№ 12. Июнь. Книжка вторая

В самом непродолжительном времени в положении и жизни Сибири должны произойти решительные и существенные перемены. Исполинский железный путь, начатый по мысли и воле в Бозе почившего Государя Императора, с такой поразительной энергией и быстротой, на удивление всему миру, с двух противоположных концов подвигается вглубь громадной страны, что скоро сомкнётся в одну непрерывную линию. Огненный конь с громом и свистом побежит по нему, разбудит мёртвую природу и спящих людей и принесёт им столько новостей и перемен, что долго потом придётся разбираться в них и привыкать к ним. При быстроте и удобствах сообщения по железному пути, откроется лёгкий и свободный доступ из России всякого рода культурным влияниям и воздействиям, и материальным и духовным, на Сибирь, – эту теперь отрезанную от нас своим географическим положением, и потому во многих отношениях ещё не тронутую и самобытную страну, которая при новых условиях жизни неизбежно должна будет измениться во всех отношениях²¹⁶.

В числе главнейших условий, определяющих особый склад и характер сибирской жизни, без сомнения, надобно признать – большое количество разного рода инородческих племён, входящих в состав народонаселения Сибири. Конечно перемены предстоящие Сибири неизбежно коснутся и этой части населения и отразятся на судьбе сибирских инородцев. Но как отразятся: худо, или хорошо? благоприятно, или неблагоприятно? улучшится, или ухудшится их положение и теперь в большинстве случаев очень печальное и бедственное?

Таким образом, силой обстоятельств, самой жизнью выдвигается на очередь вопрос о сибирских инородцах.

О будущем можно основательнее и вернее всего судить на основании опытов прошлого, а эти опыты говорят нам, что если инородцы будут предоставлены самим себе и останутся при тех же условиях, в каких живут теперь, то им придётся ещё хуже, чем теперь.

Нужно правду сказать, отношения русских людей к сибирским инородцам доселе большей частью были недружелюбные и для последних очень тяжёлые. В первое время занятия Сибири русскими, когда дело шло о подчинении инородцев вооружённой силой, их истребляли без милосердия и с чрезмерной жестокостью. Все исторические известия сюда относящиеся подтверждают это. Вот напр., что рассказывает, со слов достоверных свидетелей, покойный митрополит Иннокентий о занятии русскими Камчатки и смежных с ней островов. Оговорившись предварительно, что теперь проходит почти уже столетие после занятия русскими Алеутских островов, и потому нет причины ни скрывать того, что делали первые Русские промышленники, здесь бывшие, ни увеличивать их жестоких поступков с алеутами; прошедшего не воротить и не поправить – он рассказывает, между прочим, следующие относящиеся сюда и тщательно проверенные им факты. В алеутов иногда стреляли из ружей просто для потехи.

«Соловьёву начальнику русского судна пришло в голову испытать: в котором (человеке) остановится пуля? и для этого он велел связать вместе 12 алеутов, и выстрелил в них из штуцера или винтовки²¹⁷. Кроме этого известно, что он истребил две байдары Унимакских алеутов, приехавших к своим родникам; и сверх многих частных убийств, он, наконец, нашёл жителей нескольких селений Уналашки, собравшихся на Яичном островке, или Орешке, подле о. Спирки, для защиты. При втором покушении, Соловьёв пристал к берегу и истребил всех бывших тут алеутов с жёнами и детьми. Убийство это было столь жестоко, что море вокруг островка сделалось кроваво от бросавшихся и бросаемых в море»²¹⁸.

Ещё пример.

«Истребив три алеутских селения, первые от Иссанахского пролива, и подходя к четвёртому, находящемуся на подножии Шишандинской сопки, русские встретили сильный ветер с дождём и слячей и, не имея камлей, перемокли до костей и озябли чрезвычайно. Жители, увидев их издалека, узнали, что это русские, но не знали, что предпринять. Заказчик, или старший по тоэне, предлагал не допускать их до селения и убить, говоря: они недаром идут к нам. Но добрый тоэн отверг его предложение, говоря: зачем их бить? Они нам ничего худого не сделали. И потому островитяне приняли русских ласково, отогрели и, чем могли, угостили. И надобно заметить, что русские до того перезябли, что не имели сил сами собой спускаться в юрту по лестнице, и алеуты спускали их поодиночке и потом отогревали их на жирниках. И бедные алеуты не знали, кого отогревали. Русские, лишь только отогрелись и подкрепили свои силы, тотчас начали своё дело, всех алеутов, по их приказанию собравшихся в юрту, они начали стрелять, а прочих задавили юртой. Кончив это, они отправились далее с тем же намерением»²¹⁹ И подобных случаев можно привести бесчисленное множество.

