Византийская причастная лжица: обзор фактов

В настоящее время различного рода позолоченная металлическая ложечка (лжица) используется для раздаяния евхаристии во всех православных традициях, за исключением армянской¹. В византийском обряде с её помощью предписано приобщать Святым Тайнам низшее духовенство и мирян под обоими видами через обмакивание. Освящённый хлеб, пропитанный освящённым вином, подаётся причастникам ложечкой². Но это не единственный и даже не повсеместный способ использования ложечки на невизантийском Востоке³. В нехалкидонской традиции сирийское православное духовенство с помощью ложечки причащается из чаши [освящённым вином], а затем причащает мирян с помощью той же самой ложечки через предварительное обмакивание⁴. Коптские и эфиопские православные христиане пользуются ложечкой не для обмакивания, но для приобщения из чаши [освящённым вином] как духовенства, так и мирян⁵. Только Коптская и Эфиопская православные церкви и Восточно-Сирийская (Ассирийская) Церковь Востока сохранили в обиходе древний обычай причащать взрослых мирян под двумя видами отдельно, [подавая освящённый хлеб] в руки.

Не совсем понятно, когда и почему изначальная традиция раздаяния тайн мирянам в руки была оставлена и заменена приобщением под двумя видами с помощью ложечки⁶. Здесь я не хочу касаться вопроса почему так произошло⁷, а целиком сосредоточусь на том, когда это случилось. В целом эта проблема изучена мало, и непосредственные литургические источники вряд ли нам помогут. Византийские служебники обычно не содержат рубрик о причащении мирян, кроме того, многие свидетельства византийской рубрикальной традиции были зафиксированы в тот момент, когда уже повсеместно произошёл переход на причащение лжицей⁸.

К счастью, в нашем распоряжении есть не только литургические книги. Находка клада в Сирии в первом десятилетии XX в. (1908–1910)⁹ с замечательными сокровищами, византийскими церковными сосудами и литургической утварью, среди которой было тринадцать серебряных ложек, пробудила интерес многих византинистов: археологов, историков, искусствоведов, филологов, эпиграфистов и других исследователей. Эти артефакты были описаны проф. Мэрлиа Манделл-Мэнто из Оксфорда во время «круглого стола» на тему римского и византийского серебра, состоявшегося в Париже 11–13 октября 1983 г.¹⁰ Затем они были представлены вниманию широкой публики в Художественной галерее Уолтерса в Балтиморе и стали темой симпозиума 16–18 мая 1986 г. в Исследовательском центре византинистики в Дамбартон-Оуксе (т. Вашингтон). Плоды научных исследований запечатлены в обширных публикациях: «Каталоге выставки 1986 года, составленном Мэрлиа Манделл-Мэнго»¹¹ и настоящей статьёй (1993 г.), которая была напечатана в трудах симпозиума под редакцией М. Манделл-Мэнто и Сьюзан А. Бойд, куратора византийского отдела в Дамбартон-Оуксе¹².

Удивительно, что историки литургии до сих пор не замечают этих материалов и не пытаются применить их к своей области знания. За исключением недавнего исследования Штефана Хаузера¹³, я не могу назвать ни одной важной литургической дискуссии о византийских церковных лжицах на протяжении последних шестидесяти лет, после того как эрудит Анри Леклерк сделал обзор в энциклопедическом издании DACL (1914 г.), и Й. Браун написал детальное исследование исторического происхождения литургической утвари (1932 г.)¹⁴. Трудно понять такое пренебрежение. Восточная литургика остаётся относительно молодой областью научного знания с малым числом заслуживающих доверия профессионалов, а церковная утварь находится на последних позициях в списке того, что необходимо изучить, поскольку есть более приоритетные проблемы. Настоящая работа, опирающаяся на последние данные науки, посвящена описанию происхождения восточной, главным образом византийской, лжицы и вхождения её в богослужебный обиход.

Латинские источники в большинстве своём утверждают, что на Западе начиная с XI в практика раздаяния причастия в руки ограничивается духовенством¹⁵. В Византии в то же самое время можно отметить постепенный сдвиг от представления о недопустимости к осторожному использованию ложечки для причащения. Наиболее смелые авторы прошлого считали, что лжицу ввёл сам Иоанн Златоуст¹⁶ из-за коварной женщины, последовательницы ереси Македония. В основу такого мнения легло сообщение Созомена¹⁷. Ближе к истине находился о. Иоанн Мейендорф, который, хотя и без документального обоснования, рассуждал о наличии византийских литургических лжиц в археологических находках: «Вскоре мирян уже не допускали (за исключением императора) к получению Тела Христова в руки и отпиванию из чаши. В Константинополе начиная с VII столетия причастие преподавалось мирянам с помощью особой ложечки»¹⁸. О. Нуссбаум более осторожно утверждал, что восточная причастная ложечка появилась в конце VIII в.¹⁹ А. Жакоб²⁰, следуя Брауну²¹, заявляет о том, что византийская лжица первый раз упоминается на Константинопольском соборе 861 г. Ранее А. Петровский пытался доказать, что наличие обряда вложения святого хлеба в потир²² в ранних византийских евхологиях, например в кодексе Barberini 336²³, несомненно, предполагает использование лжицы²⁴, которой в действительности не было, ибо обряд возник задолго до появления причастия посредством ложечки²⁵.

Столкнувшись с такой путаницей и тенденциозностью (по крайней мере, с моей точки зрения), а также с тем, что материальные свидетельства не принимаются в расчёт, а к литературным источникам подходят без должной осмотрительности, учитывая важность этой темы для практических литургических выводов, я решил предпринять то, чего не делалось уже несколько десятилетий: переосмыслить не только археологические свидетельства, но и литературные и литургические источники, насколько это возможно. Я полагаю, литургически по крайней мере, что тексты должны объяснять археологические находки, а не наоборот (присутствие ложек не означает того, что они непременно использовались на литургии), и в этом вся неоднозначность археологических находок. Я считаю целесообразным изучить материальные артефакты церковных ложек до исследования литературного наследия, чтобы попытаться доказать, что находки являются именно литургическими лжицами.

На Востоке и Западе известны сотни серебряных ложек, датированных эпохой от поздней античности до раннего средневековья²⁶. На территории Византийской империи (в нашем исследовании мы коснёмся только Византии), ложки в большом разнообразии были найдены в Каносчио, Мителене, Лампсаке, Кипре, Марат-аль-Нумане и во многих других местах, а особенно в знаменитом «кладе из Капер-Кораона». Другая важнейшая находка византийского церковного серебра, известная как «Сионский клад», была сделана на юго-западе Турции близ городка Кумлуча в восьми километрах от Ликийского побережья. Это собрание артефактов изумляет своими размерами и разнообразием, однако ложек в нём не оказалось²⁷.

Мэрлиа Манделл-Мэнго изучила и прокомментировала находки, относящиеся к теме нашего исследования: некоторые восточные ложки из церковного клада вполне могли быть литургическими приборами. Я упоминаю предметы согласно порядковым номерам, которые были им присвоенные в каталоге выставки в Уолтерсе²⁸. Все, кроме одной (№ 69), напоминают другие находки из северо-сирийских серебряных кладов, которые происходят из Хамы (Художественная галерея Уолтерса, Балтимор), Стумы (Археологический музей, Стамбул), Рихи (Дамбартон-Оукс, Вашингтон) и Антиохии (Метрополитен-музей, Нью-Йорк)²⁹.

Нет нужды (я не настолько компетентен) вдаваться в подробности и тратить время на обсуждение гипотезы Манделл-Мэнго³⁰, что все 4 клада некогда принадлежали к одному собранию, которое было извлечено из земли в районе Стумы в Сирии в январе 1908 г.³¹ Это вопрос не имеет отношения к нашему исследованию. Из-за того что название византийского поселения Капер-Кораон (Кенар-Курин, «деревня печей», отождествлена с современной деревней Курин в нескольких километрах от Стумы) упоминается в дарственных надписях на некоторых предметах, найденных в кладе, данная находка устойчиво называется «кладом из Капер-Кораона», этого названия я и придерживаюсь.

