20-е число

– Св. великомуч. Евстафия Плакиды и супруги его Феопистии и чад их Агапия и Феописта.

– Свв. мучч. Михаила, князя черниговского, и Феодора, болярина его.

– (Мучч. Артемидора и Фала, усечённых мечом. Иоанна, египетского исповедника, и с ним сорока мучеников. Двух Анастасиев, учеников св. Максима исповедника. Свв. Феодора и Евпрения исповедников, учеников того же св. Максима. Преподобномуч. Илариона. Св. благоверного князя Олега Романовича брянского).

В конце первого и начале второго веков в Риме жил полководец Плакида, пользовавшийся большой славой за свои воинские таланты и подвиги. При завоевании римлянами Иудеи, Плакида был в числе вождей над римскими войсками и много выказал тогда мужества и знания воинского дела. Как полководец, Плакида отличался справедливостью, милосердием и чрезмерной добротой ко всем, которые находились под его властью. И солдаты горячо любили своего доброго и храброго полководца, считая его своим отцом. Плакида отличался прекрасными качествами не только в отношении к своим солдатам, но и в отношении ко всем вообще: он охотно помогал находящимся в бедах, освобождал невинных от уз и темницы, щедро давал милостыню бедным. Добродетелям Плакиды подражала и его жена, умная и добрая Феопистия. От этой прекрасной четы родились два сына, которых родители любили без памяти. Самая тесная дружба, самые сердечные отношения украшали супружескую жизнь Плакиды и Феопистии. Хотя они и были язычники, но по своим общественным и семейным добродетелям были редким и случайным явлением в развратном языческом обществе. Конечно, они украшали язычество, но украшали, как прекрасный цветок на снежной равнине. При суровом холоде равнины, при явной непригодности её к поддержанию жизни в случайно появившемся на ней цветке, этот последний должен испытать одно из двух: или омертветь и запечатлеться соответственным характером безжизненности, как отличалась таким характером самая равнина, или же для сохранения жизни должен быть взят заботливой рукой и пересажен на соответственную почву. Так и строго благочестивым Плакиде и Феопистии с одной стороны грозила опасность погрязнуть в языческом разврате, с другой – была возможность ещё более укрепиться и усовершиться в добродетелях, под условием оставить язычество и присоединиться к людям совершенно противоположного язычеству характера, людям с иными взглядами, с иной религией, людям, называемым христианами. К счастью, сбылось последнее: Плакида и его жена обратились к христианству. Сам Господь помог им в этом св. деле. Надо думать, что благочестивые супруги и прежде слыхали о христианах и христианстве, при своих прекрасных душевных качествах чувствовали влечение к новой религии; но Господу было угодно, чтобы их обращение ко Христу совершилось после особенного чудесного события в их жизни.

Однажды Плакида вместе с многочисленной своей свитой отправился на охоту. Охотники в Аппенинских горах встретили стадо диких оленей и погнались за ними. Увидев самого большего и весьма красивого из всего стада оленя, Плакида погнался за ним, опередил свою свиту и вскоре совершенно исчез из её глаз. Преследуя оленя, Плакида спускался за ним в пропасти, подымался на крутые горы, следовал за ним по дремучим лесам, переплывая быстрые реки. Долго скакал Плакида за оленем, не теряя его из виду, пока не достиг одного весьма живописного ущелья, над которых возвышался высокий утёс; с быстротой молнии влетел олень на этот утёс и остановился. Плакида не спускал глаз с оленя и вдруг увидел, что верхушка утёса озарилась чудным светом, посреди которого сияло крестное знамение. Такое неожиданное явление поразило Плакиду; ещё более смутился он, когда услышал голос:

«Плакида, почему не исповедуешь ты истинную веру? По своей жизни и чувствам ты уже служишь Христу, не зная сам о том, Твоё милосердие, твои добрые дела, твоя благочестивая жизнь угодны Господу; и Господь призывает тебя теперь в лоно Своей св. церкви. Человек чистой жизни не может поклоняться кумирам и должен исповедовать Христа!»

В сильном смущении и даже ужасе стоял Плакида и слушал неизвестно откуда раздавшийся голос. Наконец, придя в себя и обратив взоры к небу, он спросил: «Чей это голос? Кто говорить со мной?»

«Я, – был ответ, – говорю с тобой во имя Того, Кто создал звёзды и твердь небесную, месяц и солнце, день и ночь и зарю утреннюю; иди в город, сыщи служителя Христова и крестись от него, он научит тебя пути ко спасению».

После этого блеск, озарявший утёс, усилился, а затем исчез.

Плакида пал на колена, горячо начал молиться и в этой молитве забылся. Солнце уже скрылось за горы, тень легла в глубокое ущелье. Плакида пришёл в себя, сел на коня и отправился домой. Между тем семейство Плакиды и его свита были в сильной тревоге. Особенно тревожилась супруга Плакиды: целых два дня после отправки своего мужа на охоту она не получала о нём никаких известий. Горячо любя мужа, она испытывала мучительное беспокойство и терялась в догадках. В таком тяжёлом состоянии прошёл и третий день. Измученная женщина задремала; но скоро одна из служанок, разбудив её, возвестила о прибытии Руфа, сопровождавшего на охоту военачальника.

«Вернулся! Вернулся один! – воскликнула с тяжёлым предчувствием несчастия скорбная жена, – скорее, скорее веди его сюда!»

Вскочив со своего ложа и вся дрожа от волнения, она побежала навстречу прибывшему.

«Говори, Руф, – спрашивала она, – говори: где он? Что случилось с ним и почему ты оставил его? Ты был всегда верным его спутником и никогда не оставлял его даже и в сражении! Меня мучает твоё молчание: говори скорее! Говори всю правду, не мучь меня. Не упал ли он в пропасть? Не был ли растерзан диким зверем?»

Руф понимал тяжёлое со стояние супруги своего начальника, жалко ему было её, но обстоятельства заставляли его открыть всю истину.

«Нет, – говорил он в ответ страдающей женщине, – ничего подобного не случилось с нашим полководцем; но он во время охоты скрылся из наших глаз, и надо думать, что заблудился в горах и лесах. Вчера мы встретили стадо оленей такого огромного роста, какого я никогда не видал, и твой супруг погнался за одним из них; наши кони не могли поспеть за твоим супругом, и мы потеряли его из виду. Долго мы искали своего храброго полководца, въезжали на горы, спускались в глубины ущелья, долго поджидали его у опушки леса, но всё напрасно... Наши измученные кони не могли дольше служить нам. Напрасно мы звали пропавшего: одно эхо отвечало нам; собаки пришли назад, не имея крови на мордах, не поймав никакого зверя. Наступила ночь, затем сменилась днём. Мы снова принялись искать своего господина: снова объехали весь лес, взбирались на горы, искали в глубоких ущельях, но нигде не могли найти твоего супруга, и я решил воротиться домой. Благородная госпожа! Тебе известно, что я искренно предан твоему господину, готов отдать за него последнюю каплю крови; но, несмотря на всё моё усердие, на всё моё желание, я не мог нигде найти ни малейшего следа».

Неутешительны были вести Руфа. Супруга Плакиды ещё более смутилась ими; сердце её мучительно билось под тяжестью мрачных предположений; но вдруг она получает весть от слуги возвращении своего супруга... Плакида, действительно, в это время уже был около своего дома. Взойдя в свои покои, он подал знак, чтобы все вышли, и остался наедине со своей супругой. Он рассказал ей всё, что с ним случилось, и прибавил: «нынче же я приведу в порядок свои дела и пойду в катакомбы²⁷³ к христианскому епископу. Я знаю людей, которые мне укажут туда дорогу».

«О, друг мой! – сказала супруга Плакиды, – рассуди основательно свой поступок, обдумай его прежде, как следует. Прими во внимание, как презирают и ненавидят христиан, каким жестоким мучениям и пыткам подвергают их».

Но Плакида заметил на это: «знаю это, знаю; однако я верую, я убеждён, что душа моя дороже моего тела. Погубив тело, я спасу свою душу. Напрасно ты пытаешься поколебать моё решение. Помни, что долг добродетельной и любящей супруги поддерживать и ободрять мужа в его добрых намерениях, а не останавливать его из-за рассчёта на земное благополучие». Этих слов было вполне достаточно для супруги Плакиды: она не стала более возражать мужу. В то время²⁷⁴ положение христиан было весьма стеснительное. То время было временем гонения на христиан. Плакида знал это и решил выполнить своё намерение ночью, так как это время было наиболее удобно. Наступила ночь... Несколько лиц, закутанных в мантии, вышли беспрепятственно из ворот города, потому что между ними находился Плакида, человек всем известный и всеми уважаемый. Рядом с ним шла женщина, окутанная покрывалом, – это его супруга. Она вела за руку двух малюток. Только что поднявшиеся с постелек, выведенные ночью из дома, дети испуганно держались за платье матери, и их мелкие шаги раздавались вместе с твёрдыми тяжёлыми шагами отца, ступавшего по плитам спящего города. Все шли дальше и дальше, прошли загородные дома́ богатых римлян и достигли места, откуда брали прежде песок для римских построек. Провожатый Плакиды отыскал отверстие, тщательно прикрытое камнями и мусором, – то были входы в катакомбы. Он пролез в отверстие, спустился в коридоры и пошёл по их тёмным извилинам с уверенностью бывалого человека. Плакида и его семья следовали за ним и были приведены им к епископу.

