Посвящается основателям первого в отечестве миссионерского общества

Одним из его членов

Содержание

Алтай и тамошняя церковная миссия Отдел 1 I. – Беглый взгляд на топографию края; – как было встречено в нём дело Миссии. – Размещение инородцев; – огромность духовной жатвы II. – Известия исторические: – распадение Ойротского Царства; – междоусобица; – подданство одной части Алтая России; – нападение монголов; – разбитие их; – подданство России другой части алтайцев; – их великая Песнь–плач – свидетельства прежней силы. – Предания религиозные: – легенды фетишизма смешанные с чертами Библейских откровений. – Возвышенное понятие о Творце; – злой дух; – ослушание, осуждение и наказание человека; – всемирный потоп; – Нама и его три сына; – начало шаманства; – обетование избавителя, царя-царей; – столпотворение и разделение языков; – умножение греховности; – кончина века, её знамения; – общее воскресение III. – Нынешние религиозные понятия и обряды шаманистов; – общее сознание их о·своей вере. – Символы и орудия их духовного порабощения; – Кам (Шаман) и Камланье. – Главные черты нравов и обычаев инородцев IV. – Некоторые понятия о духе и существе веротерпимости. – Домогательство Депутации киргизов; – решение, противное как их сознанию и пользе, так и нашей пользе и обязанности; – последствия. – Первые преграды Миссии; – деятельность и не деятельность сводящиеся к одному знаменателю на пространстве более 30 и лет. – Факты административные, полицейские и всякие. – Правила о Крещении инородцев. – Сила воли и мужество ищущих крещения; производимое ими влияние. – Как делать Православное дело, – многоразличная трудность его V. – Скицы лиц и нравов; –очерки обыденной оседлой и ездовой жизни миссионеров; – опасности в пути. –Живые свидетельства 34 летней практики, в отпор лживых понятий и безжизненных систем о свободе совести и крещении инородцев; – несколько примеров, из тысяч, на выдержку. – Прямой вывод из фактов; – непререкаемые доказательства. – Возрастные и престарелые новокрещенцы. – Влияние христианства на нравы и понятия окрещёных, и влияние их на некрещёных Отдел 2 I. – Начало правильного Миссионерства; – Архиманд. Макарий Глухарев; – основание Миссии только для Бийского Округа Тобольской (ныне Томской) Епархии. – Теснота рамы и состава Миссии; – успех действий по духу, затруднения по делу. – Умные распоряжения и труды миссионера; – приостановление их в Киргизской степи; – удивительная причина. – Наблюдения, мнения, 13-ти летние действия. – Увольнение и кончина о. Макария. – Его значение. – Новый начальник Миссии о. Протоиерей Ландышев; – продолжение действий по прежней, превосходной системе; – станы, – Церкви, – заведения, – посёлки, – обдуманное размещение их. – Успех проповеди. – Нынешний состав Миссионерского Братства. – Eгo труды; – опасности от природы Страны и от врага святому делу. – Замечательные случаи; – известный шаман Казак. – Изучение местной лингвистики; – переводы священных и служебных книг, уже напечатанные, – словари и грамматики, изготовляемые к печатанью. – Школы Миссии. – Бюджет. – Что совершено поныне и какими средствами II. – Последняя эпоха Миссии. – Прибытие миссионера в C.-Петербург; первые несколько правильные известия и понятия в столице о Миссии. – Раскрытие разных препятствий, невыгодностей и вреда её делу от местных условий. – Мысль о Миссионерском монастыре, и женской Общине; – признание всеми пользы таких учреждений. – Начало бесконечных сношений по этому предмету. – Счастливый «случай»; – купец Афонасий Григорьев Мальков. – Знакомство его с Миссией; – нежданно павшая на его долю заботливость; – успех первых действий; – поездки в С. Петербург; – благодатный результат неусыпных стараний. – Существенное назначение и различие миссионеров бельцев и монахов, – небольшая по сему предмету полемика; – мнение о сем Арх. Макария, – его план. – Предположение об основании Миссионерского Общества. – Первые основатели; – очерк проекта Устава. – Медленность в движении дела. – Алтаец Мальков в Ницце и в Париже; – вынесенные им оттуда впечатления, радость и печаль. – Первое собрание основателей и членов общества. – Сведения о том, что по ныне уже сделано и что необходимо требуется в настоящее время. – Упования. Устав Миссионерского Общества, Высочайше утверждённый 16-го июля 1865 года. – Заключение Цель и действия Общества

В некоторых из наших периодических изданий промелькнули, в начале прошедшего года, краткие известия об Алтайской Миссии, об учреждении там женской общины, о разрешении устроить в Алтайских горах мужской общежительный монастырь, о приглашении к пожертвованиям и т.д.

По расчёту вероятностей не воспрещено предполагать, со значительною достоверностью, что известия эти, говоря вообще, должны были пролететь для нас, т.е. для большинства тревожных читателей газет, совершенно бесследно. Томская Епархия, Алтай, Миссия духовная для обращения идолослужителей, община, монастырь? что таить греха, это, при современном направлении всё устрояющей заботливости, что могло значить для публицистов православной России, рядом с монументальными, горячими: пожалуй мировыми вопросами: Датским, Папском, Итальянским, Панским, Мексиканским, Американским; с поездкою Гарибальды и просвещёнными проделками с ним просвещённейшей публики просвещённейшего государства; с фокусами Князя Куцы; с прорицаниями пифии национальностей и империи мира, держащей десять лет весь свет на раскалённых угольях? Что могло это значить рядом с неоценимою арлекинадой Европейской дипломатии, с честностью её политики, с чистотою её философии, с Европейской всё ложью? Касалось ли это, по крайней мере, хоть на волос, равновесия Европы, новых антропологических принципов и гуманных систем? Могло ли иметь какое-либо влияние на выработанные нами свободные нравы, на всемирную подачу голосов, на самодурство самовоспитания и самоуправления, на возвышение или понижение биржевого курса, артерии всякой жизни; на возобновлённые новыми теорию и практику жизни древних, и пр. и пр.?

Дело Миссий ничего подобного не касалось; но как оно ничему этому и не мешает, то можно полагать, что никому не помешает, если мы, по поводу малых известий, о которых упомянуто в первых строках, представим немножко подробнейшие сведения, о деле и месте, к которым они относятся. Во всём на свете, как и в этом, есть своего рода равновесие и важность. Дело всякого дела в самом деле том; а кто как о нём посудит, – это само по себе. «У Бога, – говорит старая пословица, – всяких людей довольно?» найдутся, пожалуй, и такие православные, которым и это дело покажется не совсем пустым. У каждого свой вкус и свой ум, кроме тех, которые занимают чужой.

По естественным законам здравого разума, трудно напасть на мысль (мы исключаем Гг. ренанистов, нигилистов и др. болезнующих интеллектом, для которых всё делается само собою, а тоже и ими, так как они собственно полагают составлять тот промысл, который управляет судьбами обществ, народов и государств), трудно, говорим мы, напасть на мысль, чтобы Божественное Провидение, устрояющее во времени, историю и её выводы, т.е. судьбы государств, народов и частно каждого смертного, окружило и так сказать засыпало огромное, самостоятельное и, что всего важнее, православное государство (избавившее своей грудью, шипящую и ярящуюся на него Европу, от орд Азийцев), на чрезмерном пространстве пограничных его областей, язычниками, идолопоклонниками, собственно для того лишь, чтоб могущественное государство это собирало с них кое-какой ясак, а мелкое его чиновничество, выжимало бы от этих нецивилизованных, государством тем покровительствуемых, всякими средствами дошедшей до него научности (цивилизации тож), все возможные способы к возможному развитию комфорта своей жизни? Чрезвычайно трудно поверить такому расчёту Провидения! Ещё труднее при опытном убеждении, что прямым результатом такого положения было держание бедных полудикарей тех в вечном мраке глубочайшего невежества, может быть и не безвыгодного для кого-либо, и если не всегда явно провозглашаемое, то постоянное, под различными предлогами, сильное препятствование и затруднение просвещаться им истинно, т.е. просвещаться светом самой истины через переход из тьмы язычества в веру православную? Затруднение разума ещё осложняется, когда примешь в соображение, что вера эта есть владычествующая вера того государства, которое всё положительно видит и знает, что без такого просвещения могут созревать только гнилые плоды, похожие на яблоки мёртвого моря; что где не насаждено, как корень, просвещение это, там не может быть развития духовного, а без него невозможно нравственное, без которого в свою очередь недостижимы семейное и гражданственное с их прямыми добродетелями; а без всего этого не откуда истечь истинной пользе, не только для бедных тех дикарей, но и для края, который есть член тела всего государства.

Любому маловеру такое положение показалось бы невозможным; но, к сожалению и удивлению точно такою представляется историческая истина относительно многочисленных там кочующих и других язычников, рассеянных по огромнейшим прирубежным пространствам Империи, с севера на северо- и юго-восток.

Об этом-то предмете, своём, родном, хотя, пожалуй, и не столь глубоко интересном для современных деятелей, как декламаторства о разных вопросах, шутовские, хотя и пахнущие кровью лжи всяких публицистов, спичи и сборища революционеров всякой шерсти, новые системы жизни государств и народов выходящие из фабрики недорослей – учителей человечества и т.п.; об этом, своём собственном деле, почему не сказать чего либо? Сыщутся быть может люди, которые найдут этот предмет, довольно затёртый, невидный, достойным видимости. Для русского мыслителя, человека частного, а тем более государственного, он не только любопытнее многих итальянских, французских, греческих, социальных, псевдофилософских и других уток, но – важнее и даже обязательнее.

Принадлежа к числу людей, которые могут и хотят думать именно так о предмете этом, мы попробуем указать некоторые части этого целого, так сказать особенного мира, в том отношении к которому так же очевидно, как настоятельно и давно, призывается самая благородная, плодотворная и высокая деятельность государства, поныне всеми способами как будто бы упорно отталкивавшегося от этого великого призвания.

Начнём с Алтая и тамошней Миссии, о которых у нас с 1830-го года было напечатано около десятка мелких статеек, на листочках похороненных в некоторых малочитаемых периодических изданиях.

Алтай и тамошняя церковная миссия

Отдел 1

I. – Беглый взгляд на топографию края; – как было встречено в нём дело Миссии. – Размещение инородцев; – огромность духовной жатвы

Алтайский край лежит в пределах Томской губернии; не говоря о северной её части, выше Колывани и Томска, острым клином врезывающейся между Енисейской и Тобольской губерниями, где разместились племена Остяков Сургутских и Нарымских, край Алтайский, вниз от Кузнецка¹, раздвинувшийся вправо и влево огромным полукругом, между границ владений Китайских, Семипалатинской области и Сибирских киргизов, перерезан вдоль величественным хребтом Абаканским, под южною оконечностью которого покоится прекрасное Телецкое озеро. Ниже его край исчерчен поперёк отрогами гор Телецких, Ануйских, Тегерских (белков), Агулакских, Чуйских (белков), Нурайских и Катунских с множеством их отрогов, грядами тянущихся до Китайской границы; левее от Катуни, выше Тегерских гор разлеглись горы Ануйские, Чарымские, Коксинские, а ниже Катунские, под которыми, в связи с ними, хребет Холсун, доводящий свои отроги до граничной реки Бухтармы. Это сплошная, всё более тесная к низу, сеть, архипелаг, невыходный лабиринт гор и долин, омываемый величественною Бией, быстрою Катунью, Чулышманом и Башкоусом сливающимися при оконечности Телецкого озера, Чуей и сотнями рек, речек, притоков, текущих из гор, одна из другой, стремящихся и вьющихся по всем направлениям до Холсунского хребта и за ним до самой границы Китайских владений. Алтаем называют в стране по преимуществу южную часть, как по левую сторону Катуни, так и по правую до Телецкого озера; она отличается вышиною каменистых гор с грозными утёсами; на некоторых высотах нет растительности, на крайних вершинах залегают вечные снега. В части северной, напротив того, между больших, но отлогих гор, покрытых хвойными лесами, стелются болота, топи и непроходимые трущобы; эту часть называют Чернью.

Центральное Телецкое озеро, как огромный сафир, вставленный в эту богатую оправу, чрезвычайно величественно и живописно. Озеро это, (Алтын–Нор, Алтын–Кул), открыто русскими в 1632 году; боярский сын Петр Собанский, в те времена, свободных жителей при озере этом предавал смерти или брал в плен; теперь всё тихо около озера, тихого – пока нет бурь. Кругом шумят водопады, клокочущие потоки, за шаг от которых не слышно и громкой речи; скалы и леса картинно отражаются в его зеркале; но когда забушуют сильные и продолжительные ураганы, озеро начнёт играть, потом вздуется, разводит огромные волны и долго, долго не улегается после окончания бури. Мирных жителей около него тревожат ещё иногда посетители из недоступных дебрей и притонов, большого роста медведи; но и эти пустынники так робки, что убегают от звука сильного голоса; даже дети, оставшиеся одни в юртах, к которым подходят незваные гости, безбоязненно прогоняют их горящими головнями. Западный берег крут, дик, во многих местах недоступен по высоким и отвесным утёсам; на берегах Северном и Восточном находятся многие удобные для жительства места²; на южном необитаемом, есть прекрасная и удобная дельта, Чулышманская (она избрана для построения нового Благовещенского монастыря) на ровной луговой местности. Жители чрезвычайно боятся некоторых скал, уверяя, что тут обитали в прежнее время их божества; а потому, когда плывя по озеру, проходят мимо, они запрещают говорить и петь, и сами шепчут молитвы о благополучном миновании этих мест: на голос дерзкого человека, по мнению их, прогневанные скалы тотчас отвечают страшною бурей.

Почти на одной высоте с этою оконечностью озера, но гораздо левее, за Катуньей, между ею и р. Чёрным-Ануем, замечательно в крае этом место Мыюта, где теперь стан Миссии между двумя другими, (Чемальским и Черно-Ануйским; о станах после). На пункт этот стекаются и русские и алтайцы; последние, как и двоеданцы с р. Чуй, приходят, чтоб идти в русские селения и несть ясак в Бийск; первые отправляются отсюда, сквозь весь Алтай для мены с монгольцами, на реку Чую, текущую от Катуни под бесчисленными отрогами Чуйских белков, почти до самой границы Китайской, невдалеке от которой есть крест и лавки русских купцов. Мыюта окружена горами; строевой лес, лиственничный, чрезвычайно труден для рубки, по твёрдости; морозы жестоки и нередко доходят до 40°; снегу мало, и тот исчезает с первым бураном. Стало быть, место весьма трудное, но для Евангельского дела богатое. Жители кругом, большею частью алтайские кочевые калмыки, отличаются от всех других племён особенною дикостью, а вблизи много раскольников и одноплеменных мыютинцам язычников. Есть много и других прекрасных, обширных долин, Чакыр, Абай и друг., обрамлённых горами разнообразнейших форм и пресекаемых кустарниками, – черноталом, пихтою, елью, а подчас и благовонными цветистыми кустами деревца морала. Превосходна обширная долина Урсульская, по удобствам для жительства она одно из лучших мест в Алтае, потому-то и живущих в близости её много. Тут часты общественные съезды калмыков и их зайсанов; это важный пункт и по беспрестанным переездам через него в Уймоны и к Чуйским двоеданцам; долина большею частью безлесна, быстрый Урсул, примыкающий к правой окраине её и множество речек впадающих в него, убраны кустарником. Урсул вьётся с правой стороны от белков Теректинских, к левой, к отраслям белков Урсульских и Семинских, обрамляющих долину как и Коксинские и Чарышские (в верхней части) и соединяющихся в хребте называемом Калмыками – Ялменку, – вечная грива.

Вообще прекрасных мест в живописной стране этой много. Господь очевидно заготовил удобные помещения для перехода от языческой кочевой жизни, к осёдлой, христианской.

Один этот край, с разнообразием его местностей, а частью и климата, с густыми хвойными лесами в Черни, с девственною растительностью южнее, с залежами сокровищ от века похороненных в нетронутых недрах его, с обилием рек, какое представляет поприще для полезной деятельности? А 200 и более тысяч рук, какая сила для разработки непочатых богатств его?... Но здоровые руки эти, суть руки дикарей язычников. Для влития в них той силы, того уменья, которые соделывают труд правильным и плодоносным, нужно сперва влить в их души тот свет, который проникает и в мозг, и в кровь, и в мускулы; перерождает понятия, нравы, потребности и стремления. До 1830-го года об этом было весьма мало заботливости, да и мгновенный проблеск её, как будто для вида, исчез почти бесследно, как всякое дело, совершаемое так, без сознания, обрядно, без ясной, без глубокой мысли, проникнутой заветом священной обязанности, согретой чувством добра.

По округу Кузнецкому много считалось крещённых, но при открытии Миссии оказалось, что если они и были окрещены, то этим закончилась вся любовь и заключились все попечения православных к нововведённым ими в семью свою братиям! Живя смежно, в постоянных сношениях с идолопоклонниками, окрещённые эти, не наставленные, не утверждённые, не поддержанные в христианстве между противников его, под обыденным влиянием и противодействием последних, разумеется, должны были зарыться в грязь общей колеи. Они остались в полнейшем суеверии своего племени, в отчуждении от Церкви и воспитывали детей своих по-прежнему. Что это было не ошибкою или не недосмотром, а прямо·сознанною мыслью будто бы неважности дела, самого важного, и мыслью пребывательною, вкоренённою, доказывается ясно последствиями. В 1830 году, при самом начале действий Миссии, при вступлении Арх. Макария на эту высокую степень свободно избранного им, самоотверженного и полезнейшего служения Богу, государству и человечеству, первое слово, которым встретила его мысль главного, начальника края (Г.Г. Вельяминова) было: «теперь заниматься этим ещё слишком рано». При начальстве католическом и даже лютеранском это могло бы быть понято, хотя с трудом, так как служащий в государстве на низшей, а тем более на высшей степени, если не обязан сам исповедовать владычествующую в нём веру, то всячески обязан по разуму, по совести, по чести, по долгу и присяге, не дерзать вмешивать мудрований и мнений своего религиозного учения в дело правительствования православного, относится ли оно к одному лицу или к массе, касается ли законодательства, администрации, науки, воспитания или полиции. Веротерпимость, высокая принадлежность православия, из чистейшей христианской добродетели обратилась бы в безумие и в гнуснейший порок, если б вместо дозволения каждому свободно исповедовать свою веру, имеющую своё свободное и покровительствуемое представительство в государстве, было дозволено каждому, влиянием службы, в которой он почтён одинаковою со всеми гражданами доверенностью, действовать на совесть других умалением влияния на неё и значения владычествующей в государстве веры?

Не менее того по истечении тридцати лет после положения начала правильному миссионерству, о. Архим. Макарием, на все скромные ходатайства если не о способствовании делу проповеди Евангелия, то о не затруднении его, та же мысль, голосом начальства отвечала: «теперь, заниматься этим, уже слишком поздно». Мы увидим впоследствии как, в течение этих 30-ти лет, точно дело велось и поддерживалось, разумеется не Миссиею, на основании конечно всё той же мысли, таким образом, что самим питавшим мысль эту могло казаться теперь поздно, как тогда казалось рано! Но это миражи неправославного мудрования, отражающие картины лживые, чуждые истинной вере. Люди, предающиеся им, в туманных пространствах своего рассуждения всегда видят поительные реки, плодоносные сады и обворожительные замки – в пустоте!.. Когда рано и когда поздно у Господа Бога обратить хотя бы и одну душу от лжи погибельной в спасительную истину Его? Он всё тот же, вчера, сегодня, и вовеки! Но мы не безответны...

Возвратимся к сведениям о крае, излагаемым здесь в объёме необходимом собственно лишь для более точной оценки трудов миссионерства, которому посвящена эта статья.

На описанном выше пространстве для малого числа делателей рассыпалась жатва огромная. Перечислить каждую местность, все ягоды этого винограда и невозможно, и не для чего; мы покажем главные группы, как необходимое для ясного уразумения трудов тех людей, о бездеятельности которых мирские деятели имеют всегда такое же верное понятие, какое имела, на минуту, многопопечительная Марфа о беспечной будто бы Марии.

В округе Бийском, находится, кроме оседлых идолопоклонников шаманского суеверия, семь волостей черневых татар (до 5000 ч.); семь дючин (волостей) алтайских калмыков (более 10000 ч.), разбросанных по прибрежьям Телецкого озера и рек Бии, Катуни, Чарыма и других; две волости калмыков – двоеданцев (более 2000)³ да проживают киргизы Семипалатинской области, в неизвестном числе, держащиеся и магометанства и идолопоклонничества. Вверх по всей Бии, над озером Телецким, вправо, и вниз, улусы инородцев, елейские, кумандинские, тогульские и агкиштимские многочисленны; более сближено разместились они, от Бии до предгорий Абаканского хребта, по р. Антропе, Мундыбаши и Кондоме, а за ними по р. Томи, Мрасу, Чумышу, Тузасу, Бугунчи и др.; их считают до 10000 оседлых, да кочевых, с двоеданцами и киргизами более 26000 ч. Вообще полагается, что собственно кочующих здесь не более третьей части, прочие живут деревнями и имеют хозяйство сходственно с русским; тогда как в округе Бийском обществами не живут (кроме тогульцев и кумандинцев, которые, и при житье улусами, тоже вообще не имеют порядочного домоводства), а кочуют, помещаясь в юртах, покрываемых лиственничною корой, берестой, или войлоками. Таким образом, выше озера Телецкого по всему краю расположились черневые татары, а ниже его (тотчас, при совпадающих тут реках Чулышману и Башкоусу, потом из р. Катуни вправо, где более двоеданцев, вплоть до Китайской границы, до 600 в., и особенно, налево от реки этой, где разместились стойбища алтайских калмыков и где Миссия учредила станы и подвигается ими вперёд, в самую глубь), вплоть до Семипалатинской области и Китайской же границы (до 700 в.), всё сплошь совершенно засеяно одними язычниками, да по местам, как уже было сказано, русскими раскольниками, нередко из злейших. Тут между гор Ануйских, Чарышских, Тегерских, Коксинских, Агулакских, Курайских, Чуйских, и конечного в нашей границ хребта Холсуна, в неисчислимых меандрах их своенравных извилин и отрогов, под дебрями, на долинах, по берегам тысячи рек и речек, для поименования которых нужна целая книга, до самых Китайских пикетов (караулов) на границе, растёт эта дикая маслина, ждущая прививки....

Киргизы вольные и подданные⁴, прежде идолопоклонники, а теперь полуязычники и полумагометане, благодаря ревностным стараниям, которыми мудрование нашей космополитической попечительности и научного индифферентизма, против собственной, сознательно заявленной ими воли, вталкивало их в магометанство; всё это множество душ, таких же как наши, поставлено здесь, в совершенно особенных условиях жизни между Китаем и православною Россиею; для чего?.. Неужели для того, чтоб Россия сама, переводила их из идолопоклонства ищущего исхода, в безысходную тьму учения корана, непримиримо заклятого врага христианства? или же за тем, чтоб ею быть выведенным в свет истины?.. Вопрос, для совести и здравого рассуждения, не трудный!..

Кроме этой огромной площади с её населенцами, т.е. племенем киргиз, едва ли не многочисленнейшим всех прочих племен Сибирских инородцев⁵, как ещё далеко и глубоко предлежало бы распространиться православному труду мирных завоеваний, и как давно он распространился бы уже и утвердился для всякой пользы, если б головы, не миссионеров, конечно, были смолоду научены сами уметь понимать каждую из двух политических правд Талейрановских, одну, истинную – истинной, а другую, лживую – ложной.

Из исторических известий о присоединении к России южной части западной Сибири открывается, что край этот заняли первоначально русские солдаты и другого звания люди, бежавшие от кары закона, за совершённые ими преступления. Вследствие заселения ими мест этих, связей их с китайцами и возвращения многих из них к обязанностям подданства, ускорилось и самое утверждение земли той за Россиею. В 1792 г. (указ. 20 Янв.) даровано было прощение всем таким людям; но не только не все воспользовались правом возвратиться к долгу верноподданства, а вскоре (лет через пять) открылось и подтвердилось собственным сознанием, что из новых ясачных многие собирались бежать в китайские пределы и присоединиться к находившимся там русским. Общая молва, особенно между раскольниками Бийскими и теперь утверждает, что где-то, в юго-западных отраслях Китайского Алтая, близ Моря-беловодья, живут, большими селениями, чисто русские чала-казаки, в полной свободе и великом приволье; это потомки беглых давно зашедших туда искать свободы. Раскольники пытались бежать туда даже целыми семьями, да и теперь иногда бегают казаки, их жёны и девки. Миссионеры наши не раз слышали от бывших в тех местах людей, что они встречали там русских женщин, увезённых ещё в детстве силою; многие, желали бы возвратиться, но боязнь быть пойманными и, разумеется, избитыми, если не убитыми, да и привязанность в прижитым там детям, препятствуют этим побегам. Другие чрезвычайно хвалили местность, занимаемую русскими чала-казаками за нашею границею в Китайском Алтае, как особенно хлебородную, богатую лесами, пастбищами, огромным пчеловодством и сильными золотыми приисками. По рассказам этим русские чала-казаки, скрывая впрочем своё происхождение, живут там огромными селениями, при реках, текущих из Алтая в Нор-Зайсан и чёрный Иртыш; они богаты, не заимствуются от других ничем, имеют своих мастеров для всякого дела и обладают значительными промыслами.

Миссионерство, хотя на десятую долю столько поддержанное всеми материальными, и, что может быть ещё важнее, всеми нравственными способами и влияниями от правительства, сколько поддерживаются католические, перебирающиеся не за три-четыре сотни вёрст, а чрез моря, океаны, в другое полушарие, не оставило бы этих семян православия заглохнуть, так сказать под рукою. Но у нас всё это было почему-то, невозможно; то рано, то поздно; а по законам русского европеизма, нас печатно только что не уверяли некоторые из деятелей успеха, что и о самом православии нашем «нельзя уж сметь своё нам мнение иметь». Между тем от этих же рассказчиков – самовидцев, вошедших в доверие чала-казаков, известно, что хотя они утратили не только русский язык, но и веру христианскую, не менее того она, как будто природная печать выражена в них замечательным, нерушимым признаком, – способом и наружными приёмами моления, ярко отличающими их от туземцев. Они сохраняют ещё тёмное предание, как о чём-то хорошем и великом, о вере своих отцов, от которой уцелели, в их молельне, Икона Святителя Николая; да в памяти немногих несколько слов из молитвы Господней и из Символа Веры.

Кроме этих русских чала-казаков, находятся ещё в верховьях Чёрного Иртыша уранхайцы, калмыки – идолопоклонники, одноплеменные с нашими двоеданцами, перекочевывающими с ними, на зимовку, в Китайскую часть Алтая. На пограничных же местах, прилегающих к Бийскому и Кокбектинскому округам, кочуют киргизы вольной орды. Они переходят и на земли, принадлежащие России, к верховьям Катуни, как верноподданные киргизы Кокбектинского округа переходят на земли китайские; движения эти определяются непреложными требованиями климата и скотоводства.

Тот не ошибётся, кто скажет: тут может быть наберётся всего до полумиллиона? Но и оставляя столь широкий круг действий, хватающий дальние отроги Китайского Алтая с заблудшими в него овцами, как, в такое продолжительное время, не привели мы к Пастырю Доброму хотя тех, которые у нас под рукою, которые преданы нам Провидением собственно для этого?..

Вот очерк поприща действий алтайского миссионерства, взгляд на человеческие массы, которые, святым его трудом, должны быть выведены из жизни скотоподобной, во всей её наготе и отвратительности, потому что в ней нет уже ни малейшего признака тех прикрас, ширм, физических, гражданственных, научных условий и масок, которыми украшаются и закрываются все скотственные пятна жизни цивилизованной.

Взглянем теперь поближе на бедных смертных этих, разумеется, в тех лишь отношениях, которые непосредственно вяжутся с нашим делом.

II. – Известия исторические: – распадение Ойротского Царства; – междоусобица; – подданство одной части Алтая России; – нападение монголов; – разбитие их; – подданство России другой части алтайцев; – их великая Песнь–плач – свидетельства прежней силы. – Предания религиозные: – легенды фетишизма смешанные с чертами Библейских откровений. – Возвышенное понятие о Творце; – злой дух; – ослушание, осуждение и наказание человека; – всемирный потоп; – Нама и его три сына; – начало шаманства; – обетование избавителя, царя-царей; – столпотворение и разделение языков; – умножение греховности; – кончина века, её знамения; – общее воскресение

Мы случайно приобрели, давно уже, рукопись, по-видимому, составляющую часть сборника или записок об Алтае, вероятно обязанных своим существованием кому-либо из трудолюбивых миссионеров; в этой части изложены легенды края; относящиеся к его истории, космологии, суевериям и пр. всё это, даже и поныне, хотя не весьма многими, сохраняемое в памяти, заимствовано из древних ойротских книг. Составитель говорит, что книги эти есть ещё у некоторых, что они тщательно скрываются, а что знающие ойротскую грамоту едва ли найдутся теперь между алтайцами. История последнего решительного переворота записана со слов принявшего христианство инородца, Корту (в св. крещ. Евфимия), которому теперь было бы около 70 лет; отец его, более 25-ти лет тому назад умерший в девятом десятке жизни, был сын Саты, жившего 85 лет; в молодых ещё летах этот Саты был взят алтайцами в плен, в позднюю великую междоусобицу; он был писарем затеявшего восстание начальника части народа, Чаган-Нараттана.

История эта может быть передана на нескольких страницах.

Во время Царицы Екатерины в России, по смерти ойротского хана царство его распадалось от смут и междоусобий. Главный военачальник ойротский, Амыр-санага́, видя что Чаган-Нараттан, начальник, как сказано, одной части народа, хочет утвердиться ханом над всеми, пошёл на него с войском. Чага́н испугался, бежал с 60-ю чел. (в числе которых был и писарь его Саты) и заключился, на горе Тарлык⁶, в пещере Бий-шибизи⁷. Но его взяли в плен под горою этой, при истоке из неё речки Бий-тутхан⁸. Он объявил, что хотел пробраться к народу Пюрь-узь-аймак, (ныне черновые татары), чтоб соединиться с ним. Амыр-санага́ ойротский, в свою очередь был разбит и прогнан за Иртыш войсками алтайцев под начальством Коо́-Кокшин из племени Эркы́т. Война эта продолжалась три года. В ней не принимали участия только два местные начальника, жившие в вершинах р. Чуй; уклоняясь от усобицы они, наконец, ушли со своим народом к Эде-хану (Китайс. царю); один из них был назван там Талай-ханом и занял место смежное с землёю Сойонцев (на р. Кемчуг), которые ходят в Пекин с податью чрез его землю; народ другого называется Тёрбёт. За ними же ушёл, тайгами (т.е. белками), Чаган-Нараттан⁹ со своими людьми, которые и стали жить вместе с народом Талай-хана. Противник его, Амыр-санага́, потеряв две трети своего войска ушёл с остальною за Иртыш к Тургуутам, и соединясь с ними отдался в подданство России; он был принят как дворянин и назван краснощёким. Вскоре явился монгольский предводитель Чадак, с многочисленным воинством, чтоб покорить алтайцев оставшихся совершенно свободными; но был разбит и прогнан. Калмыки утверждают, что идя воевать, Чадак, у одной речки, велел брать каждому воину по камню и бросать на указанное место на горе; из каменьев этих составился огромный курган; возвращаясь, разбитый, он велел остальным воинам брать по камню с кургана и сваливать несколько подалее, образовался небольшой холмик. Алтайцы понесли тоже сильный урон и устрашась мщения и новых нападений от монголов, предались России. Тогда то взойдя на гору Ял-менку¹⁰ в вершинах pек Себи и Коротты́¹¹, и видя обширный Алтай заваленный трупами, лишённый жилищ и разорённый, они воспели свою великую Песнь-плач, и теперь ещё сохраняемую в памяти народа. Вот сколь можно близкий перевод её:

«О трёх шпилях ты, Царь Алтай! Как посмотрим с боку, о девяти гранях ты, Царь Алтай! Если же смотреть по скату гор, то будто плеть хребет твой, Царь Алтай! По осеннему жилищу твоему как бурое сукно разостлался ты, Царь Алтай!.. Жалким зовут тебя сердечный мой Алтай! Напоён ты множеством крови. Ты сосна с мёрзлыми сучьями!.. Пропадай же ты, если случится опять такое обезглавливание!.. О! полный величия Алтай мой! Горе, горе тебе от такого опустошения! Да, ты сосна с посохшими ветвями!.. Погибай же если опять станут обламывать их!.. О! Алтай мой! мило устроенный! горе тебе от такой обчистки»!..

Таким образом, и в памяти народа и в названиях урочищ, сохранились поныне живые доказательства окончательного разгрома Алтая. Он был некогда страною сильно населённою, много воевавшею и гражданственною; об этом есть свидетельства в множестве курганов, памятников и, особенно, остатков валов городских или усадищных. На пространстве до 80 вёрст кругом Улалы, главного стана Миссии, насчитывают до десяти таких древних валов, и из них некоторые двойные, тройные и очень обширные.

От истории перейдем к другому предмету, ещё более близкому к цели этой записки; взглянем бегло на религиозные предания Алтайцев.

Алтайцы имеют прекрасную пословицу, здесь совершенно уместную:

«Чи́н – была тёгуньнын ортозы́ – дîôрт элю́».

Т.е. Между истиной и ложью расстояние – четыре пальца (собственно между глазом и ухом).

Мы упомянули о древних ойротских книгах, как известно и поныне некоторыми из алтайцев сохраняемых в великой тайне, в них-то заключаются легенды их фетишизма, где сквозь слои нелепостей, самых странных родословий богов, воинов и чудовищ, толкований космических, изображений и понятий, носящих на себе яркую печать природы края и грубой фантазии необразованных его племён, постоянно просвечивают, как сквозь пёстрый, исхитренный узор, главные нити канвы, черты преданий священно-библейских. Одна из этих книг даже носила наименование: «Алтын-Керель», т.е. золотое свидетельство, название по смыслу очень близкое к значению: откровение. Эти собственно черты, эти золотые свидетельства драгоценны, и на них-то мы остановим на минуту внимание верующего читателя. Легенды сами по себе любопытны; нередко исполнены поэзии, разумеется, заимствовавшей все свои краски и очерки из дикой простой природы, простого быта и неразвитого как он воображения; но дело для нас не в любопытном и не в поэтическом, а в истинном, хотя и затёртом ложью. Дело в том, что современные ли нам Сальвадоры, Ренаны, Мироны, или ойротские мудрователи накладывают слои штукатурки и лепных, доступного им измышления и вкуса, орнаментов, на нерушимое здание откровенных истин, в глубокомысленном убеждении, что объясняют, улучшают их; штукатурка отваливается, возобновляется хлопотливой работой разных рачителей, но здание остаётся то же! Через сто веков, как и теперь премудрый план его строительства, везде одинаково сквозит из-под лживых этих наклеек. Величие и святость его одинаково сознаются везде оком и разумом веры! Ренаны и ойроты, на расстоянии веков, одинаково смешиваются, не смотря на различные начала и измышления их фантазий, в общую тьму, в которой, необъемлемый никакою тьмою, неугасимый свет, всегда светится.

Предварим здесь краткое указание на первозданные истины эти, только двумя вопросами: трудно ли было напр., государству Православному, уважающему православие своё и разумеющему его воистину, рассеять понемногу мрак лжи, в племенах слабых, ему покорных, сознающих эту ложь открыто, и носящих напечатлёнными, в преданиях и понятиях своих, те проблески веры истинной, которые везде, остаются как нить для выхода из лабиринта путаницы человеческого ума? К чему, из чего нужно было, не только не исполнять, со старанием и любовью, этой высокой обязанности, но затруднять ещё исполнение; находить его то рано временным, то запоздалым, то невозможным будто бы политически, и своеручно так сказать выдавать мусульманству массы людей не хотящие его и очевидно ведомые Божественным провидением к свету православия, т.е. к спасению их душ из вечной гибели?.. Ответы трудны, хотя очень легки для разума истины.

Предоставляя всякой политике, дипломатии, администрации, цивилизации, научности и пр. пр., вырабатывать приличные и благовидные решения, на эти и многие подобные простые вопросы, не можем не заявить благовременно, что по свойству дела, ответы необходимо должны будут оказаться всячески несостоятельными перед не подклоняющейся ни под какие мудрования истиною. Вот кадры религиозных преданий Алтайских.

Сотворение мира. Легенда о сотворении мира вся проникнута высочайшею истиною: признанием предвечного, Единого Бога, Создателя мира. Изложение её есть великолепно-поэтическое, хотя и алтайское, изображение, чрезвычайно близко напоминающее библейское. Стихи песней, как и наши, заимствуют свою красоту не от одних мыслей и картин, но и от созвучий. «Когда не было ещё ни неба, ни земли, а был только один Ульгэнь, (в произношении созвучно с Евр. Элогим, Творец Бог), он трепетал прострясь, над безбрежностью вод подобно как нетопырь распростирает крылья. Ощутив в себе будто голос говоривший: «алдында-тут» (впереди хватай!), он произнёс эти слова, устремляя руку и помышляя, как и что творить? Тогда, будто бы из вод изникла Аг-эне (белая матерь; не туманное ли назнаменование премудрости Божией?); она внушала ему, чтоб для сотворения всего, что его мысли будет угодно, он только хотел и произносил: «этьтым, пютты деп» (сделалось, совершилось, бысть); а не говорил бы: «эткенным пюдпеды деп» (не совершилось)¹². Аг-эне более не являлась никогда. Так Ульгэнь сотворял, произнося и пр. «э! ерь пютсын!» «э! тенгере пютсын!» Э! да будет (совершится) земля. Да будет небо, прибавляя: «алдындатут»¹³; и сотворил он таким образом небо, землю, всё до последних тварей; т.е. созидал своею премудростью, мыслью, волею, и словом уст своих! О двух огромных рыбах на которых укреплена земля; об арканах, захваченных за их жабры и притянутых к двум столбам на небе, чтоб опускать землю на рыбах в воду, производить потоп; о двух великих чёрных камнях, для создания из них, впоследствии, новых людей и новой земли, уже белой, т.е. чистой, когда старая вся сгорит и останется прежняя вода, а над нею вечный Ульгэнь, и о пр. в легенде этой, не говорим, как о второстепенных развитиях. Но заметим, что создатель продолжает дело творения семь дней, (теты-кунь, по ойротски тологон ченгынь); из них шесть дней Ульгэнь творил, в седьмой день спал, а в осьмой встал. И ныне у алтайцев один раз в году, когда они услышат первый гром, когда закукует кукушка и распустятся на деревьях листья, к началу мая, они собираются на высокую гору, сжигают курево, брызжут во все четыре стороны коровьим молоком и кланяются. Это моление совершалось у прежних алтайцев и ойротов каждый седьмой день утром; после омовения лица и рук, не вкусив ничего и не кормя детей грудью, они становились лицом к востоку и совершали поклонение до земли, держась за руки, за косы и повторяя беспрерывно: Пуодоми́нэ бурканым!

Обширность мироздания. Кроме нашего мира, солнечно-лунного, создано ещё девяносто-девять миров; каждый имеет своё небо, свою землю, свой ад, своего особо поставленного управителя и своих людей; своё место во вселенной и своё название. Наш мир есть самый меньший и низший; наша земля, Кара-ерь, земля чёрная; для неё свой, чёрный же ад, Пятьшанг-Кара-теш. Главный управитель нашей земли Керей (лютый).

Эрлик (злобный дух). Прежде человека Бог создал из слоя глины существо, которому вдунул в ухо жизнь и назвал его Эрлик (мужественный). Вскоре он зазнался, начал равняться с создателем своим Ульгэнем, и всё более завидуя ему и отдаляясь от него, наконец сделался противником и злейшим врагом Ульгэня и всех его тварей. Таких слуг себе, или богатырей, как Эрлик, было создано Ульгэнем множество.

Человек сотворён из глины, а кости его из камыша; Ульгэнь вдунул в него жизнь, (душу – в уши, а ум – в нос) и приказал ему (дал способность) всё знать, что сотворено и над всем властвовать. Тут начинается сказка о творении женщины человеком, которому было подано в письме от Ульгэня наименование его: Майдере, (всем заведывай, голову всего знай); Эрлик пришел тайно и вдунул в этого ещё бездушного человека – женщину, душу из трубы о семи ладах, и сделалась у неё душа злобная, как змея, на семь ладов, а ум на девять разноголосий. Собака, которая стерегла эту ещё неодушевленную женщину, была наказана, за то, что допустила Эрлика одушевить её, низведением в настоящее её состояние, и предана всем бедствиям и унижению, тогда как прежде она была другом, помощником человека и ела вместе с ним. Вместо этой негодной, зловонной женщины Ульгэнь сам создал другую – «взяв из обоих боков человека, названного им Таргын-нама, по две ребёрные косточки»; он назвал женщину Мунтю-шайди и отдал Таргыню. Потом Ульгэнь уходит на свою гору, где распределяет разные назначения своим слугам; одному – сохранять детей человека и птенцов; другому – учить людей, как и что им можно и не должно есть, нить; оберегать пьяных, устарелых; вразумлять всех на добро; отвращать от зла. Другому – научать людей нравственным правилам и открывать им адские наказания за пороки. Третьему – помогать в войне и во всём бессильным, но надеющимся на Бога, смиренным и честным; гордых и самонадеянных унижать; далее, охранять от бед, от зверей и чудовищ на суше и на море; лжецам утверждать на конце языка ячмень; на верхушке головы вора ставить зажжённую свечу; на блуднике и блуднице делать особые приметы, чтоб все узнавали и остерегались, и пр.

Ссылка Эрлика. Злой Эрлик всячески вредит человеку, приготовляет ему разные засады сам, и чрез народившихся от одушевлённой им женщины; наконец замышляет разом погубить всех живущих в аруунь-сюдюнь (первое жилище, рай). Он призывается, и вместе со всем родом (от той женщины), изгоняется в землю, лежащую между двумя морями, где не светят ни солнце, ни луна.

Ослушание и осуждение человека. Люди живут в аруунь-сюдюнь, и Майдере, всем заведывает; по приказанию Ульгэня все его слушают, а он всё, что происходит между Ульгэнем, Эрликом и людьми, записывает; для чего имеет особенную чернильницу; так ведётся история повелений Бога и судеб человечества. Эрлик со своим народом, из мрачного царства своего, не перестаёт приходить, вредить людям и опять хочет разом захватить все их души; но Ульгэнь, которому известно всё ещё и не совершившееся предваряет его. На однозвучный клич его – «Кый!» содержащий в себе как его имя (обратите внимание на созвучность с Сый), так и имена всех людей, все в один раз откликиваются – «А!» и он, одним махом руки, «как ловят муху»¹⁴, хватает в свою горсть все души всех людей, спасая их таким образом от Эрлика. Не бесподобное ли, хотя дикое изображение понятия о том, в чём, в какой деснице спасение всех душ, и как, одним откликом на призыв, они спасаются! Злобный придумывает новые хитрости; ко всему прекрасному, и вкусному, ко всем плодовым растениям созданным Богом он прибавляет на половину таких же своих, говоря; «Кто будет есть это, будет есть меня; введёт меня в себя сам». Кроме того он создаёт своё дерево с самыми сладкими и красивыми плодами, говоря: «сколько бы люди ни ели, плоды всегда будут; а кто будет есть, все будут непреложно мои». Майдере приходил с своею чернильницей с горы Алтын-ту, чрез три года смотреть как живут люди. Видя порчу причиненную Эрликом, он согнал бесчисленных его слуг, в виде плодов посаженных им на деревья, исторг созданное им дерево, а их всех загнал опять в мрачную их страну. По приказанию его змей в это время стерёг его чернилицу, лежа на ней. Кончив дело Майдере нашёл змея на чернилице, но уже пустой. Змей объявил, будто чернило взято женою Таргын-нама, по приказанию его, Майдере; она же объявила, что это приказано ей мужем, а он уверял, что жена принесла ему сама; все в похищении этого источника познания обвиняли друг друга и окончательно самого Майдере. Причина же заключалась в том, что жена ела ягоды с произращённого Эрликом дерева (и теперь в Алтае есть дерево уюнгат, – ягоды жены), а с ягодами в неё вошёл сам бес. Тут совершены были проклятие змея, суд и приговор над мужем и женой; они изгнаны, и проклята самая земля. Многие выражения, по сближению, так любопытны, что мы приведём некоторые. Змею сказано: «будешь отвратителен и страшен для всех; ползай; ворон будет клевать твою голову, собака будет обрывать твой хвост, человек будет давить и дробить палкой череп твой, сдирать с тебя шкуру на выворот; тело твоё пусть извиваясь иссыхает от солнца». Мужу объявлено: «все дела твои будут – труд тяжёлый; дети твои будут болезненны, воры, лжецы и злоумышленники; они будут жить в подчинении и терпеть наказания; Бог и начальство да не взирают на вас виновных милостиво. Все члены твоего тела пусть узнают каждый свои болезни; да не будет тебе пища ни в сытость, ни в здоровье, а одежда не в красоту». Жене определено: «болезни охватят тебя всю, в родах особенно, и если внутренность твоя порвётся тогда – ты умри, если же нет – роди; но сильнее всех болей пусть будет для тебя деторождение». Произнеся приговор Майдере изгнал их из Аруун-сюдюнь, где всё им было готовое, в довольстве и мирном подчинении, в другую землю, знойную, где всё нужно брать с боя, трудом и мучительством и где нет ни прежних деревьев, ни камней и никакой тени.