Ложки могли использоваться не только для литургии. Простое их наличие не даёт оснований полагать, что мы имеем дело с литургическими приборами. Следует доказать, что они предназначались именно для литургии, что во многих случаях, как мы увидим, не столь очевидно. Отправной точкой моих доказательств является то, что ложки не должны считаться литургическими до тех пор, пока это не будет доказано. Это не означает, что я ставлю задачей усомниться в их литургическом предназначении. Я лишь указываю, что бывают случаи, в которых аргументация слишком слаба, чтобы служить доказательством.

Это касается и ложек, найденных в церковных кладах. Все выкопанные предметы могли использоваться в различных целях: некоторые из них явно литургические, другие – возможно, а третьи – точно нет. Археологические факты существования ложек среди церковной утвари значительно древнее текстуальных источников о том, как эти ложки могли применяться. Нельзя считать презумпцией то, что любые ложки, найденные в церковном кладе, непременно являются литургическими приборами. Хаузер сделал обзор истории вопроса, доказав, что многие доказательства в пользу раннего существования литургических ложечек – сомнительны³². Он подчёркивает, что ложки были извлечены из земли вместе с другой посудой. Аргумент, что ложки были найдены в церковной сокровищнице – не убедителен: не всякий прибор используется в церкви; не всякий предмет, пожертвованный в храм и хранящийся в его сокровищнице, становится автоматически литургическим прибором или сосудом. Это методологически обосновывается тем, что в том же самом кладе было найдено большое количество разнообразной, явно не литургической, посуды, которая была ранее пожертвована на нужды церкви³³.

Дискосы, потиры, лжицы, рипиды, выносные кресты, кадила и подобные им предметы из числа сосудов и утвари (параферналий) имеют явное литургическое предназначение. В то же самое время чрезвычайно трудно провести функциональное различие между обычной серебряной или золотой посудой и множеством других серебряных или золотых предметов: тарелок, блюд, кубков, ковшей, кувшинов, тазов, лоханей, кружек, дароносиц, сосудов для елея, мира и ладана. Для того чтобы сделать вывод о церковном предназначении предмета, следует изучить его форму, оформление, украшения, надписи и происхождение. Я полагаю, что никоим образом нельзя говорить о различии между обычным большим столовым серебряным блюдом и ранневизантийским евхаристическим дискосом, если предмет не был найден в кладе в окружении исключительно литургических сосудов или не дошёл до нас в паре с потиром, звездицей, или не имеет надписи, подобной «Приимите, ядите» (см. раздел ниже), иконографическую гравировку «Причащение апостолов», как дискосы из Рихи и Стумы³⁴.

У нас есть множество археологических и документальных свидетельств о том, что столовые серебряные приборы и посуда, включая ложки, жертвовались на нужды церкви в позднюю античность, как на Востоке, так и на Западе: но только в качестве денежного эквивалента, а не с целью литургического использования. На Востоке подобную практику подтверждает история серебра Сосианы, о котором речь пойдёт ниже в разделе В.I.1. На Западе среди прочего имущества можно встретить и ложки, которые жертвовались в церковь³⁵, несмотря на то, что данные предметы никогда не использовались для раздаяния причастия на латинском Западе. До нас дошла детальная опись ценностей в рукописи «Gesta Pontificum Autissiodorensium [Деяния епископов Оксерских]», найденной в соборе в Оксере³⁶. Она перечисляет все дорогие сокровища епископской казны с указанием их веса, включая два серебряных сервиза (ministeria), которые были найдены, как предполагается, на месте языческого капища, где позже и была построена первая церковь этой области. Св. Дидье, один из богатейших землевладельцев позднеантичной Галлии, подарил это сокровище кафедральному собору Оксера в VII в.

Опись содержит 46 ложек в трёх отдельных разделах:

«[22] 9 ложек весом 2,5 фунта³⁷.

[23] пункт, одна ложка без гравировки её веса, весящая 1 фунт 9 унций, в середине она имеет чернёный круг и декоративную кайму по краям.

[46] 12 ложек весом 3 фунта 2 унции.

[47] 12 ложек весом 2 фунта 9 унций.

[48] 12 ложек весом 3 фунта. На рукоятках содержатся надписи»³⁸.

Во многих западных кладах также были найдены ложки: 6 штук в Боскореале (Италия), 39 предметов в Вейоне во французской Вандее³⁹ несколько ложек в Майлденхолле в Суффолке, Англия⁴⁰ и т. д.

В конце концов, у нас просто нет документальных свидетельств, что ложки каким-либо образом использовались на литургии христианского Востока в то время, которым датируются археологические находки. Редкую опись литургической утвари этого периода мы находим в Житии и мученичестве священномученика Панкратия, епископа Тавроменийского в Сицилии – памятнике, происходящем из VII в и рассказывающем о событиях, которые произошли в Понте во времена св. апостола Петра⁴¹. Список содержит все необходимые церковные предметы [πάσαν ἐκκλησιαστικήν κατάστασιν], которыми были снабжены Панкратий и Марцин для основания церкви:

«две списка Евангелия, два списка Деяний Апостолов с посланиями апостола Павла, два серебряных набора из дискоса и потира [δισκοποτήρια], два кедровых креста, и два тома [τόμοι] иллюстрированной Священной Истории [ἱστορίαι], содержащей изложение в картинах [εἰκονική ἱστορία] Ветхого и Нового Завета...»⁴².

Но ложек нет.

Нет нужды размышлять о возможности литургического применения всех найденных ложек, поэтому я сосредоточусь на тех, которые могли бы служить для этой цели и исключу те, которые для этого явно не предназначены.

В кладе из Капер-Кораона находятся, inter alia, следующие церковные сосуды и параферналии: чаши, дискосы, кувшины, сосуды для вина, рипиды, выносные кресты, один ковш и тринадцать ложек⁴³. Восемь ложек из так называемого Антиохийского клада (№№ 49–56) содержат надписи с именами апостолов – несомненно, в оригинальном наборе было 12 ложек – и одна ложка находится в кладе из Хамы (№ 22). Кроме того, ложки были найдены при раскопках в Каносчио, Митилене, Лампсаке и на Кипре. Мэрлиа Манделл-Мэнго считает, что они предназначались для столового использования, ибо нет оснований подозревать какую-либо иную цель⁴⁴. Оставшиеся пять ложек, датированные серединой VI – началом VII века⁴⁵, №№ 18, 19, 20, 21 из сокровища Хамы и возможно № 69 из клада Маарат аль-Нуман, найденного в 20 километрах севернее, согласно Манделл-Мэнго, могут иметь литургическое предназначение⁴⁶. Они все имеют крест, выгравированный на широкой вогнутой части, которая при использовании могла погружаться в освящённое вино⁴⁷. Несмотря на то, что христиане крестами часто украшали вполне светские предметы⁴⁸, крест, выгравированный на той части ложки, с которой непосредственно вкушают, весьма необычен⁴⁹. Кроме того, ложки № 18 и № 19 имеют дарственные надписи: «† Υπέρ εὐχῆς Ἡλιωδόρου» – «† Во исполнение обета Илиодора» (№ 18), и «Ἰωάννου Θωμᾶ + τῶν Θεοφίλου» – «[Вклад] Иоанна [и] Фомы + [сына] Феофила» (№ 19)⁵⁰. Примечательно, что жертвователи этих предметов также подарили чаши в церковь Св. Сергия. Около 550 г. Илиодор подарил ложку № 18 и чашу № 27; затем приблизительно в 602–610 гг. Иоанн и Фома, сын Феофила, подарили ложку № 19 и вместе со своим братом Манносом чашу № 2⁵¹. Хотя это ничего не доказывает, литургическое использование ложек не исключено⁵².

Даже если некоторые из этих ложек и имели церковное предназначение, это ещё не означает, что они использовались именно при евхаристии. Можно допустить (и даже решительно настаивать), что они могли применяться для «паралитургических» обрядов, таких как агапа или «refrigerium» – поминальная трапеза в память умершего (многие ложки были найдены в могилах)⁵³.

Кроме того, одна из поздних (1396 г.) инвентарных описей сокровищницы Святой Софии упоминает «ложку для мира» (см. раздел B.V.8).