Рассказав о случившемся с ним, Плакида просил у епископа крещения. Служитель церкви прославил Господа и крестил пришельцев. Плакида во святом крещении получил имя Евстафия, жена его названа была Феопистией, а дети – Агапием и Феопистом. После крещения епископ сказал слово, в котором поучал, что до́лжно мужественно, презирая всякие беды и муки, исповедовать веру Христа. После приобщения св. Таин новокрещенные были отпущены домой. Благодать Божия просветила и освятила их души и усладила их сердца.

Рано утром, на следующий день, Евстафий сел на коня и отправился на то место, где ему явилось знамение креста. Здесь он упал на землю и горячо благодарил Господа за то, что Он просветил его вместе с семейством светом истинной веры. В ответ на эту молитву снова раздался голос:

«Евстафий, ты должен на самом деле доказать свою веру, надежду и любовь ко Мне; они же познаются не в богатстве и благополучии, а в нищете и напастях. В будущем тебе предстоит испытать многие скорби и за них ты получишь венец из рук Моих»

«Господи, – отвечал Евстафий, – твори со мной, что хочешь: я готов с благодарностью принять всё из рук Твоих; я готов, как раб, терпеть всё, что Ты на меня возложишь».

Голос спросил: «Когда ты хочешь претерпеть скорби: теперь или в последние дни твоей жизни?»

Евстафий ответил на это:

«Если надлежит мне, Господи, испытать искушения, то ниспошли их теперь; только помоги мне, чтобы зло не победило и не отторгло меня от любви Твоей».

Тогда Господь сказал: «Благодать Моя будет с тобой, она будет хранить тебя. После многих скорбей я снова тебя утешу, прославлю на небесах, будешь почитаться ты и среди людей».

После такой беседы Евстафий возвратился домой с полной готовностью претерпеть всё, что бы с ним ни случилось. Он передал о бывшем ему откровении своей супруге, открыл ей о предстоящих напастях и скорбях и о своей решимости быть мужественным и непоколебимым в вере во Христа.

«Воля Господня, – сказала в ответ Плакиде Феопистия, – да будет с нами! Мы только будем молиться Господу и просить Его, дабы Он дал нам силу и терпение».

Тяжёлые испытания не замедлили посетить Евстафия-Плакиду. Первым несчастием было лишение всего состояния. От заразной болезни померли в доме Плакиды почти все слуги и служанки и погиб его многочисленный домашний скот. Смерть, пожиравшая всё окружающее, смутила Евстафия. Боясь за жизнь своей дорого́й супруги и любимых детей, он покинул свой дом. Воры воспользовались отсутствием Евстафия, забрались в его дом и похитили из него всё, что только можно было похитить. Евстафий из богатого человека сделался бедняком. И тогда-то он почувствовал всю непрочность прежних дружественных отношений: его знакомые, люди богатые, отшатнулись от него, позабыли о прежнем знакомстве с ним и даже стали относиться к нему с презрением. Такая чёрная неблагодарность, такая кровная обида смутила Евстафия; презрение людей, находившихся с ним прежде в близких отношениях, слишком чувствительно было для Евстафия; он не в состоянии был подавить в себе чувства горести и обиды, вызванных в нём высокомерием и чванством прежних друзей; а потому решился покинуть Рим, в далёкой стране скрыть свой сан и, никем не узнаваемый, жить там в нищете и смирении.

Покинув своих домашних, которых осталось немного, и то больных, Евстафий с супругой и двумя сыновьями в бедных одеждах вышли ночью из своего дома и отправились на корабль, с начальником которого Евстафий уговорился перевезти его с семейством в Египет за ничтожную плату.

Как человек коварный и жадный до наживы, начальник корабля задумал отнять у Евстафия его супругу, зная, что за её красоту можно получить значительную сумму денег. И вот, когда корабль достиг берегов Африки, начальник приказал высадить на берег Евстафия и его двух сыновей, а Феопистию оставил на корабле. Евстафий, не имея помощи, со слезами просил нечестивца не разлучать его с супругой, но злодей обнажил меч и хотел убить его. Евстафий был принуждён оставить все попытки возвратить к себе супругу. Корабль с Феопистией поплыл дальше. Несчастный муж стоял на берегу, и горькие слёзы катились по его лицу; он видел, как корабль, распустив паруса, быстро удалялся, унося с собой любезную супругу и мать маленьких детей его. Плакала и Феопистия, оторванная грубой рукой от столь дорогих ей и милых её сердцу мужа и детей. Плакали и бедные малютки, лишившиеся своей любимой матери. Один Евстафий, не смотря на свою тяжесть искушения, не возроптал на Господа. Проливая горькие и жгучие слезы, он вознёс молитву Господу и в ней нашёл утешение. Евстафию вспомнились видения в ущелье Апеннинских гор, и он благословлял имя Господне. Взяв за руки своих детей, он пошёл по неведомой ему стране, во всём полагаясь на помощь Господа и вполне покоряясь, и смиряясь пред Его волею. Вскоре путники встретили быструю реку, на которой не было ни перевоза, ни моста. Видя невозможность переплыть её вместе с детьми, Евстафий посадил одного сына на берегу, а с другим отправился вплавь на другую сторону реки. Перенесённый сын оставлен был на берегу. Евстафий отправился за другим сыном; но, переплыв ещё только половину реки, вдруг услышал пронзительный крик ребёнка, к которому он плыл, и в ужасе увидел, что огромный лев схватил его сына и, держа в своей пасти, побежал в пустыню. Евстафий ускорил плавание, решившись отнять у врага своего сына. Он как бы позабыл, что враг его силен, и было бы совершенно гибельной попыткой вступить в бой со львом без всякого орудия в руках. Но слишком тяжела и мучительна была потеря сына. и Евстафий как бы лишился способности соображения. Вскоре новый крик совершенно отуманил голову Евстафия: когда он подплыл к берегу, на противоположной стороне его волк похитил другого ребёнка...

Подавленный тяжёлыми несчастиями, так быстро следовавшими одно за другим, Евстафий упал на землю и долго оставался без движения. Очнувшись с тяжёлым сознанием одиночества, он, однако, не предался отчаянию; ибо видел в ниспосланных ему испытаниях перст Божий, и знал, что без воли Божией не падает ни один волос с головы нашей, и что путь к небу есть путь тернистый, путь скорбей и страданий. Ободряемый и утешаемый такими мыслями, страдалец с умилением воскликнул подобно Иову:

«Да будет благословенно, Господи, имя Твоё святое! Ты дал, Ты и взял. Да будет воля Твоя!»

Господь сохранил детей верного и смиренного раба Своего: пастухи погнались за зверями и отбили у них малюток; но Плакида об этом не знал и пошёл от реки с молитвой на устах и в сердце. В одном селении, попавшемся ему на пути, он решился остаться и стал работать у жителей, добывая себе пропитание трудами рук своих. В часы отдыха Евстафий обращался с молитвой к Господу и изливал пред Ним свои думы и чувства. Много лет жил Евстафий в большой нищете и в постоянных трудах.

Но вот Римскую империю начали теснить враги; ворвавшись в её пределы, они опустошали города и сёла и повсюду приносили с собой разорение и смерть. Римляне стали готовиться к отпору. Император Траян²⁷⁵ собирал со всех сторон воинов под свои знамёна. Победоносно развивались знамёна над римским войском, мужественно глядели солдаты, но всё-таки чувствовался важный недостаток в войске, не было опытного и храброго полководца, на которого можно было бы вполне положиться, и предводительство которого могло бы вполне ручаться за успех. Император сознавал это и не раз вспоминал об испытанном в боях и искусном в ратном деле полководце Плакиде. Он знал, что Плакида скрылся, но куда? – не было никому известно. Траян издал приказ отыскать Плакиду и назначил большую награду тому, кто найдёт храброго полководца.

Два солдата, не раз сражавшиеся под предводительством Плакиды, горячо преданные ему, взялись отыскать своего полководца. Отправившись в Египет, они обошли много городов и селений, разыскивая своего любимого вождя. Наконец случайно солдаты попали в то селение, где жил Евстафий, и встретили здесь его самого, но не узнали его в бедной одежде. Евстафий узнал солдат и обрадовался свиданию, но скрыл свою радость и ничего им не сказал о себе. Воины объяснили причину своего прибытия, сказали, кого ищут, назвали по имени и описали приметы того, кого ищут.

«Нет здесь Плакиды, – ответил Евстафий, – но прошу вас отдохнуть у меня, так как я вижу, что ваши кони утомились».

Воины согласились и последовали за Евстафием. Евстафий привёл воинов к тому доброму человеку, у которого имел сам пристанище, и просил его угостить пришедших, обещаясь за всё потраченное уплатить своей работой. Хозяин дома с радостью согласился на просьбу Евстафия и приготовил богатое угощение воинам. Сам Евстафий прислуживал воинам, носил и ставил пред ними чаши и блюда. Невольно вспоминалось ему при этом прежнее время, прежний почёт и уважение, когда те же самые воины прислуживали ему, как своему полководцу, и слёзы неудержимо показывались на ресницах. Плакида удалялся из дома, отирал там свои слёзы и снова начинал прислуживать воинам, как простой раб. Смущение Плакиды не укрылось от взоров воинов: они стали пристальнее всматриваться в его лицо. На память им стали мало-помалу приходить черты Плакиды, они видели сходство этих черт с чертами им прислуживавшего. Припомнился им рубец на шее Плакиды, образовавшийся от глубокой раны, полученной им на войне. И воины решили между собой: если такой рубец окажется у прислуживавшего им человека, то последний и есть Плакида.