Человек в земле безтенной, в изгнании, сперва питается травами: но когда они иссыхают, и в зиму, он тощает. Ему разрешается есть мясо животных; отсюда страх и вражда их к человеку. Добытие первого огня из двух камней; ударяя их человек, при первой искре говорит: «огонь этот сообщён камню силою моего Отца. Люди плодятся, живя вместе как бессмысленные скоты: установляется брак; вводится смерть, назначается предел жизни всякой твари. Тепкара вступает в обязанность собирать души умерших и уносить их в то место, на Востоке, где человек был сотворён, в жилище праотцев. Эрлик, продолжая злобствовать создаёт себе, разными хитрыми способами, слуг, курюмель т.е. бесов (пыртак-неме или кара-неме) и всяких вредных животных. Слуги и богатыри Ульгэня воюют с ним за это; он противится, поражает их, озлобляется всё более, наконец силою самого Ульгэня всё его владение разрушается, он свергается со всеми своими слугами, которые сыплются как дождь или град. Падающие в воду делаются водяными (су-ээзи), на каменья – камневыми (таш-ээзи), в лес – лешими (агаш-эзи), и т.д.; падая на зверей, рыб, на всё существующее, эти злые духи делались так сказать хозяевами того, на что упали. Не имея царства, с рассеянным народом своим, Эрлик просит у Ульгэня дать ему на земле только одну равнину, (кообы), десятину (кралык), одну сажень, одну четверть, наконец, столько, чтоб поставить свою палку. Это дано ему. Он вбивает всю свою палку в землю, потом вместе с нею извлекает из земли прицепившихся к палке змей, ящериц, целую цепь гадов для вреда человеку. За последнее коварство это Эрлик и его силы свергаются в преисподнюю. Злоба его ещё более распаляется; он объявляет Ульгэню, что 43 рода слуг его сверженных и попадавших на землю и на тварей, знают их теперь насквозь, и будут управляться с ними, муча их до смерти; а после смерти будут приводить умерших к нему, в преисподнюю. Это еткери, 43 рода духов производящие всевозможные беды и напасти.

Всемирный потом, (яик). Прежде был царём всей земли хан тенгыс (море), потом славился по всей земле человек, которого звали Нама. При нём был потоп. Ему Ульгэн приказал строить кереп (короб, корабль, ковчег) из испытанного сандал-дерева. Строением распоряжался один из трёх сыновей Нама; по повелению Ульгэна делалось всё; оклеивали берестой, обмазывали чёрным клеем и привязали восемь верёвок по 80-сажень с чугунными брёвнами на конце. Собраны были в ковчег любимые Нама люди, его семейство и всякого рода животные, все кто только мог дойти и хватиться до кереба. Когда вошли, сделалась по всей земле тьма, вдруг прорвалась вода из подземных жил и полилася с неба. Вскоре кереб поднялся на 80 саж., вода всё прибывала, верёвки с чугунными бревнами порвались, кереб поплыл носимый водами, наконец, он остановился на двух горах, одна другой ниже, т.е. стал косо. Нама выпустил на первый день ворона, (кускум); на второй – ворону (карга); на третий – сороку (сангысхан); ни одна из этих птиц не воротилась. На четвёртый день он выпустил голубя; он прилетел назад и принёс берёзовую веточку. Нама сказал ему: – ты верный слуга, благословляю тебя до скончания века жить с людьми, моими потомками. Ворону же определил клевать глаза трупов (ворон не боится клевать их); вороне – зад, (она не клюёт глаза падали, а начинает всегда с зада); сороке – хребет.

Нама и три его сына после потопа. После потопа люди из благодарности и уважения к Нама, стали называть его яячи (творец), потому что и животные и всё было чрез него сохранено, как будто бы вновь сотворено. По смерти его ему стали приносить жертвы; это совершается и поныне ежегодно, особенно весной, когда опушится лес, принося Яик-хану (Царь-потопу), на высокой горе белую овцу; по смерти кого-либо тоже молятся ему, чтоб он проводил душу к Ульгэню и очистил дом; что он исполняет, по их мнению, пуская в дом потоп и тем выгоняя алдачи (олицетворённая смерть). Замечательно, что это совершается всегда в 40-й день; о камланье этом и вообще, мы упомянем в другом месте. Сыновья Нама получили от него, после потопа, в благословение, другие имена. Когда один из них, балыкчи или кар-уулы (чёрный или злой сын), третий сын Яик-хана, занемог, он призвал человека по имени Тянгара и тот, наученный Эрликом, первый начал камлать; до него же никто этого не знал и не делал. Ульгэнь объявил Балыкчи, что за такое приношение жертвы не ему, а Эрлику, он и все последователи его будут ему слугами, а после смерти сделаются его жертвами. Тянгаре же объявил, что отныне он и подобные будут называться Кам, и на земле никогда не будут иметь богатства. Точно Камы и ныне всегда люди бедные. Двух других сыновей Нама, Ульгэнь благословил объявив, что от них произойдет народ благоразумный, знатели и пророки (Яйладучи) цари и ханы, и что одного из них он возьмёт к себе на небо.

Обещание Царя-Царей. При этом Ульгэнь обещал, в своё время, послать с неба Царя, который будет Царём-Царей; сила его будет столь великою, что никакой богатырь его не одолеет, имя ему будет Калдан-Каан. С царями он воевать не станет, все народы покорятся ему без войны, у него будет три богатыря¹⁵ для исполнения его дел. Выше мы видели, что история о бытии мира и делах Божиих произошла и сохранилась вследствие возложенной на Майдере обязанности записывать всё что совершалось; Майдере передавал всё написанное им трём своим писарям Тидымини, Шигимини и Топшуну; так предания, в их списках, расходились в людях и не могли погибнуть; но всё это, писанное в небе, принял оттуда на землю и передал живущим на ней Тюрун-Музыкай; по созвучию Моисей, но личность, понятия о которой довольно смутно. Он считался управляющим средним из 99-ти миров, т.е. нашим; не менее того, когда Эрлик сотворил великое морское чудовище, зверя, андалма, для пожрания поочерёдно всех людей, то довольно сильным чтоб победить и уничтожить его, оказался в небе только Тюрун-Мызыкай, здесь уже принимающий будто бы образ Спасителя, который для сего сошёл с неба, сделался человеком родясь от девицы Эрькэ-Шюдюнь; он ходил по всей земле, проповедовал и учил, но никто не знал, откуда он. Окончательно победив и уничтожив зверя, он, следовательно, был истинным избавителем всего человечества. Но вот, в глубокой старости он ушёл на небо, объявив сыну Созуну, что возьмёт его туда; точно через три дня он исчез так, что одежда осталась как была на нём и ни пояс, ни завязки не развязались. Отец поставил его пятизвездием, (недалеко от больш. медведицы). Алтайцы замечают хороший и тяжёлый для народа и скота год, по явлению этого созвездия, которое зимою месяца два не бывает видно; весною особенно положение его от зап. к сев. считается благоприятным. Яячи на небе служит посредником между Ульгэнем и людьми, передавая им его благословения и избавления. Алтайцы и кумандинцы признают согласно, что всякое благословение идет чрез Яик-хана; на счёт же наказаний мнения их разнствуют, первые считают, что они приходят чрез Ад-эбiôго (жилище предков), вторые – чрез Эрлика.

Разделение языков; надел Алтайских инородцев. Земля после потопа оправилась; по скатам (арка – задним) гор выросли леса; народ размножился, наполнил землю, все говорили одним языком. Боязнь потопа побудила их построить огромнейшую гору, – Ту; они расположились 77-ю станами и начали работу. Богу было неприятно это дело; он насылал сильнейшие бури, которыми сбрасывало каменья и людей; они продолжали. Был послан из них же человек объявить, что они делают великое зло пред Богом; они не послушались и его; человек этот исчез. Тогда Бог сам сказал: вы не послушали ни меня, ни посланного мною, говорите же разными языками. Лишь только это было произнесено, в каждом из 77-и станов люди вдруг начали говорить своим, особенным языком, непонятным ни одному из остальных станов; работа была брошена и станы разошлись по земле. Из них составилось 77 народов. Эрлик, чтоб завладеть ими всеми, тотчас назначил каждому по одному еткерю (дух бед и напастей) и по одной особенной болезни, сообразно со свойствами народа. Бог же, чтоб оградить от злобы Эрлика людей и разумно уничтожать действия еткерей, дал народам грамотность. Но как из народов сих три происходили от Балыкчи и приняли от Эрлика, чрез первого кама, Тянгера, камланье и бубен, то Бог не дал грамотности трём народам этим: союнцам, калмыкам (Уранха), и черновым татарам (Туба); он сказал им: вы добровольно сами приняли камов вместо лекарей и лекарства, а бубен вместо книги, ведайтесь же своими еткерями как хотите.

Место пребывания душ по смерти. Души по смерти людей отходят в то место, где был сотворен первый человек, т.е. в Аррунь-Сюдюнь (по-ойротски; по-алтайски же Ад-абиого, отечество предков; а по-телеутски узют-ери, земля умерших)¹⁶. Место это неведомо, но находится на поверхности земли, которая, как известно состоит из семи слоев, наверху поставлен от Ульгэня надзиратель Тепкара, а под первым слоем поставлен надзиратель Караш от Эрлика; два стража эти беспрерывно спорят, до скончания века, о находящихся между ними душах.

Кончина века. Люди становятся тем греховнее, чем более умножаются, т.е. чем долее тянется век; это дойдёт до того, что почти ни в ком не будет уже и страха к греху. Смрад греховности от людей, восходя всё выше и гуще, будет причиною всё большего удаления от них Ульгеня, а Эрлик будет, в той же мере, подниматься к ним из преисподней всё ближе и наконец, приблизится к самому Карашу¹⁷, который выйдет на поверхность земли, чтоб сразиться с Тепкара. На помощь первому сперва прибудет Керей¹⁸, а потом и сам Эрлик¹⁹; на помощь же другого Ульгэнь пошлёт сперва Мангды-шире²⁰, а после и Майдера²¹, сказав им – «вы не сражайтесь, а только стойте, уговаривая людей верить мне, но не верить Эрлику когда он будет склонять их; мне жаль людей! И смотрите! не убейте разгневавшись, Эрлика или кого из его богатырей, это будет грех! Пусть он убьёт тебя; не будет ни страшно, ни больно; я приду сам и возвращу вас к себе». Так всё и будет. Эрлик станет заставлять людей бросать к его ногам лестовку (эрекэнь, чётки, знак молитвы Богу); покланяться и веровать ему, обещая за то свободу и всякое наслаждение, а противникам недостатки и муки. Предавшихся ему он тотчас будет нанизывать на тонкую проволоку (ээмик); а не предавшихся – терзать и жечь; но им не будет ни больно, ни страшно, потому что Ульгэнь будет их поддерживать до самой смерти. Майдера, уговаривая и склоняя многих, возбудит всю ярость Эрлика, который наконец и поразит его. Кровь Майдера, хотя он ростом не велик, брызнет в таком количестве, что обагрит всю землю; она вспыхнет вся и пламя подымется до неба. Тогда сойдёт с него сам Ульгэнь, ударит в ладони и вскрикнет: «встаньте мёртвые!» От дыхания его гласа встанут все с телами своими; земля, вода, звери, рыбы возвратят все частички тел ими истреблённых. Земля, чёрная и испорченная грехами, со всем на ней и вместе с Эрликом, с его силою и с преданными ему, сгорят; они сделаются бестелесными, будут прокляты навсегда и, как мошки, полетят в преисподнейшие пропасти ада на муку. Из белого слоя земли Ульгэнь создаст землю новую, а всех оставшихся ему верными вместит в свои жилища, в мире высшем.

Мир наш, лунный айлу-ороны, инородцы делят на три части: 1) высший устюнгы ороны, где Ульгэнь и его слуги; 2) средний ортонгы ороны жилище людей живых и место мёртвых; 3) нижний, подземный алтынгы ороны, где Эрлик и его слуги. Они в очень живописной простоте выражают на своём языке эти отделы мира так. «Средний мир перепоясывается по середине; нижний – внизу, а верхний – под пазухами».

В обширной легенде их: о признаках кончины века есть очень замечательные стихи и исчислены все знамения известные христианам. Небо затвердеет как железо; земля сделается медяною; милостивый отец Бог зажмёт уши свои; возмутятся народы; пойдут цари на царей, свои на своих; всех людей воодушевит только ветр вражий. Распадутся общества; умалятся люди, и великие из них будут с большой палец; не спознают отец детей, дети отца и матери; повод мужа будет короток; кроме ноги все будет начальник! Луковица будет стоить головы человека; за слиток золота с конскую голову не дадут горсти хлеба; под ногами будут валяться драгоценности, да брать будет некому. Шандимы²² не возможет тогда помочь, ни Майдере́ ни Мангды-шире́. Как косами скосятся леса, дерева и травы; источники потекут кровью; расшатаются горы, застонет земля; солнце и луна не дадут света! и пр. и пр.

Вот главные кадры, в которых развиваются религиозные предания. Затем, с узорчатых и спутанных рассказах этих легенд, встречается ещё множество лиц и событий, обстановленных разными фантазиями, из времен прежде и после образования царств и царей; т.н.п. является длинная история знаменательного лица Тэнгере-тедыэчи (небозаключителя); предание о двукратном ежегодно поклонении народов Богу на горе; об учении письменном, о вере правой и о молении истинном; о рассечении мечом реки, воды которой расступаются и дают проход народу; о взятии праведного на небо в огненной колеснице; о брошенном им ученику мече (вместо милоти); о царе, который хочет помышлять только о Боге; об изгнании и разорении народов не принимающих писаний закона данного свыше; о пылающей горе; об установлении поста от последнего грома до первого грома²³; о том, что кто крепко выучил всю книгу закона высшего, с сильною верой, тот не сгорит и в огне; о погублении перед народом, который камлал всех его камов, огнём, который сойдя с неба, по молитве и жертве учителя, пожрал их жертвенники, жертвы и их самих; о других чудесах в доказательство которая из двух вер истинная и которая лживая; о продолжительной засухе, бездождии и голоде; о старушке, накормившей праведного последнею горстью муки, которая после никогда не убывала у неё из кувшина, о низведении дождя; о праведном мудреце, толковавшем царские сны и знавшем все мысли царя; о малорослом человеке, победившем в единоборстве великана-богатыря и отрубившем ему голову его же мечем; о сошествии Тенгере под землю, где он победил злых духов, и пр. и пр. Наконец о великом священнике, проповедующем всем крещение, веру в истинного Бога и оседлую жизнь; о данном ему народом и несколько раз, неисполненном обещании креститься; даже о воине на белом коне, явившемся чтоб избавить праведную девицу, которая предавалась на съедение змею, выходившему из моря, для пожирания людских жертв, выставляемых ему дурным народом и царём.

III. – Нынешние религиозные понятия и обряды шаманистов; – общее сознание их о·своей вере. – Символы и орудия их духовного порабощения; – Кам (Шаман) и Камланье. – Главные черты нравов и обычаев инородцев

Посмотрим теперь, что практика жизни и сознание инородцев выработали из их священных преданий, чем и как выражается суеверие шаманизма этих идолопоклонников? Мы ограничимся только общим беглым очерком, так как подробное изложение предмета, насколько оно возможно, было бы и слишком обширно и не уместно в нашей статье, по главной её цели.

Инородцы, монгольско-татарского происхождения, живущие в округах Бийском и Кузнецком, все идолопоклонники, (разумеется кроме принявших уже христианство); как по наречию, так по верованию и нравам они мало различествуют. Рассудительнейшие из них признают единство божества; но по понятию всеобщему Ульгэнь считается началом сил светлых (ару-неме), а Эрлик – началом тёмных (Кара-неме). Признавая первого существом высшим, они приносят кровавые жертвы и другому, как богу же; животные светлой масти, обречённые в жертву первому, выставляются на восток, чёрной – другому, на запад. Независимо от сего они честят жертвами множество других, подчинённых первым, духов чистых (ак-неме) и нечистых (пыртак-неме), тоже как богов, но гораздо, меньших. Не довольствуясь этим, они поклоняются ещё солнцу и луне, горам, озёрам и рекам, чтя жертвами духов их обладателей или хозяев (ээзи), на основании того верования, что при разгроме и свержении Эрлика и его слуг, каждый из них на что упал, тому и сделался хозяином-обладателем, получив силу и право всячески вредить человеку и даже умерщвлять его в своей области. На всякой высокой горе набрасывают груды камней и втыкают в них палки с подвесками тряпок и конских волос, в признательность горе за то, что она дозволяет подыматься на её высоту. Кроме многочисленности этих общих богов, каждый род имеет ещё своего собственного, фамильного. Понятно, в каком постоянном смущении и страхе должен находиться дух и ум несчастных людей этих, окружённых со всех сторон, во всём, божествами злобными, коварными и враждебными, требующими постоянно умилостивительных, кровавых и разорительных жертв? Для олицетворения божеств делаются безобразные куклы, ставятся шесты обвязанные тряпками, с подвесками из конского волоса, и т.п. Жертвоприношения Ульгэню, высшему доброму началу, редки, за множеством случаев умилостивления всех возможных божеств, ибо при жертвах и приношениях призываются ещё и души умерших родственников, и отделяется ещё часть жертвенной пищи и пития огню, оспе, и др. болезням, чтоб смягчать демонов (еткерей), которые производят их. Для каждого женатого считается, однако обязательным три раза в жизни принести жертву Ульгэню; иначе он передаст суд над не исполнившим это, Эрлику, а тот конечно уже не замедлит послать еткеря для расправы; у инородцев есть выражения: «Эрлик-биле Ульгэнь янчысь эжикту», (к Эрлику и Ульгэню одни двери), или Эрлик биле Ульгэнь яргы-алышту, (они передают один другому, или взаимно принимают, суд).

Веру свою они считают фаталистически назначенною в удел их племени, так как все веры и все языки были распределены единожды навсегда всем народам. Не менее того, – кроме разве самых диких и закоренелых, – все свободно признают эту веру дурною, гибельною, бесовскою; ясно, практически убеждаясь, что не только на мысль и сердце, но и на тело, бесы действуют осязательно, видимо, зловредно и мучительно. Некоторые, но и их остается с года на год менее, суровы, неприступны, холодны как их скалы и могут померяться с самыми цивилизованными нигилистами. С младенчества до смерти, которою, по твёрдому убеждению их оканчивается всё безпоследственно, они знают только одно, – своё я, и это я чисто животное; пища, здоровье, наслаждение какое им может быть доступно, вот всё. Некоторые из них ведут своё происхождение от медведя; чем же они менее образованы пресловутого профессора наших дней, И.Ренана подражателя другим, ведущего весь человеческий род от какого-то животного, внезапно очеловечившегося! медведь, обезьяна, не всё ли равно? Другие ещё тщеславнее, они уверяют, что имеют ближайшими друзьями бесов, даже самого шайтана (высшего из злых духов) и торжественно гордятся тем, что по смерти сами будут злыми духами! Эти уже прямо спириты...

Наибольшая же часть, не исключая и шаманов (камов), знают, что из веры этой им непременно нужно выйти, и что каждый непременно выйдет в своё время; самый известный из них советовал всем креститься, –·«и я окрещусь, – говорил он, когда настанет моё время; шаманю же из хлеба: жить надобно!» Этим словом кама дело определяется ясно. Перемену веры люди эти вообще признают совершенно тождественною с переменою подданства; многие собственно потому лишь не крестятся, не смотря на желание, что уверены, будто бы начальство сочтёт это за измену или за непостоянство и отступление от общего положения и признает это неприятным для себя. Вопрос: при первой, сейчас приведённой уверенности их, кто же мог привить им эту?..

Собственно молитвы общественной, как и религиозных обрядов в семействах и юртах, ни для какого случая жизни у них нет. Только ужас, боязнь, страх гибели, личной и имущественной, от злобы бесов, вынуждают все их жертвища и гаданья; причём, стараясь избегнуть разорения, они всегда окончательно разоряются именно этим; скот безжалостно изводят, режут и терзают, съедая мясо, из которого шаману достаётся хорошая доля.

Приняв в соображение всё сказанное, нетрудно понять, что суеверие инородцев сих заключается в трёх предметах, которыми оно держится, как корнями, глубоко ушедшими в почву их невежества, природной трусости и страха, внушаемого бесами; страха не мнимого только, а фактически оправдываемого бесчисленным множеством испытанных инородцами на себе, и всем известных там, действий. Три предмета эти суть: кам, бубен и камланье; вот символы, орудия, связи, контракты. Кам (шаман, кудесник, заклинатель), тοже, если угодно, что древние пифии, волхвы, обоятели, жрецы; что в низших слоях кликуши, бесноватые, колдуны, а в высших – новейшие стологадатели, медиумы, вызыватели духов. Околичности, приёмы, явления, отношения, сообразные со степенью понятий, со средою и т.д. разумеется необходимо другие; но сущность самого дела, без маски, всё та же. Настоящий производитель слишком умён и умнее всех умных людей, для того, чтоб не знать как, до и со времени земной жизни Иисуса, в Его присутствии, и до наших дней, нужно действовать с учёными и невеждами; с мудрователями и с доверчивыми, в столицах, в деревнях, в трущобах Алтая; и какие именно средства где необходимы, как для цивилизованных, так и для дикарей. Кам, по общему уверению инородцев, никогда не принимает этой должности добровольно; напротив того, он естественно противится волею и умом принятию; но это род инкубации, которая с детства, получается от родителей, по наследству, как болезнь. Она начинается каким-то особенным расположением, настроением духа; потом лёгкими припадками, которые невольно всё усиливаются, наконец продолжительным безумием. Когда это дойдёт до известной степени, кам уже не может не быть камом. Он тогда закабалённый слуга нечистых духов; нужно заметить как сказано, что тут побуждения к богатству нет, камы наибольшею частью бедны, камлают они лишь для хлеба; этого мало, большинство из них изуродованы, скрючены, косы, хромы; не от природы, а от своего дела и главного делателя; к тому же их не только не уважают, но презирают; люди боятся не кама, а бубен. Были охотники желавшие сделаться камами, но несмотря и на желание не могли; очевидно начальник их любит сам избирать служащих ему.

Бубен (ягал или тюнгур) вот главное бесовское орудие, истинный обладатель инородцев. Они верят и опытно знают, что в бубне живёт сам дух, хозяин его, (тюнгюр-ээзи) и что при камланье, по призыву кама (которому, по призванию его на это духами, даётся и необходимое право, как медиумам спиритов), в бубен тотчас сбираются демоны (чалулар). И точно, постоянно дознано, что по уничтожении бубна с людей так сказать видимо снимается страх, ужас и тревожность совести, под обаянием которых они находятся. Бубен, как символ, буква, связь, наружное заявление того, что чрез его посредство проявляется злой дух, бубен во всех его частях, подробностях и принадлежностях, до самой размалёвки, имеет своё значение; в этом общем символе, каждая побрякушка есть опять частный символ. Надлежащим образом устроенный бубен обновляется и вводится в употребление жертвами и заклинаниями.

Камланье есть жертвоприношение, гаданье или колдовство и вместе леченье. Само по себе это – грубое представление, комедия; но комедия глубоко потрясающая, ужасающая не только образованного человека, а и грубого, закоренелого дикаря, уже с ребячества привыкшего к делу. Бес берёт ужасом здесь, то что приобретает от образованных чрез их мудрования, неверие, пытливость, нервность, тщеславие, научность, самомнение и т.п. Сущность игры одна и та же. Кам назначенный на это, с детства, частью от природных более тёмных сил получивший такое настроение, и впоследствии постоянно побуждавший себя, всеми силами желания, воли, души и тела, устремляется, известным ему внутренним действием (о нём спросите сильных магнетизеров, духовидцев, спиритов, медиумов, мормонских прорицателей и т.п.), к приискреннему общению с невидимыми демонами и совсем адом, кам, при действии для возбуждения себя, бешено бьёт в бубен, потрясает неистово телом, кривляется, шумит, звенит всем, что на нём навешено; кричит, но криком столь особенным и неестественным, что даже и привыкшие к нему проникаются ужасом до мозжечка костей! Он предаётся действиям непонятно диким, исступлённым, раздирающим душу, и как бы всех, всё и самого себя низвергает в пропасти ада!.. Всё что происходит с ним отражается и на других: печать мрачности и ужаса на лице; зверство выражения; глаза дикие, налитые кровью; кривлянье; упорство, глупость, ложь в речах... Всё это сильно действует на народ; сообщается ему, как будто прилипчиво; болезненно терзает его, оскверняет ум и сердце, отупляет рассуждение и природную понятливость к добру; словом соделывает людей такими же скотоподобными как камы, род которых отличается этим от всех прочих. Потом, при каждом жертвище, животных неслыханно мучают и терзают; припав к их внутренностям жадно пьют горячую их кровь, обмазав ею руки, лица, бороды, одежды, кумиры и чучелы!.. Обжорство, злосмрадие... всё это отвратительно – ужасно!! Всё это дьявольское, сродное с их дикою страною и бытом; но может быть дьявольское же и в других видах, при других условиях быта и цивилизации. Результат конечный, там и тут одинаков.

Обряд камланья по разным случаям, сообразно их характеру и обстоятельствам, составляет драму, импровизуемую камом, по внушению духа; всегда хитрую и вполне рассчитанную соответственно цели и необходимости произвести требуемое влияние. Драмы эти многоразличны, разнохарактерны, как по многоразличию самых случаев, так и по множеству демонов, – если угодно, – духов. Приведём хотя один пример камланья комического. Выше сказано, что когда скотина не ведётся, призывают и ублажают жертвами Яик-хана, на том основании, что умершие родственники уводят скот к себе, в жилище мёртвых, но что Яик-хан, вследствие известных действий кама отнимает или лучше сказать выгоняет оттуда скот потопом. Комическая идея эта, привязанная однако же к делу, в котором заключено решительно всё благосостояние инородца, приводится в исполнение таким образом, что сами жертвоприносители смеются вдоволь и всё-таки прибегают к этому обряду! Прежде всего кам измарывает себе poжy сажей; умершие могли сталкиваться с ним в жизни, а потому он должен прибегнуть к этому средству, чтоб они никак не узнали его. Пантомимная сцена, вместе разговорная и чрезвычайно оживлённая, открывается тем, что кам приходит будто бы в жилище умерших родственников, (узюттер еринэ), приветствует их, пускается в различные хитрые разговоры, в которых он передразнивает их голоса, движения и ужимки; поёт – как они певали; потчует их вином и напаивает до пьяна, из чего, разумеется, возникают новые сцены умерших напившихся, поющих и кривляющихся. Но именно в это-то время внезапно приходит в их жилище потоп и начинает свою работу. С необыкновенной живостью кам изображает суетливость, испуг, ужас, вопли умерших; все усилия их остановить потоп посыпанием золы и др. средствами. При этом смятении он угоняет у них скот; они бегут за камом, узнают, что он пришёл от их родственников, упрекают; он разуверяет их, увёртывается; за ним посылают погоню, и пр. и пр. Всё это представляется в лицах, одним лицом кама, и точно составляет весьма искусно ведённый балаганный фарс. Такого же рода бывает комедия очищения дома в 40-й день после умершего; дело в том, что и тут Яик-хан, невидимо пускает в дом потоп и выгоняет им Алдачи (олицетвор. смерть); но без кама он этого не сделает; приносят в жертву овцу; потом привязывают петуха к постели умершего; кам производит это действие своё сидя и наконец освобождает семью – ... от овцы, от петуха и от Алдачи!....

Закончим этот отдел нашей статьи приведением некоторых резких черт нрава инородцев, как потому, что теснейшую связь, солидарность нравов с религиозными понятиями и практическим приложением их в жизни, никто не отвергал, нигде, а в народе нецивилизованном она, выражается несравненно ярче, так и потому, что именно все эти черты изменяются тотчас в инородцах по принятии ими крещения, и изменяются в такой степени, которая мудрователям-цивилизаторам, отвергающим всякое благодатное влияние духа самой веры, а ищущим всего в стихийной лишь научности и внешней цивилизации, непререкаемо доказались бы (если б они пожили несколько лет с инородцами), что при том незримо малом приёме образованности внешней, которая прикасается их после крещения, столь сравнительно значительная перемена в них, внутренняя, нравственная, духовная, была бы ничем не объяснима, если б с приятием истинной веры, на них не действовала её благодать.

О чрезмерной неопрятности кажется не следует упоминать; она понятна между людьми живущими, как животные в загоне, в юртах и чумах своих; можно только сказать, что кто не видал неопрятность эту сам, тот не может никак представить себе всю её меру. Грязь, пот, мириады насекомых, дым, скот, одежды неснимаемые, непроветренные, испачканные кровью, смердящие; и ко всему этому лень и почти водобоязнь – чтоб не мыться! Жить обществами вообще (особенно Бийские) не любят; почти все некрещёные кочуют; юрты их из бересты, войлока, а более из лиственной коры. Племя тогульцев и кумандинцев живёт улусами; но из них мало кто имеет хоть несколько порядочное домоводство. Порядок управления, какого бы то ни было, так не по нутру их беспечности, самоуправству, дерзости и жестокости, развиваемой камланьем и началовождём его, что собрания общественные, где они есть, у них почти никогда не обходятся без драк и побоев всегда жестоких. Женщины составляют рабочий и продажный скот; матери лишены права над детьми; дети суровы, непочтительны, не имеют к ним отношений, которые хоть бы несколько походили на человеческие, естественно необходимые. В слове и деле они вообще нечестны; вольница, лукавство, воровство, крайнее бесстыдство, бесчиние, пьянство, – удел огромного большинства, особенно закоренелых, в известном возрасте. Многоженство, и самарянский обычай брать жен умерших братьев или ближайших родственников, или продавать их в замужество, или, народом, без согласия выдавать старух за мальчиков и обратно; запродавать невесту в малолетстве, даже в утробе матери, чтоб долгие годы выплачивался или зарабатывался за неё женихом разорительный калым; взыскивать этот калым, будто бы не выплаченный, часто с детей и внуков; а отсюда бесконечные фамильные распри, притеснения, насилия, грабежи. По капризу прогонять от себя жён, брать других, а иногда и прежних, вот обычаи. Понятно, в каком настроении вырастают дети?

Любят часто посещать друг друга; первый вопрос, встречаясь или входя в юрту: – Эзень-бе? (здоровы ли); Эзень (здоров). – Не табыш-бар? (что нового?); тут начинается рассказ и расспрос о всём возможном. Эта беспрерывность посещений и неотложность немедленной передачи слухов, причиною того, что всякое известие разносится и оглашается с чрезвычайною быстротою по улусам и кочевьям. Курят много и передают трубку изо рта в рот, во время бесед этих. – Яхши, амыр, энчу ясаар-ба (благополучно поживаете?), приветствие избранное; ядыбись (живём). – Отходя говорят: эзень-болзын, (прощай, будь здоров). Русских большею частью понимают, но не говорят по-русски; тоже и русские – наоборот, хотя многие знают их наречие. Неприличной нашей народной брани, не имеют; пословиц нет или очень мало кое-каких поговорок; собственно песен тоже нет, а существуют отрывки легенд, об Алтае, исполненные поэтических своего рода описаний и сравнений, а также благожелательные и наставительные; все напевы заунывны. Форма разбирательства споров между ними обычная, есть собственно третейский суд; избирают из среды себя, разумеется, самого уважаемого, наиболее же обращаются к Миссии, так как и некрещёные особенно почитают Абыса, (Абба, священника), и это, собственное побуждение сознания совести инородцев и выражение их доверия, было всегда главнейшим поводом притязаний к Миссии со стороны земского и полицейского чиновничества; Миссия де вмешивается не в свои дела!? Ближайшее их, своё начальство: зайсан, ― наследственный старшина; в других племенах его зовут баштык. Демича ― старшина.

Приводим, для любопытства, несколько их собственных имен: Туваш, Путый (женс.); Чермошка́; Таканай; Ээбаяк; Тутувай; Тюкпень; Тюзюнюк (женс.); Кэчегей (женс.); Чуичун; Уулчак; Бильбезен (женс.); Саксаяк; Уйгучак (домик); Сеолок; Колунак; Посучак (теленок); Керенет (негодяй); Анныяк (от имени Айна); и пр. и пр. Наибольшая часть из них чрезвычайно бедны, продовольствие извлекают из звериных промыслов и сбора кедровых орехов; исправные же более от скотоводства; крещёные занимаются хлебопашеством и пчеловодством.

IV. – Некоторые понятия о духе и существе веротерпимости. – Домогательство Депутации киргизов; – решение, противное как их сознанию и пользе, так и нашей пользе и обязанности; – последствия. – Первые преграды Миссии; – деятельность и не деятельность сводящиеся к одному знаменателю на пространстве более 30 и лет. – Факты административные, полицейские и всякие. – Правила о Крещении инородцев. – Сила воли и мужество ищущих крещения; производимое ими влияние. – Как делать Православное дело, – многоразличная трудность его

Приведённых сведений достаточно для знакомства с природою края и племён, которые, как отделившиеся от штамба ветви, проникли в него, чтоб искать простора и света. Но этот простор и свет, к которому их тянет благая воля божественного провидения, будут ли даны им благою же волею тех, кому, именно для сего, издавна подарен капитал, неистощаемый этого рода ссудами? Вот вопрос? Когда известно: охранялся ли зорко капитал этот, не расхищен ли он, не заменён ли фальшивою монетой, владельцы поняли ли цену и назначенное употребление этого сокровища или, пренебрегая им, допустили наваливать на него, в сокровищнице, столько всякого хлама, что уже и сами не могут дорыться до него? Когда это известно, то и неизвестное выводится; вопрос разрешается сам собою. Промыслительное сопоставление России, географическое, историческое, нравственное и религиозное, с Европою и Азией, безошибочно ясно определяет призвание и назначение её православия. Мы без умолка повторяем русская почва (?!), Россия, Русь! будто бы в этом заключено всё, или, по крайней мере, всё главнейшее? Мало знать род, фамилию, даже имя и отчество человека, даже и положение его в известной среде, чтоб знать его самого; для этого необходимо знать его дух, руководящий его мыслью, которая руководит всеми его действиями. Нередко к слову русский, было бы вполне необходимо теперь присоединять: православный, а то часто выходит что-то, как ныне выражаются, немыслимое...

Жизненное призвание и назначение более ли или менее ценится, уважается, постигается? Постановлено ли оно управлением страны себе в высокую обязанность? Лица наиболее влиятельные и деятельные, а под их инициативою и другие, по ступеням законодательной, бюрократической и административной лестнице, поняли ли, приняли ли первозданную формулу эту в основание своих построений, расчётов и в соображения ожидаемых результатов? Убедились ли в той тоже научной правде, что употребление формулы лживой, вместо истинной в чём бы то ни было, необходимо должно привесть к результатам тоже лживым? Вот вопросы. Ответы на них свидетельствуются фактами, а не резко вещательными возгласами и разнохарактерными фразами.

Всякая вера обязывает всякого исповедника её; во сколько же более обязывает истинная, православная вера и её церковь, непререкаемо и не безнаказанно? Если частная бездеятельная, невлиятельная личность, не соблюдением или отвержением её основных законов, её духа, наносит вред только себе, то целая масса людей в государстве, отравляет этим все питательные соки жизни общей, а чрез них портит рост и созревание нравственных, разумных сил, двигателей сил вещественных; замедляет всякий истинный успех и нередко, на целые десятки и сотни лет, совращает и деморализирует гений народа и его развитие.

Веротерпимость, – бесподобное отличие православия, – и невмешательство Церкви Православной в дело светского владычествования, дозволяя всем без изъятия иностранным исповеданиям находить свободу, законную ограду и покровительство в России, свидетельствуют о закваске, так сказать, того истинно высокого духа православного просвещения внутреннего, которого мы не находим во всех будто бы свободах, во всех будто бы гуманных тенденциях стран, опередивших нас в просвещении внешнем, но далеко, далеко отсталых в главнейшем, в том, что одно воистину связывает союзом любви, созидает прочно и верно, если и не спешно. По моему взгляду, уступчивость по вере не нудя, не насилуя ничьего обращения, есть антипод того нигилистического гуманизма, того бессмысленного, космополитического индифферентизма и наносного либерализма загромоздившего все рынки фальшиво штемпелёванною своею монетой, которые особенными покровительствами, заботливостями, преимуществами и правами, даруемыми чужим исповеданиям, ставят своё, владычествующее, ниже иностранного; открывают право широкой пропаганде, самой опасной, потому что она коренится и возвращается в стране собственною её холодностью и неуважением к своему, самому законному, важному, святому, заветному и всенародному. На сколько же важнее царствование подобных, если угодно, принципов там, где по сложению множества обстоятельств, в числе влиятельных деятелей, от начальника области до мельчайшего чиновника, от профессора до учителя сельской школы, от публициста-педагога и направителя воспитательного заведения, до няньки, из ста человек едва ли не тридцать и более католик, лютеранин, еврей или безверец?.. Чего ждать для дела, для чувства, для жизни, не говорю русского гражданина космополита, а православного сына православной матери, России? Чего ждать государству и народу православному от деятелей неправославных, презирающих православие, или заклятых врагов его? Тем более чего же ждать идолопоклонникам, преданным Богом России, для введения их в лоно истины? Того, разумеется, что выходит; ― со смокв не снимают винограда! А семидесятимиллионный народ, разве на него всё это не влиятельно; разве для него всё это может быть вечно индифферентно?!. Глашатаи и адепты новейших учений, опровергаемых обыденно фактами жизни, безумолка жужжат многословную, одномысленную свою песню; – «не всё ли равно жид, католик, мусульманин, лютеранин, православный, деист или нигилист, – лишь бы были в прогрессе, деятелями утилитариями, свободными; лишь бы были верно преданными стране». Но, свободу даёт «истина», а не ложь. Но, верность по условию, контракту, найму, и научным законам ума, – не верность по вере; но «где будет сокровище ваше, там и сердце ваше». Но ― любить всех, друг друга, церковь научает, ― «да единомысленно исповедуем Троицу единосущную и не раздельную»; ― единомысленно, т.е. без этого единомысленного исповедания, не может быть и истинной любви друг к другу, а может быть только ложная. Истинно свободный, в лоне свободной, истинной церкви Христовой; очень верно знает, что все успехи, всевозможные пользы, всё прочное благосостояние его отечества, заключается: в его Вере, в его жизни Русской по православию, а не по имени только. Ищущим этого прежде всего, все прочие прилагаются в своё время и всегда вовремя; потому то из этого всегда выходят плоды питательные, сочные, а не красивые, но гнилые и ядовитые.

Религиозное безразличие; порядок и побудки жизни гражданской, от альфы до омеги движущейся и строящейся не только не согласно, но наперекор порядку жизни по вере; гуманная заботливость о всём чужом до стеснения всего своего; либерализм, узаконяющий безверие в пользу свободы, и эту-то свободу, т.е. самодурство, распашку страстности, неразумных, незрелых спекуляций неопытных умом, да горяченьких зазывов крови, плоти и жадного искания наслаждений и комфортов, обративший в тяжкое подавление истинной, высокой свободы совести и веры; мудрость заменённая дикими мудрованиями, ― всё это может быть прогрессом разрушения, но никак уже не было и не может никогда быть успехом созидания...

Возвратимся однако же к частному предмету нашему, от которого мы отклонились, впрочем весьма недалеко.

Мы уже сказали, что о начале просвещения инородцев, с которыми мы ознакомились в предшествовавшем очерке, до 1830-го года вся заботливость ограничилась каким-то мимолётным проблеском, угасшим бесследно. Между тем киргизские депутации бывшие в С.П.Б. в 1829 г., в числе прочих просьб ходатайствовали именно о том, чтоб – «мечетей и школ у них не заводить, ахунов и указных мулл не определять, и позволить им не отдавать детей учиться в школы». Каковы бы ни были побуждения инородцев к этому домогательству, они открыто заявили перед правительством нерасположение своё к мусульманству и нежелание вводить в него новое поколение своё. Если б мы предложили отгадать: ― что должно было истечь из этого заявления? – вероятно, никто не угадал бы. Вот что. Не прошло года после этого, первое правильное Алтайское миссионерство прибыло в страну, с первоначальным назначением весть дело проповеди Евангелия с Кокчетовского округа. С первого же шага главный начальник края объявил: приостановить всякое действие в Киргизской степи, излагая, что особенным препятствием к отправлению туда Духовной Миссии есть именно указанный выше пункт прошения инородцев?! Следовательно, православные миссионеры, священники и учители, очевидно были приняты, поняты как улемы и муллы мусульманские! Но любопытнее ещё то, – вероятно всё на основании того же пункта прошения инородцев, – что с этого времени началось деятельное учреждение у них училищ и мечетей; а начальство, объявившее Миссии, что для дела Евангельской проповеди ещё рано, довело это дело до того, что теперь мечети и училища есть уже во всех городах и укреплениях киргизской степи, в Кокбектинском же округе чрезмерная заботливость нашего веропокровительства устроила их даже в таких местах, где при мечети всего только два дома, чала-казака – муллы да его сына!.. Училища с мечетями нераздельны, первое всегда помещается в нижнем этаже самой мечети; указный мулла поставлен в каждую волость; едва ли не в каждом ауле, где от 10 до 20 юрт, есть ещё сверх того неуказный мулла, обучающий детей татарской грамоте. Ввиду этих распоряжений православного начальства, вопреки заявленного инородцами нежелания, для пропаганды мусульманства, учители корана из средней Азии, – разумеется не столь образованно индифферентные и веротерпящие как мы, – и всегда свободно к нам приезжающие, начали являться чаще и в большем числе; постоянно усиливая влияние своё на инородцев. Этот опыт удовлетворения заявленного инородцами сознания, ведётся 30 лет! Употребляем слово сознание, потому что юная философия наша сильно выезжает на непременном требовании «сознания» когда дело коснётся желания идолопоклонника войти в свет христианства; будто стремление выйти из мрака, варварства, лжи, подавляющих душу, – не есть самое очевидное, сильное и лучшее сознание? Далее это пояснится ещё более. Такова была главная деятельность, в продолжение тридцати лет, по истечении которых высшее начальство края, на прошение Миссии не о правах и льготах, а об устранении некоторых препятствий, отвечало, что «теперь наши уже опоздали обращением киргизов, и что можно разве попробовать это на р. Чёрном-Иртыше или у дико-каменных киргизов при озере Иссык-Куле, (т.е. за Китайской границей! не замечательно ли это?), где магометанство ещё не утвердилось».

Вот – деятельность; взглянем и на не деятельность или бездействие.

По трактату с Китаем, заключённому в Таньцзине, 1 июня 1858 года, совершенно возможно (по 8 ст.) действовать и на самой границе и за нею; – мы не действуем. А вообще разумны ли и на каких ясных доводах могут быть отверждены опасения каких-то, будто бы политических последствий, от ненасильственной проповеди Евангелия не только в нашем Алтае, но и у киргизов внутренней орды и у всех ещё и не окончательно укреплённых? Последняя (12) ст. трактата, заключённого нами с Китаем в Кульдже, 25 июля 1851 г., дозволяет беспрепятственно отправлять богослужение по обрядам нашей Церкви в русских факториях в Кульдже и Чугучаке; но до сожжения факторий в Чугучаке не было, как нет и в Кульдже, ни Церкви, ни священника, ни Богослужения; на вопрос об этом всегда отвечают: «не для кого и не для чего!» Между тем места эти важны потому, что не очень далеко от них находятся те большие и богатые селения, заблудших овец нашего двора, – в юго-западных отраслях Китайского Алтая, – о которых мы выше передали рассказы очевидцев. И почему же церкви тут могли бы помешать успеху торговли? Должно ожидать положительно противного. Правительство признаёт же нужным, для усиления торговли, устраивать на свой счёт мечети даже и там, где нет ни консулов от магометанского правительства, ни жителей магометан. Таким образом и выгодность трактатов наших с Китаем, в этом отношении, вся заключается разве в возбуждении ими зависти иностранцев, которые весьма естественно предполагают, что мы непременно извлекаем из них все те пользы, какие они извлекли бы из них сами тотчас, очень ясно понимая всестороннее влияние таких учреждений. Но по духу нашего космополитизма и индифферентизма или безразличия религиозного, мы по-видимому ещё и не сообразили даже того, что верноподданство пограничных племён, их просвещение, их польза для государства и в близком и в отдалённом будущем (вместо опасности) – могут только укрепиться православием, которое, сродняя и чужих, соделывает их своими. Оттого-то у нас: ― то рано, ― то поздно, ― то неудобно, ― то небезопасно, ― то излишне, ― то не для кого, а то не для чего!

Следствия этого порядка пред очию нашею...

Приведя факты административные и бюрократические, думаем не лишним указать и на законодательные, чтоб после коснуться, хоть мельком, и полицейских. Не весьма давно (в 1862 г.), состоялись новые правила для приготовления иноверцев к приятию православной веры и для крещения их; правила эти, распространяющиеся и на Алтайских идолопоклонников, вероятно имели в виду облегчение, приведение в ясность, в стройность, великого дела проповедания ненасильственного (насильственное решительно невозможно), спасительной истины и введения в её лоно побуждаемых к сему Господом. Иначе думать невозможно, православному человеку, о законе, состоявшемся в его православном государстве, в новейшее время прогресса, и прямо относящемся к православию. Но применение к делу правил сих, тотчас выяснило, что они затрудняют действия, уже трудные по себе и затруднённые околичностями, да ещё возбуждают некоторые недоразумения и тем ведут к последствиям неблагоприятным, ― стало быть противоположным, прямому, как нам приятно думать, назначению новых правил.