Даже если ложки и были евхаристическими, это ещё не означает, что с их помощью раздавали причастие.

Благодаря нахождению сит и другой фильтрующей посуды в церковных кладах или в описях храмовых хранилищ (см.: раздел В.V ниже) можно предположить, что вино для таинства в те времена было не самого высокого качества, и ложки могли использоваться для удаления посторонних предметов, осадка или для добавления воды в вино⁵⁴, в том случае, когда растворение вина происходило в чаше до начала литургии, и для добавления теплоты перед причастием в византийском обряде⁵⁵.

Кроме того, лопатообразная форма этих позднеантичных ложек с длинной прямой рукояткой и широким плоским «черпалом»⁵⁶ делают их чрезвычайно неудобными для зачерпывания освящённого вина из чаши без риска пролить. Такая лжица могла использоваться лишь с чашей в виде большой вазы (размером от 12,5 до 20,9 см в диаметре), что характерно для позднеантичных и средневековых византийских потиров⁵⁷. Но даже это нуждается в экспериментальной проверке.

Нужно рассмотреть некоторые замечания, прежде чем приступить к исследованию литургического предназначения предметов. К какой экклезиологической традиции могут принадлежать эти ложки? Можно допустить вместе с Манделл-Мэнго, что храм Св. Сергия, получивший в дар дошедшие до нас предметы в 540–560 гг., принадлежал к нехалкидонскому (монофизитскому) исповеданию⁵⁸, хотя в тот период не было разницы в литургических обычаях халкидонян и нехалкидонян, поэтому и церковные сосуды использовались одинаково⁵⁹. уместно заметить, что хотя эти предметы можно назвать «византийскими» по искусствоведческим критериям, по литургическому типу их нельзя отнести к византийскому обряду, ибо клад был обнаружен в области, которая тогда входила состав другого патриархата. В тот период времени Константинополь ещё не приступил к византинизации других патриархатов православного мира⁶⁰. Область, где была найдена утварь сирийского типа, подвергалась многим, в том числе и столичным влияниям. Иоанн III Схоластик, патриарх Константинопольский (565–577), родился возле Сармина, но это не означает, что та местность была «византийской».

Что же следует из датировки ложек VI–VII веками? Археологические факты сами по себе не создают надёжного основания для разрешения этой проблемы. Лишь немногое позволяет нам предположить, что несколько ложек определённо могут быть литургическими приборами. Две из них (№№ 18–19) имеют надписи, гласящие, что они не только пожертвованы в храм, но и явно сделаны для церкви. Это даёт основание для вывода о некоем специфическом экклезиологическом предназначении данных предметов. Во-вторых, они были пожертвованы одновременно с чашей. Это позволяет предположить, что ложки и чаши были некогда единым целым, таким образом, можно считать ложки литургическими приборами. Однако, эти факты не вполне убедительны, и не было бы резонным делать какие-либо заключения.

Ложки могли служить для совершенно другой цели. Ими могли размешивать миро, например (раздел В.V.8 ниже). Если они и были евхаристическими приборами, то ими могли растворять воду и вино в чаше, причащать пречистой кровью или напаивать ей частицы освящённого хлеба при приготовлении запасных даров для больных или для Литургии Преждеосвящшенных (ПРЕЖД)⁶¹. У нас есть доказательство отправления византийской ПРЕЖД от 619 г., когда 52-е правило Пято-Шестого Трулльского собора указало совершать данную литургию в будние дни Великого поста⁶². Это подтверждает вся евхологическая традиция, начиная с древнейшего дошедшего до нас евгология Barberini 336 (ff. 37r–43r)⁶³ середины VIII в⁶⁴. На основании непреложных свидетельств причастия в руки – т. е. раздаяния освящённого хлеба непосредственно в ладони причастников, а затем отпивания из чаши – во всех дошедших до нас источниках, восточных и западных с IV до VIII столетий⁶⁵, кажется совершенно невозможным, что ранее VI–VII вв. ложки использовались в византийском обряде для приобщения из чаши одновременно под двумя видами во время евхаристической литургии. Они, вероятно, могли применяться вне литургии для причащения больных через обмакивание, если конечно это было возможно⁶⁶, хотя у нас нет византийских свидетельств за или против.

Поэтому присутствие ложек, даже литургических, среди ранневизантийских церковных сосудов автоматически не означает, что они использовались для раздаяния причастия или иной цели. Не обязательно, что они использовались непременно таким же образом, что и сейчас. Для чего же тогда служили ложки?

Сравнение литургий нам мало поможет. Сотни серебряных ложек были найдены на Западе, многие из них были той же самой формы и с такими же украшениями, что и предположительно «литургические» ложки с Востока⁶⁷. Некоторые из западных ложек были литургическими, и, следовательно, это те же самые ложки, которыми всё ещё пользуются в Европе, чтобы разбавлять вино каплей воды в чаше во время приготовления даров на мессе (римской литургии). Фристоун отрицал использование этих ложек для причастия: «Нет никаких доказательств, что ложечка когда-либо использовалась на Западе для раздаяния причастия. Она была и есть инструментом другого рода в латинском обряде, она служила для растворения воды в вине и для удаления инородных тел из чаши»⁶⁸. Браун не менее категоричен: «В латинском обряде никогда не было причастия с помощью ложки»⁶⁹, вместо неё использовалась золотая или серебряная трубочка, прибор, о котором никогда не слышали на Востоке⁷⁰. Обзор фактов поддерживает точку зрения Брауна и Фристоуна, несмотря на доводы Милойчича, который допускает возможность использования ложечки для причащения на Западе⁷¹. Милойчич указывает на изображение ложки на столе на западных иллюстрациях Тайной Вечери. В других примерах мы видим инструмент, напоминающий трубочку, погружённый в чашу⁷².

Милойчич не может ясно сказать, как можно интерпретировать литургическое употребление этих ложек⁷³, и никто другой, на мой взгляд, не может продвинуться вперёд в доказательствах, каким образом ложки могли использоваться для приобщения на Западе⁷⁴.

Поэтому открытие ложек в кладах из церковных ризниц ничего не говорит само по себе об их литургическом предназначении. Исходя из археологических фактов, можно заключить, что ложки, найденные в церкви, не обязательно являются церковными ложками; церковные ложки не обязательно являются литургическими; литургические – не обязательно причастными. Но все три «не обязательно» во всех трёх утверждениях могут означать «могли быть», и мы должны вернуться назад, откуда начали, чтобы рассмотреть герменевтический базис.

Несмотря на возможное наличие вариаций, мы видели в разделе А, что обмакивание лжицей, или без неё, стало обычным способом причащения верных (а иногда и духовенства) в различных восточных традициях⁷⁵. Здесь я ограничу историческое исследование фактами из патриархатов Антиохии и Иерусалима, районов литургического взаимопроникновения, повлиявших на формирование византийского обряда. В свете археологических находок не удивительно, что большинство свидетельств ранее VIII в происходят из сирийского ареала.

Естественно, что самый ранний текст, в котором упоминается ложка, как и сами серебряные ложки с христианскими символами, происходит из Сирии. Иоанн Ефесский (ок. 507–586), монофизитский писатель, родившийся возле Амиды (совр. Диярбакр), посетивший Константинополь во времена Юстиниана I и пользовавшийся покровительством царицы Феодоры, является наиболее важным ранним историком Сирийской церкви. В «Житии восточных святых» § 55 Иоанн упоминает, как святая вдова Сосиана принесла лом серебра: «...она собрала всё своё серебро, которое насчитывало много фунтов [λίτρα] и заказала из него сделать чаши, дискосы и много блюд [πίνακα] и ложек...»⁷⁶. Но здесь мы видим, что чаши сгруппированы с дискосами, а ложки с блюдами, а не с чашами и дискосами. Ложки являются здесь принадлежностью литургических блюд; трудно сделать вывод, что из всех этих предметов именно чаши, дискосы и ложки – но не блюда – использовались на евхаристии.