Вскоре, при повороте головы, воины увидали знакомый им рубец; тогда они вскочили из-за стола, припали к его ногам и, обливаясь радостными слезами, воскликнули:

«Ты – Плакида! Ты тот, кого мы ищем! Ты любимец царя, о котором он так сильно теперь печалится! Ты римский полководец, по котором тоскуют все воины!»

Евстафий увидел, что теперь уже невозможно стало скрывать своё звание, и сказал: «Да, я тот, кого вы ищете».

Воины, плача от радости, вручили Евстафию царское послание, одели его, как воеводу, в драгоценные одежды и просили идти с ними к царю. Евстафий повиновался приказанию Траяна и решился отправиться в Рим. Хозяин дома и все его домашние дивились, что в бедной одежде работника жил среди них такой важный сановник, и во всём селении говорили: «великий человек жил между нами».

Собравшись к дому, где жил Плакида, поселяне кланялись ему и просили его не гневаться на них за то, что не почтили его прежде. При отъезде Евстафия жители устроили ему проводы, воздав последнюю честь.

Когда Евстафий прибыл в Рим, народ принял его с восторгом, царь с почётом. Все с умилением слушали рассказ Плакиды о случившемся с ним несчастье. Император поставил его главнокомандующим войсками и, как бы награждая за прежнюю скорбную жизнь, осыпал его своими милостями. Почёт и слава не смутили Евстафия; он знал, что всё в руках Божьих и смиренно принял воздаваемые ему почести, как прежде в глубоком смирении переносил скорбь о потере жены и детей. Уже 80-летний старец, Евстафий горячо отдался порученному ему делу. В виду малочисленности войска, он собрал для пополнения его юношей из римских городов и селений. Между новобранцами были приведены и два юноши: Агапий и Феопист. Евстафий усердно подготовлял всех к войне: обучал солдат, давал наставления их начальникам и наконец повёл войско против врагов. Всеобщее доверие и любовь к полководцу воодушевляли воинов, его опытность и военные таланты ручались за успех дела. Действительно, римские войска с неудержимой силой, подобно бурному потоку, нахлынули на врагов и смяли их. Сам Евстафий, по старости, не будучи в состоянии ехать верхом, следовал за войском в колеснице. Не проливая без нужды человеческой крови, не допуская жестоких отношений к побеждённым. Евстафий, как истый христианин, щадил всякого человека, какой бы веры он ни был. Случилось, что передовые части войска (авангард), преследуя врагов, по неосторожности и горячности одного из начальников попали в засаду; опасность была большая: все были бы непременно истреблены здесь. Но два юноши из нумидийского отряда, увидев беду, привели подкрепление; сами они сражались, как львы, и спасли от явной смерти весь передовой отряд армии. О необычайном мужестве и редкой отваге юношей было донесено главнокомандующему. Призвав их к себе, он спросил, не братья ли они; юноши ответили, что они друзья, но не родственники. За храбрость Евстафий наградил юношей, полюбил их всей душой и причислил к своей свите.

Преследуя неприятелей вдали от Рима, на вражеской земле, римское войско стало лагерем в одной плодоносной местности, невдалеке от моря. По этой местности были раскинуты хижины рыбаков и огороды прибрежных жителей. Одна из хижин, находившаяся в тщательно возделанном саду. принадлежала вдове. Сад этот был настолько привлекателен, что в нём решено было раскинуть шатёр полководца; недалеко от Евстафия расположились шатрами его свита и приближённые. Утомлённый трудным походом и военными подвигами, Плакида нашёл себе отдых в свежем саду. Но мысль о потере близ ких сердцу всюду преследовала его. Часто приходилось ему видеться с храбрыми двумя юношами, и часто от них переносился мыслью к своим детям, которых он лишился.

«Может быть, – думал Плакида, – и мои дети были бы теперь такими же воинами и показали бы военные доблести пред Римом».

Чем более вглядывался он в юношей, тем больше сердце его распалялось непонятной и для него самого любовью к ним. Благородная и мужественная осанка, прямота и честность в словах и делах, красивая наружность действительно могли пленять собой всех, с кем приходилось встречаться юношам. И они на самом деле снискали скоро любовь к себе всех окружающих. Однако, относясь ко всем дружелюбно, юноши держали себя как бы в стороне, ни с кем не сближались, а были дружны только между собой и поверяли один другому свои думы и чувства. Однако было у них и нечто своё тайное, о чём они не решались ещё пока открыть друг другу.

Но вот, однажды вечером, прогуливаясь вместе, один из них сказал другому: «с тех пор, как мы встретились и подружились, я заметил, что у тебя на сердце есть тайное горе. Я верный и преданный друг тебе, так открой же мне свою тайну. Как друг, я готов всем пожертвовать, лишь бы только доставить тебе облегчение».

Посмотрев прямо в глаза и глубоко вздохнув, спрашиваемый юноша сказал: «Да, я всё скажу тебе, потому что ты не можешь выдать меня. Я римский гражданин и ... христианин».

Слова эти глубоко поразили другого юношу, и он ещё с большим вниманием стал слушать своего друга, который между тем продолжал: «хотя я был взят в солдаты из той же провинции, как и ты, но я не в ней родился. Отец мой был римским полководцем и пользовался большим почётом. Мне помнится, как бы сквозь сон, что отец мой, отправившись однажды на охоту, три дня не возвращался домой. Мать горько плакала, боясь за его жизнь. Но воть отец возвратился, и на следующую ночь мы все с ним, т. е. моя мать и брат мой, отправились в подземные коридоры и пришли в освещённую комнату, на стенах которой изображены голуби, корабли, якорь... Нас встретил старец, который долго беседовал с отцом, и помнится только, что он говорил о едином Боге; затем все мы были крещены, и даны были нам другие имена.

Прошло немного времени, и мы лишились имения. Тогда всей семьёй мы поплыли на корабле в другую сторону. В одном месте отца, меня и брата высадили на берег, но мать была оставлена на корабле. Как глубоко скорбел тогда мой родитель! Как тяжело было мне лишиться своей любимой матери!.. Затем мы пошли вглубь страны. Когда же пришли к реке, отец посадил меня на берегу, а меньшего брата понёс через реку, а когда перенёс его и пошёл за мной, лев похитил меня и понёс в пустыню. Но Господь сохранил меня. Пастухи, увидев льва, натравили на него сильных псов. Лев, выпустив меня, бросился на псов и одного из них задушил и унёс в пустыню. Пастухи взяли меня, и одна женщина, живущая с ними, ходила за мной и вырастила меня. Так с малых лет я был подавлен скорбными волнами житейского моря. Нет теперь у меня ни отца, ни матери, ни брата, и. может быть, я потерял их навсегда. Что же я могу чувствовать, кроме печали?»

Так юноша передавал печальную историю собственной жизни своему другу. Последний, слушая её, вместе с продолжением рассказа приходил всё в большее волнение; глаза его горели, губы дрожали. Когда же рассказ был окончен, слушавший его юноша со слезами на глазах бросился на шею рассказчика и прерывающимся от волнения голосом воскликнул:

«Друг! ты брат мой, брат мой Агапий!»

Такое открытие поразило Агапия. Много уже он изведал горя, и возможность настоящего счастия ему казалась так несбыточной, что он с сомнением отнёсся к словам своего друга. Но тот вскоре рассеял сомнения Агапия.

«Я, – говорил он, – был спасён, по рассказам меня воспитавших, от волка. Они же утверждают, что я принадлежу к знатному римскому семейству. На моей шее они нашли золотую цепочку с медалью, на которой было вырезано имя Феописта».

«Это, – воскликнул тогда Агапий, – медаль, которая на каждом из нас была надета при крещении. Вот и моя! Так ты брат мой! Милый брать мой!»

И оба юноши бросились друг другу в объятия. Радостные слёзы неудержимо текли из их глаз. Уже прежде бывшие близкими по духу, они теперь оказались единокровными. Много времени провели братья в разговорах о своей прежней жизни: воспоминали они свои детские годы, проведённые ими под кровом чужим; передавали друг другу и о своей жизни в юношестве до взятия их в армию. Но неожиданное открытие родства между братьями возродило в них надежду отыскать и своих родителей. Видное положение их во всём войске, явная благосклонность к обоим им главнокомандующего представляли удобный случай для попыток к отысканию отца и матери. И вот Агапий решился рассказать обо всём Евстафию-Плакиде и просить его помощи навести нужные справки о своём происхождении и об участи своих родителей. Евстафий, получив прежнее высокое положение после скромной трудовой жизни в качестве простого работника, не радовался своему положению, не радовался он и своим воинским подвигам, не доставляли ему удовольствия и повсюду оказываемые почести и уважение. Теперь, при окончании военных действий, не развлекаемый воинскими трудами и заботами, он всё чаще и чаще обращался к мысли об утраченных им супруге и детях. И часто старый полководец сидел в своей палатке в глубокой и тяжёлой думе. В одну из таких минут и вошёл к нему Агапий.

«Что тебе нужно?» – спросил Плакида. Агапий начал рассказывать о своей жизни и о своём брате.