Если в числе причин такой несходственности назначения постановлений с их результатом, заключаются (по привычке нашей издали, кабинетно, решать и регламентировать всё далёкое, нам вовсе неизвестное) совершенно смутное понятие о месте, о свойствах, нраве, быте инородцев-идолопоклонников; неточность сведений о влияниях, характере отношений между ими, миссионерами и ближайшими чинами гражданскими и полицейскими, словом недостаточное изучение данных, которые однако же совершенно изучены Алтайскою Миссиею в течение тридцати лет; то и это разве не свидетельствует опять о том же индифферентизме, о том же безразличии в деле веры, которое, даже не спросив тридцатилетних тружеников практиков, решает само, всё, что угодно, относящееся к православной вере и её церкви, по научным принципам предвзятым из курсов всеевропейского гуманизма? Теоретические умозаключения, особенно по иноземному образцу, во многом, в делах же этого разряда ещё более конечно, оказываются крайне несостоятельными. Тут необходимы, разумеется при живой, искренней вере, трудный собственный опыт и знание близкое, опирающееся на обильные факты. Рассмотрим дело, как основное важное, с некоторою подробностью.

Первый пункт постановляет: ― «Над малолетними евреями, магометанами и язычниками, не достигшими 14-летнего возраста, таинство Св. Крещения совершается, по обряду православной веры, не иначе как с согласия их родителей или опекунов, изъявленного письменно. Изъятия из сего правила могут быть допускаемы лишь по усмотрению важных к тому причин, с разрешения Св. Синода». Не говоря уже о чрезвычайнейшем различии в религиозных понятиях, еврея, магометанина, язычника-идолопоклонца, здесь подведённых под одно общее условие, тогда как в предмете, о котором говорится, их смешивать нет ни какой возможности, правило это тотчас же возбудило недоразумения, и, вследствие их, породило подчас чрезвычайные затруднения, в деле крещения инородцев идолопоклонников.

Это выясняется очень просто; просим вспомнить изложенную нами выше сущность религиозного понятия алтайских фетишистов. Она составляется собственно из двух оснований, одно идёт от истины, – вера их худа, изменить её должно, другое идёт от лжи; изменить её опасно, бесы накажут бедами. Из этого естественно истекает, что на крещение, по сознанию свободной совести, всякий идолопоклонник совершенно согласен; но что согласия официального, на требование сына, отец закоренелый в этой лжи, запуганный и оскотоподобленный её насилием, не даст, именно по стеснению (а не по свободе) его сознания страхом бед, разорения и насилия демонов. А от всего этого, как и от самых причин, он может быть освобождён только Православною Верой и Св. Крещением. Понятно, что требование согласия родителей или опекунов, здесь составляет прямо лишь очевидное стеснение свободного сознания души и совести несовершеннолетних, неиспорченное сердце и чистая воля которых доступнее и подклоннее прямому влиянию божественной благодати. Отцы и матери почти всегда приводятся к крещению примером детей. Ясно ли? Для рассуждающего о духовном духовно, это именно так и должно быть, иначе быть не может.

Истина эта, не требующая доказательств, для желающих их подтверждается положительно даже и тем толкованием, которого никогда не существовало прежде, но которое тотчас же составилось между язычниками, лишь только появились новые правила. Люди стали уверять, что правилом этим начальство прямо велело унять всех ребят ниже 14 лет, чтоб они и не думали креститься. Замечательны самые выражения: – чтоб не думали, – унять;·– они доказывают как сильно чистые души, ещё не огрубевших в язычестве детей, думают, влекутся, самим Богом, к принятию спасительной Веры? Так сильно, что их следует унять, чтоб не думали, т.е. нужно как бы унимать влечение Божие?!.. Далее инородцы, стали толковать (совопросники и толкователи по своему есть и у них), что крестить кого бы то ни было теперь совсем запрещено, кроме разве тех, от которых откажутся сами отцы и общество²⁴. Наконец они начали вбивать всем своим в головы, что и тех, которые быв старее 14 лет захотят непременно креститься, миссионеры отсылают в Русь, морят при церкви по полугоду и более, и, разумеется уже, что при этом и родных нельзя видеть и промыслы пропали. Вот к чему практически ведут правила, возникающие из той гуманной теории охранения человеческого достоинства, чтоб и душа зверского и скотоподобного дикаря никак не была спасена без свободного согласия воли, если не его собственной, то ещё скотоподобнейшего отца его, находящейся, сознательно, прямо под волею злого духа; ибо иначе, стеснится и унизится высокое достоинство его значения, самосознания и неприкосновенная святость свободы его, исповедной и гражданской!?.. Самый характер этих истолкований, как и быстрое распространение их по стране, доказывают, для такой ли цели могли быть сочинены эти правила? Однако же они сочинялись и соображались, несомненно, не – зря и не без рассуждения. Подавая повод или средство язычникам самим, подавлять в себе свободу внутреннего чистого сознания, постановление это даёт ещё средство и не язычникам, усиливать это в язычниках, а в себе подавлять совесть из видов корысти или злобы. Несомненно, что распространению таких толкований могли содействовать между инородцами точно такие же приятели, (их там довольно), какие у нас распространяли полезную образованность посредством воскресных школ, и весьма ещё недавно перетолковывали народу, в самую дурную сторону, очень ясные и самые великодушные постановления правительства в его пользу. Не должно забывать, что все ближайшие местные начальники, зайсаны, башлыки и демичи алтайцев, суть некрещеные идолопоклонники, а что между исправниками, земскими заседателями и др. встречаются зачастую поляки, воспитанники иезуитской школы и другие друзья православия; могут ли они не быть противниками допущения крещений и перехода в православную Веру?²⁵ Эта первая статья ослабляет именно ту спасительную, а не мечтательную, свободу совести, которая, сама очень сознательно и с силою изумительною в этом возрасте, (до 14 лет), вопреки всех преград, насилий, страхов, боязней естественных и сверхъестественных, власти родителей и опасности самой смерти, влечёт отрока неудержимо, за сто и более вёрст, чрез горы, трущобы, снега к тому, чего алчет его ещё чистая, Богом внушаемая совесть.

Предположим, что правило это имело ввиду двойную цель: 1) отвратить недобровольное, бессознательное будто бы, (так как насильственное невозможно), крещение инородцев до 14 лет. возраста; и 2) убедиться, что желающие быть христианами приступают к сему точно вполне сознательно. Придуманная для сего мера совершенно неверна в обоих отношениях. С одной стороны, загрубелый язычник положительно лишён всякой возможности судить о сознательном веровании в Христа, пробудившемся в душе его сына или дочери; с другой стороны, из видов корысти он и сам будет нудить вступать в христианство всякого больного, калеку, злонравного, и до 14 лет, лишь бы отделаться от него, или чтоб воспользоваться его скотом, или каким либо имуществом. Сказано и доказано, что все толки о недобровольном будто бы крещении детей все совершенно лживы. Но если находят нужным, по чему бы то ни было, не давать полной веры свидетельству самих миссионеров, то всё же правительству православному предпочесть им уверение дикого идолопоклонника, ещё удивительнее!... Это должно действовать самым вредным образом, как на смысл язычника, так и на соображение тех, которые могут от него корыстоваться, или которым православие не по сердцу. Не естественнее ли, казалось бы, постановить правилом что:

1. При несогласии родителей или опекунов (если они есть) язычника, желающего принять Св. Крещение, лица христианского общества, (достаточно двух), как свидетели, в присутствии члена, (православного) из начальства гражданского, (если оно есть на месте) и духовного, при родителях и опекунах, а равно и при зайсане или другом старшине, удостоверяются от желающего принять Св. Крещение: точно ли он сам сознательно хочет и почему оставить язычество? и не обольщён или не привлечён ли кем к сему насильно? Кто бы ни были те лица, при упомянутых двух свидетелях, достаточно по одному лицу из показанных разрядов. По таком убеждении Св. Крещение допускается.

Правило это, взамен той первой статьи, оправдывает свою необходимость тем более, что им требуется лишь то самое, что узаконено ст. 5-ю новых правил при крещении. А как крещение есть прямое последствие того дознания, которое здесь предлагается, то если при дознании «не будет сего убеждения» (говоря словами 5-й ст.), тогда крещение невозможно. Если же дознанием будет доставлено это убеждение, то оно уже не нужно после, при крещении не достигших 14 лет, а тем ещё более, следовательно, оно не нужно при крещении достигших сего возраста и перешедших его. По необходимой заботливости о будущем положении желающего креститься и об отношениях его к родителям, можно бы было присоединить и следующее постановление:

2. При таком удостоверении в желании инородца, моложе 14 лет, принять Св. Крещение, он спрашивается: хочет ли остаться при родителях или не желает? В первом случае родители, родственники, или опекуны (если такие есть), должны (по ст. 80-й X. т. Св. Зак. час. I) дать племенное обязательство в том, к чему статья сия обязывает, и во всяком случае дети сии, остающиеся при родителях язычниках, должны уже состоять под особенным наблюдением и попечением Миссии и ближайшего христианского общества. В противном случае, т.е. когда дети при родителях остаться не желают, дети сии принимаются на непосредственное попечение Миссии о их воспитании, или же, под её наблюдением, к благонадежным христианам. При сем дозволяется, по желанию таких детей, и по усмотрению Миссии, при коей они состоят оглашенными, приводить их к Св. Крещению ранее или позже, до 14-ти лет, когда Миссия убедится, что они достаточно для сего приготовлены.

Этими двумя предлагаемыми статьями обеспечивается решительно всё, чего требует правительственная, законодательная, разумная, православная совесть государства; совесть всякого человека, а тем более совесть и страшная пред Богом ответственность миссионера-священника. Правила эти обеспечили бы вместе отношения детей к родителям; последних они удержали бы от идолопоклоннического фанатизма и ярости, первым же дали бы возможность скорее усвоить себе христианскую нравственность, обучаться грамоте, рукоделиям, трудам и порядку оседлого быта и т.д.; следовательно скорее и лучше становиться полезными себе, родителям, обществу, краю и государству.

Мы сказали, что приведённый пункт новых правил, возбуждает и недоразумения. Взглянем на некоторые из них. а) У алтайцев не учреждается законной опеки над сиротами; умирая они оставляют полунагими или и совершенно нагими детей, которые бродят без насущного хлеба из юрты в юрту, и если принимаются кем, то из корысти, когда после родителей остаётся скот или какое-нибудь имущество; особенно же их берут заимодавцы или сваты, за неуплаченный, будто бы матерью или ещё бабкой, калым. Кого же можно считать тут опекунами? Сиротам моложе 14 лет желающим креститься, возможно ли получать согласие от подобных мнимых опекунов? Но если б они и получили его, то разве в этом будет более сознания, свободы, совести и правды, нежели в самом желании сироты, (а мы увидим как ему чрезмерно трудно и опасно заявить его), и в свидетельстве православного миссионера, облечённого в священство? б) Бесприютные сироты моложе 14 лет подвергаются ли этому правилу, и у кого можно искать и найти согласие и подписку на желание их креститься? Или же они свободны от сего? в) Крещеные сродники таких сирот не достигших 14 л., не должны ли, как естественно следовало бы, иметь в этом отношении преимущество пред всеми их сродниками некрещёными, и не им ли должно принадлежать попечение о них и о их воспитании? г) Бывает, что из супругов принимает крещение один, другой же остаётся идолопоклонником; неужели согласие того из родителей, который уже просвещён православною верой недостаточно для крещения его детей не достигших 14 л., хотя бы родители жили вместе или порознь? И пр. и пр. Так, со всех сторон и во всех возможных отношениях эта первая, основная статья оказывается нерациональною, преграждающею полезное действие миссионеров, составляющею причину множества недоразумений, затруднений... Для чего же и из каких побуждений могло состояться подобное правило?

Должно взглянуть и на другие статьи. Вторая и третья относятся к инородцам уже достигшим 14 лет или не достигшим 21 года; статья же пятая, не определяя возраста, говорит вообще об инородцах, над которыми совершается обряд Св. Крещения. Все эти статьи, по местным обстоятельствам прямо не исполнимы, не говоря уже о том, что в рассуждении к их духу и намерению, они изложены очень широко, без всякой видимой причины. В Алтае ближайшее местное начальство состоит, как сказано, из некрещёных идолопоклонников; исправниками и земскими заседателями бывают лютеране, поляки католики; тем и другим естественно свойственно: ни в каком случае не допускать крещения, лишь бы нашёлся какой-нибудь повод, а тем более служебная прицепка, для достижения ею цели их. Поручать же им судить о том, имеют ли приемлющие Св. Крещение достаточно сведений в догматах и учения православной Веры, очевидно неестественно. К тому же при обширности и дальности расстояний в губ. сибирских, особенно же в Алтае, при чиновниках чрезвычайно отдалённых как от разных мест Миссии, так и между собою, это правило необходимо повело бы только к проволочкам и к совершенному отложению крещения. Прямая цель сих статей никак не может быть такою? Православный никогда не признает этого. Если же цель заключается в предупреждении недобровольного будто бы крещения, то присутствие чиновника не поможет сему никак. Язычник, раболепствуя пред чиновником, всегда и согласится и не согласится на крещение, по хотению и умению чиновника. Неприятные последствия крещения кантонистов евреев, при соучастии их командиров разве не послужили яснейшим доказательством этой истины? Жалобы только усиливались от постановления этого правила. Только одно в статьях сих совершенно ясно: это недоверие к миссионерам! Но откуда, почему, зачем?.. Вообще это чрезвычайно прискорбно, а для известной части чиновничества и для язычников, такое гласное заявление, подобного чувства к служителям Веры, господствующей в государстве, более, нежели вредно. Никогда, никогда не были крещены люди, не усвоившие себе, по мере их приемлемости, главных, довлеющих им для сего истин учения Православной Веры. Ставить надзирателями за миссионерами, делать экзаменаторами новообращаемых в знании ими догматов православия, язычников идолопоклонников, чиновников нередко католиков, для которых вера эта – есть схисма и предмет незнаемый столько же сколько нелюбимый ими, или, наконец людей очень мало беспристрастных, крайне нетвёрдо православных, индифферентов низшего разряда, какие есть, к горю нашему и во всех слоях... Всё это не совершенно ли неестественно, чтоб не сказать постыдно? Что могут и должны думать иностранцы, которые переведут подобные правила и подвергнут их надлежащему анализу?.. Как же не скорбеть, как же не тужить православному духу и мысли русского человека, рассуждающего об обыденных, всюду выказывающихся наружу, неисчислимых свидетельствах хронического индифферентизма, внедрённого в наш мозг, в кровь нашу, космополитичностью новейших начал научности и воспитания?

Не ясно ли, что всё, в означенных статьях сказанное, должно быть присвоено прямо только духовному ближайшему лицу и местным начальникам духовных миссий. Откуда постоянная заботливость водить их вечно на помочах, в том, что им более всех ведомо? ставить над ними везде надзирателями всякое мельчайшее чиновничество? держать их в детстве, питать к ним вечное недоверие?.. Неужели души у них и совести иные; неужели помазание ничего не значит? Господь Бог, даровавший им власть вязать и решать души, неужели не имеет над ними смотрения, власти, хранения и благодати, на столько, сколько не может найтись их во всех в мире полициях?.. Чудное воистину дело! Разум ли это современного успеха, или что другое?

Взамен распоряжений внесённых в упомянутые статьи, почему бы не изложить прямо следующее:

3. Св. Крещение всегда совершается там, где будет найдено то удобным, постановлениями церковными допущенным и приличным, в присутствии тех лиц, о которых упомянуто в ст. 1-й, (выше предложенной). Само собою разумеется, что идолопоклонники родители, опекуны или старшины, могут присутствовать или не присутствовать при Св. обряде сем, по их желанию; так как желающие креститься малолетние (до 14 лет), по упомянутой ст. 1-й, уже были опрошены при них, а достигшие 14 лет не имеют более надобности ни в чьём согласии на восприятие Св. Крещения. При крещении всех перешедших 14 летний возраст духовное лицо удостоверяется, при упомянутых (в 1 ст.) свидетелях, точно ли обращающийся сознательно требует присоединения его к православной церкви и достаточны ли, для восприятия Св. Крещения, сведения его в её догматах и учении».

Таким постановлением отстраняются как все недоразумения, так и все возможные злоупотребления и придирки со стороны язычников и от других. Новое правило, о крещении «всегда в церкви, исключая лишь больных», должно отпасть, как невозможное по огромности расстояний, трудности и часто долговременной непроходимости путей, доступных лишь верховым переездам; а также по бедности обращающихся в христианство семейств и пр.

Желая исчерпать всё постановление это, до последней его частности, мы должны сказать и о «сроках» приготовления иноверцев к Св. Крещению; тем более, что предмет этот, по нашему мнению, заслуживает особенного внимания высшего правительства и духовного начальства. Нужна ли, полезна ли на все возможные случаи; та заботливая регламентация, которая силится определить, назвать, указать всё, до волоска, до малейшей частности? Разумно и очевидно – нет. Потому-то правительство само теперь и выбрасывает её из всего, в законодательстве, в администрации, заменяя изложением более широким, разумным, менее допускающим злоупотребление, обман или прямую бесполезность. Если так везде, то почему же не быть так и в том, что относится до дел духовных, до духовенства? Отчего оставлять всем инициативу, самоуправление, решения собственные по тому, для чего имеются законы общие, а не оставлять этого Церкви, духовенству? Сроки шестимесячный, сорокадневный, для приготовления иноверцев язычников к крещению, как доказано многолетним опытным наблюдением, противны именно тому, чего, как должно думать, закон желал достигнуть ими. Какая может быть надобность в сроках, когда при самом крещении духовное лицо уже удостоверяется в необходимом знании крестящимся догматов и ученья веры, и когда, при незнании их, крещенье не допускается? Но следует ещё рассудить здраво, какой законодатель и какие кодексы могут угадать, не слишком ли мало шести месяцев одному и не чересчур ли много сорока дней другому, из тех простых душою людей, которых Сам Бог призывает из идолопоклонства в благодать истинной веры, и которым Он, по Своему смотрению, отверзает для сего, ранее или позже разумение сердца и ума? Разве мы не верим уже и этому? Православному человеку, как православному законодательству и администрации, в высшей степени обязательно быть на высоте и в истине своей православной Веры. Соблюдение сроков сих не нужно. Оно всегда будет приводить лишь: к охлаждению и отклонению ленивых, навыкших к праздности, хотя по влеченью духа и желающих креститься; к раздумью и колебанью подстрекаемых врагами истинной веры, бедностью, дальностью расстояний от станов Миссии. Оно и не возможно, потому что Миссия при чрезвычайной скудности своих средств, не всегда может доставлять одновременно нескольким лицам приют и пропитанье; оно невозможно и потому ещё, что бедных инородцев должно будет при этом лишать, иногда в самое драгоценное для них время, их промыслов. Не должно забывать, как и нельзя скрыть факта капитального, именно: что самое сильнейшее преследование желавших креститься, со стороны ближайших некрещёных начальников их и сродников, в 1858 году, было открыто возбуждено тогдашними земскими чиновниками, поляками. Это не теории – а жизнь, факты!

Остаётся заметить ещё, о выгодах предоставляемых шестою статьей рассматриваемых правил, язычникам, принимающим христианскую веру. Статья ведёт к недоразумениям; следует объяснить её; денежная награда не заменяет ли трёхлетней льготы от платежа повинностей (по ст. 998–1002. I Т.)? Казалось бы, что это невозможно. Однако же томскою Казенною палатой было уже отказано принявшим Св. Крещение оседлым инородцам в причислении их на трёхлетнюю льготу эту, даруемую конечно, не преимущественно же над приятием крещения, за изменение лишь кочевого быта на оседлый. Мы, со своей стороны, иначе не можем себе дозволить мыслить о законодательстве государства православного. К тому же льгота эта (пост. 1001), даруется язычникам как кочевым, так и оседлым, и даже крестьянам. Не замечательно ли ещё особенно, что упомянутые выгоды и награды, вследствие принятия крещения, предоставлены Россиею иноверцам, обращающимся не только в православную Веру, но приемлющим и другое, «терпимое» и признаваемое в государстве христианское исповедание; тогда, как стеснительные и неисполнимые правила в отношении к крещению, отнесены исключительно к присоединяющимся к Церкви православной! Терпеть какую либо веру, не значит уравнивать её со своею, а тем ещё менее ставить её выше своей в государстве; а стеснять приятие своей, облегчая приятие чужой, значит уже прямо пропагандировать самим против своей веры. Всё это до чрезвычайности трудно уразуметь православным смыслом русским. Безразличие ли это; отказ ли от своей веры и Церкви; беззаботливость ли о чистоте и неприкосновенности её; полнейшее ли равнодушие ко всему что она и что от неё? Если так, то к чему же какие бы то ни было правила? Формальное ли разделение, уничтожение всякой связи между государством и церковью? Но дух народный не так податлив на эти отступления и не так восприимчив на новые принципы подобного прогресса, чтоб не уразуметь здоровым своим смыслом всю суть дела. И в простом быте, напр. на гулянье, целому обществу у себя, дома, войти в лужу или опрокинуться в яму, чтоб только дать место удобно пройти одному заезжему, было бы признано, всем цивилизованным светом, за учтивость гуманности и терпимости столь перечуренную, что сам одолженный ею несомненно громко расхохотался бы в глаза одолжившим его! Это виделось и видится, к сожалению, нередко.

Да простят нам настойчивость, и может быть несовершенную мягкость выражений, по нашему мнению, предмет слишком важен, как бы ни казался он неважным некоторым. Для нас он важен так, что хотя мы и поборники железных дорог, однако же никакая польза, никакая выгода, никакой барыш, комфорт и наслаждение, приносимые железными дорогами, о которых так хлопочут, не может заставить нас предпочесть их той дешёвой, удобной, простой дороге, по которой души язычников идолопоклонников переходят из царства лжи, тьмы и вечной гибели в царство света, истины и вечного спасения. А об этой дороге у нас и не помышляли; можно бы было уделить и ей немножко внимания и хоть несколько тысяч из тех миллионов.

Что произвели и что могут произвести стеснения и препятствия, как в изложенных правилах постановленные, так и все другие, встречаемые миссиями нашими на пути их действий? Уменьшить небольшое число крестящихся, особенно до 14 л. возраста, или и совершенно прекратить эти крещения? Прекрасно. Но, 33-х летний опыт доказал, что именно этими крещениями, более нежели чем-либо, вызывается обращение взрослых и старых язычников обоего пола; с другой же стороны, из постоянного сознания начальств в крае и из весьма ещё недавних официальных отзывов их и граждан всех сословий, открывается, что «новообращённые составляют лучших там людей, и что просвещение инородцев язычников православною Верой, есть вернейший залог благосостояния страны и успехов её, во всех отношениях». Как же примирить эти противоречия, и могут ли стеснения действий миссии принести те плоды, которых от неё ожидают? Кто вглядывался не в миражи собственных представлений, а в самое дело, тот судит об обращении 8–14-летних язычников совершенно иначе; потому что судит верно, истинно.

Сознание, которого вы не признаёте в них, которое так заботливо ограждаете от насилования, уже просветлено в них с самых мягких ногтей. Да, и вы никогда не угадаете кем?.. Звёздным небом! Дети рассказывают, что именно от взирания часто, часто на светила, так чудесно мерцающие вокруг, над их головами, в них всегда западала мысль, что – «есть Бог, там; что его непременно нужно искать; потому что их боги не боги, а бесы, жестокие мучители». Вот кто их учитель; вот каким путём луч благодати пробирается в бедные сердца эти, столь же драгоценные Богу, как и самое знаменитейшее сердце какого либо героя века. Когда мысль эта западёт, внимание, желание и искание становятся с часа на час настойчивее; сколько нужно ребёнку силы воли, чтоб скрывать их, чтоб терпеливо искать, ждать случая? сколько нужно ему мужества, чтоб воспользоваться первым случаем, который представится? В душах детей начинает совершаться тогда работа далеко не детская. Они стараются видеть новокрещёных; проникнуть в наши церкви; слушать рассказы и чтение из Св. Писания. Зрелище порядка, чистоты жизни, душевного спокойствия, стройности мыслей и действий новообращённых; сравнение всего этого с тем, что делается у них; действие на них благолепия Божественного служения нашего и потом перенесение детской их мысли к терзаниям, к крови жертв; к нелепостям и мерзостям их идолослужения; – вот миссионеры их! Вот неотразимые знамения, видимо и постоянно призывающей их благодати. Один из признаков этих, по простоте своей есть воистину самый чудесный: нелепые обряды идолопоклонства вдруг начинают возбуждать в дикарях этих сильную досаду и стыд! Маленький идолопоклонник, ко всему этому привыкший от груди матери, вдруг, тут, между своими, один, стыдится, краснеет!?. Не чудо ли это?.. Вот оно, истинное сознание совести ещё свободной от страстей и пороков. Какой же отец, опекун, зайсан или пожалуй и чиновник низшей полиции, признает эту краску на лице ребёнка за сознание свободной воли, и даст, по ней, согласие на крещение? С этой минуты дети привязываются к добру так самопроизвольно и решительно, что без чьего-либо совета, сами уклоняются от всего худого, и зрея в себе всё более, несмотря на любовь и уважение к родителям, на страх бед и мучительства, решаются на дело, превышающее силы и волю возмужалого человека; на истинный подвиг! Они презирают чрезмерные опасности у себя, пускаются в путь, иногда более 100 вёрст, без дорог, по горам, чрез пропасти и пустыни, без пищи, нередко полунагие, чтоб бежать от нестерпимой уже для них мерзости их веры и жизни, в стан миссионеров и умолять там о крещении.

Кто изучил и допросил эти души? Кто из светских слышал, знал; кто мог бы понять эту ужасную внутреннюю в ребёнке борьбу: – быть или не быть христианином? Кто ему слабому, и в такой среде, мог даровать остаться победителем? Конечно никто, кроме Самого Бога!.. Да, воистину, только Его милосердие могло излить как бы с особенною щедростью, благодать свою на мягкий возраст, до 14-и лет, чтоб ею открывать сердцам этим, ещё чистым, но в которых вскоре за сим возрастом зажгутся дикие страсти и закипят грубые пороки крови и мысли, – то, что соделывает их превосходящими, в нравственном и разумном отношении, не только их родителей и старших, но и многих просвещённых. Родители и старшие, учатся уже от них и, нехотя, наблюдая изменение их нрава и жизни, ими образуются и почти всегда, вскоре за их крещением, сами вступают в путь спасения. Вот Божественный механизм дела, к которому миссионеры приставлены работниками.

Посудите совестью, можно ли не обращать на миссию никакого внимания; не иметь к ним никакого участия; не только не способствовать им, но стеснять их, связывать? Можно ли тех, детей, не приходящих, а Самим Богом приводимых, отстранять от Церкви, к которой они ведутся? Можно ли между ею и ими искать каких-либо опекунов, посредников, свидетелей? Можно ли не принять детей сих, не покрыть их участием, водительством Церкви и попечением о их быте и после крещения, вместо того, чтоб отдать их загрубелым язычникам в ту же жизнь и на те же терзания? Можно ли такому, не достигшему 14 лет, приводимому Богом сказать: «ты знаешь что служишь бесам; ты хочешь служить Богу Истинному; которого чувствуешь, сам ищешь и который зовёт тебя. Погоди; родные твои хотят, чтоб ты служил ещё терзающим их духам; мы не можем освободить тебя даже и по твоей воле! Ты говоришь, что ваша жизнь для тебя невыносимо мучительна и мерзка, с тех пор как ты заслышал в своём сердце голос Истинного Бога? Но опекун твой не согласен; оставайся в твоей мерзкой жизни, под властью Эрлика; нам, идолопоклонцы ваши не позволяют избавить, тебя»!..

Да! – «Господь, утаивший сие от мудрых и разумных открыл то младенцам!» Так как в основание всех стесняющих работу миссии правил, и разных действий и неприятностей ей постоянно препятствующих, по-видимому заложен будто бы принцип неприкосновенности мнимо насилуемой свободы совести; то казалось бы, что при этом всякому православному христианину следовало вопросить и собственную совесть свою о том, – что же сделает наконец она сама с свободно сознаваемою ею истиною слов Самой Истины: – «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне; ибо таковых есть царство небесное, (Мф.19:14)». Нам кажется, что такой вопрос, в православном государстве, столько же естествен сколько одинаково обязателен для законодателя, для высшего начальства, для низшего чиновника и для миссионера, как и для всех и каждого из нас; но конечно уже не для инородца идолопоклонника, как и не для исповедника вероучения признающего православие ересью.

Заключим этот отдел, этот скорбный лист нашей статьи, ещё некоторыми относящимися сюда сведениями, на которые мы укажем вскользь, так как подробности потребовали бы развития слишком широкого. Не только трудно, но вряд ли возможно представить, чтоб правительство не знало, что язычник-идолослужитель, без догматов правильного вероучения, сохранивший в религиозных легендах своих множество Библейских преданий, не имеющий ни церкви, никакой внутренней привязанности к своему фетишизму, но ещё сознающий его нелепость, нравственный и физический гнёт его тьмы, всегда ближе расположен к вступлению в лоно Церкви истинной, нежели магометанин. Он фанатик и изувер по крепкому учению, враждебному Истине, краеугольный камень основания которого есть непримиримая ненависть ко всему христианству и к каждому христианину. Точно также трудно поверить, чтоб кто-нибудь не знал, по фактам слишком крупным, что лютеранин и католик, – как бы мы ни чтили, по гуманности, человеческое их достоинство, – всё же считают Православие или схисмою или невежеством, и переходят от этих заключений только к отчаянной ненависти; чему примеров, как древних, так и новейших, кажется искать не нужно, так их много и так они не скрыты. Из двух нетрудностей этих выводится очевидная лёгкость того соображения, что если б этих господ, в мелком чиновничестве нашем и всяких должностях, было только по пяти на сто (а пропорция в натуре едва ли не в пять раз более), то и тогда, естественно, нельзя бы было ожидать от них ревностного или совестливого содействия делу Православия, когда бы даже общее направление и не тянуло сильно на сторону индифферентизма или безразличия; но когда, напротив того, оно всё было проникнуто этим духом, то и их действия были ревностны в том же смысле.

С ними тο малосильной миссии приходилось, не бороться, куда ей борьба! а ладить почти обыденно, на каждом шаге. Мы помним что, при самом начале её действий, ей объявили, что ещё рано, что нужно подождать, чтоб дело подготовилось естественным сближением инородцев с русскими, от которых они просветятся. Сближение это совершалось, тридцать с лишком лет, с одной стороны – построением у инородцев мечетей, заведением мусульманских школ и допущением широкой пропаганды среднеазийских мулл и муфтиев; с другой стороны – просвещением мерами не менее успешными. Близ инородцев не селили людей добрых и зажиточных, как будто не разумея, что тихий, порядочный образ их жизни, хозяйство, хлебопашество, труды вознаграждаемые удобствами и довольством, были бы для инородцев самыми действительными уроками, примерами самыми благодатными. Но как распространение примеров этого рода, кроме приближения язычников к православию, необходимо повело бы ещё к тому, что опаивать, обманывать и грабить их сделалось бы уже не столь легко, то хорошим людям селиться около них не допускалось. То ли дело такие соседства как н. пр. Катанда, Верх. и Нижний Уймон, (названий можно бы было перечесть довольно), где упорные раскольники конечно уже не вовлекут инородцев в лоно истинной Церкви Православной; где сверх того готовы верный притон и укрывательство беглым; где сообща фабрикуется фальшивая монета, распускаемая между бедными инородцами для разорения их и т.п. Из этого затевалось много судебных дел; но известно, что судебные этого рода дела вообще, особенно же в странах столь отдалённых и диких как Алтай, составляют своего рода монетное производство для опытных чеканщиков, как преследуемых так и преследователей. Дела же этого рода и другие, как равно и те домашние обстоятельства и случаи, по которым инородцы идолопоклонники, наибольшею частью, сами обращаются к третейскому суду Абыса (священника миссионера), почитая приговор его святым, т.е. именно те дела, за которые земское и полицейское начальство стоит горой против примирительной миссии, мешающейся будто бы не в своё дело, – дела эти требуют от рачительного начальства посылки сотников и писарей, а нередко и поездки самого исправника. В дорогу, и дальнюю, и трудную, и холодную, невозможно не запастись бочоночком вина; а вино, великий победитель, подчинившей цивилизованной Европе всех дикарей мира! Ошеломив падкого на эту усладу дикаря, инородца, оно обращает его в ягнёнка, с которого можно преудобно снять не только шерсть, но и шкуру. Что делается распорядителями и надзирателями, того разумеется им нельзя не допустить и другим; русские фабрикуют вино, возят его к инородцам, торгуют с ними, сперва опоив их, а инородец пьяный и торгующий, есть уже инородец разоренный! Закон, конечно, воспрещает торговать с кочевыми инородцами; но закон сам по себе есть печатная бумага, нужны исполнители. Исполнители же, движимые расположением и чувствами, о которых было тотчас сказано, и поощряемые неподдержанием вообще начал и духа этого самого закона, лежащих вполне в чистоте учения Православной Веры, – издеваются и над нею и над законом, и над православными, и над язычниками, и извлекают свои выгоды из всех и из всего! Подобных обвинений, нельзя, как само собою разумеется, опрокинуть на всех; напротив того бывают исключения самые отрадные; но и тут опять всё устраивается как-тο странно... Весьма ещё недавно всеми уважаемый, хорошо понимавший дело, горячо сочувствовавший всему полезному, бескорыстный исправник, с которым никто не желал расстаться, Г.А.* был внезапно сменён, в числе многих других, и замещён Г.К.* Оставляем сотни мелочей,– отказы в лошадях, проволочки и пр. и пр. всё тоже весьма важное для дела. Довольно кажется и этого?..

Предоставляем каждому присоединить к сказанному характер и нравы инородцев, трудности от самой природы страны, климата и расстояний, уже такие по себе, что если б даже было дано и всякое должное пособие, то и тогда всё же требовались бы сильнейшая энергия, самоотвержение и смирение крайнее, для исполнения обязанностей этого столь же тяжкого, сколь прекрасного по сердцу Божию дела! Прибавьте ещё, что содержание миссионеров скудно до последней возможности; что среда печальна; что недостаток всего для жизни несколько образованной чрезмерен; что огромные переезды, с опасностью жизни, чрез горы, трущобы, снега, верхом, на лыжах, в вьюги и бураны, о которых не может иметь понятия не испытавший их, – страшны; и что только одна духовная радость об обращении и спасении душ может поддерживать сердце, мысль и тело заслуживающих всякого уважения и благодарности тружеников, по-видимому, довольно мало уважаемых! Соберите всё это; картина, которую вы составите, будет близка к истине! Конечно о всем подобном в богатом салоне, в обширном, комфортабельном кабинете, между утешений дипломатического обеда, итальянской оперы, и светской болтовни, всё-таки будут рассуждать иначе, нежели в тамошнем чуме, из под полу которого ползут змеи, тогда как крыша едва выдерживает натиски бешеного бурана...

Лёгкий скиц переездов и обыденной жизни, выбираемый из писем к нам и переписки миссионеров, пусть займет ещё дополнительную страницу; он ближе ознакомит с характером и частностями их дела. Мы не забываем, что посвятили этот труд обществу, учредившемуся именно для изучения, поддержания, расширения, обновления этого великого Православного дела.

V. – Скицы лиц и нравов; –очерки обыденной оседлой и ездовой жизни миссионеров; – опасности в пути. –Живые свидетельства 34 летней практики, в отпор лживых понятий и безжизненных систем о свободе совести и крещении инородцев; – несколько примеров, из тысяч, на выдержку. – Прямой вывод из фактов; – непререкаемые доказательства. – Возрастные и престарелые новокрещенцы. – Влияние христианства на нравы и понятия окрещёных, и влияние их на некрещёных

«Вы требуете очерка обыденной нашей жизни? Как его сделать: все дни похожи, а между тем каждый день – не тот что был вчера!.. На самом краю селения новокрещенцев разбросано в беспорядке несколько конических, крытых берестою юрт; жильцы их крещёные Черновые татары; к ним-то с утра следовало мне зайти. Нужно почасту наведываться, как пребывают в Вере, да и сказать что-нибудь в назидание. Вхожу; (Катчи кельды! – грамотный чтец), шёпотом сказала малютка, сидевшая у огонька посередине юрты. – Эзен-бе́! (здоровы-ли?), приветствовал я их, помолясь перед иконой в передней части юрты. – Эзень!(здорово), отвечала хозяйка. Я уселся на седло близ курившегося огонька; на одной стороне со мною, близ входа, лежал свернувшись телёнок, за ним прижалась собачонка; напротив меня слепая, ещё не крещёная старуха, а возле неё её невестка уже окрещённая; позади их в беспорядке, не живописном, валялись котлы, чашки, ложки и пр. в отвратительнейшей нечистоте. Около их полунагие, выглядывающие исподлобья дети, с закутанными в загад²⁶ ногами. Под образом – кожаные переметные сумы с имением; над огнём на шестках вялилось мясо. – Яхши, амыр, энчу ясаар-ба? (благополучно ли поживаете). Ядыбис (живём) отвечала хозяйка. – Ну, как содержите Св. Веру? не забыли ли молитвы? – Зачем забывать, помним! – А прочитай-ко? – Хозяйка прочитала краткие молитвы. – Хорошо! а в церковь-то ходите? – Ходим-же. – Тут поговорили мы об обязанностях человека к Богу, к ближнему, к своей душе; привелись примеры из учения и жизни Спасителя и Св. Его Угодников... Некрещёная старуха слушала внимательно и, казалось, с участием. – Ведь надобно же и тебе креститься, как думаешь? спросил я. – Иок мень крескэ тюшпесим (нет! не буду креститься)». – От чего же? ведь ты сама знаешь, как будет плохо, куда пойдешь, если умрёшь некрещёная? – «Знаю, в огонь; так что ж? Я сама буду дьяволом, с родными». – Что же хорошего; ведь это бесконечная мука. А если уверуешь в Иисуса Христа и окрестишься, будешь в вечном блаженстве, во свете Божием. – Старуха сильно озлилась. – «Не говори мне о Боге, – закричала она, – а не то выгоню!» – Полусогнувшись, в дверь влез какой-то некрещёный. – Эзень, сказал он, присаживаясь к огоньку. – Эзень, отвечала хозяйка. – Молчание. – Они накладывали свои трубки; раскурив свою, хозяйка подала гостю спрашивая: – не табыш бар? (что нового). – Табыш иок (нет нового ничего), – отвечал он, принимая её трубку и подавая ей свою, тоже раскуренную. – Молчание. – Чрез несколько минут трубками опять разменялись и вслед за сим начались новости. Гость уверял что зайсаны велели собирать с народа недоимку. – Для чего, – спросила хозяйка, – когда нам известно что, вся подать была собрана? – Вся-тο собрана, а это для гостинца; Казандык ездил к зайсану Корту, видел кафтан, выхлопотанный ему исправником; так вот и нужно за это подарить, стало быть велено со всех собрать недоимку. А демичам приказал говорить народу, что деньги нужны зайсану на проезд к большому начальнику, чтоб хлопотать за народ. – Такие-то рассказы льются из юрты в юрту потоком, перебегают долины и горы и облегают Алтай быстрее ветра!.. Входили и другие гости. – Мы кончили, как начали, молитвой.

«Сегодня выйти вряд ли удастся: с утра и дела и народа много дома. Занимаюсь письмоводством, о. Миссионер тоже пишет; вы, пожалуй, думаете, что у нас, в глуши, нет чернил, перьев и бумаги? Э! да ведь и мы чуть не канцелярские чиновники!.. Пишем, пишем, а народ приходит, нужно каждого выслушать, помочь, чем можно, хоть добрым словом; у всякого своё горе, свои требования, объяснения, беды, жалобы. Вот набралось уже с десяток этих душ, и здесь как в столицах, тоже скорбящих по своему, озлобленных и, требующих помощи Божией! Новокрещёная, слепая, Софья, с провожатой малюткой девочкой, просит насущного хлеба. Слава Господу! есть, выдали меру ячменя. Семидесятилетний Олушка, в лохмотьях только местами покрывающих иссохшее тело, питаемый тоже Миссиею, говорит о тощем желудке и нагой плоти. Помогли и тому и другой, чем было можно. В уголку жмётся мать с грудным ребёнком, всё лицо которого занято сильным рожистым воспалением; на лавке тяжело дышит здоровый детина, весь разбитый лошадью. Оба осмотрены, перевязаны; обоим даны гомеопатические лекарства, эти истинные благодетели инородцев, которые не читая аллопатических поношений и осмеяний гомеопатии видят на себе истинно чудесные действия её ежедневно! – Данило! тебе что, и что это за ребёнок с тобою? – «А вот, батюшка, я за большим советом. Это сын моего покойного некрещёного брата. Знаете, по нашему обычаю, вдову должен взять за себя оставшийся брат, ну, и дети и имение ему же, стало быть, мне. Я крещёный, жена есть, другой взять не могу; вот я говорю вдове: даю тебе свободу, выходи за кого хочешь. Если не захочет, то я буду кормить её; сына же её принадлежащего мне, матери отдать не хочу, если она выйдет за некрещёного; беру его под свою опеку, потому что мой долг перед Богом, чтоб и он был крещёным. А чтоб она знала, что я за имением не гонюсь, хотя имею полное право распоряжаться им, то готов при обществе описать его, и обязуюсь передать вполне племяннику, когда достигнет совершеннолетия. Но жена брата в связи с некрещёным, хочет выйти за него и спорит об имении. Сторону её держат некрещёные зайсаны, подкупленные любовником. Как быть? что посоветуешь? Сильно не хочется оставить мальчика-то некрещёным; брат перед смертью хотел и сам креститься, да жена не допустила; а за имением я не гонюсь. Реши, как делать?» – Желание твоё, Данило, очень хорошо; племяннику твоему лучше попасть в твои руки, нежели к некрещёным; но миссионеры решить и утвердить этого не могут, а совета нашего некрещёные не послушают. Сходи в новокрещеное общество и скажи им, от нас, чтоб они разобрали дело по вашим обычаям, если действительно жена и сын умершего брата должны принадлежать тебе, то пусть напишут от себя бумагу к некрещёным зайсанам и пошлют с нарочным. Если их не послушают, тогда обратись в Земский Суд. – «Ой! ты батюшка! Куда нам в Земский Суд! Да это такое, что я с плачем откажусь от племянника, и от доброго дела, и от вдовы брата, и от всякого самого богатого имения, – а уж ехать ни за что не поеду!» – Ну, с Богом! иди себе; что делать не знаю! Помолимся, подумаем и постараемся нельзя ли будет как-нибудь уладить; всё в воле Божией! За Данилой явился другой проситель, с новою историей. Некрещёный Самайло²⁷ рассказал нам нечисто-русским языком: «Был я эсаулом, (второй после волостного старшины),·любил судить справедливо и не давал старосте обижать народ; за то и не мог устоять; по проискам меня сменили, я и не гонюсь, мне теперь спокойнее. Но вот что, у покойного родственника, новокрещенца из наших, купил я скота на несколько десятков рублей, деньги все честно уплатил, частью при свидетелях, частью без них. Вдова стала требовать долг, говорит, будто я ничего не отдал; а старшины, за неудовольствие на меня, сильно поддерживают её. Ну, чтоб не быть греху, я заплатил во второй раз; убыток этот сделался для меня разорительным. Упроси новокрещёную отдать мне моё назад, а я буду креститься». – Трудно, – отвечали мы, – даже и обнадёживать тебя невозможно. Если желаешь ты креститься, то крестись не для выгоды, а для спасения души; крестись, не имея в виду ни малейшей помощи в твоём деле; вот, обдумай-ка это? Приди сказать, что на сердце у тебя будет; а в деле мы тебе не помога. Между тем толмачу было сказано навещать Самайло почаще и в разговорах располагать его оставить дело, забыть обиду и потерю, а креститься бескорыстно; принять это таинство, как драгоценнейшее всего на свете, которого ничем купить нельзя, но которое само даст спокойствие и отраду, а за гробом вечное блаженство. Не долго времени прошло Самайло опять явился? – Ну, что думаешь? – «Да что думать-то? Хорошо мне очень было слушать-то об Истинном Боге; а когда М. (толмач) рассказывал о Плакиде, то сильно захотелось и самому быть крещёным; – да теперь не могу. Жена мне никогда не прекословит, а всё же нужно посоветоваться с нею; слова верного дать не могу, чтоб не сделаться обманщиком. Месяца чрез два приду; но крест теперь же наденьте (оглашение) на меня».

– Смотри! чтоб не обманул тебя дьявол? ― «Нет, не обманет, за крест держаться буду крепко». Действительно он устоял. Месяца чрез два, после приготовления и испытания, он был окрещён, причём хотя и скорбел от убытка, но по совету нашему согласился уступить часть. Куда! подстрекаемая своими вдова и слушать не хотела, хотя неосторожно созналась нам прежде, что может быть муж и получил всё, да ей не сказал. – Нечего делать, объявили крещёному, чтоб ждал награду только в будущей жизни... – Хорошо, сказал он женщине. – Бог с тобой! прощаю все, пусть там рассудят нас!» Она смутилась видя его спокойствие, и сама склонилась возвратить более половины. От идолопоклонки и этого ждать было трудно... Не оберёшься всех таких дел; не перескажешь. Вот вам одна сторона обыденной жизни нашей...»

