1-е число

– Обрезание Господне.

– Св. Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийской.

– Св. мученика Василия Анкирского.

– (Св. мученика Феодота, Св. Григория, епископа Назианза, отца Григория Богослова. Преподобного Феодосия, игумена триглийского. Новомуч. Петра Пелопонесского)²

Господь наш Иисус Христос, воплотившийся от Духа Свята и Пречистой Девы Марии, в восьмой день после рождения Своего по закону Моисееву был обрезан, при чём наречено было Ему имя Иисус, – имя, возвещённое Пресв. Деве Марии Архангелом Гавриилом во время Благовещения о зачатии Ею Божественного Сына³. Иисус слово греческое и значит Спаситель.

Воспоминая Обрезание Господне, св. церковь прославляет великое снисхождение Господа, благоволившего претерпеть обрезание, и научает нас повиновению и покорности законам для нашего блага.

Обрезание установлено Самим Богом во времена патриарха Авраама, жившего за 2000 лет до Рождества Иисуса Христа. Господь возвестил этому ветхозаветному праведнику, что от него произойдёт многочисленное, как звёзды, потомство, что это потомство будет владеть прекрасной землёй Ханаанской и что из него родится Спаситель мира. Старец, почти столетний, обречённый, по-видимому, самой уже природой на бесплодие, особенно при естественной неспособности к чадородию жены его Сарры, просит у Бога знамения в подтверждение обетования о потомстве. Бог снисходит желанию Авраама и вступает с ним в завет⁴. Видимым знаком и так сказать потомственной печатью этого завета Бог назначает обрезание (обрезывалась крайняя плоть мужского пола)⁵, которое Авраам немедленно должен был совершить над собой и всеми лицами мужского пола в своём доме. И каждый новорождённый из его племени должен был подвергнуться в восьмой день от рождения этому обряду обрезания. Заповедь об обрезании Бог дал Аврааму с такой строгостью, что каждый из рода Авраамова, не обрезанный в определённый день, считался не принадлежащим к потомству Авраама.

Обрезание, как и вообще все обряды ветхозаветной церкви, в новом завете потеряло свою силу и уступило место таинству крещения, которого оно было только предызображением или прообразом⁶.

Примечание: Апостол на литургии Кол.2:8–12 (Зач. 254). Здесь апостол Павел умоляет верующих остерегаться от увлечений пустой философии, основанной на преданиях человеческих и на знании стихий мира, а не на Христе, в Котором обитает вся полнота Божества и Который может и им сообщить эту полноту. Что верующие должны держаться этой философии, основанной на Христе, доказывается их союзом со Христом, как главой: они в Нём обрезаны нерукотворным обрезанием – в крещении; в Нём и с Ним они и воскрешены от грехов, потому что Он умертвил грех на кресте.

Евангелие Лк.2:20–21, 40–52 (Зач. 6 и 8). Здесь благовествуется об обрезании Господа и наречении Ему имени Иисус, о возрастании и укреплении Его духом и премудростью.

Истинно велики те, которых великими называет св. церковь. Они велики по своим подвигам в служении Богу и ближним, велики по чрезвычайным духовным дарования, велики и по той пользе, какую принесли они церкви и человечеству. К этим великим лицам принадлежит и св. Василий, архиепископ Кесарии Каппадокийской.

Он родился в Кесарии в 4 веке по Р.Х. (около 330 г.) от благородной и весьма богатой фамилии, и что важнее – фамилии благочестивой, твёрдой в вере среди гонений. Василий получил начальное образование от своей бабки, благочестивой Макрины, которая проводила уединённую жизнь в одном селении близ Неокесарии. Потом, когда он возвратился в родительский дом, отец его, также Василий и мать Еммелия сами стали обучать сына своего наукам. Отец, славившийся красноречием, познакомил его, между прочим, с риторикой. Мать следила за движениями его сердца, старалась внушить своему сыну любовь к Богу и ближним и располагала его к усердному изучению священного писания. Посеянные в юном отроке семена веры и благочестия скоро стали в нём обнаруживаться и возрастать. Василий прилепился всем сердцем к Богу и стал стремиться к добродетельной жизни. Но домашнее образование для сына своего родители считали недостаточным. Они желали дать ему дальнейшее образование, и не боялись вверить его руководству языческих учителей, потому что видели, что сын их твёрд в вере и крепок в добродетельной жизни. В Неокесарии, где жили родители Василия, училища не славились так науками, как в Кесарии, на самой родине Василия, потому он и был отправлен для дальнейшего образования в одно из кесарийских училищ. Здесь умом и знанием превзошёл он всех своих товарищей, обратил на себя особенное внимание своих учителей и даже кесарийского архиепископа Диания. В кесарийской школе Василий особенно сблизился с одним учеником, Григорием (Богословом), который, заметив его редкие дарования и благочестивую жизнь, всем сердцем полюбил его. Но Василий не удовольствовался тем знанием, которое приобрёл в кесарийской школе. Жажда знания увлекла его сначала в Константинополь, а потом в Афины, куда стекались все любители учёности, и где особенно процветала софистика⁷. Многие занимались этой наукой для того, чтобы одержать победу в борьбе с христианством. Василий желал изучить в Афинах словесные науки и, в частности, софистику для того, чтобы легче было защищать христианство от нападения языческих учёных и поражать их тем же оружием, какое они употребляют в борьбе с учением Христовым, – силой красноречия. В Афинах Василий встречен был с любовью и уважением другом его Григорием и некоторыми другими товарищами по кесарийской школе. На первый раз не был доволен Василий Афинами; не доволен был он уроками афинских учёных. Он опечалился, стал каяться, что прибыл в Афины. Григорий в успокоение Василия говорил ему, что по первым впечатлениям нельзя судить об учителях и их учёности, что человека можно изучить только при коротком и частом обращении с ним, и этими простыми истинами Григорий рассеял его грусть. Василий около 5 лет слушал языческих учителей в Афинах и изучил здесь в совершенстве грамматику, риторику, астрономию, философию, физику, естественную историю и др. науки. В это время особенно сблизились между собой Василий и Григорий. Об этой взаимной любви так говорит сам Григорий: «оба мы домогались не того, чтобы которому из нас самому стать первым, но каким образом уступить первенство друг другу, потому что каждый из нас славу другого почитал собственной славой. Казалось, что одна душа в обоих поддерживает два тела... у обоих нас одно было упражнение – добродетель, и одно усилие до отшествия отсюда, – отрешаясь от здешнего, жить для будущих надежд. К сей цели мы направляли всю жизнь и деятельность. Мы вели дружбу и с товарищами, но не с наглыми, а с целомудренными не с задорными, а с миролюбивыми, с которыми можно было не без пользы сойтись. Ибо мы знали, что легче заимствовать порок, нежели передать добродетель, так как скорее можно заразиться болезнью, нежели сообщить другому своё здоровье... Нам известны были две дороги: одна – это первая и превосходнейшая, вела к нашим священным храмам, куда ходили по преимуществу слушать христианские наставления, другая вела к наставникам наук внешних. Другие же дороги: на праздники, в зрелища, в народные стечения предоставляли желающим. Ибо внимания достойным не почитали того, что не ведёт к добродетели и не делает лучшим своего любителя. У других бывают иные прозвания, или отцовские или свои, по роду собственного звания и занятия, но у нас одно великое дело и имя – быть и именоваться христианами». В Афинах было много идолов, которым поклонялись и служили язычники. Но это идолопоклонство не могло привлечь к себе Василия и его друга. Напротив, живя в Афинах, они вполне уверились в ничтожности идолов и ещё более начали стремиться к истинной вере этой благочестивой жизнью они выдавались из среды своих товарищей и обратили на себя особенное внимание своих наставников. Слух об этих двух Афинских учёных распространялся далеко за пределы Греции.