Не дослушав рассказа, Евстафий вскочил с своего места, бросился к Агапию и воскликнул: «Агапий! Феопист! Медаль ... Лев!.. О, сын мой! Дети мои! Бог мой! Как мне благодарить Тебя!» Неизъяснимая радость наполнила сердце Евстафия; став на колена, он от глубины души возблагодарил Господа.

«Ты, – говорил он, – дал, Ты взял, Ты и возвратил. Да будет благословенно имя Твоё во веки веков!»

Прошло, несколько времени, и из Рима было прислано известие о смерти императора Траяна и о вступлении на трон кесарей Адриана. В свёртке, присланном на имя Плакиды, было написано:

«Богам угодно было возвести меня на трон императорский. Мы решили почтить триумфом храбрую армию и Плакиду, ею предводительствовавшего; поэтому повелеваем ей и ему возвратиться немедленно в Рим. Адриан».

Всё войско, истомлённое двухлетним походом, с его трудами и опасностями, при известии о возвращении и о триумфе, ликовало. Не радовался только Евстафий-Плакида. Что для него значила слава мирская? Зачем она ему? И долго Плакида думал о предстоящем ему прославлении в Риме. Но вот доложили ему, что его желает видеть хозяйка сада, в котором жил Евстафий. Казалось бы, трудно было рассчитывать женщине на успех своей просьбы. Обыкновенно высокопоставленные люди чем больше возвышаются по степеням славы и почести, тем меньше думают о людях простого происхождения, замыкаясь в круг своих собственных честолюбивых интересов; они особенно сторонятся от меньшей братии в минуты своего тяжёлого состояния. Их надменность и чванство даже не допускают мысли, чтобы лицо незначительное могло их тревожить в такое время, и плохо бывает тем, кто случайно нарушить их покой. Но не таков был Евстафий. Он никогда не чуждался имевших в нём нужду; он допускал их и в минуты своего тяжёлого душевного состояния. Допустил он к себе и теперь женщину, просившую его об этом, хотя сам и был удручён тяжёлыми мыслями и воспоминаниями. Женщина была уже преклонных лет, и её одежда была бедна; но стан и движения свидетельствовали о благородном её происхождении; её лицо хотя носило на себе следы тяжёлых испытаний, но имело отпечаток прежней красоты. Став на колена, женщина обратилась с такой просьбой к Евстафию:

«Великий начальник римской армии! умоляю тебя принять участие в моём горе. Сама я римская гражданка, много лет тому назад меня разлучили с мужем и детьми и продали в рабство. Когда мои господа умерли, я получила свободу, но зачем она мне? Я здесь чужая и живу в одиночестве. Моё сердце истерзалось тоской по родине, и я всем своим существом желаю возвратиться в Рим. Заклинаю тебя, великий полководец, заклинаю именем твоей супруги и твоих детей...»

Больше бедная женщина не в состоянии была продолжать. При последних словах она пристально взглянула на Евстафия и как бы онемела; с жадностью вглядываясь внимательнее в черты его лица, она вдруг воскликнула:

«Не ты ли Плакида. в крещении названный Евстафием? Не ты ли видел божественный свет в Апеннинском ущелье? Не ты ли вышел из Рима с женой и детьми? Да, да ты – супруг мой! Я Феопистия! Ужели ты не узнаёшь меня?»

И от сильной радости Феопистия лишилась чувств. Когда она пришла в себя, подле неё уже стояли её дети. Так после долгих лет тяжёлой и мучительной разлуки, по воле Господа, отыскали друг друга отец мать и их дети. Можно ли описать те чувства, которые наполняли их сердца? Можно ли изобразить восторг, радость и волнение, с которыми они рассказывали друг другу повесть прошедшей жизни?.. Предводительствуемая Плакидой армия возвратилась назад в Рим. Всё время, свободное от исполнения обязанностей военачальника, Плакида посвящал своему семейству. И счастливы были минуты этой жизни для Плакиды! Только по временам взор его помрачался от предчувствия своей будущей судьбы. Но что же печального было в будущей судьбе Плакиды? Что повергало его в тяжёлые грустные думы? Впереди ему готовились почести и слава от римского императора и народа; за победы над врагами готовился Плакиде триумф торжество, которым так много дорожили римляне и так страстно дожидались его; триумф был верхом честолюбия римлян, это была почти божеская почесть, и превосходил блеском все другие государственные торжества²⁷⁶. Вот этого-то триумфа и опасался Евстафий-Плакида; это-то торжество и было самой тяжёлой страницей в будущей жизни Евстафия.

Нам понятны будут в данном случае тяжёлые чувства Плакиды, если мы опишем триумфальное шествие, как оно совершалось в то время у римлян. Во главе шествия обыкновенно находились сановники, сенаторы и важнейшие граждане с масличными венками на головах и в торжественных блестящих одеждах. За ними шли музыканты и трубачи, которые пели и играли триумфальные песни, а там уже начинался необозримый ряд повозок и носилок с военной добычей: статуями, картинами, военным оружием, золотом, серебром, также золотыми коронами и другими дарами, присланными от союзных и подчинённых народов; имена побеждённых городов и народов написаны были на поднятых деревянных досках. Далее гнали, иногда в числе нескольких сотен, жертвенных белых волов и быков с позолоченными рогами и головами, украшенными лентами, бантами и гирляндами. За жертвенными животными, а иногда и пред ними, тянулась мрачная вереница человеческих жертв, то были связанные цепями пленники, во главе которых иногда находились цари и князья со своими детьми, родственниками и придворными. За этими пленниками шли ликторы (исполнители уголовных приговоров) в пурпуровых туниках и плащах, с увенчанными лаврами топорами, сопровождаемые массой музыкантов и танцоров в одежде сатиров с золотыми венцами на голове. Среди их шли шуты, обязанность которых была осмеивать своими телодвижениями побеждённых. Затем открывалась самая торжественная часть процессии: двигалась колесница самого триумфатора. Он стоял на колеснице, обложенной золотом и слоновой костью и запряжённой четырьмя белыми конями, а иногда и слонами или другими дикими животными. На голове победителя красовался лавровый венок в правой руке он держал лавровую ветвь (знак победы), в левой – скипетр из слоновой кости с орлом наверху. Лицо его было сильно нарумянено, подобно статуе Юпитера в праздничные дни, и золотой шар висел на его спине с амулетом, или волшебным средством против зависти. Дети победителя обыкновенно ехали с ним в колеснице. Чтобы он не слишком забывался оказываемыми ему почестями, позади его ставился невольник, носивший блистающую драгоценными каменьями корону и шептавший ему часто на ухо: «помни, что ты человек».

За ослепительной колесницей триумфатора следовал длинный ряд служителей с кадильницами в руках, распространявшими благоухание вокруг триумфатора. Победоносная армия, пехота и конница шла в конце в боевом порядке, увенчанная венками и лаврами и украшенная знаками отличия, полученными за храбрость, и пела похвальную песнь себе и полководцу. Десятки тысяч народа теснились на улицах, в переулках и на нарочно устроенных подмостках, встречали триумфатора рукоплесканиями и радостными криками и осыпали путь его дождём цветов. Эхо от этого смешанного и беспорядочного хора раздавалось вдоль берегов Тибра, в долинах семи холмов и, казалось, тряслись самые стены Капитолия²⁷⁷. Когда шествие достигало форума (народная площадь), победитель приказывал ликторам, прежде чем его колесница через ряд храмов достигала «вершины триумфа», увести пленных царей и старейшин побеждённых народов и умертвить в гемониуме, в страшном подземелье мамертинской темницы, лежавшей на правой стороне у подошвы Капитолия. Когда триумфатор подходил, к храму Юпитера, то обычай требовал, чтобы он остановился здесь, пока назначенные чиновники уведомят его, что исполнено кровавое его приказание. Принесши курение Юпитеру и другим богам за свой успех, он приказывал приносить в жертву белых волов (из Клитумнийских стад) и полагал пред Юпитером золотую диадему (головной убор древних царей и державных властелинов); ему также посвящал и бо́льшую часть военной добычи. Торжество этим не оканчивалось; оставалось потешить римский народ зрелищами, для римлян самая дорогая сторона триумфального торжества. Триумфальные игры и увеселения продолжались несколько недель и были разнообразны: театральные, цирковые, травля зверей, гладиаторский бой и т. д. Но все эти увеселения и игры носили характер больше казней, чем удовольствий, состояли из громаднейшего числа человеческих и животных жертв. Трата государственных денег при таких случаях превосходила всякую меру, ничто не было оставляемо, что изобретало искусство. Когда волнение массы успокаивалось, и лесть во всех видах достаточно обоготворила победителя, устраивались какие-нибудь громадные ворота или памятник, чтобы напоминать и будущим поколениям о заслугах гения и триумфе римского оружия²⁷⁸.

Из сделанного нами описания триумфа видно, что всё это торжество проникнуто языческим характером. Сколько жертв должно было здесь погибнуть! Сколько невинной людской крови должно было пролиться! Но до этого ли было язычникам римлянам, этим страстным любителям сильных впечатлений? Жизнь человеческая в их глазах ничего не стоила. О любви к другим, как к самим себе, они и не помышляли.