А вот черты жизни ездовой. – «Великий пост; назначено отправиться вёрст за сто, в сел. Кылташ, к недавно крещёным кумандинцам. Мы собрались, с толмачом Михаилом, новокрещенцем, мальчиком лет 15-ти, запаслись сухарями и чем случилось, на неделю. Две тощие лошадёнки, гуськом, потащили узкие салазки. Погода благоприятствовала; но на расстоянии двадцати вёрст внезапно изменилась. Нагрянул злейший буран, всё закрутилось, закуталось в белый мрак!.. Едва, едва могли мы добраться до ближайшего селения, на ночлег. К утру постихло; пустились далее. Путь наш лежал вне гор, т.е. без дороги, по засыпанным глубочайшим снегом пространствам, где мы в целый день протащились едва ли 12 верст. К ночи завыл буран, ещё злее, тащиться стало ещё хуже; на душе сумрачно – как в небе; в теле, в голове смута – как в воздухе!.. Господи помилуй! С неслыханными страданиями и усилиями добрались мы, в три дня, до татарского селения, от которого оставалось менее 10-ти вёрст до нашей цели. Небо прояснело, в сердцах у нас повеселело; вот, думаем мы, часа через полтора будем на месте. Но, преглубочайший снег, и к тому же мягкий как пух, не дозволял употребить лыжи, а о санях и думать было невозможно. Сели верхом; – беда! Дороги не было следа; без выбора надлежало шагать прямиком; а лошади тонули в снегу по брюхо; какая возможность сидеть на коне, глубоко бороздя снег ногами? Мы спускались чуть не через шаг, чтоб протаптывать для коней тропинку, сами увязая выше колена; каждая верста требовала более часа. Добрались до ложбины, коней вести не было более никакой возможности; решились отпустить их с возчиком, а сами с котомками на плечах начали спускаться. Что значит, чего стоит уже измученным людям каждый такой шаг, выше колен в снегу, под ношею за спиной?!. А товарищ мой ещё страдал ранами на ногах от сильной простуды. Становилось темно, мы изнемогли телом и духом; думали, что тут белая и холодная могила наша и согревались только молитвой. Но милосерд Господь! Не очень далеко, во мгле, сверкнул огонёк в лачужках новокрещенцев, в беспорядке разбросанных по пригорку; народ на лыжах ещё двигался в аиле. Люди поспешили на крик наш... Мы остановились у новокрещёного, бывшего прежде Камом... Жители здесь на половину крещёные, на половину некрещёные; внешнего различия между ними мало. Женщины у новокрещёных одеваются по-русски, на всяком окрещённом есть крест, в домике у каждого в углу маленькая икона на доске или на бумаге. Кумандинцы обоего пола носят верхнюю и нижнюю одежду из белого холста. Жители здешние окрещены не более как за полгода и очень отдалены от стана; вот почему при этом первом приезде нашем мы не встретили в них того радушья, с каким нас обыкновенно встречают новокрещенцы других селений. Наутро хозяин пригласил всех новокрещёных обоего пола. Выражение их равнодушия и безучастия сжало моё сердце! Вот как важно, как необходимо миссионерам иметь возможность, часто, беспрерывно посещать новых христиан; действовать на них словом и любовию постоянно. Призвав Имя Божие на помощь моему недостоинству я начал беседу. Слушали невнимательно, – шептались, глядели по сторонам, беспрерывно выходили курить трубку... Один из некрещёных, знающий русский язык, помогал нам рассказывать о Спасителе, Господе Иисусе Христе. Но говорить им было тο же, что плыть против потока!.. Кто же из ваших может поставить себя в наше положение даже и воображением? Кто может понять страшную тоску и уныние людей, которые натерпевшись, настрадавшись в пути, встречают чувства столь противные ожиданным?.. Но молитва действует, поддерживает и помогает!.. Мало помалу слушатели начали становиться внимательнее; заметив это товарищ мой воодушевился внезапно; – кто внушал его?... Он начал говорить так от сердца, так просто, умно, увлекательно и для простаков этих так понятно, с такими слезами, что они обратились в слух и внимание, а я невольно прослезился благословляя Господа и вспоминая слова: – «Дастся-бо вам в той час что возглаголати!» Юрта обратилась в церковь; вздыхали, отирали слёзы, слушали каждое слово нежданного 15-ти летнего проповедника, с благоговейнейшим вниманием! Вот они, новокрещёные; каких миссионеров может вывесть из них Бог!.. Более трёх часов протекло в этой беседе; люди разошлись в глубоком раздумье о слышанном. Боже великий, – думал я, – кто там, у вас, в городах и столицах!, сбираясь на многоценные балеты, плясанья, концерты и другие, может быть ещё благотворительные, филантропические, наглядения, потешения похотей страсти, с издержкою на это кругом хоть тысяч по 20-ти в день, не думает положительно, что служит великую службу Богу?.. Скажите-ко им про избушки в диком Алтае зарытые в снегу, потрясаемые бураном; про собрание бедных этих полудикарей в холщёвых мешках, про беседу нашу... О! какая презрительная улыбка, какое глубокое сожаление о невежестве нашем пробежит в их мозгах и сердцах: – «разве это деятельность на пользу общества? – скажут они, разве это утилитарность, прогресс или цивилизация!?» Назначено было в следующий вечер опять собраться. Господи! как стало нам легко и весело! Вся усталь, весь труд позабылись, обратились в радость! В этот вечер учились молитвам и повторяли их, на татарском языке. Слушатели становились с минуты на минуту внимательнее, ласковее и доверчивее. Жена нашего хозяина так затвердила молитвы и историю жизни и страданий Спасителя, что нетерпеливо подсказывала всем другим, забывшим. Она отличалась и особенною набожностью и уважением ко всем правилам; когда все разошлись, Мария передала мне таинственно: – «видела я чудный сон; – а к добру ли, не знаю? Скажи? – В щёлку избушки нашей запал луч света, стал шириться, шире, шире и сделался из него светлый круг. Мне тотчас пришло на сердце, что в этом круге Сам Бог, а я видеть Его, грешная, не могу! Только подумала это, а из света-то слышу голос: – «и ты увидела бы и другим вашим я открылся бы, но вы не соблюдаете постов»! Потешьте кого-нибудь из ваших разумных, расскажите, им это; то-то посмеются! Пробыв тут несколько дней мы оставили новокрещёных в таких чувствах, в таком расположении к слову Божию, лучше каких сердце наше не могло желать! Слава Премилосердому! В обратный путь дорога была хороша. Из последней деревушки оставалось до стана 15 верст, которые мы бодро и весело прокатились на лыжах»...

Весь край, кроме разве северо-западной части, для проездов если не совершенно невозможен, то затруднителен до чрезмерности. Переезды сопряжены с лишениями крайнейшими и с опасностями ежеминутными, с беспрерывным страхом потерять жизнь. Миссионер, с трудом имея только две лошади, обязанный взять с собою иногда на 40–50 дней одних лишь сухарей, отправляется за сотни вёрст; а местами невозможно и думать о каком либо проезде иначе как в самое жаркое лето и то только верхом. Весною же, осенью и в ненастье никакой способ путешествия не возможен. Множество рек чрезвычайно быстрых и глубоких, топей и болот после малейшего ветра, дождя, таянья снегов наводняют все пространства между горами. Зимою же снега доходят иногда до 2-х саж. глубины, и если остаётся какая-либо возможность двигаться, то уже не на лошади, которая вязнет, даже тонет в снегу будто в воде, а только на лыжах, и то когда снег улёгся и окреп, иначе и с ними увязнешь. Но и на лыжах если удобно скатиться с горы, то каково входить на гору, да ещё имея за спиной порядочную ношу? Чтоб дать тень понятия о всём этом, в истине понятном только миссионерам, нужно бы было напечатать книгу случаев, без которых не проходит почти ни одна поездка. Путешествий же отлагать нельзя миссионеру, давшему обет пред Богом; ехать на спасение души не то, что на званый вечер, даже не то, что на службу; там не трудно и промедлить и не быть готовым, здоровым, и исполнить кое-что, кое-как; здесь день промедления – есть может быть вечная гибель души. Там – недовольная мина, замечание, пожалуй даже арест; здесь ответ, по священству, пред Богом, – и суд в вечность!.. Кто способен понимать это, тот может и оценить. Мы привели бы множество случаев, но довольно приведённого выше и здесь помещаемого; он относится к другому времени года. Река, которую обыкновенно переезжают в брод в полчаса, в час, от сильного дождя внезапно прибыла; лошади плывут; повозка опрокинута быстриною; один из двух миссионеров, не умея плавать, утопает; другой, уносимый сам, должен спасать его! Кругом пустыня, глушь, ни жилья, ни души!... Помогает, избавляет только Бог!... В марте начальник Миссии едва не погиб на пути из одной деревни в другую: неожиданный буран разразясь, как всегда, мгновенно и с ужасной силой, завыл и в воздухе закипело, как в паровике; дыханье захватило, в полном смысле слова; в одну минуту за шаг не было видно ничего; ещё 4–5 минут – всякий след и черта были потеряны; кони буквально зарывались в снег по грудь. Ночь набежала, порывы бешеной бури гнали ветер и волны снега с яростью океана, катящего горы волн. Почти полумёртвые, окоченелые, блуждая на авось, погружаясь всё более, в эту пуховую могилу, одни в безбрежном пространстве, путники вдруг заслышали лай собаки!.. И вскоре, сверх всякого чаяния, наткнулись на татарскую юрту!... О! какое благодарение Богу, какая песнь Ему голосом души! С каким счастьем, с какою роскошью успокоились они в потрясаемой как лист и проникаемой бурею юрте; в нестерпимом зловонии, между отвратительнейшей грязи и мириадами насекомых!.. На другой день сюда же привезли найденного полузамёршим новокрещёного, сбитого с коня порывом бури и пролежавшего всю ночь зарытым в снегу. В такие то бураны, в Черни всегда сильнейшие, когда в лесах деревья вырывает с корнями, заваливает ими долины и трущобы, миссионер, крестивший или поучавший где-либо бедных чад, порождённых им к истинному свету, переезжая от места к месту, в узких салазках на паре, редко на тройке, гуськом, тащится иногда 8–12 часов, пять, шесть вёрст; из сожаления к бедным лошадям он должен, по местам взбираться в гору на лыжах; но на лыжах в гору – легко сказать, пробраться же так две, три версты, есть подвиг истинно атлетический. Единственное утешение в этих случаях: пение и молитва, разносящиеся по пустыне. Случается, что и на лыжах нет уже никакой возможности двигаться, как и верхом; тогда беспрестанно сходят с коня, чтобы с понятным трудом уминать для него тропинку, утопая в снегу выше колена. Нередко лошадей отпускают, а сами стараются найти путь в ложбине. Ознакомясь с трудностями миссионерского дела и делания, с борьбами, препятствиями всякого рода, воздвигаемыми природою, людьми и со сложением разных начал и обстоятельств, взглянем, в этом же отделе, на практику великого вопроса мирской заботливости и гуманного уважения к неприкосновенности свободы совести, т.е. на практику крещения малолетних (до 14 лет), как и на насильное, будто бы, обращение возрастных, без сознания с их стороны. Идеологические, кабинетные умопрения и научные разрешения вопросов сих, очевидно питающиеся гораздо более индифферентизмом к судьбе души человека и безразличием в деле Веры, нежели любовию к братии, по завещанию Самой Истины, были всегда существенною причиною чрезмерной малоуспешности наших духовных миссионерств, сравнительно крайне малого числа обращённых и огромной массы ещё ждущих от нас обращения к свету Истины, язычников. Факты лучше всяких рассуждений раскрывают правду дела; из множества их приведём, на выдержку, несколько, для тех благоволящих, которые не задались ещё мыслию прямо отвергать даже и живые факты, лишь бы поддержать лживость безжизненных своих систем.

Прежде всего, повторим неопровержимо доказанное 33-х летнею опытностью, именно: что насильственных крещений не было, потому уже, что они между язычниками идолопоклонниками решительно никаким образом не возможны; что вообще число крещений малолетних всегда было очень незначительно; что обращения и крещения совершеннолетних, возрастных и даже престарелых, вообще же, всегда бывали следствием влияния на них примера жизни и изменения нравов окрещённых их детей и родственников. Переходим к самым фактам.

Земледелец из деревни Барды привел 11-летнего татарина Туваша, сам он не мог остаться в Бийске, как требовали того, мальчик же не хотел и на один день разлучиться с попечителем, который принял и любил его как сына. Как согласить это с продолжительным сроком приготовления? Очень просто: единственным возможным способом, отправить мальчика; пусть будет с его душой что будет! Сделали иначе, уговорили попечителя пробыть хоть три дня; что же вышло? Туваш не знал ни одного слова по-русски, (тут оказалась вся великость пользы переводов на татарский язык), но в нём заявились ревность и духовная переимчивость истинно чудесные, другого выражения употребить не возможно. Он слушал и учился, не отставая от дела до глубокой ночи; это поразило и утешало миссионеров; на другой день – тоже. Он понимал уже всё переданное ему очень ясно и помнил весьма точно. Поздно вечером совершено обычное молитвословие и дано оглашенному имя Алексия к величайшей радости его; во всю ночь он повторял во сне: –крэскэ! крэскэ! бажирып-ядым бирь кутайга́! (креститься! креститься! покланяюсь единому Богу!). На третий день Алексий исповедан, окрещен, сподоблен Св. Таин; Архимандрит начальник Миссии делал вопросы и дал слово разрешения на их языке; ещё день, другой и счастливый, спасённый мальчик с добрым его попечителем отпущены. Что может быть проще, естественнее, понятнее для православного? А дело совершено великое; всякая заботливая регламентация, вся изысканность пунктов повели бы лишь к совершению греха.

«Миссионер-священник при посещении инородцев в христианском поселении Билюле, узнал от хозяина, у которого остановился, что уже около недели, как к нему прибежала из недальней юрты осьмилетняя девочка, круглая сирота; (кто её гнал или сманил?), требуя, чтоб её окрестили; но вскоре явился дядя её и насильно увёл ребенка (удерживал ли кто?). По просьбе тётки, недавно окрещённой, был послан толмач в их юрту, чтоб поговорить с родными девочки; татары узнав об этом увели девочку с её пятилетним братом в лес, а сами ушли; толмач уже возвращался, когда плач прозябших детей открыл их. Вскоре вместо одного крещены оба, по настоянию их и тётки, которой они и отданы на воспитание.

«Девочка, сирота, осьми лет, Путый, жила в юрте дальних родственников близ дер. Верхне-Айской, около Майны, за р. Катунью. Прибежав в деревню, она просила знакомую ей женщину тотчас отвесть её к Абысу (священнику), чтоб окрестили. Погоня родственников была уже тут; они окружили дом христианки, девочка спряталась в подполье; но её должно было выдать бешеным идолопоклонникам. Жестоко высекли, колотили и мучили ребенка, за Иисуса Христа, обещаясь и убить за вторую попытку; это не погасило, однако же, Божественной искры. Через две недели ребенок бежал из той же юрты, к той же женщине и упросил её тотчас ехать в Майму. Они отправились на одном коне, а лёд на быстрой Катуни был уже очень хил и путь по выступившей воде чрезвычайно опасен; Господь сохранил их! Окрещёная Мария провоженная миссионером до Катуни, ещё более опасной, в виду его благополучно переправилась; чрез несколько дней он нашёл её у доброй женщины за прялкой. Чтоб не стеснить, будто бы, свободы совести этого ребёнка и согласия родных, столь сильно необходимого тут со стороны идолопоклонцев, не следовало ли снова, самим уже миссионерам, выдать бедняжку этим варварам, на новое истязание и может быть на убийство?! Однако же гуманность новейших печальников о достоинстве человеческой свободы требует именно этого! Слово Спасителя – «Истина свободит вы»! – осталась за штатом их учения».

«Возвращаясь из главного стана, Улалы, свящ. миссионер крестил в Кузедеевском улусе десятилетнего мальчика, Чермошка́. По духовному стремлению, возбуждённому в нём спасительною благодатию, это был не ребёнок, а бодрый и смелый муж. Когда, не смотря на его просьбы, слёзы и сильнейшее желание, родители-язычники, конечно и не без побоев, стращали, что сами будут его крестить в проруби, пока не заморозят, а если он останется жив, то угонят в дальний Алтай навсегда, и требовали чтоб он покинул и мысль о христианстве, мальчик безбоязненно объявил, что не покинет её, а твёрдо намерен креститься! Точно, он сыскал себе путеводителя, (легко ли всё это, ребенку, в Алтае, между дикарями-родителями в кругу таких же людей?), прибыл с реки Мрасы за 160 вёрст, наставлен, окрещён во имя Ермолая, и оставлен в миссионерском училище, ибо не знал ни слова по-русски. Что бы послушать сознания и совета, т.е. согласия его родителей? Кто же, не насиловал, а усиливал волю мальчика, если не Сам Бог?..»

«Другой такого же возраста дитя, Такенай, пришёл из трущоб Черни, за 250 вёрст, один, на лыжах, чтобы требовать крещения! Разве это не удивительно?»

«Начальник Миссии прибыв в дер. Мыюту, за 150 вёрст от его местопребывания, Улалы, узнал, что уже более месяца его ждёт тут калмык Ээбаяк, 13-ти лет, чрезвычайно малорослый. Недавно осиротев, он приютился на р. Урсуле у некрещёного родственника, жена которого била мальчика на смерть, и пробивала ему череп, чему остались следы. Полунагой, избитый, без пищи, без дороги, на авось, горами и лесами он бежал под охраною провидения. Причиною зверства калмычки было то, что Ээбаяк услышав от крещённых об истинном Боге, Вере и Кресте, получил неудержимое желание креститься и начал сам делать кресты, из всего, как умел; он ставил те кресты везде и пред ними мысленно покланялся христианскому Богу! Что это? насилие или сознание совести, духа? Когда ему долго не случалось возможности исполнять это, то становилось невыносимо скучно; он убегал в лес и там тайно занимался любимым делом; женщина ловила, заставала мальчика, била, терзала его и, выхватывая большой нож, который калмыки мужчины и женщины всегда носят на опояске, обухом пробивала ему голову. Когда раны начали подживать, он, помолясь в лесу, бежал в ту сторону, откуда обыкновенно выезжали крещёные. Не зная пути, мальчик блуждал по лесам и горам 11 дней, питаясь только кореньями трав кандыка́ и сараны́ и утешаясь крестом да молитвой, творимой как умел. На 12-й день он попал на дорогу к Мыюте и ушёл бы в Улалу (ещё за 100 вер.), если б ему не сказали, что сюда ждут начальника Миссии. Ээбаяк не отходил от него ни на шаг, в неописанной радости вился около него, как самый нежный сын около отца, следовал за ним повсюду. Он учился с чрезвычайным вниманием и быстротою; ясно и скоро понял и затвердил огласительное учение и молитвы, так что дорогою учил уже других. Ээбаяк (в крещ. Андрей) один из лучших новокрещенцев; кроткий, послушный, ревностный и воздержный любитель уединения. Как бы, казалось, не оставить его, по несогласию родственницы, калмычки, при ней, под влиянием её нежных попечений и просветительной свободы её совести; оно вероятно было бы рациональнее».

«Вот ещё факт такого же стеснения воли детей Миссиею. В одну из поездок начальника её, были оглашены три сироты: Кечегей (девочка 6-ти лет, София); её брат Тутувай (3-х лет, Иосиф), и Тюзюнек (девочка 5-ти лет, Наталья). Родители их, кочевавшие при дер. Черге померли от горячки; невыразимо грязные юрты и беспрестанное обращение с идолопоклонниками для маленьких сирот, уже оглашенных, было и бедствием и постоянною опасностью; из христиан же кто мог согласиться взять к себе малюток, только стеснивших бы тесный уже быт и требовавших призора и содержания? Должно удивляться как они не погибли, скитаясь или не были растерзаны скотом? Боясь ответственности и ещё более желая отделаться от нищих сирот, крестьяне уговорили малюток отправиться к начальн. Миссии, который принял их в свой дом. Приучаясь жить по-человечески, под материнскою попечительностию его жены, которая была их наставницею, они вышли премилые дети. Все беспрерывно просили о крещении, хватали за руки Миссионера и повторяли: ― «Атай! касян крэскэ тюзедым! (отец! когда я буду креститься?). Наиболее желавший, Иосиф, в 1845 году заболел, а потому прежде других окрещён, приобщён и вскоре скончался. Другая научилась грамоте, Закону Божию, окрещена и выдана за новокрещеного же. При этом открылось, что у них есть старший брат; узнав, что сёстры его живы и благополучны он тоже принял крещение. Так были приведены к Богу четыре гибнувшие души».

«В Майме был крещен 13-ти летний калмык Тюкпень; он пожелал возвратиться к принявшему его раскольнику, близ которого, верст за 400 от Миссии, жила некрещеная его мать; узнав, что это не дозволяется он тотчас согласился остаться при Миссии. Мысль сделаться христианином сильно заняла его на одиннадцатом году и, скрывая её он, для удобнейшего исполнения в будущем тайного намерения своего, уговорил свою мать поселиться, далеко от прежнего места, близ означенного крестьянина дер. Уймона, внутри Алтая, потому лишь что крестьянин этот чаще других выезжал в Русь; мальчик трудолюбиво и безропотно работал у него два года, только с тем, чтоб он отвёз его в Миссию креститься! Если эти и подобные примеры (а их множество), детей так осторожно, обдуманно, стойко, ревностно ведущих, иногда несколько лет, презирая опасности и устраняя все препятствия, дело совершения святого замысла, не доказывают сознания совести самого ясного и воли самой сильной, при которых искать уже ничего другого не для чего, ибо всё другое было бы лишь насилием воли и извращением совести, то трудно и придумать, какие свидетельства могли бы быть очевиднее этих?.. Это вместе доказывает ещё, как богата жатва и как был бы обилен плод её, если б делателям не препятствовали, а напротив того способствовали всеми возможными средствами. Новокрещенец этот, Иван Соколов, добрый христианин, примерный домохозяин и земледелец в сел. Кебезени. Он перевёз к себе свою мать и не только её, но многих убедил быть христианами, за что благодушно претерпевает, во имя Христа, ругательства и побои от некрещёных».

«В одном из станов Миссии был окрещён косноязычный калмык, мальчик 10 лет, Бюрюгош, (назв. Василием); мать его была крещена не задолго пред тем и не неволила сына; но он, видя её спокойствие, перемену нрава и превосходство жизни после крещения, сам просил креститься и согласил мать взять его от дяди; этот, желая удержать мальчика, объявил, что скоро будет креститься сам. Со временем ложь открылась, и мальчик был окрещен по собственному настоянию и по желанию матери. Василий научился русскому языку, Св. Истории, Катехизису; приобвык к прививанию оспы, к земледелию; завел хозяйство в Улале, и как добрый христианин покоит престарелую свою мать. Не утешительно ли это? Так дело Миссий спасает, возрождает, утешает, поддерживает все возрасты; но кто же у нас утешал и поддерживал Миссию?..»

«В Улалу прибежал из ближних юрт татарин Чульчук лет 10-ти, требуя тотчас креститься и не выдавать его матери, которая, по его словам, должна была вскоре явиться. Он рассказал что «прежде и она решилась креститься, теперь же не хочет, не знает почему. На вопросы, почему же он сохранил намерение, когда мать, старее его и опытнее, отказалась от него? Мальчик совершенно сознательно отвечал: – «потому, что вера наша дурная, все у нас знают это; жертвы приносят дьяволу для того чтоб откупаться от болезней, от смерти, от потери скота; а все хворают, умирают, скотину всю прокамлают (перережут на жертвища), разорятся, – вот и вся польза! Кланяются как богу болванам и куклам, которых сами делают; мажут их кровью, – вот и вся вера! Мы знаем, что крещеные веруют и молятся Богу Истинному, живому, Творцу неба и земли и всего; так я от них слышал и так мне глубоко верится самому; а потому хочу непременно креститься». – Хорошо, что ты знаешь это, – сказали ему, но ты не знаешь ещё того, что Св. Крещения нельзя искать ни для каких выгод, ни для каких удобств на земле; нужно тебе понять, что оно ищется и даётся только для того, чтоб в этой жизни хоть нищетою, горем, бедами и безропотным перенесением их, приготовить себя к получению блаженной и бесконечной уже жизни там, со Христом. И этот, привычный способ действий, опять, пожалуй, не насилие ли над малолетним со стороны Миссии? «Да я так и хочу!» – отвечал он твёрдо. Явилась разъярённая мать. Чульчук заперся и на неистовые крики её у окон, не отвечал; когда она поуспокоилась, он вышел к ней сам, кротко напомнил ей собственное намерение её креститься, слёзно уговаривал её, и она тоже весьма спокойно начала упрашивать его возвратиться домой. На решительный отказ, она стала угрожать побоями, потом плакать, метаться, беситься; истощив все средства она вдруг схватила его за руки и бешено потащила... Он успел высвободиться, заперся опять в комнату, и долго, долго, из окна уговаривал её так, что тронул чёрствую душу идолопоклонницы. Она дала слово креститься, но не ранее как через год, когда устроит свои домашние дела; после чего отправилась домой, уже совершенно спокойною. Действительно, через два года она окрестилась и живёт с этим сыном, Иоанном, в Майме. Пусть любой драматург изложит эту чрезвычайную драму, между сыном и матерью, пусть украсит её всем искусством, всею поэзией, всем блеском её. Позволено крепко сомневаться, чтоб она понравилась зрителям – судьям! Движитель её, как и развязка, –добродетель внушаемая Богом и благодатное торжество крепко возлюбившего её над, страстью истекающею из других начал, – а это устарело, – это холодно, тут главное дело принадлежит Истине и добродетели, а не лжи и пороку; условие не распаляющее ума и не трогающее плотских чувств, заменивших духовные; – не принимается, не понимается!.. Но разве от того дело само по себе не останется всё-таки чудесно-прекрасным, а эта Истина – всё-таки Истиною, как та ложь ложью; это спасенье – всё-таки спасеньем, как та погибель погибелью?.. Мы, со своей стороны, с невыразимым участием созерцаем эти драмы, совершающиеся в глуши, в пустынях, между полудикарей; драмы глубокие по вечному смыслу их великой простоты; благие, дивные в скромной развязке их. Пусть совесть здравомыслящего христианина сравнит их с теми, которые в обширных и кичащих новейшим просвещением центрах, скрывают, под шумихой обстановки и вычурностью наряда, пустоту и ложь созерцания, грязь страстности и преступное безумие мысли».

«Две маленькие калмычки, Уулчак, 9-ти и Бильбезек 10-ти лет, узнав многое, от крещёной сродницы, о Вере и жизни христианской, согласились между собою принять крещение. Они тайно ушли, Уулчак от некрещеного отца, а Бильбезек от некрещеной же матери, в ближнюю дерев. Солоновку, к крестьянину Жаркову, проведав, что он готовится ехать в деревни близкие к Улале, (около 170 в.), и склонили его отвезти их в тамошний стан, где и были оглашены; первая названа Надеждою, а вторая Верой. Крестьянин хотел везти их обратно, но девочки, узнав, что нужно учиться и что окрестят их не скоро, просили чтоб их оставили до приезда родителей; эти же услышав, что дети их уже окрещены при Миссии, не торопились. Прошло около года, отец Уулчаки умер, мать Бильбезеки вышла замуж; оглашенные продолжали учиться Закону Божию, грамоте, рукодельям, а с весною явились их родственники. Узнав только тут, что девочки ещё не крещены, они стали требовать их и обратились к находившемуся тогда в Улале заседателю Бийского Зем. Суда Г. Старченкову. Он вызвал и родственников и девочек, которые упрашивали оставить их тут, уверяя, что они душой христианки и у язычников, которые им теперь не родные, жить не хотят и не будут. Заседатель отправил их назад в Миссию. Вскоре прибыли другие родственники, два родные брата девочек, оба по 18 лет, чтоб креститься самим, желая быть в одной Вере с сестрами, о которых просили, чтоб не отдавать их никому; не много прошло времени когда и мать Веры с мужем приняли крещение. Таким образом две маленькие девочки, настоятельным желанием креститься, при благоразумной невыдаче их Заседателем родственникам их, привели к обращению в христианство четырех возрастных. Впоследствии две девочки отданы в замужество, за христиан инородцев».

«Вот ещё замечательный пример твёрдости намерения 12-летней девочки. По десятому году она многое узнала от христиан, полюбила всё, что слышала, стала сближаться с крещёными и всё более утверждалась в запавшем в её сердце намерении быть христианкой. В маленькой головке этой перешло множество планов как бы устроить дело, чтоб тайно уйти в Улалу из отцовского стойбища? Болезни и смертность царствовали тогда между инородцами, а вследствие их отвратительное, раздирающее душу Камланье было в беспрерывном ходу, с бессмысленным подчиванием безобразных болванов, зловонных, обрызгиваемых бозо́, кровью терзаемых животных и пр. Зрелища эти окончательно утвердили девочку в решимости скорее исполнить свою мысль. Расстояние от юрты её отца, до Улалы было не значительное по Алтайски, около 40 в.; но она не знала дороги, а нужно было переправляться чрез быструю Катунь; потом страх преследования неминуемого и наказания строгого, жестокого, удерживал её. Молча выжидала она, чтоб кто-нибудь из инородцев проехал в Улалу чрез их селение, и дождалась. Из Мыюты отправлялись туда люди, которые и взяли её. Боясь приезда отца она просила быть окрещённой немедленно; но её огласили и успокоили растолковав, что отец не может препятствовать Святому её желанию спасти свою душу, что веровать в Бога Истинного или в болванов есть дело собственного избрания и воли каждого человека и что никто насиловать его в этом не может; но что во всём прочем она неизменно должна быть покорною отцу; а потому после крещенья должна возвратиться к нему, если он потребует; терпеть от него всё, до жестоких побоев, до крови, до смерти – уже за Христа, Который Сам утешит её, как Всемогущий и бесконечно Милосердый к любящим его истинно; Сам обратите всякое её горе и муку в сладость, и наградит её здесь и там. Всё это было принято девочкою в глубине сердца, с тою горячею Верой, которою инородцы наши воистину удивительно богаты. Девочка спокойно училась, молилась; зрела духом. Через год явился отец и как ему сказали что дочь его уже вполне христианка, но должна жить где он захочет, то он сам оставил её в Улале у одного из сродников, прося Миссию, по бедности этого человека, помогать ему пропитанием и кое-каким пособием. Следовательно все устроилось счастливо; но почему? – потому лишь, что калмык не знал, что дочь его ещё не крещена; если б это было известно ему, он ни за что не изъявил бы согласия, увёз бы её с собой и без малейшего сомнения не обошлось бы дело без настоящего калмыцкого наказания. Она была окрещена и в последствии выдана за христианина в сел. Смоленское».

«Новокрещенный, Бийского округа Кузенской волости дер. Сары-Копись, Афанасий Ив. Жарков (в язычестве Саксаяк), так рассказывал о своём обращении. На десятом году жизни ему случилось слышать близ их кочевья, разговор о. Архим. Макария, с татарами об Истинном Боге, невидимом, Создателе неба, земли, всего что существует; о Боге, который всё содержит, всем управляет, всегда жив и всему даёт жизнь; о Боге вечном, Едином, безначальном! Другого Бога не было, нет и быть не может; идолы их, души умерших и дьявол, – не боги; а без воли Божией сделать человеку ничего не может и дьявол, если человек будет сам призывать Бога, молить его о помощи и твёрдо в неё верить. Он просил слушателей рассудить самих, могут ли болваны, тряпки, а так же души и эткера (злые духи), есть и пить?.. Бог гневается на безумное камланье, на отвратительное мучение и терзанье безвинных животных, на это изведение множества полезного скота, что составляет великий грех, ибо Бог милует не только людей, но и скотов. Такие жертвы мерзки Богу, он надобности ни в них, ни в чём не имеет, как Владыка всего. Людей он любит и желает, чтоб они Его знали и любили как Единого Истинного Бога, превыше всех и всего; потому что за эту любовь им дастся вечное блаженство в царстве небесном»... Сильно тронули и глубоко запали в душу Саксаяка все эти речи, он помнил их слово в слово, твердил и стал целые дни и ночи размышлять, с чего могло взяться у них, что болваны деревянные, кожаные, берестяные и из тряпок, болваны которые их же руками делаются, и всё же остаются болванами, дубинами, – почитаются за богов; что им молятся, у них просят того и другого, от них чего либо ждут?.. С этой поры возбудилось в нём невыразимое отвращение к их суеверию, и чрезвычайное желание узнать о христианстве всё что можно. Но он не имел с кем посоветоваться и не смел никому довериться. В это время сильно занемогла его мать; отец стал приносить жертвы Эрлику и еткерям почти ежедневно, чтоб выкупить её от смерти. Двенадцатилетнему Саксаяку было невыносимо больно видеть ручьями лившуюся кровь, страшные мучения животных, которых отец его резал, истребление даже и любимых лошадей, до того, что он сам оставался уже нищ, и всё это без пользы. Нестерпимо стыдно было ему видеть как отец угощает кровью и мясом болванов и кукол им же сделанных, кропит их, мажет кровью, а его заставляет кланяться этим вонючим, отвратительным Катеринкам²⁸. Он решился, во что бы то ни стало, бежать от отца и непременно креститься, особенно если мать не выздоровеет. Мать умерла; он ушёл в дер. Барду за 25 в.; днём укрывался в лесу и в стогах сена; ночью шёл. Отыскав в деревне знакомого, грамотного крестьянина, он уверил что отец послал его на заработку и вместе просил учить его христовой Вере. Вскоре отец отыскал сына, много бранил, упрекал ему побег, грозил; но как сам остался совершенно нищим от камланья и его содержать не мог, то оставил его жить у того крестьянина. Научась началам Веры и молитвам, он был окрещен под именем Афанасия и поручен крестному отцу, у которого жил до совершеннолетия. По смерти отца крестный женил его, устроил его быт и он оказался прекрасным хозяином. Афанасий сделался христианином отличным, превосходным земледельцем, звероловом и пчеловодом среди Черни, покрытой густыми хвойными лесами. Между кочевых некрещеных одноплеменников живя оседло один, он без усилий, примером своей жизни, распространил вокруг себя свет христианства и возбудил других к принятию истинной Веры. Всех новообращенных, до построения для них домиков, он братски принимал к себе, был их руководителем, учителем правил христианской жизни на деле, домоводства, земледелия, огородничества, пчеловодства и необходимых для оседлого быта рукоделий. Так составилась при его заимке (жилище), в 1862 г. дер. Сары-Копша, около десяти домов с 17 душ муж. и 21 женс, пола; Афанасий в полном значении основатель деревни этих новых христиан, и истинный учитель, отец и благодетель их. Как же не отрадны такие явления, и где в самых населённых центрах укажут нам самого деятельного утилитария и гуманного прогрессиста, который бы совершил что-либо, в духе и деле столь полезное, как совершённое этим некогда полудиким мальчиком в глубинах лесов северного Алтая? Слава Богу!.

Довольно и этих примеров, они говорят за себя сами; их можно бы было напечатать целые книги.

Из фактов этих выводится, что когда идолопоклонники моложе 14 лет обращались в христианство, в них постоянно заявлялась Вера самая живая, а с нею и то убеждение, при котором пренебрегались все трудности, опасности, угрозы бед, мучений и самой смерти. Мы, православные объясняем это очень просто, потому что видим прямо это влияние Благодати Св. Духа на сердца ещё невинные по естеству, на нравы еще не растленные, не закалившиеся в грязи суеверия, буйной страсти и скотственности. Будто при тех же действиях; влияние истины на сердца детей и образованного общества принесёт не те же плоды?.. Кто пожелает, может объяснить и понаучнее. Христианское учение заслышанное, потом узнанное, понравившееся сердцу, – а не нравиться оно само собою не может, – привязывает. Дети уже расположенные так, видят домовитость новокрещенных, их хозяйственную, тихую, чистую в сравнении с идолопоклонниками жизнь; их нрав мягкий, снисходительный, их ласковость; всё это может ли остаться бесплодным в впечатлительных сердцах их? Напротив того, это постоянно действует на всех язычников, но на детей несравнимо сильнее, нежели на старых и закоренелых. Они начинают понемногу сознавать глупость, гадость, безобразие, грязь, отвратительных сцен и жестоких мерзостей их идолослужения и скотоподобного быта. Сравнивая это со служением и обрядами в посещаемой ими Церкви Православной, вспоминая как само звёздное небо наводило их на мысль о силе, славе, величии Бога небесного, они движутся, не пытливостью плоти, а благодатным любопытством к узнанию Веры христиан и понятий их о Боге. Вместе с непреодолимым желанием этим, благодать порождает в них внезапное и неотразимое омерзение к обычаям и жертвищам идолопоклонства; омерзение вскоре переходит в большей части из них в ужас, постоянно выражающийся тем, что когда их насильно заставят кланяться идолу, то им после становится страшно взглянуть на небо; а между тем они не боятся же ни истязаний, ни опасностей и смерти, лишь бы бежать из дома к христианам! Но замечательнее ещё этого чрезвычайно знаменательного ужаса, их стыд, как чувство весьма тонкое, прямо несродное дикарю; они стыдятся, краснеют глядя на христианина! Совесть детей более чистая, природный смысл, менее сбитый и затемнённый, наделяют их и силою воли к познанию Бога поистине удивительною; они так сказать рвутся напролом, чтоб выбиться из скотственной жизни родителей и опекунов. Это семена бросаемые Богом для принесения плода Ему приятного. Неужели исторгать их, по каким бы то ни было соображениям науки или политики? Право веровать есть право совести и духа; а совесть есть закон не человеческий, но Божий, напечатанный в сердце. Дух ищет Веры истинной; закон человеческий, гражданский может, пожалуй, вместо её искать веры условной, предпочитать ей философствование времени и регламентации им измышленные. Но если плотское рождение не даёт права на лишение жизни телесной, как же может оно дать право на отнятие жизни духовной, вечной, даруемой посредством Веры и возрождения водою и Святым Духом? Если по закону дети освобождены от повиновения, против совести своей, не только опекунам, но и родителям, когда требования их противозаконны, особенно в том, что требует собственного рассуждения и воли детей, то как же желающий быть христианином ранее 14 лет, может быть лишён, волею родителя, опекунов или кого бы то ни было, этой высочайшей свободы? Церковные уставы, – плод глубочайшего знания природы человеческой, – семилетнего считают уже обязанным очищать свою совесть таинством покаяния; из этого следует, что в семилетнем уже признаются совесть и воля, и возможность свободно избирать ими, (когда наука, философия ещё чужды), доброе или злое, а стало быть признаётся и необходимость нравственной ответственности за свои поступки. И кто же из мудрых мира доказал, что дети не дадут ответа пред судом Божиим? что они будут судимы за поступки только после 14 лет? Этого нет ни в слове Божием, ни в учении церкви, ни в здравом смысле; никакой психолог не может ни на чём утвердить, ничем доказать это... Разве дети не сердятся, не делают худое или хорошее, не сознаются, не рассуждают, не стыдятся, не познают в мере своих сил? Если их обличает и судит собственная совесть, то Бог тем более! Как же лишать их возможности удовлетворить требованию своей совести примиряться с Богом? Как подавлять, каким либо правилом, самое высокое и спасительное стремление? Как отнять самую драгоценнейшую и чистейшую свободу, и подчинить всё это чужой воле, н.пр. дурного учителя, еретика-воспитателя, а тем более дьявольски злой воле язычника, связанного волею отца лжи, исконного врага человечества и Самого Христа?...

Но от детей если обратиться к совершеннолетним всякого возраста, к самым даже престарелым, та же благодать, прямо очевидная, проявляется и в их стремлении к принятию Св. Крещения, когда, – по выражению их, – «пришло кому время». Как же не способствовать Миссии; как же оставить её изнывать без средств или затруднять её дело, мешать ему?.. Что бы ни говорили, тут причина может быть только одна, полнейшее равнодушие к Вере, т.е. неразумие, незнание, непонимание её, – прямо: безверие. Но откуда же и как может оно взяться в порядках и постановлениях государства Православного?..

Между возрастными сколько примеров всевозможных так сказать способов или путей, то самых простых, то самых сложных и чудных, которыми промысл Божий ведёт инородцев к спасению? Так напр. жена, в злобе на мужа, прерывает с ним всякое сношение, идёт в стан, принимает Св. Крещение, и вдруг одумывается: – «христианину быть в вражде и злобе великий грех!» Она возвращается к мужу и сколько была прежде сурова и злобна, столько же является кроткою и дружелюбною. Она уговаривает мужа, – и вот, они оба христиане! Многие пожилые отыскивают новокрещённых детей, от них внимательно учатся первым понятиям и молитвам; их берут себе водчиками в стан, и в трудных местах или дальнем пути заботливо носят их на руках. Все на вопрос: – как же ты вздумал креститься? – отвечают: «Бог мне вложил вдруг такую хорошую мысль!» По совершении крещения все постоянно говорят: – «теперь на сердце весело». – «Как же не быть весело, – говорят другие,– и весело и бодро; теперь Курумес (злой дух), не может надо мною ничего сделать; Бог мой, Иисус Христос, его прогонит». С каким трудом, тайно от своих, заучивают они молитвы, устно, отрывками от крещеных собираемые. Ещё при Архим. Макарии, мальчик, (в последствии толмач М.В. Чевалкин, из телеутов, уходил тайно на гору, узнавал от других азбуку, букву по букве, и в первый раз явясь к о. миссионеру взял Евангелие и стал читать. Потом в возрасте, с семейством отлично благочестивым, он вёл жизнь совершенно Назорейскую, всю состоявшую из молитвы, уединения и занятий; – кем-то подаренными красками дочь его раскрашивала самоучкой иконы, а он усердно содействовал обращению весьма многих. Однажды, на Чемальских высотах, нашли полуизгнившего от страшных ран несчастного, брошенного своими родными и друзьями; никто не смел приступиться к нему боясь заразы. Миссионеры на носилках принесли его в стан, омыли язвы телесные и духовные и тихо, не смотря на ужасные страдания, без ропота, под напутствием о. Смарагда, не отходившего от него, повторяя кротко: – «Господь наказал меня за грехи; слава Ему! Аллилуия, Аллилуия!» – он отошёл в вечность. Как часто при желании напр. хозяйки принять Св. Крещение, на неё накинется всё семейство; муж грозит едва не убийством, остервенелая старуха мать, испускает проклятия и хулы, останавливаемые только крестным знамением и всесильным именем Иисуса; зверообразные дети ревут, кусают руки матери, демонским сценам нет конца! Но мать тверда в намерении, ничто не страшит её, не совращает с указанного Богом пути; она принимает крещение. И вот не проходит полугода, как муж, мать её и дети, тоже окрещены! Принимают Св. Крещение и 90 летние, к.напр. чудак живший в одной хижине с о. Мис. Смарагдом, который, по любви все превозмогающей, и объяснялся с ним, как не мог бы ни сделать этого, ни вытерпеть старика никто; тут употреблялись знаки, намёки, слова русские и татарские, и сожители всегда понимали друг друга. Старец страдал болезнью подражания, он повторял всякое слово громко сказанное, всякое быстрое движение перед ним совершенное. Приемлют Св. Крещение не только 90 но и 105, и 110-летние. Последний из старожилов Улалы служит примером как для спасения душ никогда не поздно. Стодесятилетний Борис Кочоев, в христианстве Василий Степанов, со сто-пятилетнею женой своей, Азлей, убегая увещаний и боясь быть обращённым, нарочно скочевал с семейством из Улалы в Кузнецкий округ. Но от милосердия Божия не скроешься нигде! Обстоятельства так располагались для Кочоева, что он по неволе кидался с места на место и нехотя должен был опять поселиться близ Улалы, где Господь, вскоре, уловил в сеть своей благости все семейство Кочоева; все приняли Св. Крещение. Но старик и старуха оставались непреклонными, отвергая и убеждения миссионеров и просьбы своих. Бог ждал, и продолжал их жизнь за пределы редко, редко достигаемые человеком. Борису представился во сне новокрещёный его внук, Константин, читающим Евангелие; книга сияла необыкновенным светом; какой то будто Архиерей в блестящей одежде, подойдя к Борису сказал ему: – «крестись, ты будет читать лучше его». Борис тотчас согласился и тут же (во сне) был окрещён, только без воды, Архиереем этим, причём он надел на него круглый, как солнце светлый крест из золота, дал ему из рук внука книгу, которая была вся свет, и Борис сам легко читал в ней, а на сердце у него было отрадно и сладко как он не мог бы никогда и вообразить. Проснувшись Борис в минуту порешил долголетнее упорство свое; он и жена вскоре были окрещены при особенном торжестве Улалинцев.

Не совершенно ли ясно, что как первое слово начальника края: «теперь ещё рано», так последнее слово другого начальника: «теперь уже поздно», и все мудрования и преграды, оказались неправдою, как всякий плод систем, измышляемых вне первозданных законов правды, и возникающих только из безразличия, индифферентизма, неуважения к своей Вере, т.е. из безверия? Прискорбно и опасно! а мы говорим лишь об одной грани, об инородцах; предоставляем желающим и опытным рассмотреть, не отражается ли это в других...

Да, по благословению Божию, действия Миссии, каковы бы ни были её успехи, в течение 33-х слишком лет, продолжались беспрерывно. Если б великая нужда, крайние трудности и препятствия не мешали делу, если б вместо них оно было окружено и поддержано тем вниманием и участием, к которому нас обязывает Вера государства и совесть наша, то почти весь Алтай конечно был бы уже православным; об этом свидетельствует не общий ход, а все и каждый из случаев обращения и малолетних, и совершеннолетних и возрастных, и старцев. Не было ещё примера, чтобы крестившийся, какого бы он ни был возраста, не сделался лучшим во всех возможных отношениях, не переродился совершенно; не было ни одного примера, чтоб крестившийся не остался до самой смерти своей христианином истинным, тёплым, верным.