Святитель Софроний родился в Дамаске ок. 560 г., позже (ок. 619 г.) он стал монахом в Палестине, а затем патриархом Иерусалима в 634–638 гг.⁷⁷ Он является, насколько мне известно, первым явным восточным свидетелем причащения через обмакивание. Но в описываемом случае, как и в самом раннем примере на Западе⁷⁸, причастие приносят к больному, или к тому, кто самостоятельно не может принять участие в евхаристическом богослужении. В двенадцатой истории «Описания чудес свв. Кира и Иоанна»⁷⁹, творении, считающемся аутентичным⁸⁰, Софроний описывает чудесное явление мучеников Кира и Иоанна молодому Юлиану, болящему последователю монофизитского епископа Юлиана Галикарнасского⁸¹. Юлиан был парализован в результате того, что в пору распутной жизни его отравила любовница. Когда медицинские методы не дали результатов, родители Юлиана обратились к заступничеству двух святых мучеников, которые услышали молитвы и даровали паралитику некоторое облегчение. Двое святых явились к больному ночью, убеждая огречься от ереси и принять кафолическое причастие. Во время посещения «они принесли ему святую чашу, наполненную святым телом Господа и Его кровью, и сначала причастились сами, а затем пригласили Юлиана приобщиться с ними»⁸². Из контекста кажется очевидным, что одна чаша содержала в себе освящённые хлеб и вино совместно – т. е. хлеб, плавающий в вине или им пропитанный – хотя нет упоминания об использовании лжицы, чтобы преподать эти пропитанные дары.

Следующий сиро-палестинский греческий текст даёт нам первое явное свидетельство использования причастной лжицы для раздаяния таинства через обмакивание. Автор св. Анастасий был монахом монастыря Св. Екатерины на горе Синай во второй половине VII в. Хотя область Дамаска в провинции Фениция Вторая была не византийской в литургическом смысле, но рассказанная история вполне «византийская» по характеру использованных терминов. Дамаск был второй по значению кафедрой Антиохийского патриархата⁸³, а в то время византийский литургический обряд ещё не вышел за пределы Константинопольского патриархата. В то же самое время Синай входил в состав епархии Фаран провинции Палестина Третья в юрисдикции Иерусалимского патриархата⁸⁴.

Антиохийский и Иерусалимский патриархаты ещё не были полностью византинизированы в литургическом смысле и сохраняли свою самобытность в дальнейшем⁸⁵, поэтому Анастасия можно назвать свидетелем «невизантийским», по крайней мере, в литургическом смысле этого слова.

Несмотря на сомнения в аутентичности многих писаний, приписываемых Анастасию, его Narrationes utiles animae [Душеполезные сказания], собрание отредактированных историй, оценивается как аутентичное⁸⁶. Сказание 43 повествует о встрече святого столпника с неким пресвитером, обвиняемым в плотском грехе. Столпник жил на вершине колонны на расстоянии 12 римских миль (17.136 км) от Дамаска, когда его посетила группа паломников, где находился обвиняемый пресвитер, который как старший клирик предстоял на евхаристии, совершавшейся для столпника. Так как на этот пассаж мало кто обращает внимания⁸⁷, я счёл уместным привести параллельно и оригинальный греческий текст:

Из этого текста мы сможем почерпнуть следующую информацию:

1. Вероятно, совершалась литургия по чину св. Апостола Иакова (ИАК), в которой диакон предваряет киноник, или причастный псалом, экфонезисом (возгласом) (2): Ἐν εἰρήνῃ Χριστοῦ ψάλλωμεν [в мире Христове поим]⁸⁹. Такого диаконского вступления к причастному псалму нет ни в литургии свт. Василия Великого (ВАС), ни свт. Иоанна Златоуста (ЗЛΑΤ)⁹⁰.

2. Понятно, что столпник был пресвитером, потому как он спустил вниз корзину для причастия после диаконского приглашения пресвитерам приступить и приобщиться (3).

3. Так как частицы освящённого хлеба и пречистой крови помещены в ту же самую чашу (4), очевидно, что столпник приобщился под двумя видами вместе через обмакивание. Было ли это общей практикой или частным случаем, не вполне понятно из контекста, хотя последнее наиболее вероятно по нескольким причинам: ранняя дата данного свидетельства, общее принятие причастия через обмакивание вошло в обиход позже, и по многим свидетельствам оно было ограничено мирянами.

4. Столпник причастился с помощью лжицы (5). Так как он был пресвитером, это не может говорить о практике причащения мирян; в Сирии ложка иногда применялась также для приобщения клира (см. раздел В.I.6 ниже)

5. Обратите внимание, что ложка называется «κογχλιάριον», а не «λάβι», обычным византийским термином для причастных лжиц.

«Летопись Телльмара» была составлена в 774–775 гг.⁹¹ и ведёт начало с 525–526 гг. с возмутительной истории о том, как епископ халкидонского исповедания Авраам бар Кайли Амидский принуждал яковитского священника и мученика Кириака причаститься на халкидонской евхаристии, которую последний считал еретической. В конце концов, ему насильственно вложили святые дары в рот ложкой, но он их выплюнул, за что и поплатился жизнью:

«Священник по имени Кириак был схвачен и принуждаем принять евхаристию... И когда епископ повелел, и евхаристия была принесена, священника держали, ложка была наполнена [евхаристическими дарами] и её всунули ему в уста. Так как он их сомкнул, то не могли протолкнуть в рот. Тогда епископ повелел принести кнут, и его рукоятью открыть рот, и затолкнуть туда ложку, удерживая челюсти порознь от закрытия. И когда они засунули рукоятку ему в рот, так что он не мог двинуть своим языком и мог только неразборчиво бормотать, он угрожающе сказал: „Воистину Христом Богом клянусь, если вы положите причастие мне в уста, я его выплюну вам в лицо“. И так они ложкой вложили причастие рядом с кнутовищем и сжали его уста. Но он выплюнул и изверг причастие из своих уст...»⁹²

Нет смысла чрезмерно переоценивать это свидетельство, чтобы истолковать ужасную сцену как доказательство литургического использования причастной лжицы.

Яковитский автор XI в Иоанн Дарский был современником Дионисия Телльмарского, патриарха в 818–45 гг., при котором Иоанн стал митрополитом Дарским. Он умер при преемнике Дионисия Иоанне III (846–873), и мы ничего больше о нём не знаем⁹³. В своём евхаристическом трактате О причащении II, 28 он говорит так:

Почему ложка находится на столе таинства [т. е. евхаристии]? Ложка символизирует Святой Дух, через который мы получаем тело Божьего Слова. Затем, ложка символизирует природу святых ангелов, которые первые узнали тайну и таинства Бога. Кроме того, ложка символизирует руку Божию, которая сотворила человека из праха земного⁹⁴.

Здесь мы имеем другое свидетельство о причастной лжице. Как именно она использовалась, не совсем понятно: Иоанн относится к ней, как к содействующей «телу Божьего Слова», но не крови. Но вполне вероятно, что это синекдоха для обоих видов: частица освящённого хлеба ложкой обмакивается в чашу и затем преподаётся причастнику.

Другой яковитский автор Григорий Абу’ль-Фарадж, по прозвищу Бар-Хебреус, родился в Метилене в 1225 г., служил мафрианом Тикритским (своего рода экзархом, который был главным иерархом месопотамских яковитов, с кафедрой в Мосуле)⁹⁵ с 1264 до своей смерти в 1286 году. В Хронике II, 46, сочинённой в последние годы жизни, он описывает любопытную встречу багдадского визиря и несторианского католикоса Авраама во время мафрианата Мар Денхи (912–932). Визирь, по непонятной причине, хотел узнать, «какие христианские народы используют ложку для раздачи причастия». Мар Денха дерзко ответил, что визирю точно известно, что несториане не используют⁹⁶. Наиболее вероятно, что визирь подразумевал яковитов, хотя Браун допускает, что это могло относиться и к грекам, которые в то время были столь многочисленны в Багдаде, что выступали за учреждение кафедры греческого митрополита⁹⁷. По разным причинам в других христианских общинах Багдада, несторианской и армянской, причастная лжица не применялась⁹⁸. Я не знаю, как долго якобиты уже использовали ложку – мы видели это выше (№ 5 в этом разделе) в трактате XI в О причащении Иоанна Дарского – но, в любом случае, в первой половине X в использование лжицы распространилось настолько широко, что бросилось в глаза даже высокому исламскому сановнику в Багдаде.