Только бы была потеха и развлечение, а что всё это достигается пролитием человеческой крови, по соображениям язычников, на это и не стоило обращать внимания. Евстафию Плакиде невольно приходилось таким образом, вследствие дарованного ему и его войску триумфа, принять участие в этом бесчеловечном языческом торжестве. Когда маститый полководец подступил со своим войском к Риму, император Адриан, как это было узаконено обычаем, выехал навстречу победителю и заключил его в свои объятия. Так как наступал уже вечер, и солнце погружалось в тёмное Средиземное море, то император приказал, чтобы войско на ночь расположилось лагерем за городом. дабы на следующее утро праздновать своё торжественное шествие в город. Плакида и его семейство отправились с императором в Палатинский дворец и приглашены были на роскошнейший пир. Плакида рассказывал императору события из своего похода; до глубокой ночи рассказывал он о своих сражениях и победах, о храбрости обоих своих сыновей и о необыкновенном отыскивании своей жены и детей. На следующее утро громкие и радостные трубные звуки разбудили спящее войско. Чаша радостей для бедных людей наполнена была доверху. За годы трудов и лишений, за раны и увечья, делавшие их уже неспособными к войне, у них не было высшей награды, как одобрительные крики грубой варварской черни, приветствовавшей их в триумфальном шествии. Когда воины победители вошли в городские ворота, каждый из них получил лавровый венок, свежая зелень которого сильно оттенялась на загорелых лицах и оборванных мундирах ветеранов. На шее и груди они несли массу недорогих украшений, взятых ими из завоёванных стран в подарок жёнам и детям. Тяжёлые колесницы, от которых стонала мостовая аппиевой дороги, с запряжёнными в них белыми конями, драгоценности и клетки с дикими зверями, привезёнными из побеждённых стран, множество разнообразной добычи, отнятой у побеждённых, всё это пленяло взор римлян и заставляло их несметными толпами провожать процессию. Главный виновник триумфа, Евстафий-Плакида вместе со своим семейством впереди своего войска ехал стоя на золотой колеснице, которую везли четыре белые лошади необычайной красоты. Напрасно все искали в выражении лица Евстафия и в его осанке торжества победителя и надменной радости триумфатора. Задумчивый взор Евстафия свидетельствовал о душевном страдании, кроткие черты лица говорили о его смирении. Не было даже тени надменности и в выражении лиц сыновей Плакиды, хотя их храбрость в походе и их происхождение от знаменитого полководца и останавливали на себе внимание ликующего народа; но всего больше смотрела на них их мать, смотрела, не спуская глаз. Не слава сыновей приковывала к ним взор Феопистии. Нет, она хотела насмотреться на них, как бы предчувствуя, что вскоре должна лишиться счастья быть с ними и видеть их. И, предчувствуя это, Феопистия крепко и судорожно сжимала руку супруга, как будто надеясь в его твёрдой воле почерпнуть для себя силу... Уже несогласный с характером торжества вид победителя и его семейства приводил в недоумение толпу, ещё более поражало её отсутствие обычной обстановки триумфатора. Не видно было ни жертв, ни пленных, которых до́лжно было предать смерти; не было белоснежных волов, обыкновенно назначаемых в жертву Юпитеру: не было и скованных рабов, обыкновенно влачимых за колесницей победителя.

«Где всё это? Почему нет всего этого», – спрашивал изумлённый народ. Ещё более поразилась толпа, когда шествие достигло форума. Здесь должна была совершиться казнь над пленными царями и начальниками. Ликторы и служители мамергинской тюрьмы напрасно искали своих жертв; их не было. Это было первый раз в истории триумфов, что палачи не омочили своих топоров кровью героев, которых единственное преступление состояло в том, что они храбро защищали свой дом и отечество. Несчастные римляне! они не имели понятия о том высоком нравственном учении, которое проповедует прощать врагу. Плакида в ту же минуту, когда побеждал, прощал и вместо того, чтобы влачить в Рим беспомощные жертвы из их отечества и семейства для принесения их в жертву римским богам, давал им вместе с свободой и деньги, и таким образом оставлял по себе на всём походе благодарное воспоминание. Когда процессия приблизилась к Юпитеру, Плакида и его семейство сошли с колесницы. Жрецы предложили Плакиде войти в храм для поклонения богам и затем дать знак к приношению в жертву волов, увенчанных гирляндами. Но волов не было; отказался Плакида и войти в храм. Если бы землетрясение потрясло храм до основания, или случилось внезапное затмение солнца, то не больше было бы изумление собравшихся тысяч народа, Сильный, глухой ропот, подобно волнам бушующего моря, раздавался из теснившейся на форуме толпы зрителей. Ярость и жажда мщения овладели чернью, дух язычества взял верх в сердцах их; сострадание, справедливость и свобода были неизвестные им добродетели. От радостных, одобрительных криков, какими народ встречал Плакиду, как завоевателя, славу империи и любимца бога войны, нужен был только один шаг к проклятиям и ругательствам. Мгновенно дикая ярость охватила несметную толпу римлян; они поняли теперь необычность триумфальной процессии; им ясно стало, что перед ними стоял христианин, человек, по их мнению, презренный. Мигом подавлено было чувство почтения и уважения к Евстафию; оно сменилось яростным гневом.

Из позолоченных храмов Капитолия громко раздавались со страшным эхом слова: «смерть христианам!»

Вся чернь вторила этому голосу. Настал таким образом час нового и высшего триумфа для нашего героя. Поспешим пройти мрачную картину жестокости, которой закончилось течение его земной жизни, чтобы он был введён в непреходящий триумф вечной блаженной жизни. Ликторы едва успели выхватить Плакиду и его семейство из рядов разъярённой толпы и отправились с ним к императору.

Был ли Адриан рад, что Плакиду привели к нему, как преступника? Без сомнения он ревнивыми глазами смотрел на славу, популярность и заслуженный триумф человека, который ещё несколько месяцев назад стоял на равной с ним ноге, как начальник войска, и несомненно превосходил его талантом и способностями, между тем как его собственный триумф был пустой комедией²⁷⁹. Кроме того, как человек слабого и несамостоятельного характера, Адриан рад был благоприятному случаю удовлетворить вкусу грубой бесчувственной черни, которая всякую власть обыкновенно считала ничем иным, как своеволием и угнетением, и с сатанинской злобой ненавидела христиан. Подобно предшественнику своему Траяну он также старался доказать своё почтение к богам публичной смертью величайшего человека в империи. Он принял старого полководца в храм Аполлона и в приготовленной речи показывал вид, что принимает в Плакиде участие.

На вопрос Адриана, почему он не при носить жертв богам, Плакида бесстрашно отвечал: «я христианин и молюсь только одному истинному Богу».

«Как ты мог так обезуметь? – быстро прервал его император. – Как ты решился посрамить свою славу и свои седые волосы? Разве ты не знаешь, что я имею власть предать тебя поносной смерти?»

На это Плакида спокойно ответил: «тело моё в твоей власти, но душа моя принадлежит Тому, Кто создал её. Никогда я не забуду той милости, которую Он оказал мне, призвав меня к познанию Себя, и я радуюсь, что могу страдать за Него. Ты можешь мне повелеть вести твои легионы против врагов империи, но никогда я не принесу жертвы другому богу, кроме единого великого и всемогущего Бога, всё создавшего, устроившего небо во всём его величии, облёкшего землю во всей её красоте и создавшего человека из праха; Он один только достоин жертв; все другие боги суть только злые духи, обольщающие людей».

Подобным образом отвечала жена и сыновья его. Они даже смеялись над самим императором, что он так неразумен, что почитает за богов бездушные куски мрамора и дерева. Напрасно Адриан употреблял обещания и угрозы, напрасно представлял все неосновательные доказательства в защиту язычества. Крепкое в вере семейство оставалось непоколебимо; Плакида защищался с простотой и убедительностью истинного красноречия. Адриан не мог противостоять убедительным доказательствам, какими он защищал пред земным судом своё дело; но чувство поражения только возбуждало гордость и жестокость царя. На расстоянии нескольких шагов стоял пред ними Колизей;²⁸⁰ игры только что начались. Преступники и рабы были ежедневными жертвами народных увеселений; осуждение же на смерть Плакиды было политическим делом, которое могло возвысить счастие правления Адриана; вместе с тем оно было полнейшим удовлетворением его страстной ревности и желания мщения, которое злой враг возбуждал в его сердце; поэтому он повелел отдать Плакиду с семейством на растерзание диким зверям в амфитеатре.

По всей вероятности, эту ночь Плакида с семейством провёл в мрачной, вонючей мамертинской темнице, которая была высечена в скалах у подошвы Капитолия.

Она состояла из двух комнат, лежавших одна на другой. Только через отверстие в крыше можно было войти в неё. Низкая и самая мрачная комната была назначена для осужденных на смерть. Дневной свет никогда не проникал в эту темницу, а заразительные нечистоты производили опасный яд для человеческого тела. В этой темнице ап. Пётр провёл девять месяцев и обратил своих темничных стражей Процесса и Мартиниана и сорок семь других. До настоящего времени показывают столбы, к которым прикован быль апостол, и источник, по преданию, чудесным образом истекший из скалы, для крещения новообращённых. Мамертинская темница служила местом заключения преимущественно для государственных преступников и почему-либо замечательных личностей.