Заключим этот отдел результатом долголетнего, и конечно уже самого близкого и верного наблюдения миссионеров, над влиянием христианства на нравы и понятия новокрещнных инородцев. Цель наша заключается в возбуждении участия всех православных к великому, закинутому, затёртому всем чем угодно, делу проповеди Евангельской инородцам язычникам; а можно ли иметь и участие к тому, что едва известно, о чём ни ясного понятия, ни положительных сведений нет? Эта статья – сборник пусть ознакомит соотечественников наших, не отступивших от разума своей Веры в чуждый ей стан тех безразличников и космополитов индифферрентов, которые ― «от нас изыдоша, но не с нами, быша». Мы представим после сего краткий очерк состояния самой Миссии и закончим скромный этот труд, изложением того, что необходимо для оживления её деятельности, для дарования ей возможности исполнять превыше всего прекрасное призвание своё, сообразно с достоинством святой его цели, с прямою обязанностью правительства и народа православного государства.

Вот что доказано почти тридцатипятилетним опытом:

«Оглашаемые бывают первоначально совершенно глухи к самым простым и внятным словам учения; высказав мысль нужно добиваться ответа: – слышал ли? понял ли? Но ответ бывает чем-то вроде отклика дремлющего или ошеломлённого человека. Это однако же проходит скоро; обучение перед крещением мало-помалу разгоняет дремоту вниманья, удивительно собирает неутверждённый ум, изощряет желанье принятия Евангельских истин и христианского благочестия; вместе с сим и способность развивается быстро, но конечно сообразно со степенью приемлемости.

«По восприятии Св. Крещения первое действие таинства сего, по сознанью окрещённых, есть отрадное умиротворение совести. Не смотря на неразвитость умственных способностей их, они утверждают, что совесть постоянно осуждала их за идолопоклонство, и до того, что им бывало досадно, но вместе и стыдно, когда в юрту входил русский, во время суеверных действий камланья, подчиванья кукол и т.п. По крещении они чувствуют себя как бы «стоящими на твёрдом камне». С этим сознанием превосходства, истинности и силы восприятой веры, они внутренне убеждаются ещё в избавлении их от ужасной власти и влияния на них демонов в здешней жизни, и от сообщества с ними в будущей; их радует и свобода от постыдных, разорительных и бесплодных обязанностей суеверия; в сердце утверждается весёлость, чувство довольства, а в голове порядок и мирность. Не только после крещенья, но и при самом обряде, многие горько жалеют, что не познали истинной Веры ранее, и с самым искренним сокрушением раскаиваются в прежних нечистых поступках.

«Почти все, исповедуя свою слабость и преклонность к прежним привычкам , в желании совершенно отстать от них и приучаться к доброму и полезному, переселяются в христианские общества на постоянное жительство, почитая уже не только предосудительным, но невозможным проживать с некрещеными. Не терпевшие прежде ни малейшего стеснения в кочевом быте, тут добровольно подчиняются порядку и обязанностям гражданственным. Из своевольных, неуживчивых звероловов этих составились и вновь составляются, отдельные значительные селения мирных христиан земледельцев. Между людей уже приучившихся к трудам, домоводству и порядку и самые ленивые возбуждаются к сельским работам, привыкают к русскому домохозяйству и семейным христианским обычаям. Даже из самых диких не умевшие сделать себе порядочной юрты, не занимавшиеся ничем, кроме звероловства и приготовления валежника, большею частью скоро, выучиваются плотничному мастерству, сами делают себе земледельческие орудия и всё нужное в хозяйстве. От довольства и удобства, как и от мирности духа, после жизни почти не человеческой, здоровье их улучшается; вместе с кровью очищается и смысл; они делаются способнее на добро, попечительнее о делах своих, о себе и семействе.

«С принятием христианства они решительно оставляют и все неприличные ему и вообще вредные поступки: многоженство; обычай отпускать, прогонять и брать обратно жен своих; разорительный и вредный обычай калымов; запродажу ещё в малолетстве, даже ещё в утробе матери, будущей невесты, иногда возрастному и пожилому; перестают брать за себя жену умершего брата или родственника; отбирать, у овдовевшей, детей как наследство; вообще женский пол иметь как рабочий и продажный скот и пр. и пр. Таинство брака освящает и укрепляет супружества; характер родителей теряет свою суровость, а в детях уничтожается дерзость и непочтительность к родителям.

«Христианские истины, Св. Таинства Веры, священные обряды православного Богослужения, действие молитвы частной и общественной, постепенно и видимо очищают ум и сердце новокрещёных. Мрак глупости заметно исчезает, благоразумие уже не так редко; вообще они становятся людьми довольно рассудительными и более твёрдыми в характере. Скотоподобная нечувствительность спадает даже с лица, не только с сердца; нравственное чувство сильно возбуждается. Не страх лишь наказания удерживает их от худых поступков и преступлений, что бывает и у некрещёных, но и за очень незначительные проступки и погрешности их уже прямо зазирает совесть, возбуждаемая и очищаемая страхом Божиим, чего у некрещеных нет и следа.

«Так, действием христианства вообще в этом народе – 1) ослабляются и постепенно уничтожаются господствующее пороки: леность, беспечность, вольность, самоуправство, дерзость, жестокость, воровство, лукавство и неверность; бесчиние, пьянство, глубочайшее бесстыдство, забвение Бога. 2) Возрождаются же, укрепляются и очищаются противоположные им: трудолюбие, попечительность, покорность, послушливость, добросовестность, верность, бескорыстие, кротость и добродушие; трезвость, скромность, стыдливость, благоговение, страх Божий и пр.

«Новокрещёные инородцы более расположены и внимательны к христианскому обучению, нежели здешние крестьяне, а в исполнении христианских обязанностей более исправны. Долг очищения совести исповедью они совершают большею частью ежегодно, некоторые же и не один раз в году, с полною верою приступая к приобщению Св. Таин Тела и Крови Христовой. Новорожденных немедленно приносят крестить и весьма часто приобщают. Больные спешат призывать священника, как для очищения себя покаянием, так и для освящения и соединения со Христом Св. причащением, а равно и для врачевания, сим великим врачебством Веры, болезней телесных. В смертных случаях, новокрещёные, при всей необразованности своей, нередко миром совести, преданностью воле Божией и упованием на милосердие Иисуса Христа, светлым и радостным взглядом в вечность безболезненную и беспечальную для любящих Спасителя, представляют утешительно-разительные примеры безмерного различья крещёного от некрещёного! Они с охотою приучаются к церковному пению, которое любят. Многие, не только малолетние, но и взрослые и уже семейные мужчины и женщины, обучаются русской грамоте и стараются обучать ей детей своих. С удовольствием читают новый завет на русском языке, священную историю и другие книги; а некоторые с понятием и утешением читают и жития Святых на языке славянском, охотно пересказывая прочитанное крещённым и некрещёным».

«Вообще новокрещёные замечательно богаты верою и детским ей послушанием и простотою; хотя удобопреклонность и слабость их характера требует ещё бдительной поддержки и зоркого охранения их, как от увлеченья силою привычки, к прежнему суеверию, так и от вредного влияния худых примеров на нравы их. Есть однако же и между новокрещёными немногие, столь дикие, огрубелые и непонятливые, что и чрез несколько лет по крещении они никак не могут приучить себя даже к тому, чтоб правильно креститься. Напротив того есть, и в большинстве являются, люди острые и понятливые, которые особенно легко усвояют высокие истины христианского ученья. Вообще же, по необразованности своей, очевидно не имея возможности приобретать обширные воззрения на истины христианства, они приемлют ученье Православной Церкви с глубокою верой, решительно отвращаются от прежних суеверных мнений и стыдятся их, как смешных, нечистых, ложных и гибельных».

Вот замечания, тех же опытных наблюдателей относительно влияния производимого на некрещёных, распространением христианства между здешними инородцами.

«Понятия некрещёных, кочевых инородцев, о добре и зле, особенно между теми, которые вряд ли что слышали о христианстве, столь грубы и превратны, что нередко при явной собственной виновности и умышленном преступлении, они винят в нём Бога: – «Кутай андый мха иштеп-салды» (Бог так сделал надо мною). Они считают себе за честь, что после смерти, по их мнению, будут бесами; многие же думают, как и наши новейшие мудрецы, что смертью должно кончиться всё, за нею ничего нет, быть не может, и не будет. Мудрейший из нигилистов пусть потрудится измерить расстояние между собою и диким Алтайцем?.. Камы хвалятся тем, что самые сильные дьяволы здесь уже их друзья и что после смерти они будут в их обществе. Под влиянием таких, даже и по их понятию безотрадных верований, самоубийства, в особенности чрез удавление, как легчайший способ по их трусости, между ними нередки; точно так же как между такими же нашими цивилизованными мудрецами. По умножении крещённых теперь большая часть некрещёных соплеменников их сознают и откровенно высказывают, что их вера точно худая, и погибельная, а что Вера крещёных людей лучшая; конечно они более судят так, видя улучшение быта крещёных, что на них действуют особенно сильно; но они и совестью признают свою веру дурною, сознаваясь, что не смеют оторваться от неё, как по опасению своего бессилия и неспособности к хорошему, так и от недостатка ввиду средств к поправлению внешнего состояния своего, особенно же от страха чтимых ими демонов, силу которых они фактически испытывают на себе. Теперь встречаются однако же и такие некрещёные, которые знают и пересказывают другим, что истинный Бог, Иисус Христос, для спасения людей от дьявола и вечной муки за грехи их, был на земле человеком, родился от Св. Девы Марии, чудным образом без мужа; что Он снял со всех людей их грехи на Себя, и добровольно за них мучился; был распят на Кресте, умер, воскрес, и что демоны трепещут Его и повинуются Ему. Конечно, уже неоценимо важно, что язычникам идолопоклонцам известны, от крещёных соплеменников их, как сии, так и многие другие христианские истины. Многие из них теперь уверены, что будет страшный всемирный суд Божий и праведное воздаяние; весьма многие перестали думать, что душа их ниточка, с порыванием которой всё кончается. Но эти лучи Евангельского света истины, проникающие в их сердца, закутаны ещё в глубокий мрак и проявляясь только в благодушные минуты их жизни, тотчас же поглощаются господствующею в их духе тьмою».

Дайте светильников; света Господь дал довольно!

Не святая ли обязанность православного государства и каждого истинно-православного человека, всеми возможными средствами содействовать тому, чтоб Солнце Правды могло удобнее, скорее проникать в сердца сих низших братий наших и освещать из души в вечность?

Отдел 2

I. – Начало правильного Миссионерства; – Архиманд. Макарий Глухарев; – основание Миссии только для Бийского Округа Тобольской (ныне Томской) Епархии. – Теснота рамы и состава Миссии; – успех действий по духу, затруднения по делу. – Умные распоряжения и труды миссионера; – приостановление их в Киргизской степи; – удивительная причина. – Наблюдения, мнения, 13-ти летние действия. – Увольнение и кончина о. Макария. – Его значение. – Новый начальник Миссии о. Протоиерей Ландышев; – продолжение действий по прежней, превосходной системе; – станы, – Церкви, – заведения, – посёлки, – обдуманное размещение их. – Успех проповеди. – Нынешний состав Миссионерского Братства. – Eгo труды; – опасности от природы Страны и от врага святому делу. – Замечательные случаи; – известный шаман Казак. – Изучение местной лингвистики; – переводы священных и служебных книг, уже напечатанные, – словари и грамматики, изготовляемые к печатанью. – Школы Миссии. – Бюджет. – Что совершено поныне и какими средствами

«Шедше научите вся языки, крестяще их во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам;– се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века. Аминь.»

(Мф.28:18–20)

Около 1828-го года высшим Духовным начальством обращено было внимание на инородцев-язычников, разместившихся в пределах православных епархий Сибири; Св. Синод признал необходимым приступить наконец к учреждению правильных миссионерств и в декабре (15-го) 1828 г. основана, по Высочайшей воле, Церковная Алтайская Миссия, для обращения в христианство татар и калмыков идолопоклонников шаманского суеверия.

На трудное, святое дело это вызвался добровольно, воистину Богом избранный, во всех отношениях замечательный человек, покойный Архимандрит Макарий. Сын Священника (Богоявленской Церкви в гор. Вязьме) Глухарева, Макарий (род. в 1801 г.), с большим успехом окончив высший курс в С.П.Б. Духовной Академии поступил в монашество (в 1818 г.), был профессором Церк. истории, немецкого языка, управлял уездными и приходскими училищами; был ректором семинарии, проф. богословских наук и настоятелем-архимандритом Костромского Богоявленского монастыря, из которого уволен в Киевскую Лавру, где опять исправлял должность ректора семинарии, а в 1826 году уволен на покой в Курскую Глинскую Богородицкую Пустынь. Образованный, основательно учёный, знаток языков древних и новых, о. Макарий отличался чрезвычайным трудолюбием и тою ревностною, деятельною и плодотворною верой, которая развивается в душе человека глубоким изучением священных и отеческих писаний. Именно такого человека требовало апостольское трудное служение, на которое он вызвался. Основание Миссии официально объявлено на месте, указом Тобольскому Архиерею Высокопр. Евгению, в том же 1828 году; а через полгода о. Арх. Макарий назначен её начальником, под непосредственным ведением местного Архиерея. Начальнику Миссии было тогда только 29 лет; он нёс, как дар истинно Евангельской любви к ближнему, свежие силы сердца, ума и воли, хотя плоть его, и в цвете ещё лет, была уже истомлена постоянною трудною работой духа. Истинный слуга Божий не только не побоялся этого, но отправляясь на крайние лишения, на подвиг чрезвычайный, в отдалённой, дикой стране, среди более диких ещё идолопоклонников, он отказался от всякого вознаграждения, сохранив себе только бедную магистерскую пенсию, в 350 руб. ассигнациями!

Миссия была очень ограничена; начальник с одним или двумя сотрудниками – вот весь её персонал; 990 руб. ассиг., на годичное содержание и на все потребности Миссии – вот штатные денежные средства²⁹. Место тогда принадлежало ещё округу Епархии Тобольской, теперь Томской; первоначальным поприщем действий был избран только Бийский округ, из которого начальнику Миссии не было дано права выезжать без дозволения Епарх. Архиерея. Была дана походная Церковь, Всемилостивого Спаса, и та даже без палатки, и письменные постановления для руководства, в служении миссионерском. Правило жительства этого малого состава Миссии разумеется было монашеское – общежительство.

В первых числах августа 1830 г. Арх. Макарий, приняв благословение Архиерея, выехал из Тобольска, с двумя учениками тамошней семинарии, изъявившими желание посвятить жизнь на вспомоществование и содействие его трудам. Самый первый шаг их был так сказать прообразом ждавшего их служения. Они отправились чрез исполненную грязными болотами Барабинскую степь; пустыню вообще безводную, дикую, как могила печальную, но где между двух первых станов какой-то добрый и благоразумный крестьянин выкопал колодезь и водрузил крест с распятием. Так и им обещалась живая вода Божественного утешения в пустыне языческой дикости и пагубного суеверия идолопоклонников. Оставив в Тырышкине дорогу в Томск, они обратились к Барнаулу, где встретили Томского губернатора, и встреча эта была утешительна. Он обласкал их, оказал готовность поддерживать, содействовать, помогать, и снабдил тотчас всем, в чём они имели нужду для походной Церкви. Следовательно Бог добрыми знамениями ободрял их вступление в дело. 31-го августа они прибыли в Бийск, где немедленно началась деятельность о. Макария.

Не много нужно было времени чтоб доказать, что не смотря на чрезвычайно малый состав Миссии, первоначальный круг её действий был поставлен в раму слишком тесную. Кочевой образ жизни инородцев Бийских и Кузнецких не удерживает их в приделах сих округов, они переходят из одного в другой, а потому при открытии Миссиею действий в округе Бийском, крещение начали принимать и Кузнецкие инородцы; это побудило Епархиальное начальство распространить действия Миссии и на Кузнецкий округ, в 1831 году. О числе инородцев в различных местностях края мы уже привели достаточные сведения, а потому и не возвращаемся к ним.

Всё, с самого избрания места, где основаться, представляло величайшие затруднения, составляло такое решение задач, которое должно было иметь сильное влияние на все последствия, и поставить Миссию в положение может быть неисходное, при бедных средствах её. Умный начальник, сердцем вникая в своё призвание, устраивал всё с особенною осторожностью и разумом. Он посетил Улалу, как главное место, но не решился основаться там, а избрал на первую зиму Сандыпский форпост, по тем важным убеждениям, что тут была часовня, в которой можно было поставить походную Церковь; в ней и в квартире миссионера начались первые, самые действительные и сильно влиятельные уроки: в Церкви Св. служение, дома акафисты, каноны, молитвословия, и разговоры; вскоре люди начали креститься, не только поодиночке, но и семействами. В Сандыпе нашлось много очень хороших знатоков татарского языка и произошедших от него наречий, употребляемых в стране людьми разных племён. Этот предмет был чрезвычайно важен; не говоря о дорогостоящем, при безденежьи Миссии, содержании толмачей, которых найти трудно и которые вообще плохи, знание самими миссионерами местных наречий, составляет надобность непреложную; проповедь, научение, молитва, не через дурного переводчика, а прямо из сердца и уст учителя, на собственном языке инородца, действуют на него с особенною силой; это доказано бесчисленными примерами. Чего же стоило, в начале, накопление множества искажённых татарских слов и речений? справки, очищение, приведение словаря в некоторую систематическую стройность? О. Макарий в своём определительном, сердечном и всегда картинном языке, сравнивал тогда их достояние в этом отношении, «с сумою нищего, где крохи и корки всякого хлеба смешаны без разбора; ноша для обременённых этою тяжестью, весьма чувствительная, питание же самое жалкое». Для изучения наречий разных племён руководителями были, наибольшею, частью, мещане, издавна торговавшие и близко обращавшиеся с инородцами или находившиеся толмачами при земском суде и полиции; много способствовали тоже и некоторые принявшие крещение язычники. Из всех наречий было избрано более употребительное; составлен сравнительный словарь и в течение времени сделано многое, переведено почти всё необходимое для дела Миссии; позже мы упомянем об этом. Итак, вот уже первые труды миссионеров-странников, в пустынях, дебрях и горах, посреди скотоподобных дикарей, проникаемых благодатию Православия; первые труды эти являются вместе и трудами кабинетных учёных. Наконец в Сандыпе была казацкая почта, доставлявшая самые верные и постоянные способы беспрерывных сношений с Бийском.

Здесь то, в ревностных занятиях, благословляемых успехом, принявшимся скоро и росшим неожиданно для самих миссионеров, почти в то именно время, когда им было предназначено отправиться в Кокчетавский округ, для внесения Евангельского света в многочисленное киргизское племя, Генерал-Губернатор уведомил Тобольского Архиепископа Евгения о «приостановлении всякого миссионерского действия в Киргизской степи». Мы уже говорили об этом удивительном факте, но не можем не повторить его, по следующему сближению. О. Арх. Макарий встретил в Сандыпе зайсана Κ., который с депутациею от инородцев представлялся в С.П.Бурге Государю, и получил от Е.В. медаль и золотой кафтан; умный и ловкий человек этот, славился по всей области и пользовался таким уважением от всех орд, что общая молва, при приезде миссионеров, как и собственные отзывы иноверцев и граждан утверждали: что – «если зайсан примет христианскую Веру, то его примеру тотчас последует весь Алтай!» Этот-то зайсан, в главе депутации просил Императора – «не дозволять у них учреждения мусульманских мечетей и школ; ахунов и указных мулл не определять», и пр. А у них именно после этого поставлен указный мулла почти в каждом ауле; где 10–20 юрт есть мулла неуказный и настроены мечети и школы! Любопытнее ещё то, что этот самый пункт всеподданнейшего прошения инородцев, приведённый буквально, представлен Генер.-Губернатором как главная причина остановления всякого действия Миссии в Киргизской степи? На личные представления о. Архимандрита, Генерал-Губ. отвечал ему положительно, что заботиться о распространении христианства – «теперь ещё рано». Через 30 лет, так точно отвечал другой начальник края: – «теперь уже поздно?!»

Так, вместе с успехом, ободрявшим надежды миссионеров, открывалось сильное и продолжительное препятствие – вечное свидетельство того, что чем дело истинно полезнее, тем более оно окружается преградами, искушениями и трудностями, чтоб испытать Веру, и ею соделать подвиг более плодотворным!

Описывать все действия много потрудившегося о. Арх. Макария, в продолжение тринадцати с половиною лет, со времени основания им правильного миссионерства, рассказать если не всё, то хотя бы любопытнейшие случаи обращений, обнаружившие самые разнообразные и очень тонкие, в духовном значении проявления, изучение которых, как их могли изучить миссионеры, прибавило бы к любой психологии новую и важную статью; передать все радости, все печали этого поприща, особенно в первые годы, – было бы написать огромный фолиант. Предшествовавшие сведения уже достаточно ознакомили читателя с многими сторонами миссионерского труда, тогда несравненно большего нежели по истечении двух, трёх десятилетий, значительно уже сблизивших инородцев язычников не только с мыслию о христианстве, но и с уважением к нему; здесь мы укажем только на некоторые замечания начальника Миссии, более характеристические. Так напр. в Сандыпе он записал: – «поведение жителей утвердило меня в мысли, что военная дисциплина выправляя по-видимому только тело, вместе исправляет более или менее и душу, располагая её к Евангельскому послушанию и смирению». Как нужна близкая попечительность о новокрещенцах, внимание к их нуждам, и дарование достаточных средств для обеспечения самых первых потребностей их существования, доказывается, – говорит Арх. Макарий, тем, что весьма большое число, особенно бедных, желая искренно принять крещение, после долгих борений подавляли это желание единственно лишь, по следующей причине: – «мы даже не умеем пахать, – говорили они, – питаемся мы теперь конским мясом и всячиною, которою русские люди гнушаются; что ж будет когда, окрестясь, мы не будем ещё уметь обработать землю или не уродится ничего? Того что ели прежде нельзя будет есть, а в нужде кто даст нам хлеба?» Не менее любопытно и следующее наблюдение: – татары и калмыки вообще поражаются чрезмерным ужасом при виде человеческого трупа, они сильно боятся даже и больного, который уже сляжет; при обоих состояниях этих, всех охватывает неотступная и мучительная мысль о дьяволе; в самом же страхе их проявляется много необычайного и наводящего ужас; но с теми, которые приняли крещение этого уже никогда не бывает. Те из некрещёных, которые живут с крещёными, говорят что сперва досадуют на них, а потом смотрят на них с таким чувством как будто это мертвецы, до которых им уже нет никакого дела; напротив того окрещённые, живя с некрещёными, смотрят на них тоже как на мертвецов, но которых они так жалеют, что хотели бы их оживить. Особенно поражало о. Арх. Макария то, как быстро и прекрасно изменялись все отношения между родителями и детьми после крещения. Примеры эти, говорит он, удивительным образом обнаруживали таинственно-тесное общение душ детей, с душами родителей. Дело великое, но на которое и образованные и, к сожалению, занимающиеся образованием других, обращают очень мало внимания. В трудах и наблюдениях этих, в постоянной бедности, а нередко и в крайнейшей нужде, понемногу сеялось семя на ниву Божию, и приносило плод. Многими уважаемый в мире, начальник Миссии сообщал изредка знакомым о своих трудах, скорбях и радостях. Были приятели из тех многочисленных у нас профессоров мудрости, для которых татарин, жид, католик, мусульманин и православный – всё равно, все люди, лишь бы делали своё дело, приносящее процент и удобство; они не могли понять к чему все эти труды, хлопотливость? Что такое в существе миссионерство, и какая польза от беспрерывных, нередко бесплодных, всегда несносных странствий по горам и трущобам, да и что за существа дикие калмыки и татары? О. Архимандрит Макарий отвечал им прекрасными страницами, которые мы считаем нужным привесть здесь.

«Говорят, и даже пишут, о бесплодности будто наших странствований; это жалко. Воспитанники и служители Церкви, в которых успехи Миссии могут производить благородное расположение к соревнованию³⁰, а безуспешность – рождать мысли печальные и противные пользам Царствия Божия, – могут подумать: – «если мы будем скитаться таким же образом, то какое и для кого произойдёт от нашего миссионерства приобретение?» Братия и отцы! Да будет нам позволено изъяснить мысль свою о том, что помощь Божия может обращать во благое для нас и нашей службы даже странствия и бесплодные³¹, т.е. не награждённые вскоре новыми приобретениями для Церкви. Не всегда и военные корабли в плавании своём имеют сражения, одерживают победы, разделяют добычу; но часто отправляют их из пристани к находящемуся в известном расстоянии приморскому городу, или для испытания, в котором открылось бы, что в них есть соответственного назначению их и что требует исправления и дальнейшего усовершенствования; или для того, чтоб служащие на сих кораблях упражнялись в делах, составляющих искусство мореплавания; знакомились с опасностями и скорбями, неразлучными с деланием в водах многих; изучали моря, приобретали уменье бороться с бурями и волнами и укреплялись мужеством и терпеньем. Подобным образом кто приставлен к служению полудиким, пребывающим во тьме суеверия и неведения народам, в их обращении к истинному Богу в Иисусе Христе, тот, служитель Церкви, хотя бы во время странствий своих, по горам и лесам, и не находил в сих слепотствующих племенах человечества новых граждан, для небесного Иерусалима, однако может, при Божием благословении, извлечь из сих трудов своих разнообразную пользу для себя и для своей службы. Сии труды могут способствовать к раскрытию, очищению и утверждению в миссионере существенных в его звании расположений; они могут вводить его в опытное познание горестей и приятностей, сему званию свойственных, обогащать его верными сведениями о нравах и обычаях инородцев; открывать ему тайну наречий и суеверий их; показывать мерцающие в сей тьме понятия о Боге, начала здравого смысла, священные законы совести, и служить поводом к таким соображениям, которые, если будет благоугодно Господу, без сомнения соделаются благонадёжными способами руководствования сих язычников к спасительному богопознанию. Кроме сего, чем чаще миссионер восприемлет духовный меч слова Божия в своём воинствовании, тем более учится и привыкает владеть им; узнав на самом деле, сколь неприятель его упорен и крепок, он восчувствует необходимость в помощи всемогущего; а чем сильнее восчувствует, тем сильнее будет взывать к Нему, и Бог услышит глас его, Всевышний благословит сии труды его. Только он должен предварительно согласиться на то, чтобы плоды благословения Божия явились, если так Богу угодно, уже по смерти его, чтоб другой собрал там жатву, где он сеет, чтоб и сеющему и жнущему вместе радоваться в небесном Царствии, потому что и тот и другой – едино в Господе³². Царствие Божие подобно тому как госпожа раздаёт служанкам лён, разными долями, чтобы пряли и представляли ей что напрядут; всякая служанка исполняет урок свой и вручает госпоже пряжу. Потом ткут полотно из сих нитей, и всякая нить, сама по себе малая, получает участие и значительность в общем произведении.

«Но взлянув на состояние здешних татар черневых, посмотрев на их юрты из кольев, покрытых берестою, слабо защищающие их от морозов и буранов зимою; между тем, как они окружены строевым лесом, и могли бы или сами у русских выучиться строить домики или просить русских сооружать им покойные избы сосновые и кедровые; положив, на весы рассуждения, их отвращение от постоянных трудов, непобедимую леность, неопрятность столь нечувствительную и равнодушную к чистоте; у многих способность размышления как бы в оцепенении и совершенную безграмотность, миссионер может с первого взгляда подумать, как думают и другие, что сии племена не созрели для христианства; может сказать сам в себе, как сказано в одном напечатанном описании самоедов: – «если и окрестить сих людей, то будут ли они счастливее от того?»³³ Но он вспомнит повеление Господа: – «шедше научите вся языки (Мф.28:19)» и помыслит: кто таков я, что берусь судить о зрелости целых народов для всемирной веры в Иисуса Христа, который за всех человеков и во спасение всех излил пречистую Кровь Свою на кресте и вкусил смерть? Блаженство наше не на земле, а в вечности; верующий в Господа Иисуса Христа, старающийся поступать по заповедям Божиим и, во имя Господа Иисуса Христа, просящий оставления согрешений своих у небесного Бога Отца, очищается от грехов Кровию Сына Божия, Иисуса Христа и входит в Царство Небесное; там восходит он от света к свету в блаженном богопознании, сколь бы ни была низка та степень разумения, на которой он находился в жизни земной! Посему если мы должны любить всех человеков, как самих себя, то всем человекам должны желать, чтобы они учились веровать в распятого Иисуса Христа, жить по Его заповедям, принадлежать Ему и соделываться чадами Божиими. Нет народа, которому бы небеса не поведали славу Божию, и нет народа, которого бы не должны достигать глаголы служителей свыше откровенного слова, которые огрубевших человеков возводили бы чрез Иисуса Христа к Отцу светов, чтоб и они, по мере своей приемлемости, причащались света и были сынами света. Нет народа, в котором бы Господь не знал своих; нет той глубины невежества и омрачения, к которой бы сын Божий не нисходил, не преклонял небеса, не преклонялся; и нет народа, который бы не мог в избранных своих получать исцеление от листвий древа жизни (Апок.22:2). И так надлежит научать все народы, крестить их во Имя Отца и Сына и Св. Духа, и учить их соблюдать всё, что заповедал нам Господь Иисус Христос (Мф.28:18–20). Но способы и степени учения могут и должны быть бесчисленно разнообразны; а ядро учения всегда и везде одно – Иисус Христос, распятый для спасения грешников».

Как писал Арх. Макарий, так он и делал; как судил так исполнял; как любил в слове, так любил и в практике, в делании и труде, на который вполне и истощал себя, ради Св. закона Господа Иисуса Христа, борясь с природою, с нуждами и препятствиями, которые противоставлялись людьми – не дикими, а напротив того просвещёнными и конечно уверенными в себе, что они служат тоже тяжёлую и важную службу, если не Богу, то цивилизации, пользе! Описывать всё это, нет надобности; при малом расходе соображения, всякий бывалый человек поймёт всё сам. Мы скажем только о самом гуманном пункте; бывали не минуты, а долгие дни такой беспомощности, такой нищеты, что и миссионеры и окрещённые оставались с пригоршней хлеба и лоскутом холста. В этой-то скорби, при молитвах общих и утешении начальника, приглашавшего не терять упования до самой смерти, хотя бы голодной, – вдруг, нежданно, получалась милостыня из Петербурга или других мест! За то между новокрещёными и установилось правило частной и общей молитвы – «за милующих и служащих им ради Христа»; – конечно уже молитва эта доходит к Богу, и благо для дающих: Эй бистын Кутайбис Иисус Христос! биске яхши эдип ятхан опчо кыжилерге алкыжингды берь. (Господи Иисусе Христе! всем человекам, которые благотворят нам, даруй твое благословение!). Так молятся и будут молиться впредь и за тех, кому мы посвящаем эту книжку. Будем помнить, это нужно нам всем, Арх. Макарий сеял для того, чтоб другие жатву совершили после; но он и сам пожал уже немало плодов сеяния, на которое истощил себя.

Здоровье его было вконец расстроено; в 1843 году он уволен от управления Миссиею и определен Настоятелем в Орловский Болховской-Троицкий Оптин монастырь, из которого хотел ехать в Иерусалим; поклонение Св. местам составляло предмет глубокого желанья его души. К весне 1847 г. всё было готово к желанному отъезду, после трёх лет проведённых в обители и в течение которых назиданья, руководство, переписки о. Арх. Макария привязали к нему множество душ, им спасённых; но Господь судил иначе! Жестокая и быстрая воспалительная болезнь, при последнем истощении жизненных сил больного, предшествовавшими трудами, взяла его от земли. Он истинно любил, ибо истинно – «за братий своих, и ещё диких, положил душу свою». Смерть соответствовала жизни. В последний день, весьма незадолго до кончины, он написал карандашом на лоскуте бумаги:

«Мой Бог! мой Царь! Спаситель дорогой!

Пришёл желанный день!.. Паду перед Тобой!..

Ещё я на земле, но дух Тобой трепещет!..

Вот! – вижу, – горний луч!.. Заря бессмертья блещет?..»

Так разлучаются с телом души руководившиеся законом Божиим, а не своедельною мудростью. Он скончался пятидесяти двух лет, поработав воистину достойно человека!

Болховский монастырь с двух сторон обогнут промытыми глубокими оврагами, а с третьей стороны рекой, т.е. стоит как бы на острове, в нём есть и особенно покланяемая Св. икона Тихвинской Божией Матери. Собираясь к Св. местам, ещё здоровый, Арх. Макарий сказал раз юродивому, который часто заходил к нему: – «хотелось бы мне умереть в Иерусалиме». – Тот отвечал: – «А я знаю остров там есть и Тихвинская Божия Матерь; вот там-то хорошо тебе будет!»

В монастырском соборном храме внутри, на правой стороне трапезы, в склепе, давно приготовленном Ар. Иринеем, бывал часто Макарий; во время предсмертной болезни его спрашивали, – если скончается, то не желает ли, чтоб тело его было положено в этой пещере? – «Мне всё равно, как хотите»; – отвечал он. Но пред самою смертью объявил желание быть погребённым там, строго заповедав не украшать гроба ничем, а только написать крест и слова Спасителя: – «Аз есмь воскресение и живот, веруяй в мя, аще и умрет, оживет; и всяк живый и веруяй в мя не умрет вовеки. (Ин.11:25–26)». Чтущие память покойного, распространили трапезу Церкви и устроили, но указанию приведённых текстов, два придела: направо – «Воскресения Христова», где под самым Престолом покоится прах Арх. Макария; налево – «Воскресение Праведного Лазаря». Граждане, благоговея к памяти покойного труженика, после каждой службы заходят к его гробу и служат панихиды в пещере, отделённой от его гроба стеною.

На эту эпоху Миссии, продолжавшуюся тринадцать с половиною лет, по справедливости должно смотреть как на самую важную. О. Арх. Макарий обратил в христианство не много душ, всего мужчин и женщин только 675 чел., т.е. по 48–49 чел. в год, не более; но он был истинным первым основателем миссионерства на Алтае; он был начертателем плана правильных миссионерских действий от продолжительного, практического приложения этого плана к делу, впоследствии не уклонялись, при расширении круга проповедания; потому что он был так же прост как глубоко обдуман. О.Макарий был проповедником, учителем проповедания и организатором; он понёс первые, самые сильные препятствия и тягости, самые жестокие борьбы, со всех сторон; первый он ознакомил с инородцами деятелей, а инородцев очень много приблизил к христианству; он первый занялся их языком и перевел на него всё необходимейшее для миссионеров. Чрезвычайное его терпение и неисчерпаемая любовь сердца, плоды Веры чистой, соединённые с искусством действовать на дикарей этих, довершали остальное. Арх. Макарий заслуживает за покорение этих 675 душ Христу, благодарность и уважение больше, нежели увенчанные завоеватели, покорившие целые материки с их миллионными населениями, – ценою потоков крови.

Место его заступил, ныне начальствующий, уже двадцать лет, Миссиею, достопочтенный о. Протоиерей Стефан Ландышев. Способ действий общих, независимо от личной, Богом дарованной, каждому миссионеру способности, конечно должен был остаться тот же. В чём следовало ему заключаться?

Прежде всего, в проповеди Евангелия; в разъездах для сего, утомительных и опасных; в духовно-нравственном и обрядовом обучении; в крещении инородцев. Но для этого необходимо было основать такие центральные пункты, куда бы инородцы, сердце которых будет тронуто благодатию Божиею, могли сами прибегать из стойбищ и кочевьев своих, как к Кивоту спасения. А легко ли избрание, учреждение и устройство таких станов, которые необходимо нуждались и в церквах, и в помещениях, в дикой той стране, без средств, потому что для потребностей Миссии что же за средства 571 р. 40 коп., которые ежегодно отпускались до 1858 г.? Окрестив малолетнего, его нужно ещё приютить, поместить между христиан, и если кто примет, то помогать тому в содержании; но и этого мало, его необходимо нужно обучать грамоте, ремеслу, рукоделью. Окрестив возрастного его должно устроить, дать ему жилище, домик, хозяйство; найти ему возможность приобыкать к земледелию, к домоводству; женить, снабдить. Нужно призреть престарелых; лечить больных; одевать, прокормлять совершенно обнищавших по стечению каких бы то ни было обстоятельств. Следовательно независимо, или лучше сказать зависимо, от станов и церквей, тотчас оказывалась надобность в заведении школ, т.е. в построении для сего дома или в отделении места в других домах, (которые тоже нужно строить), где должны помещаться служащие, бесприютные, дети, и пр. Для отделения крещённых от некрещёных, необходимого по природной их дикости, слабости нрава и бессилию против укоренённых привычек, надо найти средства временно селить их оседло в христианских обществах, а после заводить новые для них селения, недалеко от стойбищ некрещёных соплеменников их, чтобы и им доставлять возможность удобнее переселяться из кочевьев при желании принять Св. Крещение. Следовательно – станы, их церкви, заведения, и селения новокрещёных, вот духовно-стратегические пункты Миссии; всё это, вместе с содержанием всего персонала Миссии, с издержками на разъезды и пр., было обеспечено годовым бюджетом в 571р.40 коп! Не удивительно ли, что всё это шло, двигалось? А между тем, благодаря Бога! для обращения язычников в христианство ни разу за публичными ужинами не пресыщались; в маскерадах не ломались; на сценах и в картинах не выказывались; не плясали, не канканировали подобно тамошним шаманам; не выпивали рек шампанского; не устраивали спектаклей, базаров, и пр., словом тридцать пять лет не употребляли никакого из языческих тонких филантропических средств, в противодействие язычеству грубому. Помогал Бог!

Всё шло, благодаря христианской лепте каких-нибудь скромных дателей в разных уголках России. К 1857-му году Миссия имела уже 5 станов: 1) Улалинский, 2) Мыютинский; 3) Чемальский; 4) Ануйский и 5) Макарьевское отделение. С того времени поныне общее число станов доведено до осьми, основанием 6) Кебезеньского, 7) Ильинского и 8) Урсульского³⁴. Кто взглянет на карту³⁵, увидит как с самого начала избрав Сандыпский форпост, в самой верхней точке крутого заворота, выходящей из Оби, реки Бии, (в языке этого заворота впоследствии основан стан Макарьевский), Миссия с этой первой точки обозревала куда идти, где заложить операционный базис, как вести апроши? Вскоре мы видим её в Улале, (около 90 в. ниже, по прямой линии), как главном уже пункте, близ р. Катуни хотя ещё и по сию сторону её, несколько пониже значительного селения Майминского, расположенного на нижнем конце расширения р. Катуни, засеянной тут островами и грядами, при р. Улале впадающей в Майму, или Найму, соединяющуюся с Катунью у названного села. Место это было избрано о. Ар. Макарием превосходно для выгод его служения. Впереди, на восток, невдалеке разлеглась область черневых татар, а по другую (правую) сторону, алтайских калмыков; первым жилищем была изба, купленная у одного из трёх живших тут русских пчеловодов. Какое же действие произвёл этот первый шаг сближения? Знать любопытно для желающего иметь не самосозданные понятия о трудах миссионерства. Вот какое: улалинцы, опасаясь быть крещёными, решились бежать, т.е. вознамерились откочевать в Кузнецкий округ. О. Макарий сам удалился в с. Майму или Найминское, 8-ю вер. выше. Однако теперь есть уже стан (Урсульский), более 300 вёрст ниже Улалы, где под самыми отрогами Тегерских и Чарышских Белков, всё так сказать сплошь засеяно юртами калмыков, и никто из них не опасается, не бежит от стана. Из Маймы о. Макарий закидывал свою Евангельскую сеть на телеутов, черневых татар, алтайских калмыков; поселял тут крестившихся; обучал грамоте детей; бедствовал, без средств, богатый только трудностями, платя дорого за ничтожное помещение и не имея денег не только на построение дома для постановки Церкви, но и на чай; который заменял бадяном, потому что и небольшую свою магистерскую пенсию он отдавал на помощь и поселение новокрещенцев; дом едва-едва достроился в 1835 г. Но в это время строилось другое. Любовь, милосердие о. Макария, неистощимая сострадательность его к бедным, попечения о страждущих, внушительное слово его, поразили улалинцев; они одумались и не только никто не бежал от опасности креститься, но и откочевавшие уже возвратились и сами стремились к крещению. Макарий тоже возвратился в Улалу, не забывая и Маймы. Так, вместо одного, устроились два близкие центра с двумя снарядами церквей. Впоследствии Майминский стан упразднён, потому что там была построена купцем М.Е.Шебалиным каменная Церковь, к ней был приписан приход, и постановлено в обязанность особенное попечение о новокрещённых, исправление всех треб безмездно, и пр.³⁶ Сделавшись главным пунктом Миссии, Улалинский стан впоследствии обзавёлся домами для Церкви, для бесприютных и для инородческих детей обучаемых грамоте, т.е. для училища мальчиков и девочек. Мы уже сказали, что окрещённых инородцев естественно должно было стараться отделять от язычников, чтоб вводить практически в жизнь христианскую, с её заповеданиями, нравами и обычаями. В ведении Улалинского стана мы, уже в 1857 году, видим шесть таких селений окончательно основанных, и пять заводимых: Улала́, Майма, Верхний-Карагуж, Ниж. Карагуж, Билюля, Ташта, Кабыжа́к, Сары-Копша, Кебезень, Кылта́ш и др. Они отстоят от главного центра на 9, 13, 20, 25, 80, 100, 130 и бол. вёрст, в различном расстоянии друг от друга, на сев.-запад, на сев.-восток, на юг, как плодородные корни, которые вскоре пробивают кругом сквозь землю, свои ростки и побеги, связывая почву и вынося из неё питание и тень. В селениях этих сообщения, одноместность жительства, наглядность на быт, приёмы, способы хозяйства, а главное понятия о Вере, обобщаются легко; истина трогает души; дело великое движется так сказать само собою. Начинают рубить лес, строят домики, в которые переходят из юрт, а переход этот, есть уже начало всему последующему; ставят избу для школы, храмину для помещения походной Церкви, с которою приедут, сегодня, завтра миссионеры; из которой потечёт в сердца слово Веры, учения, утешения; из которой протянется рука с помощью! Вот – «дело и делание». Сказать, написать всё это, – легко; практически исполнить, – о! как трудно!.. Кто же не уразумеет что обращение хотя бы только 3–4000 чел., в течение 34-лет, при беспомощности, чрезвычайно скудных средствах и весьма сильных препятствий, есть дело воистину великое, и подвиг очевидно поддержанный и благословенный самим Богом?

Что сказано об этом первом стане, то самое, в рассуждении к значению и деятельности станов (отделений) Миссии, относится ко всем. А потому подробно описывать их здесь не место; со временем всё это должно вместиться в статистический обзор Миссии Алтайской, в её подробное описание. Теперь станов восемь, как уже сказано выше; при каждом заводилось и учреждалось, по возможности, всё необходимое, как и при первом. Карта укажет, как это мирное и благословенное наступательное движение, проникало всё глубже в дикость края и дикость его обитателей, залагая новые операционные точки, из которых Евангельская деятельность лучилась кругом. Мыюта, уже на другом береге Катуни, верстах от неё в 35–40 и от. Улалы (по прям, лин.) в 65–70, сделалась христианскою колыбелью мыютинских телеутов, которые ознакомились с о. Макарием, точно так же как и Улалинские, знакомством самым безошибочным и верным. Потом стан этот начал влиять на калмыков кочующих внутри Алтая на восток (вёрст на 35–45), и на юг, по Катуни и впадающим в неё рекам, вёрст на 300 и более; да к северу вёрст на 80; к кругу его же деятельности присоединены аилы телеутские, Черга́ деревня заводских крестьян, притон раскольников. И тут основались пять или шесть мест вселения для новокрещённых. Чемал, при реке этого имени, третий стан, в горизонтальной линии, против самой Мыюты, на том же правом берегу где Улала, в 80 верстах от неё; место это, привлекающее необыкновенно величественными и живописными видами природы, важно по многочисленности кочующих в окрестностях его калмыков и татар. Здесь начальствовал миссион. о. Иером. Иоанн, избравший это весьма беспокойное место, преимущественно перед другим, где служение было легче; тут к трудностям общего дела присоединилась борьба с чемальскими раскольниками, обижавшими калмыков и татар, справедливо и благоприятно для последних разрешённая содействием Миссии. О. Иоанн как мы далее увидим, в бытность свою в С.П.Б. в 1859 году, первый распространил здесь некоторые правильные понятия об Алтайской Миссии, которая для столицы была решительно неизвестною, и успел привлечь к ней участие и внимание многих лиц, высоко стоящих в обществе и в Государственной службе; это не осталось бесплодным. Отделение, о котором мы говорим, действует на черновых татар и калмыков по обеим сторонам Катуни вверх вёрст на 80, и вниз вёрст за 55, и далее до Телецкого озера; из него посещают и кузнецких инородцев, выше и ниже Кузнецка. Чемальский стан имеет свои помещения для Церкви, для жительства служащих, для бесприютных, больных и пр., а равномерно и места для поселения новокрещённых. Почти на одной линии с этим станом и Мыютинским учреждён стан Черно-Ануийский, на реке этого названия, в 150 вер. от Мыюты. Действия этого стана охватывают уже далеко юго-западную часть, между отрогами Ануйских и Черышских белков. Ильинский стан подкрепляет действия, разнося живительное влияние Миссии, вёрст на 60 ещё ниже; а Ангутаевский, ещё ниже вёрст до 80 и более; вместе с Ильинским они охватывают бесчисленные долинки и приречья, по обе стороны р. Урсула, где разместилось множество инородцев, до Тегерских белков и за ними, в широких меандрах Катуни, огибающей здесь эти белки и, ниже их, Катунские. Как уединённый страж на восточной стороне, на р. Бие, пред самым впадением её в вершину Телецкого озера, Кебезенский стан, на одной горизонтальной линии с Улалой, в 90 вёрст от неё, надзирает юрты черневых калмыков по берегам Бии; а в самой верхней извилине её, отделение Макарьевское, о котором мы упомянули , возглавляет всю эту сеть миссионерских центров. Макарьевское отделение помогает Кебезенскому по Бии; круг его действий обширен и труден, особенно потому, что тут, на сев., сев.-зап., и сев.-вос., от Улалы, разместились улусы кумандинцев, тогульцев и кузнецких кочевых татар, а с 1849 по 1853 год поселилось в этом крае очень значительное количество раскольников, влияние которых на новокрещённых инородцев живущих в дер. Каже, Пильне, Сайдыпе и др. едва ли не вреднее влияния язычников. Кто ознакомится с картою Алтая, тот отдаст справедливость вполне обдуманному, сообразительно превосходному размещению станов, и согласится, что усиление средств и числа лиц, должно повесть к быстрым, давно желанным успехам.