Василий, наконец, пожелал возвратиться на родину. Григорий также желал оставить Афины. Друзья и товарищи начали упрашивать Василия и Григория, чтобы они отложили своё намерение до другого времени. К просьбам товарищей Василия и Григория присоединились просьбы и некоторых учителей их, искренно их любивших. Слёзы видели на глазах своих товарищей эти два друга, рыдания слышались из уст Афинских студентов, не желавших расстаться с ними. Григорий уступил задушевной просьбе своих товарищей и остался в Афинах. Но Василий был непреклонен. Он отправился домой на родину, по словам Григория Богослова, как корабль, столько нагруженный учёностью, сколько сие вместительно для человеческой природы. Весть о прибытии Василия на родину быстро облетела Кесарию и Неокесарию. Та и другая наперерыв звали к себе учёного Василия в свои училища для образования юношества. Из Неокесарии даже явилось к нему посольство из почётных граждан, которое убедительно просило его жить в Неокесарии, обещая много лестного за будущие труды его в образовании юношей. Но Василий не увлёкся лестными обещаниями и предпочёл отечественный город Кесарию. Здесь он дал несколько публичных чтений; они блистали красноречием и силой мысли и сопровождались шумными рукоплесканиями слушателей. Но сестре его Макрине показалось, что Василий гордится знанием и афинской учёностью. Мать его Еммелия так же думала о нём. И вот и мать, и сестра его, обе строгие подвижницы, советуют, чтобы он отказался от публичных чтений. Совет обеих не мог не подействовать на Василия, тем более что и сам он не любил славы человеческой и в душе своей стремился к жизни уединённой, подвижнической. Василий отказался от публичных чтений.

Вскоре после сего Василий принял св. крещение от епископа кесарийского Диания. С принятием св. таинства Василий ещё более чувствовал расположение к уединённой жизни. Ещё будучи в Афинах, он согласился с другом своим Григорием после крещения своего жить вместе в какой-либо уединённой пустыне. Теперь настало время исполнить обещание. Григорий из Афин уже возвратился домой. Но ему старческие недуги отца его не позволяли далеко отлучаться от родительского дома, и он отложил своё намерение жить вместе с Василием до более благоприятного времени, хотя и надеялся время от времени видеться с Василием.

Василий, прежде нежели посвятить себя подвижнической уединённой жизни, пожелал познакомиться с великими примерами этой жизни, которых немало было в то время в Палестине. Египте и др. странах. В Египте в то время жили целые тысячи пустынножителей (ученики и подражатели умершего уже великого подвижника Антония). Между ними славились особенно Пахомий в Фиваиде, два Макария, Пафнутий и др. В Месопотамии, особенно в горах Низивийских, пустынножители представляли особенное зрелище для мира, питаясь преимущественно травой. Слабый здоровьем, Василий, однако, провёл в путешествиях по этим иноческим пустыням целый год (357-й), и видя много примеров самого изумительного самоотвержения, редких подвигов молитв и воздержания. Эти живые высокие примеры благочестия не могли не воспламенить в нём ревности к подражанию.

Возвратившись в отечество своё, Василий поселился на диких берегах Ириса в Понте. Это место находилось недалеко от Чёрного моря и Неокесарии, и казалось Василию прекрасным местом для его пустынной уединённой жизни. На одной стороне этой реки стоял женский монастырь, основанный матерью и сестрой его; обе они в нём жили вместе с другими жёнами и девами, давшими обещание вести безбрачную жизнь; на другой стороне реки поселился Василий. Здесь возвышалась покрытая густым лесом гора, с вершины которой пред зрителем развёртывались все окрестные места. В лесу слышны были разнообразное пение птиц, журчание и шум быстро текущей реки Ириса и рёв диких зверей, – оленей, коз и пр. Никакой человеческий глаз не заглядывал сюда, исключая разве зверолова. Здесь-то, в этом безлюдном месте, Василий предался всей строгости подвижнической жизни. Питался он только хлебом с солью, жажду утолял одной водой, спал мало и то на голой земле. Хижина, в которой он жил, не имела ни порядочных дверей, ни огня, ни кровли: это был, по выражению Григория, кров без крыши и дверей, очаг без огня и дыма. Будучи строгим аскетом, Василий занимался в пустыни и учёными трудами. Так он, при пособии древних толкователей, изучал и изъяснял св. писание. Расширяя свои богословские знания, Василий боле и более утверждался в православном христианском учении.

Не прошло и трёх лет его пустынной жизни, как к нему начали собираться любители аскетической жизни. До сего времени на востоке, в Понте и Каппадокии, иноки жили большей частью отдельно друг от друга, но одному, по два, или по три человека. Василий хотел собрать разделённых подвижников в одно благоустроенное общество. Для них он устроил обитель и составил правила, сделавшиеся впоследствии законом для всего восточного монашества. Иноки занимались чтением свящ. писания, псалмопением, молитвой, разными ручными работами, напр., носили дрова, тесали камни, сажали и поливали растения и пр. Друг Василия, Григорий, посещавший его пустыню, видел эту новоустроенную обитель и не находил слов, чтобы достойно восхвалить любовь и единомыслие иноков; он сам желал поселиться в пустыне Васильевой и подчиняться всем правилам его обители.

Но не суждено было Василию совсем отдаться пустынной жизни, хотя он всей душей полюбил её. Господь призывал Василия к высшим подвигам. Поднималась густая тёмная туча, грозившая покрыть весь горизонт восточной церкви, – усиливалась арианская ересь, заражавшая собой все сословия на востоке и производившая в церкви различные нестроения и несогласия. Обманом и насилием ариане заняли многие епископские кафедры, а ревностные защитники православия были изгоняемы со своих мест. Ересь арианская, главными защитниками которой были Аэций и ученик его Евномий. состояла в учении, что Сын Божий имеет существо, различное от существа Бога Отца. 11которые хотели помирить эту ересь ариан с православным учением о Сыне Божием. Не допуская православного учения о едином существе Сына Божия с Отцом, они не признавали с арианами различия существа Его от существа Отца, и говорили о Сыне Божием, что Он имеет существо, подобное существу Бога Отца. Так учили полуариане. И ариане и полуариане утвердили своё учение символами на частных соборах⁸, отчего покой церкви ещё более возмущался. Истина всюду преследовалась, ложь торжествовала.

Бывают случаи в истории церкви, как и в истории гражданского мира, когда всё, по-видимому, готово рушиться под влиянием новых мыслей, новых событий. В эти-то тяжёлые времена Промысл Божий особенно бодрствует над своим возлюбленным вертоградом, – церковью. Из среды людей своих изводит Господь избранных, даёт им крепость и премудрость, и тогда ничто противостоять им не может. Хранимые и движимые силой Божией, они обличают неправильное стремление умов, укрощают смятения церкви и народов. Этой-то несокрушимой твердыней против мятущегося духа современников и избранников от Бога был во время господства ереси ариевой на востоке юный пустынник, а впоследствии святитель Кесарии Каппадокийской, Василий. Живя в пустыне, он знал о современном состоянии православия и о замыслах ариан и скорбел об этом душой. Православные епископы, видя в нём крепкую опору православия, вызывали его на борьбу с неправомыслящими. В борьбе с еретиками Василий был непобедим, тем не менее православие на первых порах не восторжествовало над ересью. Главная причина этого печального положения церкви заключалась в том, что орудием своих враждебных православию действий ариане имели самого императора Констанция (царств. с 337 года до 361 г.), которого склонили на свою сторону хитростью и разными происками. По внушению ариан, Констанций требовал утверждения того символа, в котором Сын Божий назван был только подобным Отцу, и через это произвёл в церкви ужасные смятения. Епископ кесарийский Дианий по примеру некоторых других епископов, согласился подписать арианский двусмысленный символ, и этим отдалил от себя Василия, который прежде нередко посещал его. Совесть Диания после этого не была покойна. Чувствуя приближение смерти, он желал примириться с Василием. Этот послушный и миролюбивый инок явился на призыв к епископу и возобновил общение с ним, когда епископ чистосердечно признался пред ним, что подписал символ, принесённый ему из Константинополя, в простоте сердца, нисколько не думая об отречении от истинной веры, изложенной св. отцами в Никее.