На следующее утро, 20 сентября 120 года, народ десятками тысяч спешил в Колизей. Все знали о происшедшем. Стало известно, что император определил смертную казнь. Ни один народ не был так глубоко погружён в идолопоклонство, чувственность и другие пороки, как римляне. В амфитеатре, запятнанном кровью диких зверей и гладиаторов²⁸¹ и наполненном бесчувственной толпой, не было места для голоса сострадания или рассудка; нетерпеливые возгласы толпы объявляли христиан врагами богов и людей, и требование публичной казни Плакиды уже несколько раз раздавалось на скамьях Колизея. Объявили о прибытии императора: мгновенно смолк шум и глаза всех устремились на вход, назначенный для императора. Как скоро император вступил в амфитеатр, все поднялись со своих мест, ликторы опустили свои топоры, и низко поклонились сенаторы и весталки. В руках он нёс из слоновой кости скипетр, над которым возвышался орёл; за ним следовал раб, носивший над его головой венец из чистого золота и драгоценных камней. Как только он сел, раздал её звук трубы, призывавший к молчанию, и объявлялось начало игр. Входила толпа несчастных, которая должна принять участие в боях с гладиаторами; но теперь порядок изменился. Толпа требовала осуждения христиан, и император дал приказ бросить Плакиду с семейством на растерзание диким зверям.

Свв. исповедников привели на арену, закованных в цепи. Они были спокойны и сосредоточены в молитве. Распорядитель игр снова потребовал от них принести жертвы богам. Но напрасно. Сторожа должны были выпустить несколько диких зверей, чтобы они растерзали христиан. Воцарилось гробовое молчание. Всякий удивлялся несокрушимой твёрдости христиан: ни крика, ни ужаса, ни содрогания, ни мольбы о пощаде всё было тихо и спокойно; стоя на коленах в величественном спокойствии, осужденные ожидали страшной смерти. Железные двери подземелья заскрипели, и на арену выскочили два льва и четыре медведя. Звери не коснулись мучеников, но прыгали вокруг них, и один из львов хотел положить свою голову у ног Плакиды, но святой оттолкнул его. Это было необыкновенное зрелище на арене. Царь зверей ложится у ног не вооружённого человека, как бы желая тем выразить свой страх пред ним.

«Подгоните зверей!» – страшным голосом закричал император.

«Раздразните их! Пусть они их разорвут!» – слышалось со всех рядов скамеек; но звери обратились к своим сторожам и прогнали их с арены. Выпустили других зверей; но они только возвысили блеск триумфа и почтительно лизали ноги тем, которые были предназначены им в жертву. Господь, употребивший оленя на то, чтобы привести Плакиду к свету веры, и теперь посредством зверей же представил доказательство того, какую Он имеет любовь и попечение о рабах Своих. Негодование и стыд императора достигли высшей степени; бессильная его ярость и природная жестокость прорвались, и, чтобы удовлетворить своей дикой страсти. он повелел бросить мучеников в железного вола и испечь медленным огнём. Но Всемогущий хотел показать, что не по повелению императора и не от казни расстались мученики с земной жизнью, а по Его воле, и поэтому совершил великое чудо. Три дня спустя, тела святых были вынуты в присутствии императора; на них не видно было и следов огня; казалось, что они спали спокойным сном и издавали чудное благовоние. Останки их несколько дней лежали на голой земле, и весь город сходился смотреть на чудо. Но так как Господь ничего не делает без основания, то многие вследствие этого чуда обратились и стали ревностными христианами. Тела мучеников христиане взяли тайно и погребли вместе с медным волом, в котором они пострадали. Впоследствии над могилой Евстафия и его семейства была построена церковь, в которой и доселе хранятся останки святого семейства.

Болландисты²⁸² сделали учёное исследование подлинности актов о св. Евстафии. Отдалённость времени и необычайный характер событий естественно приводили к вопросу: действительные ли факты содержит эта замечательная история? Но она выдержала пробу самых точных исследований. Некоторые из самых древних мартирологов (мученикословий) упоминают о чудесном обращении Плакиды через оленя и о мученической его смерти в медном быке. Св. Иоанн Дамаскин приводит историю Евстафия в проповеди своей, говорённой в 734 году²⁸³. Все древнейшие восточные месяцесловы имеют имена сих мучеников. Предание указывает в Апеннинах место, где происходило чудесное явление. Там в 4 веке была устроена небольшая церковь, как думают, по повелению Константина, который заботился о сохранении святыни древней церкви. Грубая мозаика из 4 века, представляющая оленя с образом между рогами и другие события из жизни св. Евстафия, была взята из этой церкви и хранится в кирхеровском собрании.

Бесцельно и бесполезно спрашивать, для чего Всемогущий употреблял необыкновенные средства для обращения Плакиды. В св. книгах откровения записаны такие же чудесные события; поэтому можно ли спрашивать, зачем ап. Павел был обращён на пути в Дамаск, а не в Иерусалим? Зачем Спаситель одно из величайших Своих чудес сотворил посредством брения? Зачем Он рыбарей сделал апостолами? Вокруг нас ежеминутно совершаются сверхъестественные действия благодати и любви, которых не может понять никакой человеческий разум. Великая гордость и первые следы неверия – осмеивать дела Божии потому только, что они кажутся необъяснимыми²⁸⁴.

Умилительно сказание о страдании сих мужественных воинов Христовых, пожертвовавших всеми благами земными для получения благ небесных. Сказание это издавна было записано в отечественной летописи по тому глубокому впечатлению, которое произвёл их чудный подвиг на современников, посреди всеобщего порабощения и ужасов монгольского ига. Если неизвестно нам житие болярина Феодора, и самая жизнь князя Михаила, протекшая среди ратных тревог несчастного времени междоусобий, не представляет особенных подвигов, то последний – мученический подвиг, которым увенчали оба они своё жизненное поприще, выше всяких похвал.

Князь Михаил был сыном знаменитого великого князя Всеволода Ольговича Чермного, долго управлявшего южной Русью (Киевским и Черниговским княжествами). С юных лет Михаил отличался благочестивым настроением души, мужеством и твёрдостью воли. В 1224 году мы встречаем князя Михаила на совете князей, рассуждавших, идти ли навстречу татарам по призыву половцев в конце того же года Михаил является князем Новгорода; новгородцы полюбили Михаила и жили спокойно в его княжение.

«Вся область наша, – говорит новгородский летописец о времени княжения Михаила, благословляла свой жребий, не чувствуя никакой тяжести».

Между тем татары уже шли в Россию. На реке Калке русские встретили своих врагов. После ужасной сечи татары одолели русские войска и преследовали их всюду, при этом умертвили всех пленников, задушили трех князей под досками и пировали на их трупах. Избегшие смерти и плена князья разбежались по своим уделам, а победители шли за бегущими остатками русского войска до самого Днепра, истребляя всё, что попадалось на пути. Вся южная Россия трепетала; народ с воплями отчаяния молился в храмах. Вдруг татары обратились на восток, ушли в Бухарию, и несколько лет не было слышно об них. Россия стала оправляться, в южных пределах уже можно было жить спокойно и безопасно. Князь Михаил, считавший себя пришельцем северной России, пожелал отправиться в свою отчину и княжить там вместо своего брата Мстислава, князя черниговского, который был убит в страшной битве при Калке, вместе с своим сыном. Когда Михаил объявил новгородцам о своём намерении возвратиться в родной город, они усердно упрашивали его остаться с ними, говорили, что князь, любимый новгородцами, не может с спокойной совестью оставить их. Но Михаил ответил, что Чернигов и Новгород должны быть как бы единой землёй, а жители братьями и друзьями; что свободная торговля и гостеприимство свяжут их узами общих выгод и благоденствия. Новгородцы перестали настаивать, горячо отблагодарили Михаила за его тихое и разумное правление и отпустили его от себя с великой честью. В Чернигове Михаил ревностно взялся за устройство дел на благо подданных ему; но во время тогдашних частых смут и междоусобий миролюбивый князь невольно иногда вовлекался в распри князей. Не забывал князь Михаил и Новгорода, а равно и новгородцы помнили его. Когда в среде их²⁸⁵ возникла неурядица, и когда им пришлось терпеть притеснения от своего князя Ярослава, они вызвали к себе Михаила и приняли его с восторгом. Михаил водворил мир между новгородцами и прекратил все споры и тяжбы по взысканию оброков с поселян, переведённых или перешедших от одного владельца к другому.

В данном случае князь поступил согласно с древним новгородским законом: «как повелели древние князья, – сказал он тяжущимся, – так и платите; кто где живёт, там плата; кто перешёл в новую землю, свободен от дани, хотя бы и за пять лет».

Такое постановление было великим благодеянием для поселян, так как до этого времени их угнетали и притесняли богатые землевладельцы. Много и других внутренних беспорядков в Новгороде прекратил князь Михаил, и новгородцы ещё горячее возлюбила князя – миротворца.

Над Россией снова поднималась гроза. В 1238 г. татары под предводительством своего хана Батыя напали на русскую землю, на своём пути разоряли и опустошали города и селения мечом и огнём. Города: Рязань, Суздаль и Владимир уже были разорены татарами; опустошены были Переяславль южный и Чернигов. Батый давно слышал о Киеве, о церковных сокровищах древней столицы и о богатстве торговых киевлян. В Киеве в это время княжил Михаил. Батый приближался к столице и через послов требовал добровольной покорности. Князь Михаил, видя невозможность обороны Киева с малочисленной дружиной, решился искать помощи у венгерского короля Белы, и сам к нему отправился. Киев хотя и остался под защитой мужественного и опытного боярина Димитрия, но пал под напором несметных полчищ Батыя. Между тем князь Михаил напрасно искал помощи у Белы: последний не поддавался просьбам и убеждениям князя, и Михаил решился возвратиться в отечество. Сначала он поселился на острове против развалин Киева, а затем переправился в свой любимый город Чернигов.