Итак, станы, церкви, заведения, и поселения новокрещёных, вот, как мы сказали, материальные, необходимые и требующие широкого пособия учреждения, без которых и широкий успех миссионерства невозможен. Следует обратить особенное внимание на поселение новокрещенцев. Миссия помещала их в своих станах, и в селениях христианских; опыт, доказав пользу этих поселений, побудил её сделать великий шаг вперёд; Миссия приступила к новой, весьма важной мере, – к заведению поселений среди самих кочевых татар и калмыков. Это нельзя не признать весьма отрадною победой, она свидетельствует о смелости нераздельной с важным духовным успехом, и без него совершенно невозможной. Мера эта отстраняет многие препятствия, преграждающие людям путь к христианству и переходу в христианские селения, нередко весьма отдалённые от их кочевьев и промыслов; вместе с тем она представляет самое легкое, естественное и надежное средство распространения христианства и развития гражданственности вдруг во всем Алтае. Это совершенно понятно; каждый такой поселённый сам сделается, влиянием своим, как бы приготовительным миссионером, когда Миссия будет рачительно избирать для сего земледельцев честных, по собственному их согласию и желанию, из оседлых инородцев христиан и из обрусевших уже новокрещёных. О. протоиерей Ландышев так исчисляет выгоды этой важной меры. 1) Кочевые инородцы так сказать незаметным образом, наглядно, обучаются домоводству и земледелию; 2) непринужденно и скоро научаются русскому языку; 3) беднякам этим представляется сим чрезвычайное облегчение в получении продовольствия и всех жизненных потребностей за умеренную цену; 4) понятия их о христианстве, расположение и уважение к нему несомненно проясняются и утверждаются обращением с новыми поселенцами, которые сами чрезвычайно нужны для помощи Миссии: а – в обучении христианским обычаям семейным и общественным, как и благочинию в исполнении церковных обрядов; б – в трудах при совершении крещений и погребений; в чём Миссия иногда встречает большие затруднения; в – в добровольном служении больным и в успокоении их; г – в перевозке желающих креститься, иногда бедных и больных и из кочевьев нередко отдалённых; д – в защите желающих креститься от преследования некрещёными их родственниками и зайсанами, и в предотвращении ссор и драк при сих случаях; е – в разбирательстве тех недоразумений, свар и претензий, которые могут возникать и между новокрещёными, ж – в надзоре за христианским благоповедением новокрещёных, и в ограждении их от соблазнов, уклоняющих к прежним суеверным обычаям.

Всё это лежало, огромною тяжестью, на самих миссионерах, – отдалённых, занятых, да и никогда не имеющих возможности быть тут постоянно, бок о бок с новокрещенцами, а тем более с некрещёными инородцами. Превосходная мера эта требует всякого участия поддержки и пособия; что будет сделано для неё, будет сделано для успеха всей Миссии, для скорого спасения множества душ.

Вот настоящее положение Алтайской Миссии. Если она и не возросла ещё в огромное древо, покрывающее всю страну, то между началом, горушным зерном, принесённым на Алтай Арх. Макарием и тем что мы видим теперь, различие необъятное! Соображая скудность средств, трудность дела, природу мест и сильные препятствия и задержки, нет возможности не признать очевидной помощи Божией, восполняющей все недостатки, и не воздать великой, душевной благодарности и трудившимся бодро. В последней записке своей, начальник Миссии, находившийся в С.П.Бурге в прошедшем году излагает, что Миссия успела известь из тьмы идолослужения в свет православия, приучить к оседлости, к христианской трудолюбивой жизни до 3200 душ; а что всех христиан, с детьми рождёнными от новокрещенцев, будет уже до 5000. Выше мы показали что, в первые 13 лет, всех обращённых приходилось кругом по 48–49 чел. в год, теперь эта пропорция уже более нежели утроилась обращениями в последние 20 лет; теперь на каждый из 33-х годов существования Миссии приходится по 150 чел. новообращённых.

Состав миссионерского братства не многочислен – один протоиерей, четыре священника (женатые), и четыре иеромонаха, один иеродиакон, один диакон женатый, восемь причётников и толмачи; итак всех двадцать девять человек, а с семействами – шестьдесят. Одно семейство отца протоиерея состоит из двенадцати лиц. Труды братства этого делятся на восемь станов, с которыми мы ознакомились, – с одиннадцатью церквями, десятью школами и селениями в числе двадцати двух. Всё это заведено Миссиею в местах тщательно избранных по цели назначения, по окружающей среде, по удобствам для оседлого домохозяйства и т.п. Всё, по словам начальника Миссии, обстроено разумеется в крайней простоте форм и материалов, но с необходимым удобством, для служения, жительства, призрения, обучения. Пространство объемлемое этою сетью миссионерства можно определить в 1000 вёрст в длину и от 150 – местами до 700 вёрст в поперечнике. Но независимо от центров сих, нередко на далёком расстоянии один от другого лежащих, сколько нужно издержать силы нравственной и физической на трудные переезды верхом, на переходы, борьбу с опасностями от природы и подчас от дикарей-фанатиков?.. Мы упомянули о некоторых случаях, считаем любопытным привесть о сем очерк помещённый о. протоиер. Ландышевым в последней его записке:

– «Каждый из миссионеров не раз подвергался опасности лишиться жизни; о. Арх. Макарий проезжая по горам Черни, покрытым густыми хвойными лесами, был зацеплен за ремень бывшей при нём сумки со Св. Дарами; конь выбежал из-под седока, который повис на суку, пока уехавший вперёд провожатый, соскучив ждать, воротился и снял о. Макария. У каждого из нас замирает сердце и кружится голова, даже и привычный конь дрожит, когда случится переезжать по высокому бо́му; – это узкая иногда менее аршина тропинка, опоясывающая гору на отвесе, с поднимающеюся на одной стороне высокой скалой и с нисходящим, на другой стороне страшным обрывом до реки, синеющей в глуби пропасти как ленточка! Каково же когда на тропинке этой приходится ещё перескакивать чрез большие высунувшиеся камни, или же спускаться по довольно гладкой плите, делая крутые повороты лицом к обрыву? На таком проезде должно вполне ввериться коню; но и он, бессмысленный и голодный, часто тянется за травкой; удерживать его опасно, дать ему свободу – страшно!.. Много раз я бывал под конём, падавшем на бегу; два раза при таких падениях я был вдавлен по уши в грязное болото; раз я летел саженей десять, вместе с оборвавшимся конём, с крутизны почти отвесной горы; подпруги лопнули и я невредимо отделился от коня и выбрался на дорожку. Два раза я свергался с горы впереворот, вместе с конями и повозкой; однажды уцелел, ухватясь за ветви дерева; другой раз меня сохранили кочки от раздробления повозкой, которая на меня упала. Раз я попал прямо с крутого косогора в реку, Сарасу́, и насквозь мокрый ехал, под дождём, в холодное осеннее время, 45 вёрст до дер. Черги. Много раз я тонул при переправах вброд, чрез довольно глубокие и весьма быстрые горные речки. Раз при переезде, весною, по льду, чрез реку Майму, лёд под нами обрушился чрез всю реку, конь всплыл, а я мгновенно очутился плавающим уже позади саней; успел схватиться за них и был вытащен выплывшим конём. В другой раз, летом, при переезде чрез ту же реку, внезапно прибывшую от сильного дождя, кони всплыли, повозка перевернулась, всё что в ней находилось потонуло; но я успел выбраться на лежавшее в воде близ острова большое дерево и спас утопавшего новокрещёного мальчика, находившегося со мною. Сколько раз я промокал и промерзал, до того что был не в состоянии говорить. Сколько раз я был в страшной опасности погибнуть под удушающим бураном? Случалось ночевать, после целодневной езды верхом, на горе или на болоте, без дров и воды, т.е. не имея возможности обогреться и подкрепиться чаем, который, с неразлучными сухарями, единственная пища в дороге. А кочевье в чрезвычайно нечистой берестяной юрте кочевого алтайца, где развешенное мясо издохшего коня или убитого зверя бывает в полном соответствии с посудою, которую не моют никогда, и с кожаными продымлёнными мешками? В юрте этой, на 6–8 кв. арш., помещаются люди, телята, ягнята, собаки; нет печки – при 30–40° мороза; дым от разложенного посредине огня (особенно при ветре), выедает глаза; мороз и жар, сходясь вместе, производят на голову самое вредное влияние... Всё подобное так обыкновенно, что миссионеры почти и не упоминают об этом в своих записках. Вот наше место упокоения после продолжительной верховой езды со случаями, о которых сказано; тут чайник миссионера, стоя рядом на огне с винокуренным котлом хозяина, обыкновенно замазываемым конским пометом с глиной, составляет единственное утешение и укрепление изнемогшему. Вот храм и кафедра, где мы должны проповедовать Евангелие полунагим, нечистоплотным до невероятия слушателям, внимание коих к единому на потребу, должно доводить начиная разговор с трубки и огнива!»...

После этих картинно-живых строк, приведём один из множества случаев другого рода, где главная опасность миссионеру угрожает не от природы страны, а от врага более злобного и коварного; и где он утешается и укрепляется уже не чаем, а прямо силою Божиею и утешением в сердце, яже от Него!

Миссионер о. Смарагд получил известие, что инородка, девица, желает принять крещение, но не иначе как чтобы он сам её взял, отвёз и окрестил в Церкви; а приезд устроил бы так, чтоб не было тут ни отца её, ни матери; иначе дело не может состояться. Легко сказать; но как сделать? А гибнущую душу спасти должно, во что бы то ни стало. О. Смарагд приехал; разнеслась весть, что едет большой поп (так они именуют старшее Духовное лицо), для которого требуются лошади. Все кинулись за лошадьми; с другими побежали отец девицы и прочие родственники её. Она вышла, требуя, чтоб скорее везли. Отправились; миссионер с толмачом на одной лошади, она – на другой; невестка видела всё это и кинулась известить отца; он вскочил на лошадь и стремглав поскакал в погоню. Путешественники оборотились, когда им ускакать было уже невозможно. Они остановились. Инородец, сильный старик с яростью намахивался своим огромным ножом на Смарагда, который тоже был силен и ловок; ударом нагайки он выбил нож из руки инородца; видя это толмач просил Смарагда немедля ехать далее, желая сам остаться тут, чтоб задержать погоню, которая уже приближалась на помощь отцу. Так сделали. Смарагд прибыль с женщиною в Церковь, в 15-ти верс., в Кебезень и созвал русских и крещёных; Церковь заперли. Между тем погоня нагрянула толпой, с нею прибыл и зайсан; поднялся вой, шум, люди ломились в Церковь; объявили что сожгут её со всеми находящимися в ней, потому что девку крестят насильно. Допросите её; – сказал Смарагд; она вышла; они кинулись, окружили её, стращали, угрожали; но она без страха отвечала им только: – «Не правда! не правда! Я сама посылала; сама крещусь по воле». Объявив это она вошла опять в Церковь; двери заперли и оградили. Тогда мать стала бегать кругом, как сумасшедшая; кричала, плакала, била стекла... Девка вдруг начала жалеть мать и сама кинулась рыдать, заливаться слезами и предаваться отчаянию!.. Опытному миссионеру известно с совершенною достоверностью откуда являются эти быстрые переходы, к гуманному чувству, от христианского побуждения к спасению души; кем наводятся эти нервные отчаяния, любви кровяной, и чем всё это побеждается. По знаку его хор новокрещёных запел: – «Господи помилуй! Да воскреснет Бог»! и пр... Девушка успокоилась. Её огласили, шум затих; все разошлись... Ищут матери оглашенной; – её нет; пропала!.. Бегут во все стороны; о. Смарагд помогает в поиске, входит в ближайший лесок, и там видит женщину эту повесившеюся на ремне; но сук пригнулся так, что ноги её касались земли. Смарагд перерезывает ремень, сзывает людей; повешенной кладут в нос труту; она приходит в себя. Муж её, узнавший о случившемся, прибегает в эту минуту, разъярённый как зверь; с огромным колом в руках, он стремится на Смарагда, чтоб размозжить его; тот уклоняется, инородец всею силой отчаянного размаха падает как камень оземь, кол разлетается в щепы; но сильный человек этот вскакивает на ноги; Смарагд в ту же минуту охватывает его и начинается отчаянная смертная борьба. Они борются, старик яро нападает, миссионер сильно защищается, долго крутятся они и наконец, оба вместе, стремглав летят в глубокую трущобу, по дну которой течёт речка. Там, опамятовавшись, они хотят опять начать борьбу; но инородец вдруг выпрямляется всем телом и, спокойно, подняв руку торжественно возглашает: – «Отец! Довольно! Будет!» В ту же минуту опуская руки он позволяет связать себя, как ягнёнка; его подводят к жене; он молчит и смирен как дитя. – «Ну, что, старуха, – говорят ей новокрещёные, подумай-ко, не хочешь ли и ты сама креститься?» – «Чего думать? он спас мою душу, и я хочу креститься!» – «Доброе дело! скажи же мужу, пусть и он с тобой окрестится». – «Почему не сказать». – Перемолвила она с ним несколько слов и кончилось тем, что вместо одного члена в христианскую семью вошли трое. Так в борьбе этой, по наружному её виду конечно телесной, между борцами не бесплотными же, боролись две силы, из которых вечно победоносная, сила всепобедного Креста, конечно должна была одержать верх, но не без труда и веры сильной со стороны действовавшего оружием этим, из разъярённого зверя (который верно растерзал бы Смарагда) сделавшим инородца внезапно кротким агнцем. Вот иногда какими боями приобретаются новокрещёные.

Приводим и другой из способов, которыми – «нехотящий смерти человеку, но еже обратитися ему и живу быти» – привлекает его, а чрез него и других, к спасению. В местах тех очень известен шаман, называемый Казак, (в Св. Крещении Григорий, на Телецком оз.), человек от природы весьма не глупый, а по сношениям и обязанностям своим более других призываемый к рассуждению. Он нередко впадал в тревожный и глубокий розмысл о том, – отчего многие так неудержимо, вопреки препятствий, страха, опасностей, смерти, влекутся к принятию христианской веры? Почему в малых детях, как и в дряхлых старцах, когда загорится в их сердце охота эта, нет сил, нет средств удержать её? превозмогают всё, презирают, побеждают всё, и всегда достигают желания, каковы бы ни были преграды? Так размышлял он однажды, путешествуя верхом, в пустырях предгорий; вот и родственники мои, – думал он, – почти все уже крещены, а какие были они ярые ненавистники христианства? – Что ж это за вера! – Что в ней такое? Не в самом ли деле она точно правая?.. Промыслительная Благодать Божия, беседующая «всяким образом», не с мудрыми лишь о себе философами и резонёрами, а с каждою душою, хотя бы и идолопоклонника; «скорбящею и озлобленною и помощи Божией требующею», при первом свободном движении мысли этого шамана, при первом наклонении его воли к исканию истины, совершила с ним то же, что древле с гонителем христианства, Савлом. Бог для всех тот же вчера, сегодня и во веки! Необычайный луч облистал окрестность и в нём шаман, Казак, видит какое то светло-огненное будто шестикрылатое существо; он падает с коня ниц и по неудержному побуждению начинает подробно исповедовать все обстоятельства своей жизни с самого детства. Как он остался сиротою, как с измала его научали шаманить, как входил он в это дело всё глубже с летами, как обуяла им наконец сила, которой противиться нет уже в нём возможности, и пр. и пр. И слышит он как явившееся существо, говорит ему, не языком и не звуками; «а печатает ему, огнём, внутри его сердца»: один Бог – Иисус Христос, одна Вера, – в Него! Если хочешь быть счастлив на земле и спасен по смерти, веруй в Него; скажи тоже жене, родственникам, всем кому можешь. Тут таким же образом были внушены в него все главнейшие основания Веры христианской и было показано ему, в таком же внутреннем видении, обширное пространство Алтая с назнаменованием мест, на которых будут построены христианские храмы. – «Когда будут косить сено, – сказано было ему при этом, – проедет тут великий Архиерей и назнаменует места и освятит воды озера Телецкого». Придя в себя казак не забыл ничего, так всё глубоко врезалось (или возжглось, как он говорил), в его сердце; он тотчас отправился обозначить все указанные ему места, кольцами из конского волоса. Дома он рассказал о видении своём жене, которая непререкая поверила ему. Сильно занятый этою мыслью, вполне охватившею всё его естество, через три дня, в пути, Казак видит новое явление. В разверзшемся небе является блистающее лицо как бы абыса (священника), в ризе, омофоре, сияющей шапке (митре) и с подъятыми, благословляющими руками. Казак снова передаёт это жене; собирает всех родственников и друзей, зарезывает скотину для угощения обедом; не смотря на своё звание, приглашает их веровать в Иисуса Христа; своим приказывает изменить одежду, обрезать косы, и пр. Сам же, с этого дня, начинает, всех кого ни встретит, и всё, на что ни взглянет, благословлять, так же обеими руками. Мысль въедается в него всё глубже, убеждение становится само всё крепче и яснее, он сознаёт: – «что иначе и быть никак не может». Не проходит неделя, его посещает новое видение. Пролегает перед ним широкая дорога от земли в самую глубь неба, и вся она вдоль составлена из тех же цветов что радуга. Нужно начать строить такую дорогу, – говорит себе Казак, – потружусь, Бог сам сделает её радужною и сам доведёт до неба! Работает Казак без устали почти полтора месяца и устраивает гать на довольно большом протяжении. Все смеются над ним. Само собою разумеется что, как между нами цивилизованными, так же точно и между антиподами нашими дикими идолопоклонниками, человек в «подвиге», под натиском мысли-духа, с которою обыденная мысль ума сама справиться ещё не может, – есть человек сумасшедший! Казак, – говорят, – помешался; в нём бес; он гибнет; надо умолить беса; задарить, чтоб вышел! Начинают печальники счастья Казака гуманно спасать его от беды, своими средствами; как другие спасают другими. Шаманят над ним без перемежки с такою ревностью благожеланий, что перерезывают на камланье весь его скот; раздают весь скарб, разоряют его дотла!.. Казак, ни мало не сумасшедший, но только понимающий уже их помешательство, которого объяснить им не может, как не понятное им, видит всё это, разумеет и ждёт часа, который, по его убеждению, должен настать. Вот наконец он слышит, что Архиерей, о котором ему было возвещено, точно едет; тогда Казак смело заявляет непременную волю креститься. Возможно ли это? Казак! Шаман? Он сумасшедший!.. Его схватывают, вяжут, увозят вёрст за 300 на реку Пыжу. Плачет Казак неутешно, слезами, каких никто не видывал на лице шамана!.. Между тем Преосвященный объезжает свою область, освящает воды Телецкого озера, едет мимо конских волос, которыми Казак назнаменовал указанные ему места; Преосвященному передают событие, посылают за казаком; его не находят,.. спасители от бедствия зорко стерегут и охраняют разоренного и губимого ими. Но слухи, переносятся там, как мы уже сказали, с быстротою телеграмм, казак узнает о всём и неудержно рыдает. – «О! если б достать коня; – повторяет он, – никто не удержал бы меня; я догнал бы Архиерея хоть на краю света!» – Казак опасно занемогает. Проходит года два с первого его видения (между 1859–1861), а сколько с первой, возбуждённой в нем благодатью спасительной мысли?.. Вероятно Казак изменил намерение?..

В одну из зимних поездок своих, из Улалы на Кебезень, миссионер о. Смарагд, тогда ещё иеродиакон, размышляет, – пошлёт ли кого Господь в мрежу благой молитвы ему вверенную? наградит ли этот путь возможностью обратить к крещению кого-либо, спасти хоть одну душу? вдруг вспоминает он о Казаке. Казак тут не весьма далеко; но нет возможности самому добраться до него; да при виде миссионера его опять увлекут и спрячут; на пути огромная гора и непроходимые пропасти снега... Находится человек вызывающийся подать Казаку весть; с ним посылают в подарок и свидетельство кара́льку (калач) и приглашение, чтоб Казак пришёл сам креститься, если не изменил призванию Божию. Человек дошёл до Казака и передал ему всё кроме калача, лакомого, особенно в трудном пути, для инородца никогда не видящего хлеба. Казак не обинуясь, устроил всё так, что, не смотря на призор за ним, явился не только сам, но привёл ещё с собою 12-ти летнего своего сына. – Вот, – сказал ему о. Смарагд, Бог посылает тебе случай к исполнению твоего давнишнего, святого желания: ты хотел креститься? – «Э! Монах! монах! Хотел я, да и как ещё хотел-то?! Но где теперь радость, которая тогда была во мне? Если б кто-нибудь отдал мне назад в сердце, ту самую мою радость, я крестился бы тотчас!» – Верь! получишь ты её, и ещё большую! Благ наш Господь! Силён Он; воскрешает и мёртвых; Ему ли не воскресить твоего хорошего чувства, твоей радости? Козням ли и злости дьявола устоять против всемогущего Креста? и пр. и пр. Под действием слов миссионера Казак впадает в исступление; он мечется, рвёт на себе одежду, мычит, свистит; неистово хохочет, валяется, кружится обливаясь пеною. – О. Смарагд в ужасе, накрывает его иконою; с молитвою окропляет Св. водой; осеняет Крестом. Казак затихает; пробуждается будто после тяжкого болезненного бессмыслия и смело, решительно объявляет: – «крести меня! во что бы то ни стало хочу креститься!» – В Церкви, в иконе Спасителя он узнает явившееся ему благословляющее лицо, – «но здесь оно не в той одежде, без шапки и не обе руки благословляют меня; молись монах!» – Молись и ты, усердно, как умеешь. Прилежно молятся оба; тоскует и плачет горячо Казак перед иконою Спасителя, потом перед иконою Пречистой Его Матери. О. Смарагд берёт елея из теплящейся перед нею лампады и крестообразно помазует им с молитвою чело и перси глубоко растроганного инородца. – «Монах! Монах! – восклицает он в восторге, – смотри! радость-то моя, та самая радость моя, входит мне опять в сердце!»... Казак был оглашен, удержан в квартире иеродиакона, наставлен и вскоре окрещён. – «Вели, – сказал он Смарагду, чтоб и сын мой крестился». – Зачем велеть; Бог не неволит никого, и нам неволить не позволяет; когда сын твой захочет сам добровольно креститься, то отказа не будет. – «Да я и сам хочу тоже креститься!» – Но при этих словах мальчика его поражает тο же бешенство что и отца. Те же средства исцеления приводят к тому же спасительному исходу. Девка, племянница, приходит проведать о них; то же предложение, то же действие. Потом она бежит, в сотне саженей начинает кружиться около лесовины; падает, приходит в себя; уверяет что кто-то, верховой, проезжая мимо накрепко велел ей креститься; – и крестится! Через несколько дней является брат; словом пятнадцать человек, один за другим, принимают крещение и, может быть, за терпение и более нежели двухлетний искус Казака, вместе с ним призваны благодатию к спасению!

Повторяем случаи эти бесчисленны; чрезвычайное разнообразие их, разум и простота, различие возраста, условий частных, общих, местных; всё, всё в них достойно самого глубокого изучения. Вот та опытная школа, в которой человек, честный в совести, желая изучить духовное естество брата своего, меньшего и низшего, на истинную пользу многих, всех, почерпает наставления неизменно верные. Они берутся не из природы склада только черепа, тканей тела и др. стихийных устройств его физического состава, а из тех заявлений, которые срассуждаются не научно лишь, мудрованиями учителей по плоти, и стихиям, но и духовно, освещением темнот науки внешней, светочем Веры. – Психологи и философы фабулисты! чтобы из кафе-ресторанов, фельетонных столбцов, садов с усладами, и театрального училища психологии, выезжать вам иногда хоть в алтайский чум, под берестяное жильё инородца? Конечно, там не так комфортабельно; но кто же заверил, что в грязном теле полускотственной по степени внешней цивилизации инородки, душа не такая же по природе и не чище той, которая стыдяся укрывается в наших красивотельных плясовщицах и восторженных артистах страстей всякого рода? Кто заверил, что любому мудрецу, незнакомка, душа его, не откроется случайно впервые в душе какого-нибудь из тамошних дикарей?..

Приведённых нами примеров, из всех возрастов, вполне достаточно, как вообще для цели нашей, так и частно для того, чтоб всякий здравомыслящий человек мог положительно – верно оценить, что такое значат в существе все исхитренные разглагольствия, – о насильных будто быобращениях, крещениях; о сознании; о свободе будто бы совести в отношении к вере; об уважении убеждения; о том когда поздно, когда рано; о многом, многом из чего проводятся в среду людей мнения, которыми проводятся люди; из чего составляются убеждения, правила, порядки, законоположения, кабинетно по научным системам чисто выработанные, существенно же столь же ложные как ложны их начало – истоки, и следовательно губящие труд во вред общий, хотя бы, в выгоду, или в эфемерную славу трудившиеся! Пусть всякий делает своё дело; но, сказано однако всем и каждому равно, – «духа не угашайте!»

Возвращаемся к предмету (прерванному рассказами, которые мы сочли не неуместным привесть именно здесь), к исчислению плодов приобретённых деятельностью Миссии Алтайской, по настоящее время. Мы говорили о составе Миссионерского общества, о числе станов, церквей, селений, о штатных средствах денежных; об успехах обращения и соединённых с ними чрезвычайных трудах и опасностях миссионерского служения; о совершенном к нему безучастии общества, не обинуясь повторяем, о совершенном до сей поры безучастии общества; о неведении, полнейшем доселе равнодушии к этому в самых высоких отношениях обязательно-важному для России делу, когда тысячи перьев скрипя ежедневно, по столбцам всяких изданий, проводят пустейшие, будто бы мысли, как великие, очередные вопросы, выставляют ерунду разнохарактерных пошлостей или балаганно-гаерского юмора и нигилистического разума, как спасительные для всех уроки высокой мудрости и залоги общего наслажденья и блаженства, имеющих истеч от неисчерпаемых ключей цивилизации этого достоинства!..

Из тех же, последне-сообщённых начальником Миссии известий, почерпаем и остальные сведения.

По изучению местной лингвистики начатое основателем, Арх. Макарием, было продолжаемо; для назидания незнающих русского языка алтайцев, миссионерами уже переведены на их язык: все необходимые молитвы, десять Заповедей Господних и толкование их, Символ Веры, многие места из Священного Писания, почти все Евангелие, чин Литургии Св. Иоанна Златоустого, много церковных песней, книга Св. Геннадия о Вере и жизни христианской и некоторые избранные места из отеческих Писаний. Независимо от сего уже напечатаны ныне, по распоряжению Св. Синода, на том же татарско-калмыцком наречии, краткое огласительное ученье, вопросы при крещении и исповеди, простые рассказы о земной жизни Господа нашего Иисуса Христа, о Его страдании, смерти, воскресении и пр.; последование Часов; сборник Евангелий воскресных и праздничных, да изготовляются ещё, сравнительный лексикон наречий алтайских, татарско-калмыцких, с языком тобольских татар, по словарю Гиганова, и грамматика наречий сих. Запас, уже весьма важный, всего истинно необходимого, свидетельствующий о деятельности заслуживающей полную благодарность³⁷. Вот образец бесполезности, обычно поносимого весьма многими, тунеядного, ленивого, не нужного ни к чему монашества.

Не менее полезны и плоды, принесённые учреждёнными Миссиею школами. Из обучавшихся в них инородцев есть уже исправляющие должность церковнослужителей, и которые, по справедливому замечанию о. Ландышева, могут со временем быть весьма полезными миссионерами; они и теперь помогают Миссии в делах её служения. Есть столь благочестивые и усердные к чтению Евангелия, что не оставляют его отправляясь на полевые работы, где, во время отдыхов, чтение слова Божия служит им лучшим подкреплением и утешением.

В церквах Миссии поют все находящееся при служении инородцы; для посетителя это чрезвычайно трогательно. Незабвенный основатель не только установил этот обычай, но сам научил петь особенно простым, на двух лишь нотах, напевом, то протяжно, то кратко; монотонность эта, при редких повышениях голоса, скромна, выражает смысл поемого и напрасно заменяется теперь, как говорят, пением партесным. Вообще школы дали уже многих честных, разумных домохозяев и хозяек, добрых мужей и жен, людей примерных и смышлённых. Прежде появления у нас воскресных школ, столь несчастливо нашумевших, и так же быстро как печально окончившихся достодолжным падением, они уже существовали и существуют при некоторых станах Миссии. Там они очень полезны, потому что основаны с другой целью и мыслью. В воскресные и праздничные дни, после богослужения и обеда, по звону собираются в училищную залу все желающие; родители, дети, средние и престарелые, слушают чтения, устные беседы о всем благочестивом и в быте полезном; спрашивают о чём желают, отвечают на вопросы; поют псалмы, гимны (соч. о. А. Макарием) которые у инородцев новокрещёных заменяют народные песни. Беседы эти, научая, иногда и обличают; исправляя замечанием при других, невнимательного или ленивого, они много действуют на улучшение быта, нрава и на общую, семейную так сказать, связь. Сюда нередко заходят и некрещёные; слыша на родном языке чтения, повествования, пение священного, назидательного, полезного, они отрадно настрояются духом к будущей, ещё несозревшей решимости, тоже вступить в стадо Христово. Не лучше ли бы было, если б непризванные учители наши, взяли пример не с европейских, а с этих пустынных, алтайских наших истинно-воскресных и истинно-полезных для народа школ?

Не забудем, что вся эта масса духовного, нравственного, вещественного и физического труда, самопожертвования, терпения и перенесения всякой скорби, тяготы и тесноты; приобретения Христу душ; школьных устройств, порядков, обзаведений жилищных и пр., и пр., получалась за 571 р. в год (с начала Миссии ещё менее, по 1858 год)! Мы видели что сам Арх. Макарий отдавал всё что имел, бедную свою пенсию, на нужды Миссии и не мог даже пить чаю, по совершенному безденежью. Чрезмерно дешево!.. Сравните... Конечно, труды духовные не вознаграждаются деньгами; но миссионеры не бесплотные существа; нет, они и плоть свою приносят на такие труды, которые требуют подкреплять её хоть чем-нибудь, по-человечески. В самые лучшие годы, при усилении источников получения и от случайных пожертвований, никогда не приходилось на человека более как от 15 до 40 р. в год, и никогда старшие члены Миссии не получали в крайнейше высшей мере более 75–80 рублей! С 1858 по 1863 год годичный отпуск был усилен до 4000 р.³⁸, Св. Синодом, видевшим плоды деятельности Миссии и совершеннейшую неестественность содержать 29 челов., (а с семействами 60), 11 церквей, 10 школ и совершать необходимые расходы при крещениях и водворениях, издержки путевые, плату за квартиры, постройки, ремонты, пособия, отопление, почтовые, канцелярские, лекарственные расходы и пр. и пр., при возвышении цен на всё из 571 р., которые через год опять останутся полным окладом Миссии. В эти последние шесть лет, при усиленном отпуске суммы от Св. Синода и при увеличившихся пожертвованиях случайных, было и совершено несравненно более. По сведениям начальника Миссии, обращено в христианство до 900 алтайцев; заведены три новые селения для новокрещёных кочевых инородцев; устроено при Миссии 8 деревянных небольших церквей; открыто пять школ грамотности; устроено 37 изб для бедных, и, сообразно с этим развитием деятельности, оказалось нужным открыть и два новые отделения Миссии, со всеми необходимыми в них постройками. Вот лучшее свидетельство того, как важны даже и не огромные денежные средства. Поэтому нельзя не выразить глубокой благодарности постоянному и чуть ли не единственному попечителю о внешних нуждах Миссии, в Москве, ревностному сотруднику и корреспонденту, Спиридоньевской Церкви священнику о. Николаю Лаврову. Он хоть несколько знакомил с Миссиею, печатая изредка выписки из известий получаемых от её начальника и миссионеров; он ходатайствовал о их нуждах; призывал благочестивых дателей к пособиям и сообщал Миссии сборы эти, совершая всё, как подобает делу святому, спокойно, скромно, без шума. По словам о. Ландышева, приношения эти доходили от 400 – иногда и до свыше 3000 р. в год, наибольшею частью едва ли не чрез руки одного о. Николая Лаврова.

Кто же из истинно православных, ознакомясь со всем изложенным, не воздаст в сердце своем искреннего и радостного благодарения труженикам – миссионерам алтайским (и их сотрудникам), терпеливо, безвестно, совершающим в горах, посреди дикой природы и таких же людей, великое дело самого благородного и высокого призвания? Господь Бог наградит их Сам за истинное посвящение всей жизни, за истинное, полное пожертвование собою делу, на которое мы не обращаем даже и внимания; за истинную, Евангельскую любовь к ближним, этот антипод неправославной гуманности; за насаждение плодотворных семян истинного христианского преуспеяния, этот антидоп лживого прогресса?

II. – Последняя эпоха Миссии. – Прибытие миссионера в C.-Петербург; первые несколько правильные известия и понятия в столице о Миссии. – Раскрытие разных препятствий, невыгодностей и вреда её делу от местных условий. – Мысль о Миссионерском монастыре, и женской Общине; – признание всеми пользы таких учреждений. – Начало бесконечных сношений по этому предмету. – Счастливый «случай»; – купец Афонасий Григорьев Мальков. – Знакомство его с Миссией; – нежданно павшая на его долю заботливость; – успех первых действий; – поездки в С. Петербург; – благодатный результат неусыпных стараний. – Существенное назначение и различие миссионеров бельцев и монахов, – небольшая по сему предмету полемика; – мнение о сем Арх. Макария, – его план. – Предположение об основании Миссионерского Общества. – Первые основатели; – очерк проекта Устава. – Медленность в движении дела. – Алтаец Мальков в Ницце и в Париже; – вынесенные им оттуда впечатления, радость и печаль. – Первое собрание основателей и членов общества. – Сведения о том, что по ныне уже сделано и что необходимо требуется в настоящее время. – Упования.

Представив сколь можно полный, во всех отношениях, обзор того, что относится до Алтайской Духовной Миссии нашей, мы, – со своей стороны, считая предмет сей чрезвычайно важным, и, как уже не раз выразились, в высшей степени обязательным для православного государства нашего, – хотели дать, тем которые могут быть одного с нами в этом отношении мнения, возможность судить о нём не по слухам и толкам, а по фактам. Тем, которые не имеют о деле этом никакого понятия или же имеют понятие самое неопределённое и неясное, мы предложили возможность близко ознакомиться с ним, если они желают; наконец нам хотелось обратить и общее внимание, привлечь и общее участие соотечественников наших к вопросу духовно, государственно, гражданственно полезному, разрешающемуся вдали, в тишине, смиренно, без трубных гласов, без реклам, без требований и фанфаронства, вмешивающегося ныне даже и в самые добрые начинания; к вопросу, увы! – может быть именно по этим-то добрым качествам, не обращающему на себя того внимания, которое он заслуживает.

Скромный сборник этот был бы не полон, как материал, если б мы не остановились особенно на последней эпохе существования Миссии, по-видимому необходимо долженствующей быть началом важных изменений в судьбе как алтайской, так, быть может, и других духовных наших Миссий; что давно пора и чего нельзя не желать.

Эпоху эту мы определяем последними шестью годами, т.е. именно тем временем, в которое Св. Синод увеличил в семь раз (на 7 лет) ежегодный отпуск суммы на содержание и потребности Миссии (с 571 р. на 4000 р.), и в которое, по приведённому выше сведению, деятельность Миссии особенно оживилась. Весьма понятно, что самая резкость различия между прежним, долговременным бюджетом в 570 р. и новым, временным, в 4000 р., как и данная сим последним возможность действовать шире, более или иначе, были причиною того, что именно с этого времени начали заявляться в Миссии и в гражданстве страны, принимавшем в ней участие, некоторые требования, суждения, предложения перемен, дополнений и т.д.; словом обнаружилось какое-то движение, которого прежде не было. Мирные этого рода движения, свидетельствующие об участии, всегда, во всём могут и должны вести лишь к добру, если направляющие их руководятся чистою совестью, желанием пользы общей, а не тесным личным интересом.

В 1859 году прибыл в С. П. Бург, едва ли не впервые, один из миссионеров Алтайской Духовной Миссии, о. иеромонах Иоанн, с товарищем Михаилом Невским, (ныне уважаемым миссион. иером. Макарием). В высшем круге, в обществе столичном дворянском и купеческом, никто почти о Миссии этой никогда не слыхал; в полумиллионном населении кое-какие единицы может быть когда-то слышали это название и, по общему смыслу, составили себе какое-нибудь понятие о том, к чему оно относится. Маленькие в несколько страниц книжечки, по одной в год, с «некоторыми сведениями и извлечениями из писем», печатаемые в Москве, являлись в Петербурге кое у кого случайно; духовные же журналы, в которых помещались эти сведения, в рестораны и кафе, как само собою разумеется, не входят, а в кабинетах, салонах и даже молельнях столичных домов прав гражданства ещё не получили. Кто же у нас мог знать что-либо истинное о Миссии Алтайской? Приезд о. Иоанна был для неё весьма важен, не в денежном отношении, денег отсюда он, вероятно, сам вывез весьма немного, о. Иоанн не обладал и талантами совершенно необходимыми в нынешнее время хорошему сборщику; но он был полезен как в этом, так и в другом, гораздо более основательном отношении, хотя плоды пользы, которую он принёс, казались тогда не так осязательны, как получаемые деньги. Миссионер этот, человек очень умный, чрезвычайно тихий, скромный, горячий к делу, которому он посвятил свою жизнь и которое любил и знал близко во всех отношениях, разумно передал весьма точные понятия о Миссии, её поприще, труде, отношениях, состоянии, нуждах, окружающих её обстоятельствах и пр., во многих весьма высоких домах, многим влиятельным людям и высшему начальству духовному и гражданскому. Утверждаем положительно, что о. Иоанну Миссия обязана вполне первым с нею знакомством С.П.Бурга. Обращение Сибирских идолопоклонников конечно не перестройка театров, не воксал с новыми утешениями, не какой либо из «предметов неотлагательной, жизненной потребности (как обыкновенно печатают наши публицисты)», без удовлетворенья которой, для блаженного рассеяния, цивилизации и услад обитателей столицы, они исчахнут от тоски или впадут в невежество, для этого всегда найдётся где-нибудь миллион или около; обращение идолопоклонников, для сбора суммы, хоть во сто раз меньшей может, конечно, обождать века полтора, два; но всё же Петербург узнал о Миссии, и слава Богу.

Представив множество фактов из практики миссионерского дела на Алтае, о. Иоанн успел доказать, что оно постоянно стесняется в развитии и затрудняется так сказать на каждом шаге, не от природы лишь и условий местных, с которыми бороться можно и должно, но от других причин, характер действий которых, в отношении как к самой Миссии так и к инородцам, далеко не тот, который требовался бы истинною пользою и важностью дела. Во всех вопросах и обстоятельствах, которые касаются прямо Миссии, почти всегда заявляется нескончаемое пререкание и противоборство усиливающееся как бы выразить, пред краем и инородцами, желание и стремление выказывать Миссию и смотреть на неё, не как на первую содействовательницу правительству в деле самом святом и следовательно считаемом не только важным, но важнейшим, а напротив того, как на ведомство ничего не значащее, подчинённое во всех своих движениях и беспрерывно якобы старающееся только выступать из повиновения; следовательно ведомство, которое надобно воздерживать беспрестанно, всеми возможными прямыми, косвенными, крупными и мелкими способами, чтоб оно не выходило из своей колеи. Дело известное, так учит Европа в отношении к всему духовному. Так почти всегда и делалось при каждом удобном случае; это в высшей степени важно. Понятно, что ни в духе, ни в букве законов не возможно найти опор для подкрепления ими такого характера разумения и действий; что он весь коренится и разрастается из местных мер так называемых административных, которые истекают из личных воззрений, веры, расположения или нерасположения чувств, и что, стало быть, только внушения верховною властью чрез начальства высшие, гражданскому управлению, того характера воззрений и отношений, которые воистину разумны и полезны, могут дать делу Миссии необходимый ход и успех, к которому она постоянно призывается и естественное развитие которого было бы чрезвычайно широко и быстро, если б не задерживалось этими препятствиями. Истина эта, уже сама по себе очевидная, подкреплялась неоспоримо тем доказательством, что дело Миссии всегда шло туже или легче, шире или теснее, зависимо от большего или меньшего личного расположения к нему начальства в крае, от его участия, сочувствия, веры. За этим капитальным, и включающим в себе всё прочее, фактом, уважаемый миссионер приводил частные, из которых, некоторые уже изменились теперь к лучшему. Перечислить однако же хоть главные не мешает; мы желаем чтобы незнакомые с делом в прошедшем, могли ознакомиться с ним вполне и для будущего³⁹.

Передвижения миссионеров должны быть часты; они отдалённы, трудны; пространства широки, расстояния значительны, характер местностей совершенно особенный, а случаи почти всегда экстренны; пропустить время, значит не сделать ничего. Миссия не всегда имела необходимые бланки, тогда как в этом отношении, которым всякое действие может быть затруднено с первого шага, никакие противоречия не могут быть разумно принимаемы; потому, во-первых, что неестественно и невозможно, чтоб 8–10 чел. миссионеров захотели и могли пользоваться сим во вред всему краю; во-вторых, и это главное, что при подобном, столь явно открытом недоверии, оказываемом Миссии, какое же доверие могут к ней иметь народ и инородцы? Само собою понимается, и тысячью примеров доказано, что при переходе в православие тех, чьё сердце Господь открыл для спасительной решимости этой, родственники их и ближайшие одноплеменники противятся, тем с большею упорностью, чем сильнее с другой стороны желание, и препятствуют всеми доступными им способами, доходя до самых крайних. В этих-то именно случаях, желалось бы, чтобы власть гражданская выказывала настоящее значение своё, как и значение Миссии в государстве Православном. Она должна бы была давать Миссии полную веру, не смотреть на неё как на какое-либо враждебное или заподозреваемое учреждение; должна с всевозможною деятельностью помогать оседлым водворениям, а не обращать тотчас придирчивого, если так можно выразиться, внимания на пустые жалобы идолопоклонников, предпочитая их и свободному движению крестящегося и доводам и свидетельствам миссионеров, обязанных страшными обетами монашества и священства. Можно ли ставить тут, выше их, инородца язычника, закоренелого в шаманстве и силящегося, с свойственною ему дикостью, отвратить от Св. Крещения всякого желающего просветиться Христовой Верой? Нежелающих не крестят, и потому уже, что это просто невозможно; такая возможность существует только разве в кабинетном воображении человека решительно не имеющего никакого понятия ни о Миссии, ни о стране, ни об инородцах. Прямо дело гражданской власти, в пособие Миссии, чрез обращения вводящей идолопоклонников в христианскую гражданственность, для развития деятельных сил государства столь полезную, есть – строго воздерживать необузданных, несомненно, всячески смущаемых духом зла. Но, к сожалению, нередко совершалось, с особенною настойчивостью, решительно противоположное; на самые пустейшие дрязги и грубейшие, свидетельства злобы и скотственного невежества обращалось особенное внимание, и придавалось им значение важного дела.

Видя благоприятные следствия своих происков, т.е. убедясь, что ближайшая местная власть всегда более склонна слушать их, нежели Миссию, некрещёные, чем они грубее и закоренелее в шаманстве, тем с большими угрозами и яростью, силою удерживают и препятствуют желающим принимать Св. Крещение; изложенный выше характер действий ближайших властей, очевидно поощряет их к этому. Если же вследствие неотступных представлений и настоятельных просьб Миссии, ей оказывалось какое-либо по тому или другому предмету содействие, то, к сожалению, и это наибольшею частью ограничивалось наружною формой, напр. посылкою инородцам бумаги, которую они не уважают и которой у них решительно никто прочесть и понять не может.

Известно, что и между новокрещёными возникают иногда разного рода пререкания и дела по их быту; но понятно ли и возможно ли, чтоб правительство в разрешение этих случаев допускало и призывало власть некрещёных башлыков и зайсанов? Такое действие, не только прямо вызванное, но хотя бы пропущенное гражданскою властью без особенного внимания, есть уже заявление перед инородцами, что крещёные лишены самого прямого покровительства, гаранты прав и преимуществ их нового состояния, на внимание относительно всего, что они необходимо должны принять с духовным перерождением их, для новой гражданской жизни.