Вскоре после этого над церковью сбиралась новая грозная туча. По смерти императора. Констанция, защитника ариан. вступил на престол Юлиан (361–363 г.). Это была замечательная в своём роде личность. Он был сначала христианином, потом снова возлюбил идолопоклонство; потому его и называют обыкновенно богоотступником. Сделавшись императором, он замыслил истребить христианство и водворить в своей империи язычество. Особенный гнев свой он обратил на кесарийских христиан, разрушивших в его царствование языческий храм в Кесарии. Эти христиане должны были платить большую дань, церковное имущество у них велено было отобрать в казну, духовенство должно было нести тяжести военной службы, считавшейся в то время самой убыточной. Василий и словом, и писанием ободрял верующих, увещевал их твёрдо стоять за свою веру и уверял, что замыслы Юлиана не исполнятся. Действительно, Юлиан вскоре был убит во время битвы с персами.

Вскоре Василию открылось более обширное поприще служения церкви. На престол кесарийской церкви после Диания поставлен был Евсевий, человек сведущий в гражданских делах, но не довольно опытный в церковных. Ему предстояло защищать православие против нападения ариан. Сознавая себя слабым в познаниях христианской веры, он желал иметь при себе сильного защитника православия и мудрого руководителя в делах управления паствой. И такого нашёл в лице Василия, которого и посвятил в пресвитера (в 364 г.), и просил жить при своём архиерейском доме. Неохотно принял на себя Василий сан пресвитерский. Его душа стремилась в основанную им обитель, а теперь по службе своей он должен был разлучиться с нею. Григорий, незадолго перед тем поставленный в пресвитера назианзской церкви, в утешение скорбящего друга своего между прочим писал ему: «и ты взят в плен, как и я, включён в список; оба мы принуждённо возведены на степень пресвитерства, хотя добивались и не этого; ибо достовернее всякого другого можем засвидетельствовать мы друг о друге, что нам по сердцу тихое любомудрие, которое держится низу... надобно терпеть, особенно приняв во внимание время, которое у нас развязало языки многим еретикам, надобно терпеть и не посрамить, как надежду возложивших на нас упование своё, так и собственную жизнь свою». Василий покорился призванию и весь отдался трудам пастырского служения. Он писал письма к своим инокам, увещевая твёрдо держаться христианского благочестия, изъяснял св. писание, но главным его занятием было проповедание слова Божия. Он поучал верующих не только каждый день, но и по два раза в день, утром и вечером. Иногда после проповеди в одной церкви он ходил проповедовать в другую. Происшествия вчерашнего дня давали ему случай и предмет для поучения в настоящий день. Слово так чудно плодилось в устах этого проповедника, что он иногда откладывал окончание поучения до следующего дня. Его частые и иногда очень обширные поучения всегда отличались блистательным красноречием, глубокой силой назидания, убедительностью для ума и сердца. Когда он объясняет историю творения мира, он старается показать, что мир есть училище боговедения и благочестия, что природа всегда учит человека доброй нравственной жизни, и что в малых и великих, прекрасных и разнообразных творениях мира раскрывается высочайшая премудрость и бесконечная благость Творца⁹. За свои назидательные поучения и другие труды и заботы по пастырскому служению Василий вскоре приобрёл такую любовь к себе в народе, какой не пользовался и сам Евсевий. Но любовь и уважение народа к Василию возбудили зависть в этом архиепископе. Он стал притеснять Василия. Охлаждение любви между Евсевием и Василием заметили и посторонние, из которых многие были на стороне Василия. В церкви кесарийской готово было открыться разделение. Во избежание дальнейших неприятностей Василий вместе с другом своим, Григорием, удалился в свою мирную обитель.

Насколько дорого было для Евсевия пребывание в Кесарии Василия, настолько теперь чувствительно стало ему отсутствие этого пресвитера. Евсевий в душе каялся, что отдалил от себя Василия и желал примириться с ним. К этому располагал епископа и Григорий и личным советом, и письмами; в то же время Григорий и Василий убеждал примириться со своим епископом. Василий послушался своего друга, явился в Кесарию и примирился со своим епископом. Прибытие Василия в Кесарию было весьма благовременно. Арианские епископы, покровительствуемые императором Валентом (364–378 г.), хотели водворить своё учение между прочим и в православной Кесарии и начали уже здесь производить возмущение и беспокойство. Но твёрдое и убедительное слово прибывшего Василия в защиту православия уничтожило все замыслы ариан.

Ревностно заботясь о благе своих пасомых, Василий близко принимал к сердцу все их нужды и потребности. Так, однажды от недостатка дождей был в Кесарии великий голод (в 368 г.). Бедные, терпя голод, проливали горькие слезы, богатые, вместо того чтобы отереть слёзы голодающих, этим общественным бедствием пользовались, чтобы нажиться. Они скупали хлеб, какой оставался, и поднимали на него высокие цены. Василий, в то время больной и убитый глубокой скорбью по случаю кончины своей матери, Еммелии, явился, однако, утешителем и благотворителем своей паствы. Бо́льшую часть имения, которое он получил после своей матери, он роздал нищим и бедным, даже дети иудеев пользовались его милостью. Потом трогательной своей речью он растопил окаменелые сердца богачей, возбудил в них живое сочувствие и сострадание к бедным, доказав, что оттого иссохла земля, что иссякла любовь.

Любовь Василия к меньшим братиям была самая горячая, можно сказать, пламенная. Он питал нищих, принимал странников, смело защищал притесняемых пред судьями, устроял богадельни, странноприимные дома и вообще принимал самое живое участие в благотворительных учреждениях.

Но плодотворное служение Василия своей пастве и церкви ещё более раскрылось со времени принятия им епископского сана. Трогательны были обстоятельства избрания его во епископа! Оно совершилось так: Василий пресвитером в Кесарии был около 6 лет. В конце его пресвитерского служения скончался на руках его после восьмилетнего правления Евсевий, архиепископ кесарийский (в 370 г.). Сам Василии в это время так опасно был болен, что ожидал себе скорой смерти. Письмом просил он друга своего Григория к себе, чтобы передать ему свою последнюю волю. Григорий отправился было к нему: но на пути узнал, что по случаю смерти Евсевия собираются епископы в Кесарию для избрания нового епископа и возвратился назад, справедливо опасаясь подозрений, будто он приглашён для того, чтобы содействовать избранию во епископа своего друга. Справедливость, конечно, требовала, чтобы преемником Евсевия был Василий, уже несколько оправившийся от болезни; потому что этот пастырь пользовался заслуженной известностью между православными, как ревностный защитник истинной веры, отважный боец за православие и мудрый распорядитель в церковных делах. Самое церковное управление со времени примирения епископа с Василием перешло, по словам друга его Григория, к нему, ходя по кафедре, он занимал второе место. Но Василий имел и немало недоброжелателей и завистников, которые неохотно соглашались на избрание его во епископа. Таковы были, напр., некоторые из богатых людей, которых он немало уличал в жестокосердии, некоторые из важных судей, которым он внушал правый суд и справедливость.

Прибыл в собрание, по приглашению, между прочим, и Григорий, епископ назианзский, отец Григория, друга Василия. Маститый старец, больной принесён был в собрании на носилках. Представ пред епископами и другими избирателями, он убедительной речью склонил недоброжелателей Василия к избранию его во епископа, и сам участвовал в его рукоположении. Радовался, торжествовал столетний старец Григорий, видевший в новоизбранном епископе крепкую опору православия и образец благочестия, торжествовал друг Василия, Григорий, радовалась церковь кесарийская, рукоположение Василия во епископа было, можно сказать, торжеством для целой церкви вселенской.