Около этого времени сын Михаила. Ростислав, близко сошёлся с Белой и женился на его дочери. Князь Михаил снова взялся за мысль освободить Россию от татар при помощи венгерского короля. Он надеялся, что теперь Бела, как родственник, сочувственно отнесётся к его просьбе о помощи; но Бела снова отказал. В это время ханские чиновники переписывали в Черниговской области бедный остаток народа и налагали на всех поголовную дань, от земледельца до боярина. Князю Михаилу чиновники велели ехать в орду с покорностью Батыю, и только под этим условием князь и мог вступить в управление своими областями. Не видя ни откуда помощи России, князь Михаил сознавал, что необходимо покориться хану, если только со стороны хана не будут предъявлены требования, противные христианской религии. Имея в виду возможность таких требований, князь высказал об этом своему духовнику, епископу Иоанну.

«Некоторые князья наши, – сказал Иоанн, – ездившие в орду, прельстились славой света сего и погубили свои души, пройдя сквозь огонь и поклонившись солнцу, ты же, сын мой, князь Михаил, когда будешь в орде, не подражай им, не покланяйся идолам, чуждайся языческих брашен и твёрдо исповедуй веру христианскую».

Это наставление епископа глубоко запало в сердце князя.

«Пусть молитвой твоей, – сказал он епископу, – совершится воля Божия! Я желаю пролить кровь мою за Христа и за веру чистую».

То же сказал и боярин Михаила Феодор, отправлявшийся в орду вместе с князем. Епископ вполне одобрил решимость князя и боярина пострадать за Христа.

«Если так поступите, – сказал он, – будете новыми мучениками на утверждение других».

Затем, помолившись вместе с ними и приобщив их св. Таин, епископ отпустил их с пожеланием им помощи Божией и твёрдости духа при столкновении с языческими обрядами орды.

Взяв с собой дары для хана и его чиновников, князь Михаил и боярин Феодор отправились в орду. Когда они прибыли в стан Батыя, он приказал жрецам исполнить над ними все обычные обряды, чтобы могли законно предстать его лицу. Жрецы потребовали, чтобы князь Михаил и боярин Феодор прошли сквозь огонь. Исполнить это приказание – значило выразить уважение к религии монголов. Михаил и Феодор были поставлены лицом к лицу пред язычеством. Им предстояло одно из двух: или запятнать свою совесть и остаться в живых, или умереть с спокойной совестью, как истинным христианам. Они избрали последнее.

«Не подобает христианам, – сказал Михаил в ответ на требование хана, – ходить сквозь огонь и кланяться тому, чему вы кланяетесь; ибо такова вера христианская, чтобы не поклоняться твари, но единому только Творцу».

Доложили об этом Батыю. Батый рассвирепел и послал своего приближенного Эльдегу объявить князю: «как смел он не исполнить царской воли? Пусть избирает одно из двух: или поклонится богам и будет спокойно владеть княжеством, или он умрёт злой смертью».

Но и такая угроза хана не устрашила князя.

«Я готов, – сказал он, – поклониться царю: ему вручил Бог судьбу земных царств; но я христианин, потому не могу покланяться тому, чему покланяются жрецы».

Эльдега советовал князю покориться хану. Упрашивал об этом князя и прибывший с ним в орду его внук, князь Борис Ростовский, и бояре, обещаясь за него со всей своей страной нести епитимию. Но князь был против какой бы то ни было сделки со своей совестью. Внутренне убеждённый в ложности религии монголов, он не хотел лицемерить и хотя только наружно выполнить её обряды; как истинный последователь Христа, князь не желал бесчестить христианство пред язычниками выполнением обрядов их религии. Он решился презреть блага мира и даже мучения ради имени Христова, а потому на все советы, просьбы и увещания своих приближенных решительно ответил:

«Я не хочу быть христианином только по имени и творить дела язычника».

Такие же мысли убеждения разделал вместе с князем и его боярин Феодор. Этот последний знал, как искусительно могут подействовать на князя увещания других исполнить волю хана; знал, что напоминания князю об его отечестве, об оставшихся там его близких родственниках и дорогих знакомых могут склонить его на измену совести. И вот, дабы устранить возможность возобладать над душой князя искушению, боярин сказал: помнишь ли, Государь, слово твоего духовника, как он поучал нас из св. писания?

Он говорил словами Господними: «иже хочет по Мне идти, да отвержется себя, и возьмёт крест свой, и по Мне грядёт. Иже бо аще хочет душу свою спасти, погубит ю; а иже погубит душу свою Мене ради и евангелия, той спасет ю... Иже бо аще постыдится Меня и Моих словес в роде сем прелюбодейнем и грешном, и Сын человеческий постыдится его, егда приидеть во славе Отца Своего со ангелы святыми²⁸⁶. Всяк убо, иже исповесть Мя пред человеки, исповем его и Аз пред Отцем Моим, иже на небесех. А иже отвержется Мене пред человеки, отвергуся его и Аз пред Отцем Моим»²⁸⁷.

Так ободрял Михаила благочестивый боярин Феодор. Но приближённые князя продолжали уговаривать его сохранить свою жизнь.

«Не слушаю вас, – сказал им князь, – не погублю души моей!» и в подтверждение этих слов, сняв с себя княжескую епанчу, Михаил бросил её со словами: «возьмите от меня славу мира сего, не хочу её!»

Услышав это решительное слово, Эльдега возвратился к Батыю с вестью о непоколебимости Михаила. Летописцы передают очень вероятное сказание, что хан, выслушав донесение своего вельможи, сказал о Михаиле: «это великий человек». Действительно, Михаил был с великой силой духа. Не много от него требовало язычество монголов; оно требовало, чтобы он хотя наружно и на время отдал дань уважения их религии и позабыл о том, что он христианин. Монголы не требовали от него отречения от Христа; им хотелось заставить его только по внешности выполнить их языческие обряды; человек легкомысленный и с слабой верой не воспротивился бы повелению хана. Но не таков был Михаил. Он был человек, глубоко убеждённый в истинности и святости своей религии, готовый безбоязненно отстаивать свои религиозные убеждения и даже пострадать за них.

Решив это в самом себе раз навсегда, князь Михаил, по уходе Эльдеги к Батыю, начал петь псалмы вместе со своим боярином Феодором после пения оба исповедники Христовы приобщились св. Таин. Приближались посланные от хана убить князя и боярина. Татарские чиновники возвестили об этом Михаила и снова стали уговаривать его подчиниться воле хана.

«Не слушаем вас, – ответили заодно князь и боярин, – не хотим славы мира сего!»

И начали петь: «Мученицы Твои, Господи, не отвергошася Тебе, не отступиша от заповедей твоих».

Пели исповедники и другие стихи, укрепляя себя тем самым к перенесению тяжёлого мученического подвига. Явились убийцы, посланные ханом. Соскочив с коней, они схватили Михаила, растянули его на земле и начали бить кулаками и палками по груди; за тем повернули князя лицом к земле и били ногами. Долго длилось это зверство; даже один из присутствовавших здесь отступник Дементий. уроженец Путивля, сжалился над мучеником и, чтобы прекратить его страдания, отрезал ему ножом голову. Последнее слово св. князя было: «я христианин».

Пришла очередь за боярином Феодором. Сначала его уговаривали не следовать примеру князя и обещали ему за это почести и славу; но верный раб Божий не желал и слушать таких льстивых советов.

«Никогда не поклонюсь я твари, – сказал он, – хочу страдать за Христа моего, как и государь мой князь».

Тогда и боярина Феодора стали мучить палачи и мучили так же, как и князя, и наконец отрезали ему голову²⁸⁸. Так окончили свою жизнь славные и добродетельные мученики князь Михаил и боярин Феодор, удостоившись за высокий подвиг мученичества вечной славы на небесах.

Не прошло бесследным для Руси мученичество князя и его боярина: твёрдость мучеников восторжествовала над гордостью монголов, так что после Михаила русских князей, при приёме в орде, уже не заставляли выполнять языческие обряды.

Господь прославил свв. мучеников вскоре же после смерти их. Татары бросили тела мучеников на съедение псам. Несколько дней лежали тела, но оставались целы и невредимы, и в подкрепление веры слабых, а также в унижение язычеству, Господь явил над святыми останками Своё знамение: над ними стоял светлый столп, и слышны были небесные гимны. Видя это, христиане, бывшие в орде, прославили Господа и тайно перенесли святые мощи в Чернигов, после чего там и стали чтить память святых мучеников. В настоящее время мощи свв. князя Михаила и боярина Феодора почивают в московском Архангельском соборе. О перенесении мощей их см. 14 февраля²⁸⁹.

Мучч. Артемидор и Фал скончались от меча.

Иоанн, египетский исповедник, вместе с другими сорока христианами, был усечён мечом в Палестине в 310 году, в царствование императора Максимиана.

Два Анастасия и исповедники Феодор и Евпрепий были учениками св. Максима исповедника²⁹⁰.