Благоустроение быта сельского и общественного, дающих поводы так сказать обыденные и к объяснению, и к научению и к направлению, по делам внешнего поведения, по поведению нравственному, общественному и семейному, – суть самые прямые случаи для Миссии, деятельным и близким участием иметь на инородцев благодатное влияние. Но именно это и воспрещается миссионерам или пререкается постоянно, под тем общим предлогом, весьма удобно прилагаемым к чему угодно, что «это не относится к прямой цели Миссии, и что она не должна никак мешаться не в своё дело».

Нужно знать, что по всем подобным случаям закон стародавнего обычая между инородцами заключается в решении возникшего дела, вопроса и затруднения третейским судом или избранием посредника; а инородцы так уважают правоту миссионеров, что вместо своих старшин или решителей преимущественно избирают миссионеров. Возможно же ли, чтоб этот знак уважения и доверия некрещёных к служителям Церкви христовой, залог будущего просвещения их истинною Верой, был, в их глазах и мнении, обращаем нашим русским местным начальством, будто бы в происки миссионеров, во вмешательство их не в своё дело? Вот некоторые из многих предметов, в которых местное начальство гражданское или не содействовало Миссии или же уверяло, что она мешается не в своё, а в его дело. Напротив того есть много других обстоятельств, составляющих уже прямо дело гражданского начальства, в которых опять не являлось с его стороны никакого содействия и действия полезного и необходимого. Так напр. льготы по сбору податей с новокрещёных, вместо немедленного дарования их, что крайнейшим образом легко и не представляет никакой трудности в распоряжениях, затягивались нередко, не годы лишь, а целые десятки лет. Некоторые умирали прежде получения льготы и наибольшая часть лишается в самое трудное, первое время, этого необходимейшего пособия, составляющего для бедных преимущество весьма важное; не говоря уже о том, что оно есть награда за решимость, вопреки всех окружающих противоборств. Что крестятся не для этого собственно, доказывается ясно фактом, на который мы указываем и который однако же не уменьшает числа крестящихся.

Между новокрещёными необходимо водворять православных крестьян, по внимательном выборе, т.е. честных, трудолюбивых, известных Миссии, и по её согласию. К сожалению нередко бывает иначе; так как говорят что – «это не дело Миссии», – то наибольшею частью, для своих выгод и невыгоды новокрещёных, между них пробираются, происками, подарками и т.п. пройдохи и обманщики; а если Миссия заикнется, ей опять говорят: – не мешайтесь не в своё дело.

Русским продавцам невозбранно обижать и обирать иноверцев обратилось в привычку при продажах и покупках. Очевидно, что Миссия тут не может уже иметь никакого влияния, предмет этот вполне относится к власти гражданской; инородцы никогда не могли добиться от неё ни защиты, ни внимания к делу. Разоряющим их не дорого стоит поделиться; способ торговли прост, русский продаёт обыкновенно напр. пять пудов чего либо стоящего по 10–15 к. пуд, за пять же пудов чего либо стоящего по 40–50 коп. На всякое представление Миссии ответ один и тот же: – да это не ваше дело! А было бы так же легко как настоятельно необходимо, иметь свои магазины, из которых хлеб, соль, все первые потребности, могли бы получаться по справочной цене, с некоторою прибавкою в выгоду казны; тоже можно бы было сказать и в отношении к предметам одежды и крестьянских принадлежностей. Вот заботливость, в которой могли бы выказаться истинно-благое попечение местного начальства о новокрещёных, истинно христианская внимательность к нуждам этих новых, бедных братий наших.

Кабаки и выставки следовало бы удалять, воспрещать; напротив, ввоз вина постоянно увеличивается, заведения размножаются. Таким образом одною рукой, мы тянем к Вере Христовой, к нравственности, к добру, другою же из всей силы тащим в разврат и пьянство, от которых начинаются и развиваются все страсти и пороки. Но это опять дело интереса сильнейшего голоса Веры. Довольно и этих указаний.

Относительно недостатков внутреннего строя Миссии, которыми усиливаются эти внешние, неблагоприятные для её успехов обстоятельства, особенно замечательны в числе объяснённых о. Иоанном следующие:

Все миссионеры живут порознь, что почти и необходимо; но это не должно бы быть положением постоянным, навсегда неизменным. Нередко они не только не видятся, но и не сносятся по году; следовательно не могут ни обоюдно поддерживать себя, ни сообщать друг другу что нужно. Весьма важная невыгода эта может и должна быть отстранена, как будет тотчас сказано, учреждением вообще для Миссии весьма важным. Для миссионеров человечески необходимо центральное место для успокоения, утешения их; для отдохновения по временам от утомительных трудов, для поправления от болезней, которые при их трудах неизбежны; для того наконец, чтоб подчас найти участие, разделение мыслей, возможность сообщить мнения, наблюдения, передать о нуждах, получить совет. Какое же место или учреждение может быть лучше монастыря для Миссии? Незабвенный основатель её, о. Арх. Макарий, уже писал об этой будущей необходимости; о. Иоанн первый заявил здесь эту мысль гласно и письменно; как там, как и в Петербурге она была встречена с сочувствием. Все поняли что устроение в Алтайских горах монастыря, как центрального пункта миссионерства, оправдывается здравым разумом и доводами, подкрепляющими истинную и многостороннюю пользу такого учреждения для успехов самой Миссии. Общежительный монастырь с древним уставом, чином пения и ежедневного служения, не может не иметь влияния, это положительно доказано тысячью исторических примеров. Монастырь этот должен служить приютом и вместе рассадником и училищем миссионеров; в основу его нужно вызвать несколько опытных монахов из благоустроенных обителей; принимать в него должно истинно желающих посвятить себя труду проповеди Евангельской, особенно же из новокрещёных, одаряемых богато благодатию живой, твёрдой Веры. На раскольников, что тоже доказано живыми примерами, монастырь будет действовать благоприятно, а их в стране множество, едва ли не все люди заводского ведомства, занимающие обширнейшую и наилучшую по её удобствам часть губернии, преимущественно в горах и около гор; тут же расселились с трёх сторон раскольники самые закоренелые; они одинаково вредно действуют и на православных и на язычников. Дознано повсеместно, с древнейших времен и поныне, что состояние, обеты, жизнь монаха – несравненно приличнее и способнее белого духовенства к трудам Евангельской проповеди, особенно в странах пустынных и диких, лишённых всяких удобств жизни. От человека семейного, привыкшего жить не бездомно, в быте и обстановке всё же гораздо более достаточных, нежели монашеские, где весь скарб и имущество помещаются в перекидную суму, требовать беспрестанных разлук с семейством, самоотвержения, лишений, трудов, с ежедневно угрожающею смертною опасностью, было бы прямо несправедливо. Что говорят о пользе жен и семейств белого духовенства для семейных и обращаемых, совершенно верно; в своё время, т.е. между людьми уже обращёнными, сгруппировавшимися в посёлки и селения, белое духовенство с семействами своими делается необходимее монахов; вот настоящее поприще его, почётное и великое. При миссионерском монастыре этом должны быть начатки всякого полезного обучения, не исключая и необходимейших по тамошнему быту и условиям ремесел и хозяйственных занятий образцовых, по огородничеству и т.п. Настоятелем должен быть Архимандрит и даже ещё высшее лицо, которое вместе с обителью направляло бы дело и всей Миссии, твёрдою рукою и волею.

Местный архиерей находил эту мысль благотворною; гражданское начальство не могло не согласиться с её пользою; Горное ведомство заявляло, что осуществление её, как способствующее усилению распространения христианства, которое есть вернейшее средство настоятельно требуемого для польз края просвещения инородцев, весьма желательно. Наибольшей части благорасположенных граждан она тоже полюбилась. Даже и ярые не любители размножения будто бы в России монастырей, не могли не согласиться, что только при одном монастыре в огромной Томской губернии, и при весьма малозаметном во всех сословиях увлечении к монашеской жизни, трудно опасаться, чтоб этот, монастырь, так сказать со специальною целью в горах учреждённый, обратил всех алтайцев в монахов-аскетов, как известно, по газетной мудрости, непременно тунеядцев и ни к чему не нужных.

Св. Синод, в существе разделяя мнение о необходимости монастыря, желал иметь от Томского Епархиального начальства сведения, об избрании места; о сношениях с тем, кто и на каких основаниях может назначить его и какие могут быть даны угодья; хотел видеть план, проект штата и пр. Исполнительного донесения, несмотря на повторение требования, не поступало в течение более трёх лет; не менее того дело зародилось, началось, огласилось. Завелись в стране толки, обозначились и партии поборников и противников, способствующих и препятствующих, как всегда, везде, во всем было, есть и будет. Разумеется, что дело благое и Богу угодное никогда не зависело от всего этого, а совершало свой ход по Его воле, вопреки всех преград.

Пока таким образом медленность официального порядка, не доставление по неизвестным причинам, требуемых высшим Духов. начальством сведений, разные соображения, неохота одних, помехи со стороны других и пр. и пр.!, затягивали разрешение, в ящик очевидно бесконечно долгий, вот что «случилось», как выразились бы те, которые признают ещё существование слепого случая совместным с существованием проведения, от мала до велика попускающего и направляющего всё в делах мира, особенно же в делах духовных.

Один из граждан того края, Барнаульский 2-й гил. купец, Аф. Гр. Мальков, сделавшись бессемейным, начал заниматься мыслию: не оставить ли полно торговые дела и не изменить ли строй и образ своей жизни? О Миссии он слыхал, как о каком-то учреждении, которое воображал себе богадельнею, обителью, училищем, чем-либо подобным; но на месте её действий никогда не бывал, хоть жил и не весьма далеко, а о самых действиях никакого ясного понятия не заботился себе составить. Получив из Москвы копию с известной чудотворной иконы Божией Матери Споручницы (заметьте, с какого ручательства «случилось» начаться развязке дела?), он вознамерился доставить сам в Миссию икону эту, чтоб в то же время узнать, что такое Миссия? Мальков поехал в Улалу (глав. место Миссии), в самом конце 1860 года; он остановился там у инородца, Карпа Еремеева Параева, работник которого был первый язычник окрещёный о. Арх. Макарием. На вопрос тогда основателя Миссии, зачем Параев не окрестил работника у себя, т.е. в Бийске? он отвечал, – «а как же было мне не везть его сюда? меньше десяти рублей там крестить не соглашались; у меня денег таких нет, не оставить же человека без крещения; вот я и привёз». Миссионер о. Акакий на проезде по миссионерским делам, провёл эту ночь с Мальковым тоже у Параева. Вот первое знакомство Малькова с Миссиею. Разговор открыл ему всю её сущность, положение, желания, необходимости и надежды. Заинтересовался делом человек, не имевший о нём никакого понятия; речь склонилась к монастырю, он необходим, его ждут, желают; о. Иоанн привёз из Петербурга весть, что монастырь будет, что и там сознают его пользу; он привёз даже иконостас, пожалованный Императрицею, оказавшею милостивое внимание. Св. Синод спрашивал уже Архиерея. – Но что же всё это, когда никто не хлопочет, не настаивает, не заботится. Я (Акакий) не уполномочен, занят своим делом; о. Иоанн занят своим, в Чемале, за 80 верст; другие обременены; посторонним с чего ввязываться в трудное ходатайство?.. Известно: дитя не плачет мамка не разумеет!.. «Что прикажет Бог, то и будет!.. Верят все, что монастырь устроится, потому что о. Арх. Макарий не только утверждал что обитель будет, но и назначил ей место, на Телецком озере...» Это запало в сердце Малькова.

Утром, посещение Улалинской Церкви, устроенной еще попечением о. Арх. Макария, открыло Малькову чрезвычайную бедность её. Все истлело, развалилось; лики почерневших икон были непознаваемы; обстановка свидетельствовала о совершенном недостатке средств первой Церкви Миссии в главном её месте. Не менее того нищая эта Церковь была богата открыто-заявлявшеюся верою прихожан; она была, как говорят, «набита битком» инородцами; направо – мужчины калмыки, налево – женщины, впереди – дети; весь этот приход молится с благочестием истинно-отрадным; весь, тихо и довольно стройно пел всю службу по-русски, а – «Верую и Отче наш» – по-калмыцки. Мальков был тронут этою неожиданностью до глубины сердца! Бедность всего, крайняя простота, усердие молитвы, внимательность, пение, вздохи, слёзы, это наводило его на помыслы для него новые. Господи! сколько сотен тысяч высылаются из православной России, – не говорю на тщеславные уборы и игрушки, – а по благочестию и Вере, на Афон, в Иерусалим, в Грецию, Болгарию? сколько у нас жертвуется ежегодно на драгоценные одежды престолов, на ризы икон, на вещи из золота, серебра, осыпанные камнями, хранимые в сокровищницах? И вот, в тридцать пять лет, со дня открытия здесь правильного Миссионерства для обращения душ из вечной гибели, к спасению, к Богу, – вот всё, что в тридцать пять лет, мы могли сделать для первой Церкви Алтайской Миссии!?.. Возможно ли, чтоб никто не понимал, что если б собрать и все сокровища, и все церковные украшения, нами у себя и на Востоке устроенные, то пред милосердием преблагого Господа они не стоили бы малого приношения, ценою которого можно спасти хотя одну лишнюю душу из сотен тысяч душ этих дикарей, ждущих от нас спасения?.. От чего же сюда никто не сыплет своих даров? Или молитва этих новообращённых, об отошедших и живущих благотворителях, будет менее доступна к Богу, менее горяча, чиста, действенна? Это невозможно!.. Мальков увидел себя не только в новом мире мысли, но и в новом мире существенности; храм, теплота, простота молитвы прихожан, самые лица их, – всё было для него непривычное, иное! Он пришёл к начальнику Миссии, о. прот. Ландышеву, совершенно расстроенный или, вернее сказать, настроенный.

Из разговора с начальником Миссии посетитель узнал, что по всем вероятиям монастырь учредить желают;– что Преосвященному доставлены сведения, которых он требовал и указано на семь мест. – В числе их и на Телецкое озеро? – спросил Мальков. – Нет. – А почему же? – Преосвященный был на нём, он сам знает это место, что же указывать на него. Говорено было и о женской Общине, о необходимости учреждения которой, в пособие Миссии, дальновидный основатель её, о. Макарий, тоже говорил в своих письмах, и польза которой была очевидною. Согласные по существу в том и другом, начальник и Мальков, по желанию последнего, следуя обычаю между благочестивыми людьми исстари существующему, – при затруднениях не разрешаемых собственными соображениями, с полною верою слушаться указания свыше, – прибегли к усердному молитвенному правилу с положением жребиев с именами Улалы, Чамала и Телецкого озера, чтоб узнать, сперва, какое из этих мест предпочесть для основания Общины.–Два раза сряду жребий указывал Улалу. Таким образом было решено: здесь основать женскую Общину, если Бог благословит дело, и оставить тут, в Св. залог, привезённую икону Споручницы, к которой жители всего селения, с самого приезда Малькова уже прибегали с молитвами и горячими слезами. На другое утро икона эта, встреченная крестом и хоругвями, была внесена в Цервовь, где отслужен молебен, при стечении, в храм и вокруг него, всего улалинского населения, торжествовавшего с чрезвычайною радостию день этот.

Мальков отправился в Бийск, где отыскал о. Иоанна, с его товарищем Михаилом. Оба миссионеры эти, бывшие вместе в Петербурге, передали посетителю подробности о сочувствии, с которым была встречена высшими духовными и гражданскими лицами в столице мысль основания нa Алтае женской Общины и мужского Миссионерского монастыря. – «При первом представлении она несомненно будет утверждена; – необходимость монастыря для всех очевидна. Начала Общины уже тверды, потому что новокрещёные женщины собрались, решились, желают посвятить себя вполне жизни благочестивой и благотворительной; граждане помогут делу; но есть и пререкатели, есть какое-то, нерасположение, может быть от нас же, миссионеров идущее. – Мы же и слишком заняты и далеки, – когда нам? Чтоб разъяснить, распутать всё это, чтоб живо взяться за дело, собрать сведения, сблизить людей, писать бумаги, побуждать, ходатайствовать у начальства, как говорят ходить по делу здесь, и там за 4000 вёрст, тратить на это время, труды, деньги, жизнь; нужен человек, который бы добровольно решился, зная вперёд, что дело долгое и тяжёлое и что кроме неприятностей всякого рода выгод не получится! Где же взять этого человека?.. От Миссии не ждите; куда ей ввязываться во что-либо подобное?..

Установилось в посетителе какое-то странное колебание; вспомнил он, что известная в Томске юродивая, Домна Карповна поговаривала ему что-то, прикровенно, – «будто падёт на него какое-то дело, от которого он не должен сметь отказываться»; дала ему свиток бумаг и записку, говоря об о. Иоанне, а когда он ехал из Барнаула то повторяла: – «смотри, знай Бия, Бия!.. Будешь с хозяйками богатыми; ... билет тебе на три года!.. Заставь же за себя Бога молить! Бог даст добро!.. Записку не теряй». Приехал на время и начальник Миссии; на следующий день усердно помолились у утрени, опять поговорили о деле, о необходимости кому-либо приняться за него. – Неужели мне – думает посетитель? – Но угодно ли это будет Богу?.. А мысль всё не отстает. Делают жребии, окропляют их святою водой, кладут на престол, читают акафист Божией Матери, прилежно молятся, чтоб Она благоволила Сама вразумить, чтоб не попустила сделать неполезного, противного воле Господа... Жребий указывает: – «взяться за дело!» Тогда, уже с полною верой к призванию, Мальков даёт обет: не отступать, употребить все старания, приложить все возможные ему труды и пожертвовать, по мере способов, частью состояния своего. – Сказано – и тотчас же положено начало; заготовлена памятная записка, миссион. Михаилом, принята подписка от крещёных калмычек о том, что они уже три года просят и желают составить Общину; собраны показания. Мальков уезжает в Барнаул и пишет оттуда о всём новому Преосвященному. Ответа нет. Мальков спешит сам отправиться в Томск. Вот какими, как говорят, – «судьбами» (мы предпочитаем это выражение слову «случаем»), досталось Малькову неожиданно сделаться ходатаем, рачителем, побудителем, устроителем дела, на которое он видимо был назначен, о чём свидетельствуют и воистину тяжёлые, понесённые им труды и чрезвычайный успех, которым они увенчиваются, с неизменным постоянством.

Первые убеждения ходатая пока не удавались.

Но когда Мальков передал в письме всё и вручил бумаги, когда Преосвященный ознакомился с запискою, составленною Мих. Невским, – лучшим, по его словам, из его учеников, – он принял обстоятельство к сердцу и обещал помогать. С этой минуты дело, за которое взялся ходатай, стало единственным делом его жизни, целью всех его занятий. Он чувствовал, что так быть должно, торопился, горел охотою заниматься только им. С письмом от Преосвященного он поскакал опять в Улалу. – «Точно, справедливо, – отвечал начальник Миссии, – общину находил необходимою основатель о. Макарий, женщины просят о ней уже три года, но не было случая, теперь он представляется, и Бог может устроить». В официальной бумаге сёстры выразили глубокое сожаление своё – «о слепоте некрещёных своих родственников» – желание употребить всю свою жизнь на способствование Миссии в её трудах и просили быть Малькову попечителем их Общины; а собрание 27 старшин – отличных людей, окрещённых ещё основателем Миссии Арх. Макарием, – в приговоре своём, под самое помещение обязалось дать собственную землю, а для угодий указало на прекрасную землю, которую надлежало просить в дар Общине. Снабжённый всеми необходимыми актами Мальков возвратился в Томск, где представил их Архиерею, в надежде, что теперь конец этому делу близок. Но дело с сей минуты не двигалось вперёд. С не меньшею горячностью он принялся за разъяснение вопроса о Миссионерском монастыре; собирал справки, мнения, узнавал причины расположения за и против; запасался всем необходимым, и в 1861 году пустился в далёкий путь, в Петербург.

Обрадованный участием и милостивым вниманием Московского Архипастыря, с письмом от него к г. Обер-прокурору Св. Синода, Мальков прибыл в С.П.Бург, где оба вопроса были встречены таким же живым вниманием и содействием Высшей Духовной власти и многих значительных лиц. Но не смотря на это, на неусыпные хлопоты, на переезды из Петербурга в Москву и обратно, на повторительное требование Св. Синодом сведений, из Томска, более полутора лет, не получалось никакого известия!·Мальков отправился обратно в Томск, и прибыв на место действовал там ещё с большим жаром и настоятельностью. Не щадя трудов и издержек в 1863-м году он снова явился в С.П.Бург, вооружённый на этот раз уже более нежели всем, чего Св. Синод так долго ожидал от местного Епархиального Начальства. Он привёз благоприятное заявление Гражданского Начальства; отзыв начальства Горного, о чрезвычайной для края пользе намерения и о возможности отвести под оба учреждения избранные места; свидетельство от Общества об избрании Малькова и доверии ему ходатайства; обязательство его с пожертвованием им значительной суммы; планы, фасады для будущих зданий; известие о пожертвованиях денежных и материальных, как уже произведённых, так и обещанных благотворителями в основание и поддержание предположенных учреждении и пр. и пр.. С этой минуты дело приняло другой ход. Непосредственные сношения Кабинета Его Императорского Величества с Горным Ведомством и Главным Начальником края, дарование щедротами Монаршими 6400 дес. земли под женскую Общину и 3000 дес. под Миссионерский мужский монастырь, милостивое внимание, обращённое Её Величеством на эти столь истинно-полезные начинания, вполне благоприятное решение Святейшего Синода о существовании Общины и монастыря и утверждение их Высочайшею властью, увенчали успехом продолжительные старания по делу очевидно прекрасному, но обставившемуся самыми странными затруднениями.

Оставалось молить Бога об указании лиц в начальствование как Общиною так и монастырем; предмет важный для обоих учреждений, особенно же для последнего, так как соединение начальствования всею Миссиею с начальствованием ново-учреждаемым монастырём, должно было иметь столь же сильное, сколь благодатное влияние на будущее судьбы её. И это затруднение вскоре разрешилось; опытная в духовной жизни старица, Анастасия Семеновна, монахиня Ардатовского Покровского монастыря, решилась ехать в отдалённый Томский край, – (послушница о. Серафима Саровского). Она была отвезена туда Мальковым, вступила в начальство своей паствы, для которой всё необходимое помаленьку изготовлялось, и теперь, под правильным уже руководством, Община действует ревностно в пособие и довершение трудов Миссии... Мальков тотчас опять возвратился в Петербург. Вскоре, к общей радости, и другой, гораздо более трудный вопрос, –о будущем начальнике нового монастыря, – казалось разрешался не менее благоприятно.

Так, прежде всего, воздав благодарение Господу, совершителю всего, нельзя не принесть вполне заслуженной благодарности частному человеку, не отказавшемуся от неожиданного призвания его к этому делу. Его горячему участию, трудам истинно-тяжёлым, утомительным путешествиям, пожертвованиям, неусыпной настойчивости и всегда христиански-разумному способу действий, обязано было окончанием дело, которое так долго сперва замирало в зародыше, а потом задушалось в пеленах официальной заботливости. Последствия ещё более докажут, что судьбам Алтайской Миссии, разрешением вопросов этих, положено начало будущности необходимо лучшей, и следовательно для сотен тысяч душ, – спасительной, для края и государства полезнейшей. Мальков оставался здесь, довершая столь успешно совершённое, призывая к деятельному участию и благотворному пособию сочувствующие этого рода вопросом лица высшего общества, православного гражданства и всегда готового на богоугодные пожертвования купечества. Успех, как мы увидим, и в этом не изменил искренней ревности ходатая.

Но, лёгкие облачки проходят и по самому ясному небу. В начале истекшего года протоирей Ландышев, начальник Алтайской Миссии, тоже прибыл сюда с многочисленным семейством. Главная цель его приезда изложена им самим (в прим. К.), в статье его, напечатанной в апреле, в «Душеполезном чтении». – «Это крайняя нужда Миссии,⁴⁰ – говорит о. протоирей, – после многих безуспешных хлопот на месте о её удовлетворении, побудила меня выехать в С.П.Б. для личного ходатайства пред начальством. Собрав на проезд всевозможные, последние средства, и войдя в долги, я прибыл в Москву со всем моим семейством в числе 12 человек. Но успех по сему делу ограничивается доселе только тем, что Св. Синод нашёл возможным отпустить, ещё на один год, прежний оклад 4000р., хотя число служащих, служебные нужды и ценность на всё весьма значительно увеличились против прежнего». Само собою разумеется, что в бытность свою здесь начальник Миссии не мог ограничиться только одним этим, хотя и жизненно важным для него предметом; он обратил внимание высшего Духовного начальства и на другие, существенно важные же, о которых нами упомянуто, как напр. о правилах 1862 г. относительно крещения инородцев и пр. Он вместе узнал здесь и о счастливом совершении дела, о даровании земель, о разрешении Св. Синодом и утверждении уже Высочайшею властью учреждения Общины и Миссионерского монастыря.

В статье о. протоиерея, о которой тотчас упомянуто, гласно заявилось его мнение относительно Миссионерского монастыря, и здесь мы обязаны войти в небольшое пререкание с искренно уважаемым нами начальником Миссии. Вот эта часть его статьи; мы вмешиваем в неё несколько замечаний⁴¹.

– «Дело миссионера есть не только проповедь Евангелия и духовно-нравственное и обрядовое христианское обучение новообращённых; ему предлежат также весьма не маловажные и многообразные труды, хлопоты и попечения относительно благоустроения домашнего и общественного быта новообращенных, только со времени крещения начинающих жизнь оседлую и переселяющихся в христианское общество. Миссионеру необходимо иметь о новокрещёных, как о детях, искреннее, отеческое попечение во всех отношениях. Он для них и единственный лекарь, он и защитник в обидах, миротворитель и совестный судья; он и попечитель угнетённых неотразимою бедностию, престарелых, бесприютных детей и вдов. Посему в деле миссионерского служения значительная часть трудов требует помощи женского пола. Улалинская женская Община может оказывать свое содействие Миссии, особенно важное на месте своего пребывания, когда будут устроены при ней: больница, приют, школа для обучения новокрещёных грамоте, рукоделиям и пр.; но не может заменить того ближайшего, всегдашнего пособия, какое доставляют женатым миссионерам в делах сего служения семейства их, особенно в других отдалённых местностях. Трудный путь служения миссионерского, как требующий самопожертвования и свободы, более приличен монахам, но как состоящий в среде народа и в непрерывных соотношениях и тесных связях с семействами, ближе всего к семейным миссионерам».

Совершенно так! Он точно близок (а не ближе всего, и чего же всего?) к семейным миссионерам; но он более приличен, как тут же сказано, монахам, именно потому, что требует самопожертвования и свободы, а это и есть главное из всего. И кто же лишал и лишает семейных священников права и возможности быть миссионерами? Об этом, как известно, никогда не было ни мысли, ни речи. Все исчисленные выше обязанности, необходимости, истекают уже из обращения, из принятия крещения; а оно-то и есть следствие дела, которое более прилично монахам, потому что требует самопожертвования и свободы. О чем же заботливость, особенно когда доказано, в той же Алтайской Миссии (при прибытии на место Архимандрита Макария и в Архангельской губернии, при прибытии в неё миссионера, частного человека, после Крымской войны), – что как тут множество людей, так и там самоеды, которые, по официальному убеждению даже уже были обращены в христианство все, – оказались, большею частью с семействами своими, не только утратившими всякое уважение к истинной вере, но преспокойно воспитывающими новые поколения в старом язычестве. А они, и крещены, и по крещении были поручены водительству священников. Что же мешало им и семействам их «в непрерывных и тесных соотношениях и связях» с семействами окрещённых, не только заводить больницы, школы, приюты; обучать, доставлять ближайшие, всегдашние пособия; но хотя бы только поддерживать искру Веры, чтоб она не угасла так бесследно, как то оказалось?.. В основание Улалинской Общины было заложено добровольное желание не более 10 женщин из новокрещёных, они не могли допроситься исполнения их желания 3 года; но едва Община была утверждена их уже явилось 20, говорят теперь 40. Будет 200–400 и более, в числе которых всегда найдутся и матери, и вдовы, и молодые, и пожилые. Что же мешает и Общине, как Миссии, имеющей станы везде, где нужно, иметь при станах, и везде где окажется необходимым, свои Отделения? Быть одинаково полезными и деятельными не на одном месте, а повсеместно? Дело не в председаниях и разбирательстве, кто лучше, кто способнее; дело – в деле, в пользе, в фактах живых и из которых выводятся заключения живые, верные. Где учредится посёлок, селение новокрещёных, весьма желательно, чтоб там был тотчас приход, белый священник; желательно чтоб он ещё и согласился на приход самый небогатый напр. из 8–10–15 семей, что для семейного есть уже самопожертвование и стеснение свободы всех членов его семьи; желательно чтобы семейство его ревностно занималось, во всех упомянутых отношениях, семействами новокрещёных, а он ревностно поддерживал бы и развивал в них Веру. Всё это желательно, необходимо, и всё это не препятствует как тому, что есть и будут, по призванию, миссионеры семейные священники, так и тому, что дело миссионерства есть дело, по превосходству монахов, этих истинных пионеров Евангельской проповеди между язычниками, и что, для сего то именно, мужской миссионерский монастырь непременно необходим и польза его не может быть заменена ничем. В предмете весьма важном по влиянию на будущее, не лучше ли утверждать на истине, мнение о малоизвестном большинству, нежели колебать его неясностью и сомнениями?

– «Положение монаха, говорит о. протоиерей, – вне монастыря, постоянно среди мирских людей всякого пола, и возраста, которых миссионер должен иметь на своем ближайшем попечении, иногда даже в своём доме, – есть положение вовсе ненормальное. Потому-то лучшие монахи миссионеры, сознавая на пути сего служения необходимость в пособии женского пола, просили дозволение иметь постоянных помощниц при себе. Но и эта мера едва ли более была бы удобна, если б только не более опасна». В этой картине опасного будто бы положения монаха вне монастыря, нужно бы было яснее выразить, кто те – «мирские люди», посреди которых он находится постоянно, в Чемале, в Ануйском, в Ангутаеве, в Ильинском, среди гор и дебрей? Скотоподобные калмыки и калмычки, идолопоклонники, в их отвратительно грязных чумах съедаемые, насекомыми и страшными болезнями нервов⁴² и псорического худосочия; да какие-нибудь закоренелые раскольники, и кое-когда мелкий, чиновник? Это конечно не совсем нормальное мирское общество и положение. Можно однако же без особенных усилий веры уповать (и 20-и летняя опытность о. протоиерея несомненно подтвердит истину, что так всегда и было в управляемой им Миссии), – можно смело уповать, говорим мы, что миссионер-священник, как белый так нисколько не менее его и чёрный, могут и будут уметь, даже и при более нормальной обстановке мирской, одинаково свято чтить страшный обет священства, к которому у последнего, присоединяются ещё строжайшие обеты монашества. Что же относится до помощниц, то миссионеры нуждаются иметь их постоянно не при своей особе, а при своём деле. Держать и их, и тех, о которых им должно иметь попечение, т.е. детей, в самом доме миссионера, никогда не может быть нужно⁴³, если только начальство Миссии, имея это ввиду, заблаговременно озаботилось устроением необходимых избушек или келий. Постоянные помощницы эти теперь конечно будут из сестер Общины, тоже связанных добровольным, но святым обетом. Нельзя не сознаться, что требуется очень уже сильный пессимизм в отношении к страху Божию, блюдению священного долга и вообще к совести и добродетели всякого монаха, чтоб опасаться, что и эта мера едва ли – «не более опасна». На монашество обыкли бросать вообще всякие тени; – довольно и тех.

– «Не служит ли это (всё приведённое выше), – продолжает о. протоиерей, – ясным указанием на то, что и люди семейные, чувствующие призвание к миссионерской деятельности, если и семейства их расположены к тому» (но тут уже является если, которого там нет), – нe должны быть лишаемы чести сего служения». А кто же лишал или говорил когда, что должны быть лишаемы этой чести, когда и сам о. протоиерей начальствует Миссиею 20 лет? Из чего опасение это и будто бы страх? Неужели из того, что учредится монастырь? Но священников с семействами в него не запрут же; миссионеры монастыря только наготовят священникам более новых прихожан и приходов, никак не мешая и им самим, по желанию, делаться миссионерами. Далее; – «это (т.е. миссионерство для белых священников), – их путь; здесь они вполне на своём месте, как имеющие более (более – тут, или более – кого?) способов и удобств к выполнению многообразных требований в служении народу». Это очень ново! Выходит что в обыкновенном (не миссионерском) положении, белые священники не вполне на своём месте? Там им будто бы меньше способов и удобств многообразно служить народу? Гораздо проще было бы сказать прямо (далее о. протоиерей и говорит это самое, только другими словами), что белому священнику, не касаясь его достоинств и таланта, так же ненормально быть миссионером, беспрерывно двигающимся с места на место, чрез реки, горы, пустыни и кочевья; как ненормально священнику чёрному, сидя на месте, заведовать посёлками или селом, т.е. меньшим или большим приходом старо-и-новокрещёных, с их семействами и многообразными требованиями служений народу.

– «Свобода монаха имеет свою цену и важность; но свобода есть только возможность к усердной деятельности; а от возможности к действительности заключение несправедливо, если оно безусловно». Кто же и где выводил из чего-либо такое заключение? А если никто и нигде, то к чему речь об этом, в записке желающей утвердить ясные, истинные понятия о деле миссионерском? Не менее того в этом довольно запутанном предложении является будто бы та мысль, что, напротив того, несвобода белого священника, которая стало быть не есть возможность (ибо свобода монаха названа только возможностью), – есть уже действительность усердной деятельности. Как же действительность при невозможности? И будто действительность усердной деятельности человека, семейного или бессемейного, бельца или монаха, в приложении к тому или другому данному делу, зависит не от воли его и совести?

– «Поистине бескорыстное усердие, – продолжает о. протоиерей, – крепкое любовью к Богу и человекам, возможно и свойственно женатому миссионеру, столько же, сколько и монаху. (Вот, это так!). И сильно (оно) победит всякое житейское попечение (нужно было прибавить, – и всякое мирское искушение), выработать себе свободу для сего служения и преодолеть всякую трудность. (Совершенно так и никто, никогда ничего противного этому не говорил). И бельцы и монахи нужны и полезны; – (наконец-то! к чему же было не начать прямо с этого?) – если они служат по призванию, те и другие имеют свой жребий в служении миссионерском». (Именно; в этом-то, своём жребии, всё дело!). «Удел первых в местах населённых новообращёнными и более доступных к проезду; а доля приличная последним, преимущественно те места, где ещё нет христианства и удобных путей сообщения». Стало быть то что мы говорили и эти собственные слова опытного начальника Миссии – одно и тоже; т.е. удел священника – приход обращённых, с его службами, требами и пастырским попечением о прихожанах; удел монаха – обращение, т.е. то, что называется именно миссионерством. Очевидно, что всё предшествовавшее, при подобном заключении, вовсе было не нужно; предшествовавшее изложение совершенно противно и стремилось усиленно постановить и утвердить то, что заключением этим ниспровергнуто. О. протоиерей прибавляет, однако же, ещё следующее:

– «Впрочем из опытов вот что известно: все начинания Евангельской проповеди в самых отдалённых пунктах Алтая, за исключением первых действий о. Архимандрита Макария (первых действий), тут принадлежат не монахам, а женатым миссионерам». Какое же заключение? Одно то, что это отрадно, прекрасно; честь и слава миссионерам-священникам и несомненная награда им от Господа! Но никогда, никто и не спорил чтоб это было невозможно, и факт подтвердил благоразумие не споривших. Однако из опытов же известно ещё, как на Алтае (по запискам и о. Арх. Макария и преемника его, нынешнего начальника Миссии, – у нас выше говорено об этом), так и между самоедами и в других занятых инородцами местах, из опытов известно ещё и то, что белое духовенство точно было посылаемо на проповедь, а потому оно и обратило в христианство и крестило значительное число людей, иногда целыми местностями; что крещёные поручались после его же попечению; но что чрез несколько лет в одних местах находили сильное приращение некрещёных между крещёнными, в других – ослабление веры и понятия о ней, т.е. уже полуязычество в крещёных; в других наконец совершенную утрату всякого начала христианства⁴⁴. Из этого тоже могут выводиться заключения, неужели вывести то, что миссионерство (собственно так называемое) есть путь белого духовенства, что оно в нём вполне на своём месте, и что, следовательно, всеобщее назначение его действий между мирян не есть его путь, что в нём оно не вполне на своём месте?

Далее о. протоиерей подробно перечисляет всё, в чём миссионеры и их семейства должны помогать и служить народу, новокрещёным, удовлетворять его нуждам, от попечения за новорожденными, чрез всю жизнь, со всеми её воспитательными, хозяйственными, экономическими и всякими требованиями, до погребения умирающих хотя бы от старости, и чего миссионер одинокий, т.е. монах, исполнить не может. Совершенно так; но это все, во-первых, относится к окрещённым и перешедшим уже в оседлый быт вступившим в общество посёлка, селения, деревни; а в том именно и дело, что где есть уже общество, малое или большое, там должен быть тотчас и белый священник, приход которого составляет общество это. Во-вторых в невесьма продолжительное переходное время (а чтоб оно было не продолжительно, в этом и заключается важная заботливость и умение Миссии) сёстры общины также вполне способны, как жёны священников, в каждом отделе миссионерства, во всём этом служить новокрещёным. В-третьих, – и это уже составляет самую яркую очевидность, если никто более, как только одни жёны и семейства священников способны служить христиански новообращённым и восполнять все возможные потребности, перечисленные и не перечисленные, то сколько же нужно будет священников и их семейств, чтобы исполнить всё это хотя бы напр. между 1-ю тыс. семейств новообращённых? А сколько, если вследствие успеха проповеди будут обращаться тысячами, если из полумиллиона язычников Миссия обратит хоть десятую долю? Дадите ли вы им хоть 150–200 священников, чтоб они могли руководить, учить, а семейство каждого из них могло исполнить всю эту службу между 3–4-х,5-и сот семейств новых христиан, от их колыбели до могилы?.. И что издержут прихожане на содержание этих семейств? Ясно, что жёны священников, оставаясь по своему положению всегда первыми, и, – вседушно верим, – лучшими руководительницами и деятельницами этого великого христианского добра, никогда (и чем далее тем более) не будут иметь возможности одни исполнить его. Такая исключительность может повесть только к тому что уже было, о чём тотчас говорено, – к ослаблению и упадку веры в новых её чадах: – qui trop embrasse, mal étreint (кто много охватывает, удерживает худо). Ясно каковы могут быть помощь и беспрерывная заботливость о чужих детях, больных и пр., жены священника у которой своих 6, 8, 10 погодков, которых нужно вымыть, одеть, накормить, обшить, учить; да весть хозяйство, дом, дела? Ясно, что первыми помощницами самим женам и семействам белых священ. миссионеров будут всегда сёстры Общины; что Община представляет учреждение неоценимое, незаменимое ничем; что его нужно расширять, разделять на отделы, множить их; что его нужно весть с строгим разумом, внимательно направляя к цели; что нужно со всею деятельностью доброй, о Бозе, воли, заняться для этого,– т. е. воспитания, утверждения в христианстве, – общиной, а для обращения, – т.е. проповедания, миссионерства, – миссионерским монастырём, оставив не приносящие никакой пользы (напротив того) разбирательства о том, кто лучше и способнее? В таком святом деле лучше и способнее всегда тот, кто, по мере человеческой возможности, в совести чист пред Господом. Благость Господа может восполнить и недостаток семейства, – как без благословения его и семейство может не принести никакой пользы.

Не без причины и не из желания полемизировать мы особенно остановились на этом отрывке из небольшой, статьи, о. протоиерея Ландышева, названной: – «Алтайская Духовная Миссия». Начальник Миссии очевидно хотел, статьёю этою, возбудить участие к делу миссионеров и привлечь приношения, пожертвования совершенно необходимые. К чему же замешалось в ней разобранное нами рассуждение, вовсе не доказавшее и того, что оно, по-видимому, усиливалось доказать? А между тем оно могло посеять мнения неясные. Мы, православные, можем понимать существование только одного рода соревнования или состязания между духовенством белым и черным, это – исполнение каждым обязанности, которая на него возложена, в молчаливом смирении, но стойко, хотя бы до смерти, до крови; заботясь только о держании обетов свято и совести чистою пред Богом; а не о том кто лучше и способнее, что думают, что скажут или напишут люди? как посудят о «деле и делании» духовного лица многочисленные непризванные судьи, не учившиеся и азбуке этого «дела и делания?»

Миссия, не без Божьего промышления, вступает в новый, непременно лучший период своей жизни. Когда всё особенно счастливо устраивается для этого, означенная журнальная статья вместо выражения благодарности, подкрепления надежд и развития доверенности, словом истекающим из души и продолжительного, близкого знания дела, бросает, как будто тень недоверия и сомнения именно на то, на чём и гражданское и горное управление, и частные знающие дело люди, наконец и Высшая Духовная власть основывали, напротив того, разумно-верный расчет будущих успехов и пользы; – мы говорим о миссионерском монастыре и общине.

Такое мнение наше не есть голословность, и вот доказательство. Каково бы ни было впечатление или влияние, которое могло быть произведено этою статьёю, о. протоиерей Ландышев официально заявил, что и самое место под монастырь указанное, есть место – «отдалённое, недоступное, ущельное, непроходное, не населённое, вовсе не соответствующее Св. цели, и предизбранное помимо Епархиального и Миссионерского начальства, и даже вопреки его мнению». Кого не заставило бы призадуматься такое описание? Не удивительно ли однако, что в стране, никто не заметил этих столь же печальных сколько крупных качеств за означенным местом; ни Арх. Макарий, предрекший быть монастырю на Телецком озере; ни Преосвященный Парфений, лично освятивший его; никто из лиц ведомства Горного, близко знающего все углы Алтая; никто из граждан; ни даже сам о. Протоиерей, хотя и не поместивший в списке семи мест, под монастырь им указанных, Телецкого озера⁴⁵, собственно потому, что оно знакомо Преосвященному, однако же отозвавшийся об этом месте, так:⁴⁶

– «Южный берег озера необитаем; на нём только небольшая дельта Чулышмана представляет ровную почву и луговые места. (Она тο и избрана под монастырь). Дикий, непроходимый западный берег, возвышаясь круто, во многих местах представляет доступ к нему почти невозможным; высокие, часто отвесно стоящие утёсы его неспособны к обитанию. Только северный берег и частью восточный·представляют места удобные для жительства... Величественная картина Телецкого озера и теперь рисуется в моём воображении! Глубокая тишина царствует на озере и величественных берегах его; только по местам шумят водопады и иногда бушуют ураганы; особенно осенью продолжительные и ужасные... Ещё есть возмутители спокойствия жителей при Телецком озере, рослые медведи; но и они так робки что не смеют идти на твёрдый голос взрослого человека, самые дети, оставаясь в юрте одни, нередко прогоняют их горящими головнями, и пp.».

Между этим описанием и определительными качествами места, – «отдалённое, недоступное, ущельное, непроходное, ненаселённое, вовсе не соответствующее святой цели» есть очевидно значительное различие.

О. протоиерей Ландышев, ученик-сотрудник основателя Миссии, Арх. Макария, был избран им (как по особенным способностям и расположению, так и потому, чтоб не изменять разумного плана и способов действий о. Архимандрита в миссионерском делании) заступить его место, когда болезнь заставила его сойти с этого поприща. Но и при избрании этом, не имея в виду почти никого более, о. Архимандрит, прежде всего, предложил Ландышеву принять монашество, как звание и состояние преимущественно предпочтительнейшее для миссионера. Ландышев не нашёл в себе расположения к монашеству, а потому сделался белым священником. Из этого, личного вкуса и избрания, ни каким образом нельзя вывести общего заключения, особенно же диаметрально – противного мнению умного, опытнейшего из миссионеров, Арх. Макария, руководителя о. Ландышева; нельзя частного мнения этого предпочесть и свидетельству всех фактов, по всем миссионерствам, а не по отдельным случаям. Не настоит сомнения в том, что нынешний начальник Алтайской Миссии не пререкая сознаётся сам, что дела служения миссионерского, как для него, так и для уважаемой супруги его были несравнимо легче, – стало быть для пользы новокрещёных плодотворнее, в то время, когда у них не было детей или когда их было двое, трое, нежели в то, когда их стало девять? Это естественно всегда, везде, особенно же в быте, где нет кормилиц нянек, гувернанток, надзирательниц, ключниц, экономок, поваров, дворецких и пр., и пр.. Казалось бы, что начальнику Миссии, в течение более 20 лет всегда прекрасно ведшему дело, даже и в сильно затруднительных обстоятельствах – на основании мудро обдуманных предначертаний о. Арх. Макария, следовало бы и в отношении к предмету о котором говорится, вместо изложенного выше отрывка, с своим мнением, лучше привесть какой либо отрывок из многочисленных писаний о. Архимандрита об этом предмете ещё и ненапечатанных (а напечатание их было бы весьма полезно). Мы укажем, для примера, хотя следующий⁴⁷.