Приняв епископский сан, Василий прежде всего старался приблизить к себе недовольных им епископов, которые немало причиняли ему огорчений. Некоторые обвиняли его в чрезмерной строгости по отношению к отпадшим от православия, другие, наоборот, осуждали его за снисходительное обращение и сближение с полуарианами, не соглашавшимися на принятое в Никейском символе выражение: «единосущный».

Какой-то дядя Василия, епископ Григорий, не хотел со своим племянником иметь никакого общения. Это послужило новой уликой против Василия со стороны врагов его. Нужно было установить мир со своими противниками, и это дело умиротворения нужно было вести с предусмотрительной осторожностью, обдуманной решительностью, с полным благоразумием. Эти черты и видны во всех распоряжениях и действиях святителя Василия. Он желал, чтобы противники его беспристрастно обсудили клеветы, на него взводимые, исследовали подробно, насколько справедливы носившиеся в народе слухи о нём и лучшим средством к оправданию находил личное свидание и объяснение со своими недоброжелателями и клеветниками. Когда же нельзя было вступать с ними в личное объяснение, он отражал неблагоприятные для себя толки и пересуды письмами или к тем лицам, которые доверяли ложной молве, или к тем, которые распространяли её. Весьма трогательно письмо святителя Василия к родственнику его епископу Григорию: «если есть, какое для меня утешение во Христе, – писал он, – если есть общение духа, если есть милосердие и сострадательность; исполни мою просьбу, окончи мои скорби, положи какое-нибудь начало делом более отрадным в последствии, сам руководя к лучшему, а не последуя другим в том, в чём не должно. Доколе разделение будет давать место клеветам, дотоле необходимо будут возрастать подозрения всё хуже и хуже. Если и тем (другим епископам) неприлично презирать меня, то всего более – твоей честности. Ибо, если я и погрешаю в чём, то буду лучше, когда меня вразумишь, а этому нельзя быть без свидания. Если же я ни в чём не виноват, то за что ненавидеть?.. Итак, своим прибытием или письмом, или приглашением меня к себе или каким хочешь способом утешь мою душу». Это письмо имело добрые последствия. Епископ Григорий имел с Василием свидание, после которого примирился с ним, а вслед за Григорием и другие недоброжелатели начали сближаться с Василием, извинялись пред ним, и сколько прежде враждовали против него, столько теперь искренне расположились к нему как благочестивейшему епископу.

Действительно, святитель Василий сиял добродетельной жизнью в Кесарии. Строгий к себе, он естественно не терпел пороков и в других. В церквах, зависевших от митрополии Кесарийской, было немало беспорядков. У кесарийского архиепископа было в подчинении 50 хорепископов или помощников его. По церковным правилам того времени, они должны были с согласия архиепископа назначать клириков на праздные места и разделять труды его по управлению сельским духовенством. Но они полновластно распоряжались при определении лиц на означенные места и не доносили архиепископу, кого поставляли на церковные должности. Были и такие хорепископы, которые брали деньги с рукополагаемых, и считали это безгрешным делом, потому что брали деньги не до рукоположения, но по рукоположении. Пользуясь невнимательностью хорепископов к своим обязанностям, и некоторые священники производили беспорядки. Они избирали себе в причт кого хотели, нередко людей недостойных. Святитель узнал обо всех этих беспорядках, и в намерении своём прекратить их показал обычную свою твёрдость. Он написал хорепископам окружное послание, в котором решительно угрожал им удалением от алтаря, если они будут брать деньги с рукополагаемых. Возобновляя древний порядок, святитель требовал от всех хорепископов, чтобы высланы были ему списки всех причётников сельских с показанием, кем кто произведён и какой жизни, и сам у себя завёл подобный же список, чтобы никому нельзя было приписать себя к клиру, когда захочет. Кроме того, всех церковнослужителей, занимавших уже места, он велел подвергнуть вновь испытанию, достойны ли они своих мест, недостойных – обращать в число мирян, и на будущее время запретил кого бы то ни было причислять к клиру без своего утверждения. Так ревностно заботился святитель о нравственном возвышении своей паствы. От первого служителя алтаря до последнего, все составляли предмет его неусыпных попечений, всех вразумлял, от всех требовал строгой добродетели. И эти попечения архипастыря кесарийского, конечно, не были бесплодны. Кесарийское духовенство так возвысилось среди других церквей на востоке, что посторонние епископы просили у Василия его пресвитеров для своих церквей, или для назначения на епископские кафедры.

Восстановив надлежащий порядок в кесарийской церкви. Василий возобновил свои прежние попечения о миротворении церкви вселенской. Как епископ, и притом кесарийской церкви, имевшей большее значение, нежели другие восточные церкви, он имел теперь больше силы и способов к умирению церквей. Как ревностно об этом заботился Василий, видно, между прочим, из следующих слов Григория Богослова: «он (Василий) не признал достаточным в безмолвии оплакивать бедствие и к Богу только воздевать руки, напротив вменил себе в обязанность и от себя привнести нечто и оказать какую-нибудь помощь; он не давал ни сна очам, ни дремания веждам, и заботами изнурял останок плоти дотоле, пока не нашёл уврачевания злу». В таких выражениях Григорий указывает на усиленную заботливость своего друга о низложении арианства за пределами своей митрополии.

Император Валент, покровитель ариан и гонитель православных, выражал свою ненависть к последним в строгом преследовании, жестоком притеснении! и описании имуществ их. Явился даже и самую Кесарию арианский епископ (Евиппий) с некоторыми единомышленниками. Гордясь своею учёностью, он думал распространить арианство и в кесарийской церкви; но в Василии он встретил непобедимого своего врага. «Василий напрягает все силы своего ума, углубляется в священное писание, делает сильные возражения своим противникам, к одним идёт сам, к другим посылает, иных зовёт к себе, даёт совет укоряет, защищает народы, города, людей; тех, которые были под руками, низлагает вблизи разящим оружием. а тех, которые находились вдали, поражает стрелами письмен, вообще придумывает все роды спасения и врачует всех»¹⁰. Средством к искоренению ереси святитель Василий находил, между прочим, сношение с западными церквами, которое он начал, быв ещё пресвитером. Но западные епископы, преследуя арианство у себя, мало радели о православии на востоке. Много писем посылал Василий к западным епископам с убедительной просьбой принять участие в деле искоренения зла на востоке. Римский епископ, папа Дамаск, не удостаивал Василия даже и ответом. Другие епископы западные были также почти немы к просьбам Василия, так что обширная переписка Василия к западным церквам, можно сказать, далеко не вполне достигала своей желанной цели. Между тем арианство на востоке более и более усиливалось. Была даже попытка со стороны ариан самого Василия сблизить с собой. Прислан был (в исходе 371 г.) в Кесарию первый сановник империи, префект (губернатор) Модест, арианин с тем, чтобы до прибытия самого императора расположить Василия к общению с арианами; в противном же случае изгнать его из Кесарии. Модест призывает к себе святителя и начинает с ним замечательный разговор, в котором с одной стороны обнаружились угодливость, ласкательство, слабосилие, с другой – непоколебимость убеждений, решительность и твёрдость воли и веры. Не удостоив Василия названия епископа, Модест спросил его: «для чего ты, Василий, противишься государю, и один из всех остаёшься упорным? для чего не держишься одной веры с царём, когда все другие склонились и уступили?» Святитель ответил: «не могу поклониться твари, будучи сам Божья тварь». «Но что же мы, по твоему мнению? – спросил префекть. Почему не важно для тебя присоединиться к нам и быть с нами в общении?» Святитель на это отвечал: «вы – правители, и не отрицаю, что правители знаменитые, однако же не выше Бога. И для меня важно быть в общении с вами; впрочем, не важнее, чем быть в общении со всяким другим из подчинённых вам; потому что христианство определяется не достоинством лиц, а верой». Вскипел гневом правитель и стал угрожать святителю изгнанием из Кесарии, отнятием имущества, истязанием, смертью. Святитель на все угрозы смело отвечал: «если можешь, угрожай чем-нибудь другим, а этого я не страшусь. Кто ничего у себя не имеет, у того нечего описывать; разве истребуешь и этого волосяного рубища, и немногих книг, в которых все мои пожитки. Изгнания не боюсь, потому что не связан никаким местом, и то, на котором теперь живу, не моё, и всякое, куда меня ни кинут, будет моё. Лучше же сказать, везде Божье место. Смерть для меня благодеяние, она скорее препошлёт меня к Богу, для Которого живу и тружусь, для Которого большей частью себя самого я ужѐ умер и к Которому давно поспешаю». Удивился римский вельможа твёрдости и неустрашимости святителя и сказал ему: «так и с такой свободой доселе никто не говорил предо мной». Василий отвечал: «может быть, ты не встречался с епископом, иначе, без сомнения, имея дело о подобном предмете, услышал бы ты такие же слова. Мы во всём, – продолжал святитель, – скромны и смирны, этого требует от нас заповедь Божия, и не только пред таким могуществом, но даже пред кем бы то ни было не поднимаем бровей, а когда дело о Боге и против Него дерзают восставать, тогда, презирая всё, имеем в. виду одного Бога. Огонь же, меч, дикие звери и терзающие плоть когти скорее будут для нас наслаждением, нежели произведут ужас... Пусть слышит о сем и царь, что ты не покоришь себе нас и не заставишь приложиться к нечестию, какими ужасами ни будешь угрожать». Не имея возможности победить святителя угрозами, Модест оставил грозный тон и мягко сказал Василию: «не почитай маловажным, что великий император хочет соединиться с твоей паствой, ... не противься его воле. Он хочет только, чтобы исключено было из символа, слово: единосущный». Но святитель решительно отвечал: «царю стать членом церкви – весьма важное дело, но исключить в символе веры хотя бы одно слово, или прибавить к символу веры что-либо, даже переменить порядок в написанном, никак не соглашусь». На предложение Модеста подумать о том, что он советовал сделать Василию, сей святитель решительно и спокойно отвечал: «я и ныне и завтра таков же».