Преподобномученик Иларион, названный при св. крещении Иоанном, родился на острове Крите от благочестивых родителей. Дядя Иоанна, отправляясь в Константинополь, взял с собой туда и своего племянника. Десять лет пробыл Иоанн в доме дяди без всяких определённых занятий. Дядя стал уже тяготиться своим племянником и теснить его. Иоанн скрылся от него и поступил в услужение к одному хиосскому купцу, по имени Франческо, жившему в Константинополе. Как человек, воспитанный в строгой благочестивой семье, Иоанн ревностно и честно выполнял свои обязанности и пользовался полным доверием Франческо. Последний, отправляясь однажды в Хиос, оставил Иоанна с другим служившим у него христианином в лавке, не сделав учёта находившегося в ней товара. По своём возвращении Франческо заподозрил служащих в утайке у него 300 пиастров, вырученных за товар. Подозрение главным образом пало на Иоанна. Франческо стал требовать от него похищенные деньги, грозил сделать ему много зла и хотел даже снять с него рубашку, если он не вы платить означенной суммы. Напрасно невинно обвиняемый оправдывался, напрасно он просил защиты у своего дяди, всё это ни к чему не привело: он по-прежнему оставался виновным в растрате денег. Несправедливая клевета тяжёлым бременем лежала на душе Иоанна, чувство чести не давало ему покоя. Иоанн не вынес тяжёлого обвинения и решился, во что бы то ни стало, выйти из своего стеснённого положения. Явившись к баш-аге (начальнику над агами, серальскими чиновниками), Иоанн объявил ему о своём горе и просил у него помощи. Баш-ага соглашался выручить из беды Иоанна, но только под условием, чтобы он принял магометанскую веру. Тяжело было такое условие для Иоанна; но и тяжка была рана, нанесённая ему клеветой, почему Иоанн и согласился на требование баш-аги. Немедленно отступника потурчили, одели его в драгоценное платье и определили к нему ходзу для обучения его турецкой грамоте. Прошло три дня, и совесть заговорила в Иоанне. Ясно сознав всю глубину той пропасти, в которую он вверг себя добровольно, Иоанн решился бежать. Через 12 дней удобный случай к тому представился, и Иоанн, оставив дворец, отправился к прежнему своему духовнику, иеромонаху Симеону, жившему в Белбеке (одно место в Константинополе). Со слезами на глазах Иоанн поведал духовному отцу о своём тяжком грехе и просил его помощи. У Симеона был духовный сын, русский купец, который через два дня, по совету Симеона, и отправил Иоанна, одетого в русское платье, на корабле в Крым. Здесь Иоанн пользовался полной безопасностью, но ему недоставало внутреннего покоя: совесть терзала несчастного так сильно, что он, по прошествии десяти месяцев, решился искупить свой грех подвигом мученичества и с этой целью отправился в Константинополь. Здесь Иоанн прежде всего обратился к своему духовнику Симеону и объявил ему о своём намерении. Как опытный духовный руководитель, Симеон посоветовал Иоанну отправиться прежде для своего духовного исправления на святую гору Афон, «а там пусть будет, что угодно Богу», добавил духовник. Прибыв на Афон, Иоанн поселился в скиту св. Анны, избрал себе духовным руководителем Виссариона, который повёл его трудными стезями подвижничества. Для большего безмолвия Виссарион заключил своего послушника на 40 дней в одной келье близлежащего запустевшего скита св. Василия. Только 12 дней мог пробыть здесь Иоанн.

Разные страшные видения, особенно ночью, навели на Иоанна такую робость, что он, оставив место заключения, явился к своему наставнику и смиренно сказал ему: «не могу более, отче, си-деть один; прошу посадить меня подле себя».

Виссарион заключил Иоанна в одной келье своего монастыря. Как в скиту Василия, так и здесь пищей Иоанна были только, хлеб и вода, и это лишь к вечеру. Спустя немного времени, Иоанн принял иноческий чин с именем Илариона и стал вести ещё более строгую жизнь. Чтение нового мартирология с новой силой пробудило в Иларионе желание мученичества. Напрасно Виссарион убеждал своего ученика потерпеть до времени, напрасно останавливали его другие старцы афонские: Иларион остался непреклонен, почему и было решено отправить его в Константинополь в сопровождении Виссариона. Так как скит св. Анны принадлежал к лавре св. Афанасия, то Виссарион прежде всего отправился в эту лавру для получения позволения отправиться со святой горы, каковое позволение скоро и было дано.

В пятницу, 16 сентября 1804 г., афонские иноки прибыли в Константинополь. На следующий день утром старец приобщил будущего мученика Христовых Таин, которые имел готовыми во взятой им святой дароносице. Ночь под воскресенье была ночью бдения и молитв за Илариона у афонских иноков. В эту же ночь и в ските св. Анны. по просьбе Илариона, тоже было совершаемо бдение. Утром, в воскресенье, старец снова приобщил Илариона св. Таин и затем одел его в турецкое платье. В этом виде бесстрашный воин Христов отправился во дворец и предстал пред баш-огой. Нечестивец, не зная намерения Илариона, весьма обрадовался его приходу. Но Иларион, объявив себя христианином, сбросил со своей головы повязку, попрал её ногами и надел на себя чёрную скуфью, которую принёс с собой за пазухой. Слуги баг-аги снова надели на него турецкую повязку, но Иларион сбросил её, за что его ударили несколько раз палками. Баш-ага думал было склонить Илариона к магометанству разными обещаниями, а затем угрозами, но мученик оставался непоколебим, и был отправлен к Валеде-кягя. Валеде-кягя тоже не мог подействовать на Илариона, почему его и отправили к Бостанже-паше (начальник царских телохранителей). Невыносимые мучения пришлось у него вытерпеть Илариону. Мучитель заставлял вывихивать ему члены тела и ломать их. Когда же и эти жестокие страдания не отклонили Илариона от веры во Христа, его отправили к паше-Капти. Здесь три раза высекли мученика так называемыми фаланга²⁹¹, потом заключили его в темницу, забив ноги его в дерево. В темнице Иларион сподобился приобщиться св. Таин, доставленных ему одним христианином. Во вторник, когда, по обычаю, был назначен диван (государственный совет в Турции), вызвали на суд дивана св. Илариона.

Здесь мученик бесстрашно объявил себя христианином; а на угрозы судей ответил: «делайте со мной, что хотите, но от сладчайшего моего Иисуса никогда не отрекусь!»

В виду невозможности поколебать твёрдость духа мученика, судьи присудили его к усечению мечом. Палач немедленно взял св. Илариона и повёл на место казни. С великой радостью шёл на смерть мученик, опережая даже палача. На месте казни святой Иларион сам преклонил свои колена и простёр под меч свою шею, тайно читая при этом символ веры. Прошло несколько минут, и честная голова мученика отделилась от св. тела. Это произошло во вторник, 20 сентября 1804 года.

Целых три дня, по обычаю турок, тела́ обезглавленных должны были оставаться на месте казни; так и тело св. Илариона не было погребаемо четыре дня; однако тление не коснулось тела святого, и лицо его сияло неземной радостью. Турки хотели было сжечь св. тело или бросить его в море, но некоторые благочестивые христиане, лишь только услыхали об этом, выкупили у турок тело мученика и предали погребению на острове Проте, в церкви Преображения Господня. Нижнее платье мученика и часть волос его головы христиане разделили между собой.

«Прославляющих Меня прославлю»²⁹², – говорит Господь, верховный Правитель наших судеб. Илариона, безбоязненно славившего Господа среди неверных, Господь прославил вскоре же – при само́м погребении мученика: Один константинопольский христианин страдал тяжёлой болезнью; благоговея пред мучеником, он, хотя и с великим трудом, прибыл из Константинополя на Проту, дабы облобызать св. мощи. Глубокая вера страждущего не осталась без награды: едва больной приложился к св. мощам, как тотчас оказался здоровым.

В другой раз чудо совершилось от волос и крови св. Илариона при следующих обстоятельствах: один константинопольский христианин, по имени Константин, упросил спутника св. Илариона, старца Виссариона, посетить его дом и благословить его семейство. У Константина была дочь Александра, 8 лет от роду, страдавшая тяжкой болезнью. Когда старец перекрестил страдалицу имеющеюся у него святыней – кровью и волосами св. Илариона, девица стала вполне здоровой. Всем и каждому рассказывал Константин об этом чуде, и с того времени ежегодно стали праздновать память мученика²⁹³.

Благоверный князь Олег Романович был внуком св. князя Михаила черниговского. Нужно заметить, что Господь за великий мученический подвиг князя Михаила наградил его и на земле небесным благословением. Ещё и теперь не угас род князя мученика; и теперь мы видим потомков его, каковы князья: Барятинские, Горчаковы, Долгорукие, Оболенские, Щербатовы и др. В этих потомках постоянно было живо благочестие, унаследованное ими от мученика – предка.

Это благочестие ведётся от самых первых потомков Михаила. Его сын Роман ревностно подражал благочестию своего родителя. Но ещё более отличался христианским благочестием внук св. Михаила, – князь Олег Романович Брянский. Видя непрочность земного счастия, не успокаивающего собой любимцев своих, Олег представил своему брату Михаилу и его сыну Черниговское и Брянское княжества, а сам решился в одежде инока служить Господу и начал, строить Петропавловский монастырь в Брянске. Князь Олег, в иноках – Василий, скончался строгим подвижником в конце 13 столетия. Мощи его почивают под спудом в сооружённом им Петропавловском монастыре²⁹⁴.