«IV. Разные силы потребны для исполнения заповеди Христа Спасителя, о преподавании Евангелия народам, в суеверии разных образов остающимся, рассеянным по разным членам сего духовного тела Христова. Дух Иисусов возбуждает и движет сии силы её (Церкви, Миссии), она же собирая их в союз единства, направляет всех к цели, указуемой заповедью Спасителя. Отсюда происходят различные состояния, служащие распространению Веры Христовой и разные стихии Церковной Миссии. Между тем как одних посылают на проповедь, другие пекутся о воспитании, образовании проповедников; а другие собирают по всему пространству церковному, слагают воедино, сохраняют, приводят в движение многоразличные способы к поддержанию Миссий и к учреждению новых. Верные, составляющие Российскую Церковь, одни угождают Богу в благословенном супружестве, а другие приносят ему девство или вдовство своё в благоприятную жертву или одиночество, также двух образов, мужского и женского. Во всех сих разрядах Церковь имеет силы благопотребные для составления Миссий. Все эти силы должны действовать вкупе, по единому побуждению духа Христова, во славу Божию, к созиданию Церкви и ко благу всего человечества. Что одной силе свойственнее и легче делать, не всё то с удобностью и успехом может совершать и другая; каждая сила имеет своё удельное качество, свою особенную способность и деятельность и надобность. Миссионер, имеющий жену и детей должен светить пред иноверцев примерами верности, единодушия, мира, воздержания в христианском супружестве; примером благоразумия, трудолюбия, порядка и чистоты в домоводстве; образцом в воспитании чад в страхе Божием. Если жена, как и он, ищут царствия Божия и правды его, если она одного с ним духа и правила, то, при помощи Божией, будет ему многоплодною помощницей по службе, и в особенности важно будет её содействие внушением христианских истин женщинам и обучением девочек новокрещёных. Но при всём том опыт подтверждает истину сих изречений Апостола: – «не женатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене». Между замужнею и девицею есть разность: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтоб быть святою телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу. Скорби по плоти, попечения о своих детях, и занятия по хозяйству, развлекают внимание и время женатых клириков; от развлечения внимание ослабевает, а за ним и внешняя деятельность. Для поддержания же и продолжения дела Божия там, где сила женатых клириков изнемогает, и для надзора и за ними, необходимы в составе Миссии иноки. Для одинокого легко служить Богу без забот и развлечения, и Церковь имеет полное право требовать от него и ревностнейших трудов и подвигов, и благодушнейшего и свободнейшего от печалей житейских терпения, и отрешённого от привязанности к земной отчизне странничества; а также готовности к самопожертвованию, – всего чего страшатся плоть и кровь; чистейшего бескорыстия в служении человекам и в делах милосердия христианского. Но попечения о женском поле между новокрещёными и неверными весьма часто может быть затруднительным и опасным для одиноких миссионеров; посему благопотребны для Церкви и посвятившие себя Богу вдовы и девы, которые бы воспринимали на себя для них безопасное попечение. Не говоря о многих женщинах, которым Спаситель не воспретил ходить за Ним и служить Ему, и из которых некоторые удостоились быть первыми благовестницами воскресения Его, мы читаем, что Господь обещал излить в наши дни дух свой на всякую плоть, на рабов своих и на рабынь своих (Деян.2:18). Мы видим в Церкви древних времен Диаконисс, которые разделяли с пастырями и учителями бремя Христово, наставляли между верными и пламенными женщин, помогали больным из них, посещали исповедниц и мучениц в темницах, исполняли и другие дела, приличием усвоенные женскому полу. И так сословие миссионеров должно составляться из разрядов и пр..».

Так рассуждал о деле глубоко-опытный миссионер, отстранив всякую предвзятую мысль, всякое личное расположение, предубеждение и собственный вкус. В дальнейшем изложении отец Архимандрит, разъясняя план правильного устройства действий миссионерских, считает, для пользы их, совершенно необходимыми следующие части или учреждения:

A.–Российское Миссионерское общество.

Б.–Образовательные заведения в пользу церковной Миссии,

1) Мужское и 2) Женское.

B.–Сословие самых Миссионеров:

1) Миссионеры, служащие в одиночестве.

2) Подвижницы посвятившие свое одиночество Богу, и наконец

3) Миссионеры избравшие для себя путь супружеского состояния.

Такова постепенность значения отделов этих, полезнейшие поставлены выше менее полезных, хотя весьма полезных тоже. В этот то план и введены о. Арх. Макарием Мужский Миссионерский монастырь, и женская Община совершенно необходимые учреждения, могущие совместить в себе и восполнить собою как приведённые выше в отделе Б, пункты 1-й и 2-й, так пункты 1–2-й отдела В, и многие другие пособия, к.напр. больницы, богадельни, школы, мастерства. А именно всё это, желанное, 30 лет требуемое и ожидаемое, имеется в виду теперь, когда наконец многотрудное и никак не дававшееся дело общины и монастыря, вдруг помощью Господа, пошли в ход блестящим образом. К чему же, затруднённые мнения, внушающие недоверия, опасения, людям ничего не знающим о деле миссионерском, – особенно в такую минуту, когда долголетние препятствия были отстранены, казалось, окончательно?

Благорасположенные к делу, готовые на пожертвования, весьма естественно ждали, для совершения приношений, приезда избираемого начальника для обители, главного распорядителя и его действий; а начальник, имевшийся в виду, с своей стороны может ждал для отъезда их пожертвований, распоряжений и действий, – и отъезд не состоялся....

Но, что Богу угодно – то совершится! – Ходатай по делу этому, Мальков, распространяя о нём известие, привлекал к участию со дня на день большее число лиц и, в самое время затруднений о назначении начальника, некоторые разумно благотворительные лица в С.П.Бурге возымели намерение, прибегнуть наконец не к полумерам а к существенно деятельному пособию для Церковных Миссий в России, обратив первоначально ближайшее внимание на Миссию Алтайскую. Слава Богу! Счастливая, дельная мысль эта носила в себе все залоги успеха, которого тщетно бы ждали от частных, дробных средств. Всякое такого рода дело выходя из тесной черты какого-нибудь замкнутого, административного круга на простор общественности, становится всегда на почву благоприятную. Малейший луч участия, каждая росинка доброго расположения, каждая лепта, делаются тогда питательными, живительными; что от немногих требует усилий и пожертвований тяжелых, невозможных, – то всем не значит ничего. В первом случае действия бывают бессвязны, тогда как обсуждения, меры, мнения соборные, сводятся в нечто полное, стройное, разумное.

Решились учредить Миссионерское Общество (опять мысль Арх. Макария, тридцать лет тому назад видевшего и писавшего, что без подобного учреждения, Миссиям не возможно дать хода, деятельного, правильного, истинно полезного). Написали проект первоначального Устава, – зародыш будущих развитий его, и представили на утверждение, уповая, что по Милостивому Её Величества благоволению, новому учрежденью этому, в православном государстве столь необходимому, не будет отказано в Высочайшем покровительстве. Как бы ни была хороша и полезна мысль, для приведения её в исполнение необходимы средства; сосредоточение их в начале такого дела всегда более трудно, нежели впоследствии, когда оно обобщится и привлечёт внимание и участье. Зная это, несколько лиц движимых чувством истинного добра, согласились между собою вносить разными суммами ежегодно до 1500, т.е. доход, составляющий проценты с капитала свыше 37500 р.; лица эти: – Ком. Совет. Василий Федулович Громов, Поч. Граж. Ст. Федор. Соловьев, Кол. Асс. Григорий Мар. Пермикин, Ник. Ив. Погребов; Дми. Егор. Бенардаки, Красноярский куп. Мих. Кон. Сидоров и Почет. Граж. Ник. Степ. Попов – суть первые основатели первого в России Миссионерского Общества; добрый пример их не остался без последствий.

По предначертанным основаниям Миссионерское Общество имеет в виду всех инородцев, где бы то ни было⁴⁸ пространстве Российской Империи находящихся, предоставляя себе, когда настанет к тому время и откроется возможность, распространять действия свои и за пределами государства. Членом Общества может быть всякий кто пожелает, без различия состояния, звания и пола. Ежегодные взносы для поддержания и дарования возможности действовать, не имеют определенной цифры, они зависят от средств и воли жертвователей. Общество должно сделаться центральным местом получения и распространения по государству точных известий о состоянии и действиях миссионеров, о их успехах, нуждах и пр. Широкая гласность и совокупное обсуждение относящихся к делу вопросов, при всеобщем участии, которого не могло и быть когда едва ли кто слыхал что либо о Миссиях наших, дадут жизнь и движение, всегда тем более верно направленное, что Общество будет не только в постоянных и непосредственных сношениях с Миссиями и что члены его будут рассеяны по всей России, но что многие из них добровольно будут изучать, отдельно или в виде экспедиций, состояние дела на самых местах действий. Понятно, что пособия будут распределяться и требования исполняться всегда равномернее и правильнее. Общество станет посредником и ходатаем с одной стороны, между народами и Миссиями, с другой – между ими и правительственными властями; можно с уверенностью ожидать что тогда вопросы самые существенные не будут тянуться по 5–6 лет и более, без ответа , и не будут разрешаться вопреки существенных необходимостей дела и польз края. Для сосредоточения пожертвований, приношений вещественных, завещательных даров; для заведывания, для управления ими, для их назначения на дело, отсылки куда следует и т.п., Общество найдёт в себе самом, в сношениях своих и в составе своих собратий по целой России, средства, пособия и содействия, которых ни одна отдельная Миссия иметь не могла и не может.

Постепенное развитие этого учреждения докажет вскоре всю важность пользы, которую оно может и должно принесть, прямо делу своего назначения, краю, и государству; пользы без него не достижимой, что уже доказано многочисленными фактами и самым капитальным из них, тем, что Общество это было признано жизненно необходимым ещё незабвенным основателем Миссии на Алтае, Архимандритом Макарием, и не могло осуществиться доныне, в течение тридцати пяти лет!

При таком отрадном свидетельстве милости Божией к трудам, на пользу великого дела, вседушно принятым на себя и ревностно несомым А.Г.Мальковым, он вновь отправился, едва ли не в пятый раз, на Алтай, где оканчивались постройки, заготовлялись материалы, вводилось хозяйство, работа не усыпала и дело двигалось сообразно со средствами. Утешив, ободрив всех, привезёнными им добрыми известиями и надеждами, посвятив все удобное время распоряжениям и личному надзору, Мальков пустился обратно в С.П Бург, куда прибыл в январе текущего года, уповая найти уже оконченным, в течение почти полугодичного его отсутствия, дело об утверждении Миссионерского Общества. К великому горю его, дело это он нашёл, и нашёл не без труда, на неопределённое время недвижимым, по причинам, или невозможностям, для разрешения которых Господь внушил этому православному русскому человеку смелость, которой не допустили бы более тонкие и менее простые политические соображения. – «Поеду к Царице, – сказал он перекрестясь, – Она наша милостивая Мать, помнит слово: – «оставьте детей приходить ко Мне», – не гневается на прибегающих к Ней, не отринет и меня, последнего из них».

И, вот Мальков в Ницце! Чувство Веры и сознание чистоты намерения, не обманывают. Удручённая глубокою скорбью о тяжкой болезни сына, оплакиваемого теперь шестьюдесятью миллионами искренно возлюбивших Его подданных, Государыня Императрица однако же не отвергла далёкого пришельца. Милостиво приняла этого простого русского человека, этого истинного представителя народной любви, скорби, преданности и Веры. Её Величество соизволила лично расспрашивать его о всём касающемся дела; утешила и повторила непременное обещание Своё быть Попечительницею Общества. По примеру и слову Государыни Общество приобрело ещё тридцать новых членов, – русских, окружавших Царицу в Ницце, – с обязательным взносом, составляющим вообще, ежегодно, до 1000 руб.

Мальков поехал обратно в родину, чрез всю Европу. Из всех чудес её и красот, в глазах, в памяти головы и сердца, и на душе русского человека осталось нерушимо запечатлённым только одно: – христианское милосердие, благость Государыни. О Ницце собственно он узнал, опытно, что там, пожалуй, довольно красиво всё, от растительности, от моря и неба, до мраморных зданий; но что груди русской крайне тяжело дышать половину дня сорокаградусным накалом воздуха, а что выдерживать сырой холод другой половины дня, ему сибиряку, помог только взятый им с собою русский тулуп. Неразрешимою для него задачей остался вопрос, – «как это ослабелые и чахлые груди наших думают излечиться в таком месте, где крепкая здоровая его грудь зачахла бы несомненно, под обманчивою, но острою негой горячих, истомительных дней и истинным вредом, для нас северян, переходов её к сырому холоду, и сквознякам, для защиты от которых он не нашёл в тамошних красотах и комфортах ничего, кроме взятого им с собою тулупа?» Мальков привёз сюда однако же, на память, войлочную шляпу из тех, которые носят там обыкновенно, с довольно широкими завороченными полями. Он признал её достаточно разумною, хотя далеко не принадлежащею к созданиям новейшей цивилизации, так как татары, бухарцы, хивинцы и множество инородцев в России, с незапамятных времен носят точно такие же шляпы.

Проездом чрез Париж, путешественник помолился благодарственно за новое явление милости Божией к его делу. При сердечном участии уважаемого Настоятеля Русской Церкви в столице Франции, Миссионерское Общество приобрело ещё сорок членов, соотечественников, находившихся в Париже; они обязались ежегодными взносами всего до 1000 рублей. О Европе вообще, виденной мельком из вагонных окон и внимательнее, обозрённой, на практике её, в станциях и в буфетах железных дорог, а о Париже в особенности, так как Мальков погостил в нём несколько дней, здравый, неизвращенный смысл и неподкупленная сластями и страстностями жизни, православная совесть нашего путешественника, вывели краткие но весьма определительные заключения, с которыми, – что Малькову неизвестно, – совершенно согласны мнения многих известных писателей тех же стран, иначе лишь выраженные. В порядках приятных и ловких для человека по плоти, и он как такой же, многое похваляет, без восхищения однако же, и не мало не находя, чтоб всё подобное было верховным выражением человеческого достоинства и совершенства, сильнейшим знаком его блаженства на земле, и ручательством в блаженстве за гробом. Напротив, его собственно, как вероятно и множество других смертных мыслящих, глубоко поразил ничем не скрываемый перевес всего материального над всем нравственным и духовным. Всё там, – как он говорит, – в плоть и в кровь; всё от них, – за них и для них, – стремления, искания, средства и цели. Мальков помнит, что плоть и кровь Царствия Небесного не наследуют; да о царстве же небесном там почти нет и помысла! Сильно опечалилась его душа!.. Но тут, для новых идолопоклонников этих, Миссионерского Общества не устроишь, как для простодушных калмыков!

– «Вавилон, – говорит Мальков, – Вавилон⁴⁹! злейший древнего; котлы мяса и плотоуслаждение всяческое; хождение в волях сердец своих, единый закон, кумир, задача, цель жизни! Либерализм обладающий Вавилоном этим распоряжается так же верно и самовластно своими поклонниками, как бубен шамана и шесты с навёрнутым на них тряпьём и конским волосом, – своими; фасон и материалы другие, дух – тот же. Все неугомонно, тревожно, в торопи и угорелой многопопечительности, почти неестественной, пекут этот «насущный свой хлеб»; и высоко всходит и пучится это тесто, из трёх сатей муки: тщеславия, сластолюбия и самоволия, на закваске духа безверия и следственно безнравственности, глубокой, уже не сознаваемой, вошедшей в натуру тамошнего человека! Но, – прибавляет Мальков, – это обще, а люди верные Богу есть у Него повсюду; да сохранит же Он их и там в тесноте и туге побудок века!»

Если б неожиданный путешественник наш, из Алтая до Ниццы, напечатал книгу своих впечатлений и наблюдений, она вся заключалась бы в приведённых выше строках, по его диктовке написанных. Он предпочитает отечество своё Европе, во всех возможных рассуждениях. – Алтай с его дикарями и их светлою будущностью утоляет его горькую духовную безнадёжность о новом Вавилоне, всё глубже погрязающем в мрак роскошной своей могилы, в мрак в котором погиб Вавилон древний. Если такую, может быть не вполне гуманную, – по некоторым понятиям, – но вполне православно христианскую скорбь, Мальков привёз из своего странствия, то он привёз и великую, как мы уже сказали радость. Дело Миссионерского Общества стало на прочно положенные рельсы, преграды отброшены, и оно значительно двинулось вперед. Что может быть выше этой чистой радости для человека, когда и Ангелы радуются о душе и одного грешника обращающаяся к Богу: – а тут скольким душам готовится спасение? Мая 2-го соединилось в доме Т.Б. Потемкиной первое, многочисленное собрание основателей и членов ревнителей вновь учреждаемого Миссионерского Общества, для содействия распространению православия между язычниками инородцами в России. Проф. Осинин в краткой речи, изложил главные сведения, необходимые для предварительного ознакомления с делом и для привлечения к нему внимания и участия. Инспектор С.П.Б. Дух. Академии, Архимандрит Владимир, дополнил сведения эти об Алтае, известиями о трудах, успехах и положении Миссии за Байкалом, частностями о миссионерской жизни и т.п. Тут же было собрано ещё несколько добровольных обязательств на ежегодные взносы, и члены первого собрания этого оставили его в несомненной уже уверенности в успехе дела трудного, долго боровшегося с препятствиями всякого рода, но наконец, Милостивым Провидением Божиим и Высоким участием Государыни Императрицы двинутого верно к цели великой.

Малькову, как неутомимому и разумному деятелю, решительному, твёрдо ни на миг не отступившему, ни на шаг не остановленному на пути, не смущённому препятствиями, не утомлённому тяжестью возложенной на него ноши, каждый изъявлял самую искреннюю и вполне заслуженную им признательность.

Ознакомясь с делом Миссии Алтайской, со всех сторон, зная его положение со дня в который пала на Малькова обязанность им ревностно исполняемая, посмотрим что приобретено за это время, и закончим взглядом на то, что настоятельно необходимо, не в отдалённом будущем, а в настоящем положении, чтобы счастливые начатки не могли зачахнуть без призора и ухода.

Число членов Общества уже перешло за двести⁵⁰; ежегодными взносами их упрочен годичный, верный доход до 8000 руб., представляющий собою проценты с капитала (по 4%) в 200000 рублей⁵¹. Независимо от сего собрано единовременных пособий, на женскую Общину и Миссионерский монастырь, до 5-и тыс.р.; да принята, одним благотворителем уплата 1700 руб. по построению Церкви в Общине.

Приношений вещественных тоже было не мало; перечислять все невозможно, но мы упомянем о некоторых, полученных, как и деньги, чрез Малькова.

От Гр. Шереметева, часть животворящего Креста, при акте на оный; напрестольное Евангелие и священническая риза – От Т. Б. Потемкиной; облачения: Архиерейское, Священническое и Дьяконское – От Г. Сенявиной; запрестольный Крест – От Г. Трубина; Крест напрестольный; от многих лиц духовных и светских Св. Иконы, некоторые в ризах и окладах, другие на досках и бумаге, для раздачи обращающимся. От Гр-ни Адлерберг – сосуды, священнические облачения, кресты для инородцев, принимающих православие, одежды и белье для детей. От Малькова, кроме других пожертвований, церковно служебные и священные книги; от комитета грамотности и разных лиц книги учебные, аспидные доски и т.п. От Г-на Бударина – Крест напрестольный, выносные подсвечники, водосвятная чаша, кадила; от других лампады, кресты и пр. Инородцы и родственники новокрещёных тоже жертвовали, по мере сил и с истинною радостью, пчёл, улья, лошадей, телеги, коров, овец, хлеб на известное число лет; один из них принёс в дар домик о двух комнатах. Таким образом, небывалое движение это, единожды начавшееся, поддерживается, и во славу Господа, развивающего мысли правые и чувства истинно добрые, будет поддерживаться, при содействии нового Общества.

Перечислим то, что успели уже сделать поныне, на месте, благодаря упомянутым выше благотворительным приношениям, с издержкою на расходы эти до 11100 рублей. Для женской Общины построены: двухэтажный дом для училища и бесприютных; больница; особый домик; два амбара; погреба; ограды; навесы. На даче сестёр Общины, Уахте, в семи верстах от селения, – здание для настоятельницы; для сестёр дом с тремя келлиями; ещё такой же; дом для священника о четырёх комнатах; кухня и трапеза. Достраиваются: ограда, погреб, амбар, баня, прачечная, подвалы для ульев; и заготовлены телеги, лошади и др. хозяйственные принадлежности. Для Миссионерского монастыря: дом для приезжающих и рабочих; дом о четырех келлиях для настоятеля; дом с четырьмя келлиями для братий; погреб.

Настоятельно требуется построить и заготовить, если б то оказалось возможным, не медля, чтоб не утратить целого года, следующее:

По Миссионерскому монастырю: Церковь как и всё для неё необходимое, и училище; заготовить лодки для плавания но озеру, земледельческие орудия, лошадей и пр.

Для нового стана Миссии, в Бачате: дом, Церковь, иконостас, книги, сосуды и т.п. Упрочить содержание Церкви и всех лиц, а так же раздать необходимые пособия.

Обеспечить новый стан на Чуе, где уже строится Церковь, но нет ещё постоянного миссионера, как и средств для содержания и пособий новокрещёным.

В Киргизской степи нужны такие же обзаведения, постройки и пособия.

В деревнях Таште, Билюле, Ильинском и Калтанской, где миссионеров нет постоянных, нужны на первое время хотя учители; необходимы дома для помещения училищ, средства на их содержание и на пособия и обзаведение новообращающимся. Нужно ещё содержание сверхштатных священников и служителей уравнять с штатными, и дать определительные, с совершенною необходимостью соображенные средства, на содержание церквей и на помощь беднейшим из новокрещёных.

* * *

Начиная записку эту, мы сказали, что настоящее время, – благодаря Бога знаменующее себя усильным желанием исправлений, улучшений многого, что в строе народной и государственной жизни нашей оказывается несоответствующим более требованиям времени этого, по-видимому должно начать новую эпоху и в жизни наших церковных Миссий. Мы этим и заключаем записку о церковной Миссии Алтайской, предоставляя себе последствии изложить такие же сведения о других наших Миссиях.

Если иногда, и при самом может быть горячем желании добра, самонадеянность деятелей-фантазёров и неопытность ретивых реформаторов-идеологов только путали дело и наводили вящее зло, вместо исправления недостатков; то здесь, кажется, это невозможно. По складу своих сочувствий эти господа не думали и вряд ли вздумали бы когда-нибудь, поставить вопрос об обращении язычников в православие, на очередь вопросов важнейших, нетерпящих отлагательства? С их понятием о свободе совести, и совершенной одноценности духовной, жида, язычника, католика, магометанина и православного, если б советники эти жили во времена равноапостольного просветителя Св. крещением народа русского, трудно бы было ему совершить то величайшее дело, которое положило начало всем историческим успехам нашего отечества. Дело и значение Миссий православных!., по самой природе своей слишком широко, глубоко и ясно, когда разобрано и понято в истине, чтоб не накрыть всех узоров разнохарактерных мудрований, чтоб не подавить все незрелые, переходные теории, чтоб не вывести, своим светом, наружу все пятна и тени мнимо учёной научности; чтоб не уничтожить всякие лжи своею истиною. Следовательно помешать этому делу в успехах его никто не может, лишь бы новое Миссионерское общество постоянно держалось на высоте значения цели, для которой оно образовалось, и не ослабляло бы в себе того прекрасного стремления, не угашало бы того благодатного жара, с которым так дружно принялось за дело это. Выдержать гораздо труднее нежели начать. Порывы не всегда свидетельствуют о силе; не тот конь могуч, – говорит пословица, – который стянет кладь с места, а тот, который дотянет её до места. Мы уверены что Общество, при Божией помощи, окажется могучим нравственным деятелям, который не только бодро и сильно двинет в дальний путь, к желанной цели, огромную, неоценённую, принятую им на себя тяжесть; но вместе с сим вытянет из колеи равнодушия, безразличия и холодности, к сочувствию и содействию, множество людей, для пользы не только общей, но и для их собственной, самой драгоценной.

Обращение полудиких идолопоклонников в Веру Христову; положение в начало всякой премудрости страха Господня; просвещение, прежде какой бы то ни было цивилизации, Самою Истиною; указание в Ней, пути и жизни, это даже не мысль, а чувство; более, это дар Духа Святого, соприсущий естеству духа человека возрождённого в купели Св. Крещения, и потому с отрадою желающего такого же возрождения, такого же дара, подобным себе. Это нераздельно с сознанием всякого здравомыслящего православного, будет ли он истинно учёный или последний из простецов в отечестве нашем. А такими здраво-чувствующими и право-мыслящими, обходя горсточку другую межеумок и столкнувшихся в пути прямого, благодаря Бога, была, есть и будет полна земля русская! Устав Миссионерского Общества утверждён.

Устав Миссионерского Общества, Высочайше утверждённый 16-го июля 1865 года. – Заключение

Цель и действия Общества

§ 1. Миссионерское Общество имеет целью распространение православного христианства между язычниками в пределах Империи (кроме Кавказа) и соседних стран, а также между другими не христианами, в нашем отечестве обитающими.

§ 2. Общество состоит под Всемилостивейшим покровительством Её Императорского Величества Государыни Императрицы.

§ 3. Делами Общества заведует совет, который находится в С.-Петербурге. Примечание. О составе сего совета будет изложено ниже.

§ 4. Деятельность Общества предполагается прежде обратить к местностям Алтая и Забайкалья, во 1-х, по многочисленности язычников, там обитающих, и во 2-х, в противодействие пропаганде мусульманской и ламайской. Затем, по мере развития средств Общества, оно предоставляет себе право расширять свою деятельность и на язычников, обитающих как в других местах России, кроме Кавказа, так и за пределами её (содействуя, например, нашей православной Миссии в Китае), а равно на других нехристиан, живущих в России. Примечание. Когда представится возможность перенести миссионерскую деятельность Общества в среднюю Азию или на пограничные к ней местности, то предварительно каких-либо там действий, совет входит по этому предмету в сношения с главными начальниками тамошних наших областей.

§ 5. В круг действий Общества входят вообще: а) возбуждение, поддержание и развитие в членах русской Церкви сочувствия к миссионерскому делу; б) содействие духовному начальству в снабжении Миссий достаточным числом благонадёжных миссионеров; в) удовлетворение всем вещественным нуждам Миссий по содержанию миссионеров, строению и содержанию миссионерских станов, церквей, школ, больниц и т.д.

§ 6. Общество, чрез своих членов, на месте собирает сведения о состоянии Миссий.

§ 7. Миссионерское Общество не препятствует деятельности тех православных ревнителей, кои взяли бы на себя заботу, независимо от Общества, содействовать миссионерскому делу в каких либо из населённых язычниками местностях.

Состав Общества

§ 8. Общество образуется из неограниченного числа православных всякого звания, состояния и пола, и состоит из членов-покровителей и из членов-ревнителей.

§ 9. Покровителями Общества считаются те лица, которые по своему высокому положению в Церкви и государстве могут оказывать законное покровительство деятельности Общества.

§ 10. Ревнителями Общества именуются все прочие члены Общества, обязавшиеся ежегодным взносом в каком бы то ни было размере, равно те, которые, по усердию к цели Общества, примут на себя какие-либо постоянные труды по делам Общества, как тο: доставку вещей, жертвуемых на Миссию, составление планов на церкви и здания миссионерские, издания книг и т.п.

§ 11. Внешних знаков отличия для членов Общества не установляется.

Средства Общества

§ 12. Средства Общества составляют постоянные и единовременные взносы членов, а равно пожертвования разных лиц и мест.

§ 13. Общество для усиления своих средств, делает чрез совет, сколь возможно чаще, воззвания ко всем Русским православным о посильных на предпринятое ими дело пожертвованиях.

§ 14. Для постоянного сбора пожертвований, по желанию самих членов и по мере надобности и усмотрению совета, могут быть выдаваемы членам Общества, на каждый год особо, собранные листы, с надлежащим засвидетельствованием совета.

§ 15. Совет, заведывающий делами Общества, находясь в С.-Петербурге, состоит из семи лиц, избираемых из членов Общества в общем собрании. Члены совета избирают из среды своей председателя. Сверх того, при совете состоят секретарь и казначей, которые избираются Обществом из числа его членов. Примечание. Порядок, сроки избрания и обязанности членов совета определяются особыми положениями, утверждаемыми общим собранием.

§ 16. Решения совета постановляются по большинству голосов наличных членов, которых, для действительности заседания совета, не может быть менее 3, кроме председателя. В случае равенства голосов, перевес даётся той стороне, с которою согласен председатель.

§ 17. Члены Общества, находящиеся в С.-Петербурге, могут вместе с членами совета присутствовать в заседаниях оного, но с правом совещательного только голоса, и все вообще, ревнуя об успешном ходе дела, сообщать совету свои виды и предположения.

§ 18. Совет действуя от лица Общества и с помощью средств, частными лицами жертвуемых , обязан полною ответственностью Обществу.

§ 19. Совет сносится с Миссиями чрез лиц начальствующих над оными.

§ 20. Совет заботится об устранении, по возможности, формальностей в ведении дел Общества. Впрочем, относительно порядка ведения дел, получения, хранения и выдачи сумм и вещей, постановляются общим собранием особые правила для руководства совета.

§ 21. О всех пожертвованиях и взносах, а равно о расходах сумм и вещей, совет ежемесячно публикует в столичных и местных (по состоянию Миссии) ведомостях.

§ 22. Кроме того, совет ежегодно составляет отчёт, в котором со всею подробностью должно быть изложено всё, входящее в круг действий Общества, как-то: а) список наличных членов Общества; б) доходы и расходы Общества за истекший год; в) сведения о действиях Общее, по отношению к Миссиям, а также миссионеров за истекший год; г) состояние Миссий, и д) виды и предположения Общества на следующий год. Примечание. В виде прибавления к отчёту, имеют быть издаваемы записки миссионеров о их деятельности, повременно отдельными брошюрами, или при самом отчёте, по усмотрению и возможности.

§ 23. Совет Общества, имеет свою печать с изображением честного Креста в сиянии и надписью: «печать совета Миссионерского Общества».

Общие собрания членов

§ 24. Общие собрания бывают: обыкновенные, годовые и чрезвычайные; они созываются советом Общества, причём о дне, назначенном для собрания, и предметах, подлежащих его обсуждению, публикуется заблаговременно в ведомостях.

§ 25. Обыкновенные собрания созываются чрез каждые три месяца: годичные – в феврале месяце, а чрезвычайные – по мере надобности.

§ 26. В обыкновенных собраниях рассматриваются предположения, вносимые членами Общества и советом, обсуждаются меры к развитию и упрочению действий Общества и вообще разрешаются все дела, превышающие пределы власти совета. В годичных собраниях читается годовой отчёт совета и производятся выборы членов оного. Затем в чрезвычайных собраниях рассматриваются только дела, не терпящие отлагательства.

§ 27. Для поверки отчёта совета и сумм Общества, могут быть назначены особые уполномоченные, которые, по поверке отчёта, представляют о последствии своей ревизии общему собранию.

§ 28. По утверждении в общем собрании, отчёт представляется Августейшей Покровительнице Общества, сообщается членам Святейшего Синода и другим почётным лицам Церкви и государства, также всем покровителям и ревнителям Общества, и затем публикуется, в целом виде, или в извлечении смотря по удобству, и вообще распространяется, сколько можно, в большем числе экземпляров между всеми членами русской Церкви.

§ 29. Решение общего собрания постановляется простым большинством голосов, за исключением вопросов об изменении устава Общества или закрытии самого Общества, для чего требуется большинство не менее 2/3 наличных членов.

* * *

Дело воистину благочестивое, вполне достойное государства православного, утверждено в начатке рукою Благочестивейшего Императора нашего и поставлено под непосредственное покровительство Всемилостивейшей Государыни Императрицы.

Основатели, – значительностью жертвуемых им ежегодных взносов и быстрым осуществлением своего намерения, – доказали что поняли разумом сердца всю благотворность предприятия, которое они, первые, двинули своими средствами.

Благодаря Вере, не угашенной ещё в большинстве сохранившихся истинно-православными, детей родной земли нашей, ждущих всегда лишь случая удобного для заявления заветных стремлений своих; сочувствие общее высказалось так положительно, что число вписавшихся в члены Общества, показанное нами за несколько пред сим страниц, более нежели удвоилось в короткое время с утверждения устава.

Слава Господу! Благодарность дателям и деятелям!

Обществу при самом начале представляются все задатки, все условия полной возможности направлять дело к имеющейся в виду прекрасной, великой цели.

Не менее того никто не польстит себя надеждою, чтоб это было легко. Без денег конечно ни чего сделать нельзя, но и деньгами одними ничего не делается, в смысле делания истинно полезного. Труда впереди много.

Общество не упустит конечно из вида, что даже и самые первые его действия, будут действиями чрезвычайно важными, тем направлением и влиянием, которые отразятся на будущем. Да потрудится же оно здесь, как потрудился там, незабвенный основатель Алтайской Миссии, о. Арх. Макарий, предрекший осуществление Общества нашего; как потрудились и трудятся достойные его последователи, миссионеры, – обдуманно, зорко, неленостно, в верном убеждении что дело это есть дело святое, и в твёрдом уповании на Того, Кто – «благословляет благословляющих Его и освещает на Него уповающих». – Он Сам даст Обществу всякое даяние благое; – Сам научит Общество весть своё дело так, чтоб оно было даром совершенным, достойным, вполне Ему приятным.

* * *

Примечания

Выше гор. Кузнецка издавна кочуют Черновые татары, Бийские и Кузнецкие; ниже Кузнецка, где ровные и более сухие места, между увалистых гор, живут осёдлые инородцы этого округа.

Но и тут в настоящее время жители находятся едва ли в трёх местах. Это телессы, калмыки сродные с телеутами, остаток от множества погибших, лет 16 тому назад, в жестокой горячке, после которой наибольшая часть уцелевших скочевали.

Название двоеданцев они носят потому, что подчиняются правительствам русскому и китайскому платя две дани. Они сродники телеутов, стало быть по происхождению принадлежат России; две же дани платят по собственной воле, в видах совершенного спокойствия, которым вполне наслаждаются, – и точно так же наслаждались бы платя одну дань России.

⁴

Киргизы так называемые чала-казаки, вообще суть выродки от киргиза и татарки, большею частью под названием этим кроются беглые татары, ташкентцы, солдаты, преступники и т.п.

⁵

По весьма неполному счислению, в 1857 г. их полагалось до 135000 чел.

⁶

Гора Тарлык (пороховая) замечательна; на камнях её скопляется селитренная отпоть; когда она сохла и осыпалась калмыки, говорят, делали из неё и смеси крови животных, порох, который был сильнее русского.

⁷

Бий-шибези, знач., защита, крепость начальника.

⁸

Бий-тутхан, знач., начальник пойман.

⁹

Он объявил, что хотел пробраться к народу Пюрь-узь-Аймак народ: рви-ветьви, ныне черновые татары, у которых одних и теперь юрты или шалаши (япаш) делаются из ветвей.

¹⁰

Вечная грива.

¹¹

Себи, знач. украшение, наряд, приданое; Коротти – убавил или уморил. От этого же слова и название перевоза через Катунь, в Алтае, – Коргечу, ибо и тут погибло много войска Чадака; оно во множестве подавлено в теснине, на правом бер. Катуни под скалой Бичиктукая, каменьями, которые бросали с этой скалы; их так много, что и теперь нет прохода. Недалеко от вершины Айгулака вправо гора сиок-тайга (гора костей), говорят по всей вершине засеяна костями.

¹²

По создании людей Бог повелел и им; о том что есть не говорить нет, иначе для человека оно точно и не будет. Видите ли, какое око для веры, и какое следствие безверия; это не в бровь, а прямо в глаз нашим мудрецам.

¹³

Эти слова Бога впечатлились в созданного им человека, а потому и он тоже: «всё вперёд хватай», т.е. «не ходит задом», всё делает перед собою, а не за собою». Каково Алтайское определение улучшаемости?

¹⁴

Камы (шаманы) и теперь так ловят души, несколько раз произнося: Оппядым! (втягиваю в себя, как кличь помогающим духам, и – Куруи! – как отголосок пойманной, втянутой души; это выражает просто словом: – куркнуло. Алтайцы верят, что человек может долго оставаться без души; о сумасшедшем, бесчувственном и т.п. они говорят: – бес унёс его душу. Унесённая душа может быть возвращена выкупом, чрез Кама, тогда человек будет здоров; – если не выкупят, то он останется болен, но жив. Дело в том, что они признают две души, духовную – Суузы (калмыц.), Тюла или Кут (телеут.), и животную – Тын, и в животном и в растении, и в человеке; это жизненность, связь духа с телом; без первой можно оставаться некоторое время, но если она слишком долго не будет возвращена, то и другая щёлкнет, перервется и исчезает*. Названий души у них множество, потому что множество применительных значений: – н.пр. нечто теряющееся, – смешивающееся, – рвущееся, – жидкое, почерпаемое; – здоровье или плодовитость; – кругленькая белая пулька подвижная как шарик ртути, (так Хамы и показывают будто бы пойманную ими душу); – облик полного человека; – разумная часть человека и пр. и пp.

*Потому-то душа умершего называется узют.

¹⁵

Любопытно знаменательное наименование первого из них: – Тэленгэй-яи-бер-бесьтенгыс; (теленгей – внезапный, Яи – подступ, Яип-ядым – отнимаю, беру приступом; Тенгыс – море – силач; не дающий, не допускающий внезапного подступа.

¹⁶

Называют ещё: – арбыс-ери, тамошнее место; ол-ери, тот свет, или кунь иок-ерь; кунь корюндесь-ерь, место где солнце не показывается; карангуй-ерь, место мрака.

¹⁷

Назирающий людей, от Эрлика, и уловляющий их души.

¹⁸

Начальник адского отделения, принадлежащего нашей земле.

¹⁹

Начало тёмных сил.

²⁰

Главный богатырь и друг Ульгеня.

²¹

Правитель нашего лунного мира.

²²

Хранитель жизни людей и животных.

²³

Алтайцы в прежнее время держали пост, – что теперь совершенно оставлено ими.

²⁴

Отказываются же они всегда, от тех, которые им в тягость, (вот сознание и согласие отца идолопоклонника); т.е. от зверонравных, сумасшедших, больных, калек, бесприютных и т.п. Миссия, по чувству православному, пропитывает таких, с великим трудом; ― возможно ли напасть на мысль подозревать её в насильных обращениях и крещениях?!.. Но всё это у нас, для нас, terra incognita.

²⁵

Вот факт в подкрепление всего вышесказанного. Некрещёный зайсан (староста) 2-й Алтайской волости (Дючины) прислал нарочного объявить начальнику Миссии и обществу некрещёных, что он, зайсан, не дозволяет крестить калмыка его ведомства, уже объявившего желание, и чтобы миссионеры не смели крестить никого, кроме тех, кого крестить прикажет он, зайсан, или же чиновник Бийского уездного суда. Никогда небывалые форма и тон такого объявления, даже приказания, от старосты, не ясно ли свидетельствуют о необходимости изменить упомянутое нами правило? Не менее ясно выводятся из них и признаки солидарности понятий и действий уездного начальства и зайсанов язычников, между коими затесняется всякое правильное и благодатное действие, которое Верою и правительством может быть поручено только Миссии.

²⁶

Загад, мягкая трава, заменяющая чулки, а иногда и сапоги.

²⁷

Самайло, по крещении Даниил, примерный христианин. Дочь свою, больную, но весьма добрую и способную девочку, он присылал в Улалу (за 150 вер.) учиться грамоте. Много терпит он, как и другие от некрещёных волостных чиновников; в одну ночь он был избит до полусмерти и, точно, помог лишь Бог; Даниил вполне безнадёжный, выздоровел и не ропщет; он редкого характера и примерного благочестия.

²⁸

Почти все, хоть несколько знающие русский язык Кузнецкие телеуты и татары, а частью и Бийские, черновые, называют своих идолов (Чалу) Катерниками. Истинное происхождение этого наименования неизвестно; полагают же что когда занимались описанием их верования, то инородцы Кузнецкие более других хитрые, чтоб придать значение и почёт своей вере, а чтилищам своим более прав, старались сблизить её с христианскою и придумали называть своего Эрлика (начало зла) Адамом, – отцом всех людей, и теперь даже, в камланье, они величают его Адам-Эрлик, а куклам дали название великомученицы Екатерины, о которой, как и о Чудотв. Св. Николае чаще слыхали.

²⁹

Во время переложения ассигн. на серебро, они были доведены до 571 р. 41 к. ежегодно.

³⁰

Это и бывало: так О.М. читая записки Арх. Макария сам пожелал вступить на этот же путь и из Калужской Епархии был избран проповедовать Самоедам.

³¹

Как совершённое Арх. Макарием по огромной кривой черте, от Сандыпского редута, чрез Телецкое озеро до сел. Верхнего Карагужа, не окрестив, ни одного человека.

³²

Желающего просим сравнить это учение с учением современной мудрости о том же.

³³

Это – мнение православного писателя или публициста (?!), разделяемое, официально и неофициально, в России, нашем отечестве, разумеется образованными! Зато уже другого мнения, ниже изложенного: – «Кто я таков, что берусь» и пр. конечно никто из сих мудрых не разделит!..

³⁴

При р. Урсуле и Ондугае.

³⁵

Она будет особо издана; о чём объявится по изготовлении.

³⁶

Просим обратить особенное внимание на этот факт. Далее мы будем иметь случай высказать мнение наше, совершенно несогласное с искренно уважаемым нами начальником Миссии о. Прот. Ландышевым, о преимуществе будто бы миссионеров – белых священников перед монахами. – Двадцать лет начальствующий Миссиею, конечно уже опытен и доказал блестящим образом свою любовь и знание; но, все люди – люди, свято каждому своё, собственное звание, свои в нём привычки, своё от них воззрение. Приведённый факт разрешает вопрос непререкаемо. Миссионеры – авангард истинного просвещения Светом Божиим; они по́том, трудом, терпением, опасностями, лишениями, нищетой, делом тяжким, нередко кровью, побеждают, и идут далее опять побеждать, бороться! Белое духовенство, приходит как оккупационный корпус; охраняет, созидает, утверждает; трудом оседлым, в довольстве и спокойствии, бо́льшем или ме́ньшем, но уже среди своих приходов и семейств. Пишущий эти листы не монах и не белый священник.

³⁷

Не можем не заметить и здесь, по отношению преимущественной пользы для Миссий бельцев или монахов, что наибольшая часть этих весьма важных трудов, существенно для Миссии необходимых, совершена скромно теми же монахами, которые подвергаются лишениям и опасностям, и не будут, как и следует монаху, тщеславно утешаться тем, что имена трудившихся известны свету.

³⁸

По ходатайству бывшего здесь в прошедшем году начальника Миссии о. протоиерея Ландышева, Св. Синод продолжил отпуск этой суммы ещё на один год.

³⁹

Мы не забываем, что принялись за неважный этот труд именно с целью посвятить его основателям Миссионерского Общества; ему нужно знать всё.

⁴⁰

Собственно то, что срок ежегодного отпуска назначенных Св. Синодом 4000р. оканчивался и что Миссии, на все возможные расходы, оставалось опять только по 571р.41к. в год.

⁴¹

Необходимых по назначению и посвящению нашей записки; мы непричастны, благодаря Бога, страсти полемизировать.

⁴²

Особенно род Витовой пляски, как прямое следствие идолослужения.

⁴³

Пример о. Архим. Макария, державшего у себя долгое время двух бесприютных, но однако нашедшего же женщину, которая, за плату, приняла их на воспитание, – есть пример самого начального времени Миссии, более 30 л. тому назад; с тех пор Миссия подвинулась же в своём деле; а даже и тогда нашлась женщина для воспитания детей; как же не найтись теперь? А Община?

⁴⁴

Относительно Алтая свидетельства были уже приведены; между самоедами в 1830 г. официально считали не окрещённых только 300 чел., в 1861 г. их расплодилось более 2000. На остр. Калгуеве были окрещены все; лет 10 тому назад туда ездил священник из Пустозерска), нашёл уже наибольшую часть жителей некрещёными. Везде дети у крещёных оставались, росли, брачились, выходили из чумов и семейств идолопоклонниками, и восстановляли и распространяли идолопоклонство, в то время как старшее поколение, крещёных, вымирало. То же относится и к фактам Миссии Забайкальской.

⁴⁵

Об этом упомянуто было выше.

⁴⁶

Извлечение из писем его: – из прибавлений к изд. Творений Св. Отцев, Ч. V; 1847 года.

⁴⁷

Из рукописного соч. о. Арх. Макария: – «Мысли о способах к успешному распространению Веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской Державе». – Сочинение (монаха) полное, объемлющее предмет со всех сторон и – никому неизвестное! К чему же эти плоды ума, сердца и глубокой опытности? Неужели для того, чтоб пропадать безвестно?

⁴⁸

За исключением Кавказа, имеющего уже своё Общество для распространения там христианства.

⁴⁹

«За распущенность нравов ещё в XIII в. Париж прозывали новым Вавилоном». – С.П.Б. Ведом. №167, 1865.

⁵⁰

Теперь уже за 500, как мы тотчас известились.

⁵¹

Теперь, через 4-е мес., вероятно на 50% более.

Источник:
Алтайская церковная миссия : посвящается основателям перваго в отечестве Миссионерскаго общества одним из его членов. - Санкт-Петербург : Тип. Дома призрения малолетних бедных, 1865. - 201, [4] с.

Социальные медиа

Содержание

Алтай и тамошняя церковная миссия

Отдел 1

I. – Беглый взгляд на топографию края; – как было встречено в нём дело Миссии. – Размещение инородцев; – огромность духовной жатвы

Отдел 2

Устав Миссионерского Общества, Высочайше утверждённый 16-го июля 1865 года. – Заключение

Цель и действия Общества

Вам может быть интересно: