства связаны с вечностью.
В частности, именно по этой причине сразу после Флорентийского Собора в Русской Православной Церкви для того, чтобы усилить значение действия Святого Духа в совершении Им Божественной литургии и было введено троекратное произнесение молитвы третьего часа (из часослова): «Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час Апостолом Твоим низпославый, Toгo, Благии, не отыми от нас, но обнови нас, молящих Ти ся» с дополнением двух стихов из 50-гo псалма: «сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей» – после первого чтения молитвы и «не отвержи мене от Лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене» – после второго чтения. Многие литургисты (в частности, последний из них архимандрит Киприан Керн) обращали внимание на то, что это чтение в данном контексте, к сожалению, становится здесь довольно нелепым и бессмысленным, бессмысленным даже грамматически. В Литургии Иоанна Златоуста это еще не так заметно, а в Литургии Василия Великого это чтение совершенно невнятно, ибо вполне разрушает ткань Евхаристической молитвы и становится совершенно неуместным. Но дело не только в грамматике. Вся Евхаристическая молитва направлена к Первому Лицу Пресвятой Троицы – к Отцу, в то время как молитва третьего часа – к Сыну, и потому она разрывает целостность Евхаристической молитвы. Можно сказать, что это чтение имеет хотя бы некоторый смысл как память о Флорентийском диспуте и самое главное – о его результате как утверждении православным сознанием прочной значимости Святого Духа в совершении Божественной литургии. Но и в эпиклезе вполне отчетливо утверждается значение действия Святого Духа, и потому дополнительное осмысление этой темы, по-видимому, представляется излишним. Может быть, было бы и хорошо, если бы начался когда-нибудь диспут в Русской Православной Церкви относительно этой позднейшей вставки. В качестве возможного варианта можно, например, предложить читать эти молитвы и соответствующие два стиха из псалма, если это войдет в разум Церкви, непосредственно перед началом Евхаристии, во время пения «Символа веры» (в алтаре он читается намного быстрей). И тогда, кажется, эта молитва могла бы стать как бы эпиграфом ко всему Евхаристическому канону, и ничто не мешает в таком случае дать возможность действия памяти о действии Святого Духа при освящении Святых Даров как главном факте Евхаристии.
Эти слова молитвы третьего часа «Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час Апостолом Твоим низпославый...», повторяющиеся трижды с добавлением «сердце чисто» и так далее читаются по обычаю, принятому настолько давно, что уже много лет печатаются во всех русских служебниках, потому что они пришли в Русскую Церковь до книгопечатания. И все же это могло бы стать дискуссионной проблемой, если бы у нас была склонность к дискуссионному размышлению. В нашей, Российской Церкви есть нечто и хорошее и плохое, причем и хорошее и плохое содержится в одном и том же слове консерватизм. Он безусловно хорош, ибо позволяет сохранять верные нормы и правила, но он безусловно плох, когда не дает возможности увидеть в верном свете все, что происходит в жизни Церкви, потому что в жизнь Церкви порою входили незаметно вкравшиеся исторические ошибки; хорошо бы их когда-нибудь исправить.