Вскоре после сего явился в Кесарию сам император Валент. Ему Модест сказал: «побеждены мы, царь, настоятелем кесарийской церкви. Муж этот выше угроз, твёрже доводов, сильнее убеждений». Валент и прежде слышал о непоколебимой твёрдости святителя, тем не менее он ещё не терял надежды привлечь на свою сторону Василия. К нему посланы были высшие чиновники двора и главный повар императорский, Демосфен. Этот последний не имея сил словом склонить святителя на сторону императора, грозил убить Василия своим поварским ножом. Но святитель был непреклонен. Истощив средства к привлечению его на свою сторону. Валент, наконец, решился иметь личное свидание с ним, надеясь личной своей важностью и личной беседой победить его.

Наступил праздник Богоявления Господня (372 г.). Святитель в этот день совершал богослужение в своём соборном храме. Пришёл сюда и Валент. Благоговейное служение Василия, благолепие храма и усердное моление предстоящих в храме произвели на императора сильное впечатление. Он принёс к алтарю дары: но никто из священников не принял их, потому что не знали, примет ли их святитель от еретика. Сильно смутился царь, от великого смущения он ослаб до того, что не мог твёрдо стоять на ногах. Один из служителей алтаря поддержал его и таким образом не допустил его до падения. Сильно взволнованный, Валент не мог беседовать с Василием. Беседа была отложена до другого раза, когда можно было вести речь с Василием в спокойном состоянии. Приходит Валент в православную церковь в другой раз. Святитель на этот раз не служил сам и стоял в алтаре. Сюда пригласил он Валента и много говорил ему об истинах веры. Речь святителя ему очень нравилась. Валент хвалил его за мудрость и благоговейное служение. После этой беседы с Василием Валент, по-видимому, должен был прекратить преследование православных. Арианство в лице императора должно было ослабнуть, православие в лице Василия – восторжествовать. Но Валент не был твёрд и постоянен. Слабостью его характера воспользовались арианские епископы. Они расположили его подписать приговор об изгнании Василия. Валент гото́в был это сделать, назначена была уже ночь, в которую должно было последовать самое изгнание, приготовлена была и колесница для Василия; враги его радовались, друзья его скорбели. Сам Василий, гонимый за правду, спокойно готовился к отъезду. Но Господу благоугодно было вразумить гонителя – Валента несчастьем. Единственный сын Валета, Галат, заболел горячкой так сильно, что никакие медицинские пособия, ни молитвы арианских епископов, не помогали больному. Валент в этом семейном несчастье не мог не видеть наказания Божия за преследование Василия. Император отложил приговор об изгнании святителя и пригласил его к себе¹¹. Забыв обиду, он явился к Валенту, и с приходом его больной почувствовал себя гораздо легче. Василий обещал совершенное выздоровление больного, если только совершат над ним крещение православные, а не ариане. Правота веры святителя сказывалась в помощи больному, но Валент-арианин не согласился с предложением Василия. Галат умер. Вскоре после этого и Валент опасно заболел. Больной просил за себя молитв Василия; он помолился и Валент вскоре совершенно выздоровел. Слух об этих событиях распространился далеко за пределы Каппадокии, уважение и любовь к святителю быстро возросли между православными епископами и вообще верующими, имя Василия сделалось славным во всей империи.

Арианство, однако, не дремало. Оно прокрадывалось мало-помалу и в область Каппадокийскую. Бдительный архипастырь кесарийский, конечно, не мог не заметить этого. Зло в Каппадокии происходило, между прочим, от того, что высшие гражданские должности в Каппадокии, как и в других областях. Валент давал только врагам православия и защитникам арианства. Какие бедствия происходили от этих правителей, об этом трогательно рассказывает сам Василий в своих письмах к западным епископам. «Наши страдания, – писал он, – достигли пределов и обитаемой вами страны, досточестнейшие братия. Когда страждет один уд, с ним страждут и все уды. Посему, конечно, и вашему сердоболию прилично поскорбеть с нами, страждущими столь долгое время... нас постигло гонение и гонение самое тяжкое. Ибо гонят пастырей, чтобы рассеялось стадо. А всего тягостнее то, что озлобляемые приемлют страдания не с уверенностью в мученичестве, и народ не воздаёт почестей подвижникам наряду с мучениками, потому что гонители носят на себе имя христиан. Одна ныне вина, за которую жестоко наказывают, – точное соблюдение отеческих преданий. За это благочестивых изгоняют из отечества и переселяют в пустыни. Неправедные судьи не уважают ни седины, ни подвигов благочестия, ни жизни, от юности до старости, проведённой по евангелию... Епископов берут по одной клевете. и предают наказанию без всякого доказательства взносимых на них обличений. А иные из них не знали обвинителей, не видали судилищ, даже не были сперва оклеветаны, но похищены насильственно ночью, сосланы в отдалённые страны и злостраданиями, какие должны терпеть в пустыне, доведены до смерти. А за сим следовало бегство пресвитеров, бегство диаконов, расточение всего клира, народные стоны, непрестанные слёзы и по домам, и в обществе... В плач обратились наши праздники, дома молитвенные затворены, на алтарях не совершается духовного служения, нет христианских собраний, нет спасительных поучений ни торжественных, ни всенощных песнопений». Немало болел душой святитель при виде такого бедственного состояния восточной церкви. Но не эта только скорбь тяготила его душу. Немало скорбей и забот переносил в это же время сей подвижник по случаю разделения Каппадокии по гражданскому управлению на две провинции (в 371 г.). В новооткрытой области главное управление было в городе Тиане. Епископ тианский, Анфим, захотел отделиться от архиепископа кесарийского, образовать особый округ управления и быть митрополитом, хотя правила церковные отнюдь не допускали того, чтобы с разделением провинции разделялась и митрополия. Об этом Анфиму напоминал Василий. Но властолюбие и корыстолюбие в Анфиме одержали перевес над долгом справедливости и требованием закона, и он отделился от кесарийского архиепископа. Новый тианский архиепископ собирал доход отовсюду, где только можно, и корысть свою прикрывал различными благовидными объяснениями. Не только Василий, но и многие из православных каппадокийской церкви были недовольны разделением. Но Василий обратил во благо для своей паствы самое бедствие, причинённое разделением каппадокийской церкви. Он в оставшейся за ним каппадокийской области умножил епископские кафедры, чтобы бдительнее был надзор за паствой. В это же время Василий посвятил своего друга, Григория, во епископа местечка Сасим, которое находилось на границе двух митрополий. Местечко это было очень незначительное, не богатое. Знал, конечно, об этом хорошо и Василий, но сей святитель, оправдывая назначение Григория во епископа на такое неважное место, писал к другому своему другу, св. Евсевию, епископу самосатскому: «я желал бы, чтобы брат Григорий управлял церковью, соответствующей его дарованиям. Но такой была бы вся церковь под солнцем, воедино собранная. Поелику же это невозможно, то пусть будет он епископом, не от места получающим честь, но место украшающим собой». Вскоре после посвящения Григория во епископа пронёсся слух, что Григорий не доволен назначением его во епископа Сасимы. Пользуясь этими слухами, Анфим хотел привлечь Григория на свою сторону. Анфим много спрашивал Григория о приходах сасимских, напоминал ему о болотах Сасимы, ласкал, просил, угрожал, вообще употреблял многие, недостойные епископского сана средства, чтобы расположить Григория присоединиться к тианской митрополии. Но его замыслы были безуспешны. При личных свиданиях с Анфимом Григорий принял на себя дело примирителя между самими митрополитами. Епископ сасимский известил своего друга Василия о желании Анфима окончить дело миром на общем совещании с другими епископами. Епископ кесарийский назначил место и время для соборных рассуждений, после которых действительно несогласия между духовенством 1-й и 2-й Каппадокии вскоре прекратились.

Около этого времени святитель Василий много перенёс огорчений от переменчивого и вероломного друга своего. Евстафия, епископа севастийского. Евстафий казался человеком добродетельным, благочестивым, строгим в жизни. Он основал немало монастырей для армян, для жителей припонтийских, носил грубую одежду, пояс и обувь из невыделанной кожи. Такая видимая строгая жизнь епископа расположила к нему многих. Василий, не подозревая в нём ничего дурного, искренно был расположен к нему. Напрасно некоторые говорили святителю кесарийскому, что Евстафий не держится правой веры, что он человек коварный, неискренний. Святитель сначала ничему этому не верил и старался защищать его: но защищая Евстафия. Василий сам подвергся подозрению в правоте веры. Феодот никопольский, митрополит армянский, видевший в Евстафии арианина, даже не допустил Василия до общих вечерних и утренних молитв в своём городе Никополе. Вскоре, к великому своему прискорбию, святитель Василий должен был разувериться относительно чистоты веры Евстафия. Сей епископ проповедовал своим ученикам учение неправославное, арианское. Слух об этом начал быстро распространяться между православными епископами. Нужно было точнее узнать, православной ли веры держится Евстафий и иметь ли с ним вследствие этого общение православным епископам. Созван был в Никополе собор, на нём составлено было православное исповедание веры, которое должен был Евстафий подписать. Кроме никейского символа здесь заключалось дополнительное учение церкви о Святом духе. Евстафий подписал это исповедание веры. После сего назначен был новый собор, на котором предполагалось утвердить мир и согласие Епстафия с другими епископами. Но Евстафий не явился на этот собор, и прислал Василию неопределённое письмо, ничего не говорящее о его вере. На простые и ясные вопросы об истинах веры, которые Евстафию предлагались в это время в письмах со стороны православных епископов, он отвечал уклончиво, непрямо, двусмысленно. Василий в этих ответах видел неправоту веры Евстафия и считал нужным прекратить с ним общение. Действительно, вскоре Евстафий начал открыто распространять арианское учение. На соборе в Анкире подписал даже проклятие на догмат единосущия. О святителе кесарийском он начал распространять всюду самые злые речи, говорил, напр., что Василий проповедует новое учение о Свят. Духе, когда исповедует Его равночестным Отцу и Сыну¹², называл Василия коварным, лживым, виновником церковных смятений, вообще приписывал ему такие пороки, которых чужда была его святая душа. Тяжело было переносить Василию эти клеветы. Он долго на них не давал ответа, надеясь. что истина должна сама собой раскрыться, и его невинность скоро закроет уста клеветникам и прекратит злые речи о нём. Не мстил святитель врагам своим, напротив смиренно принимал все оскорбления, обиды, как праведный гнев Божий за свои грехи. Наглые клеветы на Василия, однако, не умолкали, наоборот всё более и более возрастали. Он вынужден был, наконец, написать к своим сопастырям письма, в которых старался защитить себя от разных нареканий и разоблачал непостоянство и коварство Евстафия. Клеветы на Василия вскоре после сего рассеялись.

Ещё чувствительное огорчение для святителя Василия: одна богатая вдова, скрываясь от преследования знатного человека, желавшего жениться на ней против её воли, бросилась в кесарийский храм и здесь надеялась иметь защиту в лице епископа и предстоящих в храме. Наглый человек хотел силой взять вдову из храма. Но Василий явился её защитником и не выдал женщину дерзкому искателю руки её. Разгневавшись на Василия, он вооружил против сего святителя одного своего товарища по службе, управлявшего Понтийским округом и твёрдо державшегося арианства. Этот начальник гневался на Василия за то поражение, какое не раз терпели его единоверцы в спорах со святителем. Настоящим случаем арианин хотел воспользоваться, чтобы отомстить ему. По повелению этого злобного начальника обыскан был дом Василия, как будто в нём скрывалась вдова. Сам святитель должен был явиться на суд. Судья грозно требовал, чтобы Василий выдал вдову. Но он не боялся никаких угроз. Судья приказал Василию снять с себя мантию. Но он отвечал, что он готов снять с себя пред ним и хитон. Когда стал угрожать дерзкий начальник Василию побоями, святитель наклонил уже пред ним и свою шею. Искренно преданный Василию народ, узнав о позоре, которому святитель подвергался, и наказаниях, которыми грозил ему судья, пришёл в волнение и явился на защиту своего епископа. Богатые и бедные, малолетние и взрослые явились к судье, и все одушевились одним чувством гнева на него. Каждый брал оружие, какое только мог найти у себя под руками. У одних были в руках камни, у других палки, даже женщины не остались безоружными; ткацкие берды служили им вместо копий. Народ грозил растерзать дерзкого судью, и только ходатайство самого святителя перед раздразнённой толпой могло спасти судью от неминуемой смерти.

Скорби и огорчения, которые переносил святитель почти постоянно от разных лиц, не могли не отразиться на его и без того всегда слабом здоровье. В 373 году он болел более 50 дней несмотря на то, что пользовался тёплыми минеральными водами и принимал некоторые пособия от врачей. Пронёсся даже в Каппадокии слух о смерти Василия. И многие из епископов собрались было в Кесарию для избрания ему преемника. Они посетили больного, но своим посещением не доставили ему истинного утешения. Беседуя с ними о делах церковных, он узнал, что помощники его, епископы, мало помогали ему в церковном управлении, не исполняли его советов и действовали совершенно произвольно. Сильно огорчён был больной небрежным управлением епископов. От огорчений болезни в нём усилились, сделались более мучительными и острыми. «Я оцепенел от множества скорбей, окруживших меня ныне, – писал Василий в одном письме, – они сделали жизнь мою очень тяжкой».

Лёжа почти на смертном одре, святитель имел утешение обратить одного иудея в христианство. Дело было так: в Кесарии жил иудей, по имени Иосиф, славившийся необыкновенным знанием врачебного искусства. Он так верно прозирал в исход болезней, что, осмотрев больного, по биению пульса и по другим признакам, мог непогрешительно предсказывать за три и даже за пять дней время смерти. С этим знатоком врачебного искусства жил весьма дружно святитель, хотя оба они были различной веры. Василий употреблял все силы, чтобы склонить Иосифа к вере христианской и, хотя не видел успеха, но всегда надеялся, даже был уверен и часто открывал уверенность своему другу, что прежде нежели один из них оставит временную жизнь, Иосиф признает Иисуса Христа своим Спасителем и крестится. Чувствуя свою близкую кончину. Василий призвал к себе Иосифа, как бы желая посоветоваться с ним относительно своей болезни. Когда еврей ощупал пульс его, умирающий с улыбкой спросил врача: «что думаешь ты о моей болезни?» Иосиф в смущении обратился к предстоящим и сказал: «приготовьте всё, что почитаете нужным для умирающего. Конец его очень близок». Василий спросил: «как? ты думаешь, что мне нельзя прожить и до завтра?» Еврей отвечал: «так, мой почтенный господин, ныне одно солнце зайдёт вместе с другим, великий Василий не будет видеть следующего утра. Поспеши сделать распоряжение, какое нужно для твоей церкви и для домашних». «Но что ты сделаешь, – прервал лекаря святитель, – если я останусь живым до полудня следующего дня?» Тот сказал, что он примет св. крещение, и отправился домой в полной уверенности, что более не увидит Василия живым. Но идеже хощет Бог, поёт св. церковь, побеждается естества чин. Святитель умолил Господа продолжить свою угасающую жизнь. Еврей утром на другой день вошёл в дом Василия, и, к великому своему удивлению, нашёл его живым. Уверившись в истине веры Христовой, еврей был окрещён со всем своим семейством и приобщён св. Таин самим Василием.

Бог воззвал святителя Василия от служения земной церкви к церкви небесной на 50 году его жизни. Трогательны обстоятельства его кончины, как они описаны другом его, св. Григорием Богословом. По его словам, когда Василий лежал на смертном одре при последнем издыхании «вокруг него волновался весь город, нестерпима была потеря, жаловались на его отшествие, как на притеснение, думали удержать его душу, как будто можно насильно остановить её руками и молитвами. Всякий, если бы только возможно было, готов был приложить ему что-нибудь от своей жизни». Но желания и мольбы паствы не могли удержать его на земле. В последние минуты своей жизни изнеможённый святитель рукоположил некоторых на церковные степени, а другим преподал наставление и, наконец, с словами: «в руце Твои, Боже, предаю дух мой» он спокойно отошёл ко Господу. Безграничная любовь народа к Василию ещё раз сказалась в день погребения его. Когда выносили его тело из дому, каждый наперерыв старался о том, чтобы взяться или за воскрилия риз, или за сень, или за священный одр, или прикоснуться к его телу, или даже идти около несущих тело его. Тысячи народа всякого возраста, пола и состояния предшествовали и сопровождали гроб святителя. Шествие сопровождалось пением священных псалмов, которое заглушалось плачем и рыданиями народа. Даже некоторые из иудеев и язычников, сопровождавших одр святителя, искренно проливали слёзы. От большой тесноты в народе, толпившемся вокруг гроба, некоторые были задавлены, и кончина их была ублажаема, потому что преселились отсюда вместе с Василием и стали как бы надгробными ему жертвами. Таковы были любовь и уважение паствы к своему пастырю! Василий скончался в 379 г.

Обозревая жизнь и деятельность св. Василия великого, мы видим, что он был действительно великий святитель; великий, как по своим заслугам для вселенской церкви Христовой, так и по своей необыкновенной, высоконравственной и подвижнической жизни. Управляя Кесарией, он был самым сильным защитником православия на востоке и своими убедительными писаниями, неусыпными трудами и твёрдостью воли не дал арианству поглотить малое стадо верных. Один, как утёс, противостоял напору ересей и гремел обличениями. «Я поставлен у всех на виду, – писал однажды великий Василий о самом себе, – подобно подводным камням, выдавшимся из моря, на себя принимаю ярость еретических волн, и они, разбиваясь о меня, не затопляют того, что за мною¹³». Святитель совмещал в себе и в нём вполне мирились философское любомудрие с высоким богословским знанием и стремлением к редким подвигам иночества. Будучи неутомимым проповедником слова Божия и глубоким толкователем священного писания, он оставил нам правила церковного благочиния, уставы для иноков, множество возвышенных молитв и божественную апостольскую литургию, преданную им письменно с присовокуплением некоторых его собственных молитв и потому названную по его имени¹⁴. Он основал школы при монастырях, и сам писал наставление, как должно воспитываться юношество; он показал пример благотворительных учреждений для нищих и больных в своей богадельне и вместе больнице, которая была обширна, как целый город. За такое благотворное служение церкви и пастве, за строго-христианскую жизнь и благочестие он пользовался неподдельной любовью и искренним уважением всех тех, кому дорога́ была истинная вера, и кто умел ценить истинное благочестие. Современные ему епископы пользовались его мудрыми советами, его уважало светское правительство, языческие учёные искали знакомства с ним. Много есть о нём похвальных отзывов знаменитых пастырей церкви. Св. Григорий Богослов, напр., называет его вождём жизни, учителем догматов, оком вселенной, палатой учёности; св. Софроний иерусалимский Василия называет славой и красотой церкви, блаженный Феодорит светилом вселенной.

По внешнему виду своему св. Василий был старец, изнурённый не столько летами, сколько заботами и скорбями, с ранней сединой, с лицом бледным, худощавым, обросшим волосами, в походке тихий, в речах медленный, необыкновенно задумчивый и часто углубляющийся в себя, но чуждый угрюмости¹⁵.

Св. тело Василия великого, по сказанию некоторых западных писателей, было перенесено в 1099 г. во Фландрию крестоносцами. Честная глава его, по словам преосвящ. Порфирия (Успенского), в настоящее время находится в Афонской лавре¹⁶. Рука святителя кесарийского хранится в Венеции¹⁷.

Примечание: На литургии в честь св. Василия великого читается апостол Евр.7:26–28, 8:1–2. (Зач. 318). Апостол изображает святость и совершенство Архиерея, Иисуса Христа, Сына Божия, Которому старался подражать в жизни св. Василий

Евангелие на литургии читается Лк.6:17–23. (Зач. 24). Здесь излагается 9 изречений Иисуса Христа о блаженствах, или учение Иисуса Христа о том, какими путями можно достигнуть царства небесного. В каждом из этих изречений заключается и заповедь, и обещание награды за её исполнение. Блажени нищие духом, блажени плачущии и пр. это заповеди. Яко тех есть царствие небесное; яко тии утешатся и пр. Это обещание награды за исполнение заповеди. Стремление к исполнению сих заповедей ясно усматривается в жизни св. Василия великого.

Бесчисленны, как звёзды небесные, лики святых, от века угодивших Богу! Среди них есть победоносный и благолепный лик св. мучеников. В разные времена и в разных пределах церкви подвизались и прославились сии доблестные воины Христовы. Св. кровь их лилась везде и всегда при основании той или другой церкви, в том или другом народе, в той или другой стране, чтобы от всех стран и народов принесены были в жертву Богу чистые, избранные души, как первенцы церквей, первые плоды от произращённого семени веры. Но преимущественно обильна ими первенствующая церковь Христова. Первые три века христианства можно назвать веками мучеников. Редкий из святых тогда не умирал мученическою смертью. И в это-то особенно вовремя мученичество являлось во всём величии и славе своих подвигов, во всей внутренней своей силе. При чтении сказаний о мучениках поражает нас великое, необыкновенное, какое-то нечеловеческое их терпение, поражает не менее и жестокость, бесчеловечная, слепая злоба мучителей. Что поддерживало в мучениках терпение и мужество? Крепкая, ничем непобедимая любовь к сладчайшему Иисусу, живая вера и твёрдое упование, что за пределами гроба им уготованы венцы нетленные, блаженство вечное. И всесильная благодать Божия, немощное врачующая и оскудевающее восполняющая, укрепляла мучеников во время их тяжких страданий, так что чем бо́льшим истязаниям подвергались мученики, тем большее утешение и подкрепление подавалось им с неба. Утешение нередко подавалось им в совершаемых ими и над ними чудесах. По действию всемогущества Божия и по молитвам их совершались иногда поразительные чудеса, как, напр., животные говорили человеческим голосом по примеру Валаамовой ослицы. Тем непонятнее нам кажется жестокость и злоба мучителей. Видя пред собой многочисленные чудеса, они не только не вразумлялись ими, но часто ещё ожесточённее делались по отношению к мученикам. Где же причина такой слепоты? Мучители, закоснелые в языческих понятиях, суевериях и предрассудках, христиан считали опасными врагами государства, в совершаемых мучениками чудесах они видели искусство волшебства, твёрдостью и непоколебимостью этих исповедников Христовых уязвлялось и оскорблялось их самолюбие. Подвергая христиан жестоким мучениям и смерти, мучители тем думали угодить своим богам¹⁹. Вот почему мучители не вразумлялись ни необыкновенным терпением мучеников, ни чудесами!

Изложим в кратких и общих чертах самую историю страдания мучеников. Гонение на христиан обыкновенно начиналось изданием указа, который запрещал собрания христиан и осуждал на разные наказания тех, которые отказывались воскурять фимиам пред идолами, или приносить им жертвы. Нашедши христианина, безбоязненно исповедующего Иисуса Христа, гонители влекли его в судилище для допроса, который по римскому обычаю производился публично. Часто поразительное зрелище открывалось при сих допросах. Целые толпы христиан разного возраста, пола и состояния и по большей части в цепях безропотно окружали судью, взаимно утешая и укрепляя одни других. И их мудрые ответы, их твёрдость и вместе кротость иногда обращали к христианству самих мучителей. Язычники при допросах сначала старались склонить христиан к идолопоклонству ласковыми словами, кроткими убеждениями, обещаниями почестей, богатства и так далее. Когда же эти средства не действовали, присовокупляли к сему угрозы, старались видом мучительных орудий поколебать твёрдость исповедников; но, когда и это было напрасно, подвергали их разнообразным жестоким наказаниям. Обыкновенное наказание состояло в бичевании, которое производилось розгами, или же колючими железными прутьями и бичами с металлическими острыми когтями (скорпионами). Нередко исповедников Христовых вешали за руки и ноги, или же за волосы, привязывая к ногам разные тяжести, опаляли медленным огнём, раздирая в то же время плоть их железными гребнями до того, что открывались внутренности их, с живых снимали кожи, вытягивали им жилы, раскалённым железом выжигали глаза, резали языки, ломали руки и ноги, для увеличения мучения на свежие раны посыпали соль, лили уксус и др. и пр. Вообще эти казни были столь разнообразны и жестоки, что казались скорее изобретением ада, нежели человеков²⁰. И при этих ужасах ни одного слова ропота или жалобы! Радостный, сияющий благодатью Божией, взор, церковная песнь, молитва за врагов, сладчайшее имя Господа Иисуса на устах, вот что замечал в исповедниках зритель! Христиан, оставшихся после этих мучений в живых, отсылали обыкновенно в темницу, и здесь новыми тягчайшими мучениями старались принудить их к отречению от Христа. Исповедников Христовых заключали в мрачные и удушливые подземелья, обременяли ноги, руки и шеи их тяжёлыми колодками, или цепями; иногда посыпали под темницы черепками или битым стеклом и на нём распростирали израненных и избитых мучеников. Эти темницы часто обращались для них в богослужебные места. Здесь они пели псалмы, читали св. писание и молитвы, иногда за отсутствием престола приносили бескровную жертву на груди какого-либо исповедника, закованного в цепи и распростёртого на полу. Сообщение с другими христианами св. узникам не дозволялось, даже стражам темничным запрещено было беседовать с ними, потому что кротость, терпение их и чудеса, совершаемые над ними, располагали нередко стражей и воинов к принятию христианства. Иногда, впрочем, христиане находили возможность посещать заключённых и являлись к ним с разными приношениями и чаще всего со св. Дарами и утешительными посланиями от родных и знакомых, или от пресвитеров и предстоятелей церквей. После темничной страдальческой жизни, которая продолжалась несколько дней, или несколько недель, а иногда и целые годы, исповедников Христовых снова приводили к судьям, и снова начинались пытки и истязания над мучениками, или они уже осуждались на смертную казнь, которая была весьма разнообразна и жестока. Многие умирали на крестах, пронзённые стрелами, других посекали мечом, низвергали с стремнин, с вершить отвесных гор, бросали в моря, реки, в кипящую смолу, побивали камнями, изъязвлённых влачили по улицам; некоторых сжигали на кострах, предавали зверям на растерзание, зашивали в звериные кожи, и, осмолив их, зажигали и пр. Несмотря на ярость мучителей и жестокость мучений, христиане не страшились тайно и явно сопровождать братий своих к месту казни. Там принимали от них последние завещания, укрепляли их в подвигах мученичества, собирали св. останки их, которые с честью погребали в местах собраний своих, на гробах их ставили алтари и на них приносили бескровные жертвы.

Геройская была твёрдость и великое терпение св. мучеников! Св. церковь достойно и праведно назвала их лучшим украшением своим, багряницей и виссом! Среди жесточайших мучений они пребывали верными Иисусу Христу даже до смерти и в себе самих оставили нам дивные и прекрасные образцы того, с каким мужеством и терпением до́лжно бороться с врагами нашего спасения, какие бы они ни были, внешние ли, враги креста Христова, или внутренние, страсти и похоти. Благословенны же и препрославленны вы, мужественные страстотерпцы Христовы! Кровью вашей окропилась земля, и на ней расцвела св. Христова церковь! Костьми вашими вы легли в основание её, и вот воздвиглась она силой Господней твёрдая и несокрушимая! Радуйтесь и веселитесь в царствии Отца небесного! Не оставляйте нас с вашей небесной высоты своими молитвами! Запечатлённые кровью, они сильны пред Господом!..

Св. мученик Василий пострадал в царствование Юлиана богоотступника от правителя (игемона) Сатурнина. Из отечественного города Анкиры Василий был приведён в Константинополь, и здесь за исповедание Христа был предан различным мукам. Его повесили на дереве и тело его немилосердно строгали; затем растянули его так, что кости его вышли из своих мест, из кожи его вырезали ремни и жгли тело раскалённым железом, наконец бросили в разожжённую печь. Святой при помощи Божией мужественно перенёс все пытки и вышел из огня невредимым. После этого исповедника Христова связанного отправили в Кесарию, где и был осуждён на съедение зверям. Звери его сначала не касались; но святой помолился, чтобы кончились его страдания, и львица растерзала его. Родственники и друзья его собрали с честью честные останки мученика и погребли. Впоследствии над могилою святого была построена церковь²¹. Скончался св. Василий около 362 года.

Св. мученик Феодот усечён быль мечом.

Св. Григорий, еп. Назианза, отец Григория Богослова, скончался в мире около 374 г.

Новомученик Пётр пелопонезский скончался в 1776 году в Темисе, в Малой Азии, от удавления петлёй²².