Далее в Номоканоне, прав. 4.5⁹⁹, описывая яковитские обычаи в мафрианате Тикрита, Бар-Хебреус говорит, что священники отпивают сами из чаши, затем раздают освящённый хлеб народу, в то время как диакон даёт народу отпивать из чаши. Отсюда не вполне убедительно явствует, что священники могли принимать причастие под двумя видами вместе, обмакивая хлеб в чашу, как западные сирийцы (т. е. якобиты за пределами мафрианата). Но епископ раздаёт причастие священникам и диаконам с помощью ложки, как это и происходит до сего времени.

Из вспыхнувшей полемики, очевидно, что причастие через обмакивание выглядело революционным. На Западе запреты на обмакивание противостояли попыткам ввести этот обычай в обиход¹⁰¹. Этого не было среди византийцев, которые на протяжении первого тысячелетия, кажется, никогда не практиковали обмакивания, даже при заготовлении евхаристии для ПРЕЖД¹⁰². Они даже частицы освящённого хлеба не погружали в чашу перед возвратом даров в скевофилакию для потребления, что вошло в обычай гораздо позже¹⁰³.

Евагрий Схоластик (ок. 536–600 гг.) в Церковной истории IV, 36 описывает чудо, которое произошло вскоре после праздника Богоявления 6 января при патриархе Мине (536–552). Как рассказывает история, еврейский школьник, потребивший евхаристию, пришёл домой, и его отец, узнав, что он приобщился христианскому таинству, бросил его в очаг, откуда отрок был спасён чудесным образом. Он принял причастие по следующей причине:

Согласно древнему обычаю, если оставалось много святых частиц непорочного тела Христа Господа нашего, маленькие мальчики, которые посещали начальную школу, приглашались их потребить¹⁰⁴.

Заметьте, что упоминаются только частицы освящённого хлеба, наверняка потому что дети были слишком малы, чтобы потреблять освящённое вино. Но это означает в то же самое время, что хлеб и вино сохранялись раздельно после причастия.

Несмотря на надёжность этих источников, в некоторых случаях поставленных под сомнение Брауном¹⁰⁵, мы находим неоспоримое свидетельство литургического использования ложки в Византии двадцатью годами позже, когда состоялся фотианский собор в храме Святых Апостолов в Константинополе накануне Пасхи 861 года. Длинное и путаное 10-е правило угрожает наказанием тем, кто будет профанировать мирским использованием любым из алтарных приборов или покровов, включая «святую чашу, или дискос, или лжицу, или драгоценную индитию, или воздух...»¹⁰⁶ Но опять же, хотя этим доказывается, что ложки считались литургическими приборами, это ничего не говорит о том, какую функцию они исполняли, ведь как показано выше, они могли использоваться по-разному, не обязательно так, как сейчас.

В XI столетии в Византии вошло в обиход причащение мирян через обмакивание с использованием лжицы (мы вернёмся к этому в разделе В.III ниже), что привело к обвинениям со стороны латинян в нарушении традиции.

На протяжении спора об опресноках, когда враждовавшие латиняне и треки упрекали друг друга в использовании квасного (греческий обычай) или пресного (латинский обычай) хлеба для Евхаристии¹⁰⁷, Гумберт, кардинал Сильва Кандида (ок. 1000–1061), известный своей ролью в расколе 1054 г. между Римом и Константинополем во времена патриарха Михаила I Керулярия (1043–1058), критиковал греческое нововведение в своём трактате «Против греческих злоупотреблений». Трактат написан в форме полемического диалога между «Римлянином» (Гумберт) и «Константинопольцем» (Лев Охридский, архиепископ Волтарский). Гумберт использовал сочинение против латинских обычаев, которое в 1053 г. святитель Лев послал Иоанну, который был епископом Транийским на Адриатическом побережье Апулии в 43 км от Вари. Это объясняет, как данное творение могло попасться на глаза Гумберту.

Основываясь на 1Кор.10:17 в главе 32 своего диалога, Гумберт порицает православные нововведения, вместо того чтобы обороняться от греческих обвинений против латинской новации использования бездрожжевого хлеба (опресноков) в евхаристии.

В главе 33 Гумберт идёт дальше и говорит, что Иерусалимская и Латинская церкви в отличие от греков всё ещё придерживаются древних обычаев. По этой причине им не нужны ножи и ложки. В качестве последнего довода Гумберт обращает внимание на то, что Иуда был единственным, кому Господь подал обмакнутый хлеб.

Гумберт своими изобретательными насмешками часто переходит в атаку (что делали и его православные оппоненты) и являет блестящее остроумие. В приведённом фрагменте доводы кардинала сводятся к тому, что греки совершают полноту таинства не прямо по Писанию. На Тайной Вечери Иисус взял, благословил и преломил хлеб, а не разрезал его копием (1). Греки помещают освящённый хлеб в чашу и затем раздают с помощью ложки, но Господь сего не творил и не говорил апостолам: «Примите и ядите ложкой, сие есть тело мое» (2). Римская церковь делает так: она преломляет хлеб и раздаёт каждому по частям (3). И, словно Иисус, римляне делают то же самое с чашей, давая отпить из неё каждому (7), поэтому им не нужны копие и лжица (4–5). Кроме того, только Иуда получил от Господа хлеб через обмакивание, что является серьёзным осуждением подобной практики (8).

Несмотря на полемический тон, Гумберт хорошо знает, что в середине XI в византийцы в Великой Церкви раздавали причастие мирянам тем же самым способом, что и ныне: лжицей через обмакивание. А римляне в то время всё ещё сохраняли повсеместный древний обычай причастия под двумя видами отдельно: миряне сначала принимали и вкушали Хлеб, а затем отпивали из чаши.

Когда это нововведение просочилось на окраины Византийской церкви – или даже по всему Константинополю – точно неизвестно. Но мы увидим в разделе В.III, что начиная с XII в византийские богослужебные рубрики стали отражать новую практику причащения через обмакивание, и в ХIII столетии это скорее всего становится повсеместной практикой в ареале византийского обряда¹¹⁰.

Другой важный текст, подтверждающий очевидное использование «ἅγια (или ἱερά) λαβί» – причастной лжицы – для раздаяния таинства мирянам по византийскому обряду называется «Видение сарацина» из знаменитых Чудес Св. Георгия:

А Божественная литургия близилась к окончанию, и некоторые христиане подошли, чтобы причаститься святых тайн, а иерей произнёс: «Со страхом Божиим и верою приступите», и все люди в церкви набожно склонили головы, а иные подошли причаститься, а сарацину в третий раз почудилось, точно иерей из лавуды [μετά τῆς λαβίδος] причащает их кровью и плотью младенца...¹¹¹.

Существуют некоторые трудности в датировке и происхождении этого небольшого отрывка из «Чудес», относящегося к остальной части текста.

Даже если возвести происхождение этого источника к св. Григорию Декаполиту (до 797 г. – ок. 842 г.)¹¹² из Иринополиса в Исаврийском Декаполисе, это не делает текст свидетельством обычаев «византийской» литургии того времени. Иринополис был викарной кафедрой митрополии Селевкии Исаврийской, провинции юго-восточного побережья Малой Азии к северу от Кипра. Эта митрополичья провинция входила в состав Антиохийского патриархата, пока император Лев III Исавр (717–741) не присоединил её к Константинополю¹¹³. Как скоро произошла византинизация обряда, сказать сложно, но явно не мгновенно. Я предполагаю, что это случилось не позднее рубежа XI–XII вв. Около 1085–1095 гг. «Протеория» § 10, литургический комментарий византийской архиерейской евхаристии, написанный Николаем Андидским и позже пересмотренный Феодором Андидским, представляет ясное доказательство того, что по крайней мере Малая Азия следовала литургическому водительству Великой Церкви¹¹⁴. Это же характерно и для Крита ок. 1120 г. на основании переписки митрополита Илии с одним из своих священников¹¹⁵. Для более позднего времени уже нет нужды доказывать использование литургической лжицы в византийском обряде.

2. Конечно, Григорий не сидел на одном месте в Исаврии, а история Сарацина признана аутентичной. Географические аргументы неуместны, так как переносят нас туда, откуда мы начали.

3. В тексте «Чудес», собрание которых содержит случаи с XI века, упоминание об обращении Сарацина появляется только в рукописях XIV столетия¹¹⁶. Поэтому то время, в которое совершалась упомянутая литургия, было вполне «византийским». Возглас к причастию «Со страхом Божиим и верою приступите» использовался в агиополитском и константинопольском обряде, но никогда в литургиях, происходивших из антиохийского ареала. Приведённый отрывок из истории Сарацина, где упоминается причастная лжица, даёт нам уверенное свидетельство в пользу литургии византийского обряда, но определённо не IX в и даже не XI, а, скорее всего, XIV столетия. Почему? Потому что на протяжении XI в этот вопрос ещё был спорным.

4. Более того, любая попытка датировать этот источник на основании возгласа «Со страхом Божиим и верою приступите» будет petitio principii, доказательством от неизвестного к неизвестному¹¹⁷.

Поэтому на основании столь многих оговорок я бы не стал использовать данный источник для обоснования раннего вхождения в обиход византийской литургии лжицы для причащения.

В любом случае в первой половине XII в причащение лжицей очевидно всё ещё рассматривается новизной, нуждающейся в обосновании, если верить письму, приписываемому патриарху Михаилу II Куркую (1143–1146)¹¹⁸. Послание адресовано одному монаху, у которого были серьёзные предубеждения против литургических новаций. Патриарх объясняет ему с изумительным для того времени либерализмом мышления, что только по отношению к сущности веры в Святую Троицу и Господа и Спасителя Иисуса Христа и его домостроительство спасения (т. е. по отношению к догматическим понятиям) Церковь неизменна. В других сферах Церковь всё изменяет к лучшему. Касаясь литургических нововведений, патриарх с ужасом говорит, что в прошлом «не только те, кто в святилище, как теперь, но и все [миряне] принимали небесный хлеб в руки, целовали его, дотрагивались им до глаз, а лишь затем съедали», зато теперь Церковь более подобающе «причащает каждого животворящей пищей ложкой [λαβίδι] или из руки епископа, за исключением духовенства»¹¹⁹.

Как можно истолковать эту фразу «или из руки епископа»? Не доказывает ли это, что епископ продолжал причащать старым способом, без использования лжицы? Не исключено, учитывая более консервативный и архаический характер архиерейского чина¹²⁰

Известный византийский канонист Феодор Вальсамон из Константинополя (около 1130 после 1195), комментируя канон 101 Пято-Шестого собора «иже в Трулле» (691/692 г.)¹²¹ отмечает, что, несмотря на то, что соборы «в некоторых церквах [ἐν τίσιν ἐκκλησίαις]» запретили старый обычай раздаяния причастия верующим в руки, который Трулльский собор постановил возобновить [μεταδίδοται τοῖς λαικοῖς τὸ ἅγιον σῶμα τοῦ Χριστοῦ, καὶ οὐκ ἐγχειρίζεται τούτοις κατὰ τὴν τοῦ κανόνος περίληψιν]¹²².

Браун заключает, если только некоторые церкви больше не придерживались этого, то очевидно, что не все отказались от древнего обычая даже в эпоху Вальсамона¹²³.

В конце концов, анонимный полемический трактат XII в под названием «Liber demonstrationis de vera fide [Книга доказательства истинной веры]» ставит в вину мельхитам – т. е. византийцам – и яковитам то, что они больше не дают верующим отдельно отпить из чаши¹²⁴.

В литургических источниках византийского обряда– богослужебных текстах, их переводах или литургических комментариях – причащение через обмакивание впервые появляется явно на протяжении XI столетия, хотя использование лжицы отмечается только в XII в

Лишь один греческий источник из Палестины, Анастасий Синаит († после 700), свидетельствует о причащении через обмакивание в VII в (раздел В.I.3 вверху). Однако мы не видим этого обычая в византийском обряде, по крайней мере, ещё 4 века. Ранняя грузинская редакция ЗЛАТ дошла до нас в рукописи XI века, известной как кодекс Sinai Georg. 89, который, вероятно, является первым литургическим текстом, явно свидетельствующем о причащении через обмакивание в византийской литургии¹²⁵.

Удивительно, что совершает его служащий пресвитер, который сам причащается таким образом по рубрике:

И единую частицу кровью напаивает, и на дискос её кладёт, и обращается к людям с просьбой о прощении, и причащается, и говорит: «Вознесу тебя. Господи Боже мой» до «во веки веков» (Пс.144/145)¹²⁶.

Как отмечает Жакоб, здесь не упоминается ложка, поскольку священник не полностью погружает частицу в чашу, а только слегка обмакивает её в пречистую Кровь¹²⁷. Хотя рубрики грузинской версии не прописывают способ причастия мирян, вполне возможно, что они могли приобщаться через обмакивание.

Таким образом, причащение духовенства под двумя видами совместно через обмакивание было неслыханным нововведением в византийский чин причащения клира. Жакоб предполагает, что этот иверский обычай мог быть заимствован из сиро-палестинского обихода¹²⁸. В то время в Святой Земле было несколько грузинских монахов, один из которых списал манускрипт в Иерусалиме, как показывает второй колофон¹²⁹. Восточное происхождение этого манускрипта также прослеживается благодаря многочисленным «ориентализмам» в литургических формулировках¹³⁰, что можно заметить и в старой италийской редакции ЗЛАТ¹³¹. Палестина была не только районом, где мы впервые видим практику причастия клира через обмакивание (см. В.I.3 вверху), но и колыбелью западно-сирийской традиции, где использование ложки для причащения клира всё ещё остаётся в обиходе вплоть до сегодняшнего времени.

Причастные рубрики трёх сицилийско-калабрийских евхологиев XII в: кодексов Grottaferrata Gb II (f. 20^r–v), Vatican Gr. 1811, датированного 1147 г. (f. 87^v), и Oxford Bodleian Auct. E.5.13 (f. 22^v) – свидетельствуют о том, что низшие клирики и миряне всё ещё принимали святые дары раздельно, хотя уже не брали хлеб в руки, а священник сам влагал его им в уста¹³².

Лжицы для причащения нет в длинных списках литургических предметов, облачений, сосудов и других объектов, перечисленных патриархом свт. Германом I (715–730) в «Церковной истории» § I, в т. ч. и в латинской версии того же самого труда, переведённого Анастасием Библиотекарем в 869–870 гг.¹³³ Практически ни одно богослужебное руководство не упоминает лжицы до «Литургического комментария» § 5 Псевдо-Софрония Иерусалимского XII в.¹³⁴ трактата «О священной литургии», приписываемого патриарху Иоанну IV Постнику (582–595), но в реальности эта компиляция написана не ранее XIV столетия и основана на той же самой интерполированной средневековой редакции «Церковной истории»¹³⁵ свт. Германа I, (которая, как уже говорилось, не упоминает ложки)¹³⁶.

В тексте Псевдо-Постника, например, утверждается: «Причащение лжицей символизирует язык Исайи [τὴν τοῦ ‘Ησαίου λαβίδα], к которому прикоснулся уголь, взятый c небес»¹³⁷. Эту же мысль можно обнаружить около 392 г. у Феодора Мопсуестского в его Проповедях 16, 36–38¹³⁸. В Византии около 730 г. можно обнаружить пратекст Германа, но, однако, без упоминания ложки, но с образом священника, который держит в руках тело Христово во время Евхаристии¹³⁹.

Эти тексты интересны тем, что они придают лжице символику клещей Серафима, который держал небесный уголь, очистивший уста пророка в Ис.6:6–7 (LXX): «Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника [ὃν τῇ λαβίδι ἔλαβεν ἀπό τοῦ θυσιαστηρίου], и коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твоё удалено от тебя, и грех твой очищен».

Этот один из самых ранних символов евхаристии, без сомнения, происходит от слова λαβίς (ручка, рукоятка, клещи), которое применяется вместо общего наименования κοχλιάριον (на латыни: cochlear [is])¹⁴⁰.

Другой средневековый комментарий, написанный не ранее XIII в. – поэтическая адаптация «Протеория»¹⁴¹ (ок. 1085–1095), ошибочно приписываемая Михаилу Пселлу¹⁴² – касается освящённого хлеба и объясняет, почему он помещается в чашу перед причащением¹⁴³. Хотя текст прямо не упоминает лжицу для раздаяния причастия, он предполагает необходимость её использования.

К ранним рукописным евхологиям с рубриками, явно упоминающими причащение лжицей через обмакивание, относятся: кодекс Barberini 316, рукопись XII в из Калабрии или из-под Мессины¹⁴⁴; список XII–XIII вв. Sinai Gr. 1020¹⁴⁵ и кодекс Esphigmenou 34 (1306 год)¹⁴⁶.

Среди диатаксисов литургии иерейского чина причащение лжицей впервые отмечается в кодексе Athens Ethnike Bibl. 662, рукописи XII–XIII вв. Это первый дошедший до нас полный пресвитерский диатаксис¹⁴⁷. Соответственно рубрики, относящиеся к использованию лжицы, становятся типичными для диатаксисов пресвитерской евхаристии¹⁴⁸. И, начиная с XII в, ложка для причащения упоминается во всех евхологических рубриках и других источниках.

Можно увидеть тенденцию к введению обмакивания, отражённую в отрантской редакции XIII в. латинской версии ЗЛАТ. Её перевёл в 1173–1178 гг. Лев Тосканский с константинопольских источников¹⁴⁹. Оригинальная версия Тосканца предваряется причащением мирян с рубриками, которые гласят, что последний диакон принимает причастие и ставит чашу на престол, покрывая её и призывает верных к причастию

В отрантской редакции, которая находится в кодексе Karlsruhe Ettenheim Münster 6, происходящем из первой половины XIII в., эти рубрики читаются следующим образом:

Отрантская редакция ЗЛАТ в той же самой рукописи даёт указанную глоссу по-гречески¹⁵².

Император Иоанн VI Кантакузен (1347–1354) в Истории I, 41, описывая царское причащение, указывает, что после принятия святого тела в руки василевс «причащается животворящей кровью, но не из лжицы, как обычные люди [οὐ λαβίδι, καθάπερ οἱ πολλοί], но прямо из чаши по образу священников»¹⁵³. Не означает ли это, что обычные люди всё ещё принимали дары раздельно, вначале священное тело, а затем пречистую кровь лжицей из чаши? Текст допускает такую интерпретацию, и эта возможность не может быть исключена а priori, хотя подобная практика в такую позднюю эпоху противоречила бы другому раннему свидетельству о существовании в это время причащения под двумя видами совместно через обмакивание.

Доказывает ли факт, приведённый выше, что византийцы никогда не использовали лжицу иначе как для причащения мирян через обмакивание? Однажды Йозеф Браун, признанный знаток литургических облачений, сосудов и других параферналий, написал:

С того времени как [лжица] была введена в греческий обряд, она всегда использовалась одним и тем же способом, что и сейчас, т. е. для причащения низшего духовенства и мирян – за исключением императора, который пил священную кровь из чаши, как и высшее духовенство – частицы освящённого хлеба помещались в священную кровь перед причастием и таким образом пропитывались ей. Она никогда не употреблялась для раздачи священной крови отдельно¹⁵⁴.

Браун чересчур обобщает. Ульрих фон Рихенталь († 1437) в своей хронике Констанцского собора 1414–1418 гг. описывает литургию, которая была совершена православным священником в присутствии архиепископа Киевского Григория Цамвлака, происхождением из Тырново (Болгария). Григорий был главой церковной делегации Руси. Латинянин Ульрих, вероятно, ранее не был знаком с византийским обрядом, и его сообщение об этом событии не вполне корректно, но он описал события в том виде, как они происходили перед егоглазами. Среди особенностей, которые привлекли его внимание, было использование лжицы в чине причащения. После того как священник и диакон приняли священный хлеб, он продолжает на средневековом немецком языке:

Мы видим здесь диакона прислуживающего на причащении священника освящённым вином с помощью лжицы (1). Можно предположить, что общее причащение мирян совершалось так же, т. е. лжицей (2)¹⁵⁶. Несомненно, что они точно не брали чашу в руки, – может быть, из-за неудобства – чтобы отпить из неё. Ульрих, поражённый размерами чаши, описывал её ранее такими словами «ain silbren, vergülten kelch...der wol als groß was, als unßer kelch dry (серебряная, позолоченная чаша, которая была наверно в три раза больше, чем наши чаши)»¹⁵⁷.

Ульрих предоставляет нам ещё один аргумент против скачка от существования причастной лжицы к заключению, что она всегда применялась только так, как сейчас. Мы видим, что лжица использовалась духовенством для причащения из чаши. Итак, возможные литургические функции ложек не ограничиваются современным византийским обычаем причащения через обмакивание.

Я не буду делать попыток обозреть все возможные византийские художественные изображения причастной лжицы. Нас интересует только их изначальное появление и распространение. Но я должен предостеречь: здесь аргумент от умолчания не работает. Формы искусства, как литературный жанр или рука копиистов, могут консервировать время и воспроизводить образы, которые уже не отражают действующих обычаев: современные иконы продолжают изображать святителей в архиерейских облачениях, давно вышедших из употребления. Классическим примером является сцена «Причащение Апостолов», которая представляет раздачу причастия в руки уже после того, как лжица вошла в обиход¹⁵⁸. Это особенно хорошо видно на апсидной мозаике Церкви Св. Архангела Михаила в Киеве (около 1108 г.), где Иисус изображён дважды: раздающим освящённый хлеб в руки апостолам и дающим им отпить из чаши – в то время как на престоле показана лежащая причастная лжица¹⁵⁹. Поэтому отсутствие лжицы в сцене причащения ещё ни о чём не говорит.

Но иконографические памятники, содержащие изображение лжицы, подтверждают то, что мы прочитали ранее в текстуальных источниках. С начала X в мы видим несомненные графические доказательства использования лжицы при причащении верных. В сцене из Псевдо-Софрониева Жития св. Марии Египетской 33–40¹⁶⁰, которое стало весьма популярным на Востоке и Западе, св. Зосима Палестинский изображён преподающим причастие раскаявшейся блуднице и отшельнице Иудейской пустыни св. Марии Египетской перед её кончиной. В византийской иконографии св. Зосима уделяет таинство с помощью лжицы¹⁶¹. Ранние примеры являют фрески в скальной церкви в Каппадокии, открытые в процессе реставрации профессором Папского Восточного института Гийомом де Жерфаньо SJ, а также роспись апсиды Новой Церкви в Токали Килисе (940–963 гг.) и часовни Килисеси № 31 (ок. 900)¹⁶².

Сцена также изображена на фресках Юланли Килисе около Илхары в Каппадокии, датируемых второй половиной XI века¹⁶³; на миниатюре в кодексе XII в Paris Suppl. Gr.1276 (f. 95^r)¹⁶⁴ и, самое главное, в известной кипрской иконографии XII в.¹⁶⁵ Так как причастная лжица появляется уже на каппадокийских фресках X столетия. Де Жерфаньо доказывает, что из-за сирийского влияния Каппадокия ввела лжицу раньше Византии¹⁶⁶, где использование причастной лжицы отмечается только в XI столетии (см. раздел выше В.II.3).

Однако, как уже давно заметил Фристоун, сцена, изображающая св. Марию Египетскую, является иллюстрацией т. н. клинического причащения («виатика», или напутствия) – таинства приобщения болящих вне литургии. Исключительный способ причащения через обмакивание был введён для таких случаев задолго до того, как этот обычай стал общепринятым¹⁶⁷. Другая иллюстрацией из того же самого времени, миниатюра рукописной псалтыри Vatican Gr. 752 (1058–1059 гг.), показывает нам св. Сильвестра, преподающего таинство возле престола – здесь это ординарные обстоятельства литургии – тем, что, кажется, является лжицей.¹⁶⁸ Но это не опровергает положения Фристоуна.

Дошедшие до нас описи византийской церковной утвари подтверждают информацию, полученную из вышеуказанных источников¹⁶⁹. Однако нельзя быть уверенным, что инвентарные списки охватывали всё. Лжицы, кроме всего прочего, относились к наиболее незначительным византийским церковным приборам, хранившимся в скевофилакии или сокровищнице церкви, поэтому аргумент по умолчанию здесь вообще не работает. Таким образом, мы не можем сделать никаких выводов из того, что ложки не упоминаются ни в обширном перечислении сосудов и ценностей в Описании Св. Софии 23–25, анонимной полулегендарной рукописи VIII–IX вв., посвящённой сооружению этого собора¹⁷⁰; ни в описи дорогих предметов, предоставленной в 1200 г. русскому паломнику Антонию Новгородскому, который интересовался мощами и чудесами больше, чем такими тривиальными предметами, как лжицы¹⁷¹. Это же самое относится к некоторым другим дошедшим до нас описаниям сокровищницы¹⁷².

Вкладные грамоты, или описи (βρέβιον, βρέυιον, βρέουιον; по-латыни: breve, breviarium¹⁷³ по своему содержанию весьма обширны. Дошедшие до нас экземпляры датируются вторым тысячелетием и дают адекватное свидетельство широкому распространению лжиц – хотя не всегда причастных – в то время.

Георгий III Мтацминдели («Святогорец», около 1009–1065), восьмой игумен Ивирона (ок. 1044–1056), в Житии иверских агиоритов Свв. Иоанна († 1002) и его сына Евфимия¹⁷⁵, основателей и первых двух игуменов Ивирона¹⁷⁶, приводит списки вкладов (16–17) и книг (25), составленных во второй половине XI в. для Великой Лавры и других монастырей. Вкладные сосуды включают в себя «две большие серебряные чаши и дискос с лжицей и звездицей, и серебряный ковчег для хранения мощей: все покрытые золотом»¹⁷⁷.

Вкладная грамота Евстафия Воилы, богатого византийского сельского землевладельца из Каппадокии с поместьями в восточной части Малой Азии, является самой ранней (от 1059 г.) дошедшей до нас описью владений византийской провинциального магната¹⁷⁸. Этот текст – настоящее зеркало жизни благородного богобоязненного и правоверного члена землевладельческой аристократии – перечисляет ранние вклады в храм, который построил Воила, включающие в себя, inter alia, «священные сосуды: дископотирий¹⁷⁹ сито, звездицу, две ложки, второй дискос, малое кадило: оба из позолоченного серебра»¹⁸⁰.

Диатаксис византийского сенатора, судьи, землевладельца и историка Михаила Атталиата (1020–1085) является бесценной антологией, включающей автобиографический материал и историю его приобретений, так же как и типикон, написанный для монашеских общин, которые он поддерживал: небольшого монастыря Христа Милосердного в Константинополе и Ксенодохион в Раидестосе, где находились его поместья¹⁸¹. К типикону приложен вкладной лист монастырских ценностей¹⁸², включающий «позолоченный серебряный дископотирий со звездицей, лжицей и ситом». Затем текст даёт описание украшений и надписей на дискосе и чаше¹⁸³. Далее перечисляется список предметов, которые будут пожертвованы после смерти ктитора, среди которых мы находим «другой позолоченный серебряный дископотирий с крестом в середине и надписью „Примите, ядите“, серебряное сито, звездицу и лжицу»¹⁸⁴.

Типикон 1083 г. Григория Пакуриана для монастыря Баково в Болгарии¹⁸⁵ дополняет монашеское правило описью скромной монастырской собственности. Скудный список церковной утвари содержит, однако, «одну серебряную лжицу»¹⁸⁶.

Инвентарный список имущества монастыря Ксилургу в 1143 г. содержал «[предмет] без лжицы, звездицы и сита [τὴν δέησιν χωρίς λαβίδος ἀστερίσκου καὶ ἠτμού»¹⁸⁷.

Эта фраза очень туманна – я не знаю, что означает δέησιν в этом контексте, разве что это местное название литургического набора (сервиза) на современном языке называемого σερβίτσιω. В любом случае, это показывает, что в то время такие приборы уже входили в обычный состав литургического набора. Тот же самый документ называет обычные столовые ложки словом κοχλιάρια, а не λαβίδες¹⁸⁸.

В том же самом году типикон епископа Льва Анзаса Аргосского и Навплийского¹⁸⁹ для монастыря Пресвятой Богородицы, основанного в Арее, также упоминает лжицы среди церковной утвари¹⁹⁰.

Другая монастырская опись с Патмоса от сентября 1200 г. перечисляет сокровища в следующих категориях: святые иконы, священные сосуды, покровы и облачения, книги... Во второй категории, наряду с обычными сосудами, мы находим пять лжиц [λαβίδαι]¹⁹¹.

Одна из дошедших до нас описей предметов, хранившихся в скевофилакии Святой Софии, датируется 1389 г. и перечисляет иконы, мощи, напрестольные евангелия и кресты, наряду с множеством пышных литургических покровов, облачений и сосудов. Она упоминает несколько различных типов ложек: «две ложки, одна из слоновой кости, другая из янтаря... три других серебряных ложки, одна для мира и другая золотая с серебряным и золотым декором»¹⁹². Ложка для мира могла использоваться для перемешивания компонентов во время приготовления мира или для его наливания при совершении таинства миропомазания¹⁹³. Последняя упомянутая ложка называется в тексте «святой ложкой»¹⁹⁴, вероятно, чтобы определить её именно как лжицу для причащения. Ложка для мира снова нам показывает, что византийские церковные ложки использовались не только в качестве прибора для причащения.

Некоторые другие средневековые описи, такие как инвентарные список монастыря Св. Петра Спины в Калабрии (ок. 1135)¹⁹⁵ или Богородицы Елеусы (Вельюсы) около Струмицы в Македонии (1449)¹⁹⁶ не содержат списка евхаристической утвари.

Осмыслив все вышеупомянутые и известные мне факты, которые позволяют судить об изменении византийского чина причащения мирян, я попытаюсь сделать следующие заключения:

1. В VII столетии в некоторых областях Востока и Запада древняя традиция раздачи причастия в руки начинает вытесняться обмакиванием частиц хлеба при приобщении мирян. Начиная с VIII в мы видим подобный процесс и в византийском обряде.

2. Хотя ложки, которые могли использоваться в литургических целях, найдены в Сирии и датируются VI в. нет прямых доказательств, что они использовались для принятия или раздаяния причастия.

3. Литургические ложки существовали издавна, и факты говорят о том, что они использовались по-разному. Свидетельства из Сирии и Палестины показывают, что вначале ложки применялись иначе, чем теперь, когда мирян приобщают лжицей через обмакивание. Подобная практика сложилась только с начала II тысячелетия. По крайне мере один поздний документ – описание Ульриха фон Рихенталя начала XV в (раздел B.III.7) – говорит о том, что лжица использовалась для причащения духовенства из чаши.

4. Использование лжицы для приобщения через обмакивание впервые встречается в Палестине в VII в (раздел В.I.3)

5. В том случае лжица использовалась для причащения высшего духовенства. Как приобщались миряне, документ не сообщает.

6. Византийский источник упоминает литургические лжицы во 2-й половине VIII в (раздел B.II.2).

7. Но только Гумберт Римлянин в середине XI в даёт недвусмысленные утверждения о том, что в византийский обряд вошёл обычай причащать мирян освящённым хлебом, который погружался в чашу и насыщался освящённым вином (раздел В.II.3).

8. С того времени современная практика причащения лжицей под двумя видами через обмакивание постепенно входит в повсеместный обиход.

9. Но данная манера не стала общепринятой. Другие источники показывают, что против нововведения было много возражений. Согласно патриарху Михаилу II (1143–1146), некоторые епископы продолжали раздавать причастие в руки (раздел B.II.5). Вальсамон также полагал, что не все церкви отказались от древнего обычая раздаяния причастия под двумя видами раздельно в руки верным (раздел B.II.6).

Taft R.F. Byzantine Communion Spoons: A review of the Evidence // DOP. 1996. № 50. P. 209–238.