Многочисленные свидетельства о беспощадном истреблении инородцев, при постепенном занятии Сибири русскими мы находим у всех писателей, занимавшихся историей Сибири, напр., у Миллера, Словцова, Крашенинникова и многих других.

Затем, когда Сибирь была уже подчинена русскому владычеству, и война с инородцами кончилась – они сделались предметом самой беззастенчивой эксплуатации, как со стороны сборщиков ясака (подать мехами) в пользу русской казны, так и особенно со стороны русских промышленников и торговцев, привлечённых сюда слухами об естественных богатствах края и старавшихся выгодно для себя приобретать добычу инородческой охоты, – преимущественно же драгоценную сибирскую пушнину. При этом в средствах, конечно, не стеснялись. Невежественных и наивных дикарей обманывали всевозможными способами, – особенно при мене их добычи на вещи и товары, которые ценились непомерно высоко, часто давались в долг за большие проценты, и таким образом инородец часто попадал в неоплатную кабалу к торговцу. Ещё чаще соблазняли инородца водкой, до которой, как известно, все дикари очень падки и за которую готовы отдать всё. Кроме того в инородческую среду занесены были разные заразительные болезни, которые, при известной неопрятности инородцев и при очень неблагоприятной вообще гигиенической обстановке их жизни, оказали крайне вредное и опустошительное действие на здоровье инородцев и благосостояние их. Вообще надобно сказать, что если цивилизация сколько-нибудь и коснулась инородцев, то преимущественно только самыми непривлекательными своими сторонами. Это опять подтверждают единогласно все серьёзные и добросовестные наблюдатели жизни и быта инородцев. Чтобы не распространять без нужды нашего изложения перечислением частных фактов, мы считаем совершенно достаточным сослаться здесь на статьи К.Д. Носилова и д-ра Почтарёва, напечатанные в нашем журнале (№ 10 стр. 65–73 и № 12 «Вымирание инородцев»), в которых живыми и яркими красками изображена жестокая эксплуатация инородцев русскими торговцами и промышленниками, – красками взятыми прямо с натуры и притом в самое последнее время.

Нет ничего удивительного, что при таких тяжких условиях своего существования Сибирские инородцы, за малыми исключениями, находятся теперь в совершенно диком и невежественном состоянии и в очень бедственном экономическом положении, и даже вымирают, – по крайней мере, относительно некоторых инородческих племён достоверно доказано, что за последнее время они очень сократились в числе, а от иных исторически-известных племён остались уже одни только названия. Правда существует мнение, даже в науке, будто бы при сближении двух племён различных культур низшее по развитию неизбежно обречено на вымирание или «угасание». Но это явление, если оно действительно и наблюдается в истории, отнюдь нельзя считать неизменным историческим законом. И там, где высшее и господствующее племя не обижает, не теснит, не угнетает низшее и слабейшее, там последнее живёт, и нормальный прирост его не сокращается. «Страшный процесс вымирания инородцев, – говорит один учёный, – зачастую прекращается при сколько-нибудь разумном отношении колонизаторов к туземцам. Относительно индейцев Соединённых штатов известный этнолог Герланд доказал, что они в резервациях отнюдь не вымирают. Интересны указания английских исследователей на то, что готтентоты в настоящее время уже не уменьшаются в числе и что благоприятное влияние англичан сказывается на племенах намакка и дамара. Среди наших сибирских инородцев мы можем указать на целый ряд выживающих племён. Таким выживающим народом являются, напр., киргизы, которые составляют компактную массу более чем в 2,5 миллиона человек; якуты, которых насчитывается около 200.000 человек; буряты, численность которых определяется более чем в 250.000 человек.

Успехи гуманных идей ручаются нам за то, что эгоистические, меркантильные интересы, в которых в настоящее время выражается наше отношение к дикарям, постепенно ослабеют и что мы в конце концов получим возможность подать братскую руку помощи более слабым сочленам человечества», – такими благородными словами заключает учёный профессор свои рассуждения по нашему вопросу²²⁰.

Таково настоящее положение сибирских инородцев. Но легко себе представить, что с проведением Сибирской железной дороги оно должно ещё более ухудшиться, если прочие условия жизни останутся те же. Влияние железного пути, конечно, прежде и быстрее всего отразится на экономической жизни края и его торговле. В Сибирь тотчас же нахлынет масса и серьёзных предпринимателей и торговцев, а ещё более неизбежных в подобных случаях аферистов, жадных до барышей и не пренебрегающих никакими средствами наживы. Борьба за барыш, за рубль, несомненно, тогда должна обостриться, и конечно, прежде всего на счёт беззащитного пока инородца.

Поэтому думается нам, теперь настоит крайняя надобность обратить самое серьёзное внимание на сибирских инородцев и принять надлежащие меры для улучшения их положения во всех отношениях, а равно и для предохранения этих наивных, доверчивых, но в то же время неопытных и невежественных детей природы от возможных ещё больших искушений и опасностей, неизбежных при новых условиях сибирской жизни, – и принять, по возможности, без промедления, не откладывая дела в дальний ящик. Некоторые мероприятия в пользу инородцев, по слухам, и действительно подготовляются; так в печати недавно появилось известие, что правительство решило снарядить в Сибирь особую учёную экспедицию для всестороннего исследования вопроса о вымирании инородцев; изучением инородческого быта занимаются некоторые специально для того командированные правительством лица, напр., профессор Якобий. Но с этим делом долго медлить нельзя; всякое промедление здесь может отозваться вредно.

Прийти на помощь инородцам и позаботиться об улучшении их быта следует прежде всего по человечеству и христианству. Не за тем же они присоединены к русскому государству и народу, чтобы только эксплуатировать их материально, извлекая из их труда материальную выгоду, держа их в то же время в невежестве, бедности и даже обрекая на вымирание? Так думать, так относиться к бедным инородцам, входящим в состав русского царства, недостойно исторического народа. Не затем же наши миссионеры с таким трудом несут к этим язычествующим инородцам животворное слово евангельское и с таким самоотвержением стараются о приобщении их к единой с нами церкви Христовой, чтобы эти новообращённые христиане терпели обиды и притеснения от своих единоверцев? Это недостойно русского народа, как народа христианского, православного.

Позаботиться о благосостоянии сибирских инородцев, поберечь их важно также и в интересах чисто экономических, в интересах государственного хозяйства. В экономической жизни Сибири и в её торговле инородческий элемент играет чрезвычайно важную роль. Не говоря уже о том, что главный сибирский промысел пушной, ловля всякого рода относящихся сюда зверей, производится почти исключительно инородцами, – населённость многих тамошних мест возможна только при помощи инородцев. Известно, что большая часть Сибири отличается крайне-суровыми климатическими условиями, выносить которые могут только веками акклиматизировавшиеся здесь инородцы и удивительно приспособившиеся к суровым условиям здешнего существования – и своим организмом, и устройством жилищ, платья и т. п. до последних мелочей. Почти только необходимость и корысть загоняют сюда на житьё коренного русского человека, который тяготится, скучает здесь и при первой возможности бежит отсюда без оглядки, – тогда как инородец наоборот любит северную тундру, как свою родину и смертельно тоскует по ней, если обстоятельства переносят его в другую обстановку, хотя бы и много лучшую с нашей точки зрения. Инородцы настоящие хозяева северных стран Сибири. Поэтому с утеснением, обеднением, а тем больше с вымиранием инородцев весь громадный север Сибири, со всеми своими своеобразными богатствами неминуемо обратится в безлюдную и пустынную тундру; их заменить там уже будет некем.

Наконец, есть ещё одно важное обстоятельство побуждающее обратить внимание на инородцев. Сибирь находится в непосредственном соприкосновении с обширными азиатскими государствами, которые, конечно, не всегда же будут жить замкнутой жизнью; они должны же войти в общение с европейскими просвещёнными народами и принять участие в общем историческом ходе жизни культурного человечества. Последние события на азиатском востоке показали, что это время приближается. Последствия же пробуждения и деятельного участия в исторической жизни народов востока Азии – японцев и китайцев могут быть неисчислимы; довольно сказать, что они вместе составляют по довольно умеренному счету массу в полмиллиарда человек. Это огромная сила. И не мудрено поэтому что иным она кажется грозной, и прежде всего для нас русских, – потому что она к нам ближе всех. «Настоящая война между Японией и Китаем, – говорит один писатель, долго живший в Японии и хорошо знакомый с положением тамошних дел, – результатом которой неминуемо должно быть чрезмерное усиление обеих этих держав, – Японии вследствие упоения дешёвыми победами, а Китая вследствие понятой горьким опытом необходимости идти по пути прогресса и просвещения, – представляется мне грозной, не предвещающей ничего хорошего тучей, омрачающей весь политический горизонт»²²¹. Не следует, поэтому, упускать ни одного случая, ни одного средства, какими можно воздействовать на эти государства и оказать на них своё влияние. И вот лучшими посредниками в этом случае между нами и нашими азиатскими соседями, готовящимися выступить на всемирно-историческое поприще, могли бы быть наши сибирские инородцы. Если бы эти инородцы, особенно пограничные с Китаем, при посредстве русской национальности, были просвещены постепенно христианской верой, усвоили общечеловеческое просвещение, начала гражданственности и получили правильную организацию своего быта и экономического положения, – словом сделались бы полноправными гражданами великого русского отечества, – то при этнографическом и духовном родстве своём с востоком Азии они могли бы послужить лучшими и самыми удобными посредниками и проводниками цивилизации и оказать большие услуги общечеловеческому прогрессу и русскому государству в частности... Между тем при настоящих условиях выходит совершенно противное: инородцы наши во многих случаях центр своих высших духовных интересов имеют не у нас дома, а именно в чужих Азиатских государствах, – напр., буряты и вообще сибирские ламаиты в Монголии, где находятся главные их святыни; киргизы, татары и вообще магометане – тяготеют к древним святыням и магометанским центрам – Средней Азии, Константинополя и Мекки... Отсюда, а не от нас идут теперь сильные духовные воздействия и влияния на значительную часть наших инородцев, – влияния, которые, при удобном случае, могут сыграть и политическую роль, к нашей, конечно, невыгоде...

Единственным почти светлым лучом на тёмном фоне жизни сибирских инородцев теперь пока является наше миссионерство. Наши православные миссионеры не только самоотверженно трудятся над обращением инородцев ко Христу, не только несут к ним слово жизни и спасения, не только преподают им благодатные утешения веры Христовой, но всеми возможными для них мерами и средствами заботятся и о их просвещении и внешнем благосостоянии: заводят школы, подают медицинскую помощь инородцам, из ново-крещёных устраивают особые поселения, снабжая их, особенно на первое время, всем необходимым – жилищами, земледельческими орудиями, скотом и проч.; и в некоторых более старых и богатых средствами наших миссиях, напр., Алтайской, число благоустроенных поселений из обращённых в христианство инородцев считается уже сотнями, и они находятся на значительной степени благосостояния. Достаточно припомнить всем известную деятельность наших великих Сибирских миссионеров – митрополита Иннокентия и архимандрита Макария, чтобы видеть в каком духе и направлении действуют наши миссии по отношению к инородцам.

Но одни только миссии своими собственными средствами и силами многого сделать для инородцев не могут. Bo-первых, миссий наших пока немного и их средства, сравнительно с потребностью, очень незначительны; а во-вторых, круг их деятельности и влияния очень ограничен; во многих случаях, при всей их доброй воле, при всех хлопотах, они ничем не могут помочь инородцу и им остаётся только быть зрителями разного рода злоупотреблений и притеснений его. Для того, чтобы поднять быт инородцев, улучшить существенно их положение, сделать их полноправными гражданами русского царства, приобщить их к православной церкви и русскому народу, – для этого нужен целый ряд хорошо обдуманных и последовательно, настойчиво проведённых мер, направленных и к духовному, и к материальному возвышению и под ему благосостояния многочисленных инородческих племён, живущих в пределах России, – и к этому пора и необходимо приступить без промедления...

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.)

Кроме миссионеров из белого духовенства, получающих своё образование в перечисленных выше коллегиях, есть в римской церкви и миссионеры, принадлежащие к различным монашеским орденам, которые приготовляются для миссионерства или в своих монастырях, или же в особенных коллегиях. Во главе этих орденских коллегий стоит иезуитский Collegium Romanum, основанный в 1551 году Игнатием Лойолой, следовательно, за 70 лет до учреждения самой конгрегации пропаганды. Сначала Игнатий открыл только гимназическое отделение коллегии, потом, при поддержке благодетелей и влиятельных церковных сановников, сумел так расширить начатое дело, что в 1553 году введены были уже философские, а немного позднее и богословские чтения. Окончательное устройство заведения принадлежит папе Григорию XIII, который был безусловно предан иезуитскому ордену и щедро помогал всем орденским учреждениям. В расширенном заведении насчитывалось 360 комнат для воспитанников и 20 зал для лекций. Назначением его было – сделаться семинарией всех народов (Seminarium omnium nationum), и в ознаменование этого на торжественном акте при открытии коллегии прочитано было 25 речей на 25 языках. Папа Григорий XIII назначил большие суммы для этой коллегии, увеличил число предметов преподавания, и дал этому учреждению, которое со своим богословским и философским факультетом названо было по его имени Universitas Gregoriana, право давать степень доктора философии и теологии. Коллегия эта навсегда сделана была коллегией ордена иезуитов и предназначена главным образом для образования молодых членов ордена из различных стран. Уже в XVI веке при коллегии явилась астрономическая обсерватория, давшая несколько учёных людей. В новейшее время, благодаря трудам аббата Анжело Секки, она получила европейскую известность. Есть при коллегии и музей, и солидная библиотека. В первом находятся естественно-исторические сокровища, собранные рассеянными по всему свету членами ордена. По имени немца Афанасия Кирхера, который более всех потрудился в приведении его в настоящий вид, музей этот носит имя Kircherianum. Библиотека коллегии в последние время насчитывала 63.000 печатных книг и 2.000 рукописей. В 1773 году, при уничтожении ордена иезуитов, Collegium Romanum был передан белому духовенству, но по большей части это были ученики иезуитов, или бывшие иезуиты. Пий VII уже 7 августа 1814 года дал восстановленному ордену надежду на возвращение коллегии; в 1824 году Лев XII действительно возвратил коллегию иезуитам. Для исправления повреждений, понесённых коллегией в промежутке этого времени, папа назначил коллегии ежегодную сумму в 12.000 скуди. Тогда к прежним кафедрам прибавлена была ещё кафедра гомилетики и физической химии. Число учеников стало опять быстро увеличиваться. В год пред занятием Рима настоящим итальянским правительством в шести гимназических классах коллегии было 700 человек, 280 на философском факультете и 390 на богословском.

21 июня 1870 года в последний раз состоялось торжественное общее собрание всех учеников и студентов, какое обыкновенно всегда устраивалось в праздник святого Алоизия. Немедленно вслед за этим на коллегию наложило руку новое итальянское правительство. Напрасны были протесты римского генерал-викариатства и начальника ордена иезуитов, которые единогласно ссылались на то, что это учреждение возникло не на средства бывшего папского государства, но на частные пожертвования ордену, и что коллегия служит не частным целям, но великим задачам всей церкви римской; напрасны были энергичные представления в Рим ректоров иноземных коллегий в том смысле, что их «нации имеют некоторое право на образование, которое даётся в этом учреждении. Наши коллегии дают своим питомцам пристанище и воспитание, но не имеют собственных школ, не имеют и средств устроить такие школы. При самом основании их имелся в виду университет римской коллегии, дающий образование. Отнимите у нас эту коллегию, и наши собственные коллегии понесут существенный ущерб». Итальянское правительство превратило коллегию в королевский лицей, названный Liceo Ennio Quirino Visconti и ему подчинена была королевская гимназия. Библиотека должна была послужить основанием устроенной в том же здании государственной библиотеке «Vittorio Emmanuele», составленной из соседних монастырских библиотек. Вместе с другими научными институтами, подверглась секвестру и обсерватория коллегии с её превосходными инструментами.

Collegium Romanum, несмотря на всё это, в ожидании лучших времён, юридически продолжает существовать, как Universitas Gregoriana, и ежегодно показывается в папском календаре. Высшие лекции читаются, как и прежде, профессорами иезуитского ордена, только для этого приходится выбирать другие места.

С 1873 года они читаются в залах Collegium Germanicnm, слишком тесных для такой цели. Сюда приходят многочисленные студенты из других коллегий, а отчасти и из города (Рима). Академические учёные степени даются, как и прежде; образование осталось безвозмездным. В 1876 году папой устроен был при Universitas Gregoriana особый факультет для канонического права с правами производить в учёные степени. Но, несмотря на всё это, современное положение коллегии довольно угнетённое.

Современная постановка обучения в коллегии представляется в следующем виде.

В течение трёхлетнего философского курса, на который поступают окончившие гимназию, студенты слушают: – первый год чистую и прикладную логику и математику, и могут продолжать изучение риторики и греческого языка; во второй год изучают психологию и космологию вместе с механикой и физикой; в третий – онтологию, ифику и астрономию. В течение четырёхлетнего богословского курса проходят каждый год догматику, как средоточный и главный предмет всего богословского образования (два часа ежедневно: один, до полудня, а другой после полудня, при двух различных профессорах); далее, наряду с этим предметом, в течение первого года читается мораль, каноническое право, церковная история и еврейский язык для тех, которые не изучали его в гимназии; в течение второго года читается: мораль, каноническое право и церковная история; в течение третьего и четвёртого года – изъяснение священного писания. Христианская археология, халдейский, сирийский, арабский и армянский языки читаются для желающих. Особенное значение для подготовки к самостоятельным занятиям следует приписать удержанным в коллегии, по образцу древних школ, частым диспутам и репетициям; на философском, равно как и на богословском факультетах они устраиваются средним числом четыре раза в неделю и касаются главным образом философии и догматики в собственном смысле. Каждый месяц происходит более значительный диспут в публичном зале; и почти каждый год однообразная спокойная деятельность учителей и учеников прерывается торжественным публичным актом, в присутствии прелатов, епископов, или кардиналов, который ведётся одним из лучших учеников, затрагивающим большое число тезисов²²³.

Кроме Universitas Gregoriana, есть ещё пять collegia regularium, которые все учреждены после основания конгрегации пропаганды, именно:

1) Collegium Minorum Reformatorum S. Bartholomei in insula основан в 1710 году и приготовляет миссионеров для святой земли.

2) Collegium S. Fidelis Capuccinorum de Urbe основан в 1841 году. В этой коллегии приготовляются капуцины из разных стран, которые желают посвятить себя миссионерству.

3) Collegium S. Isidori FFr. Min. Hibernorum основан в 1625 году и приготовляет миссионеров для Ирландии.

4) Collegium S. Mariae in Posterula Augustianorum ex Hibernia основан в 1739 году для ирландских августинцев, которые затем идут на проповедь в своё отечество, а также в Англию и Австралию.

5) Collegium de Scheutveld близь Брюсселя для воспитанников конгрегации «ab Immaculato Corde В. Mariae Yirginis». Основана эта коллегия в 1864 году и приготовляет миссионеров преимущественно для Китая.

Сравнительно немного воспитанников обучается в этих орденских миссионерских коллегиях, но тем не менее общее число миссионеров разных католических орденов весьма значительно. По официальной статистике 1843 года таких миссионеров было: 686 иезуитов, 600 антонианцѳв, 578 францисканцев, 205 лазаристов, 200 капуцинов, 188 доминиканцев и т. д. Общее число орденских миссионеров превосходило 3.000 в разных странах мира; – не меньше их и в настоящее время²²⁴.

Таким образом, римская конгрегация пропаганды приготовляет миссионеров и из европейцев, и из туземцев внеевропейских стран. Есть у неё особые коллегии для образования кандидатов миссионерства из одних только инородцев, и есть коллегии, в которых воспитываются исключительно одни европейцы, отправляющиеся на проповедь евангелия в дикие страны. Воспитателями и наставниками являются лица исключительно духовные, часто сами бывшие миссионерами. В самом воспитании и образовании царит образцовая дисциплина и строгий религиозный дух.

В таком виде представляется дело подготовки на Западе католических миссионеров по известным нам источникам. Насколько все описанное соответствует действительности, неизвестно. «Патриарх русских миссионеров» – Высокопреосвященный Иннокентий, прочитав приведённый выше отзыв своего друга А.Н. Муравьева о коллегии римской пропаганды, отнёсся к нему с недоверием. В одном из своих писем к А. И-чу, после горьких слов о негодности для священства Шишкина и всех вообще креолов, он высказал: «Очень сомневаюсь я, чтобы всякий дикарь, очутившийся в пропаганде римской, был человеком. Порода людей улучшается – вот аксиома и доказательство моего мнения»²²⁵.

(Продолжение следует).

В мае месяце предполагалась моя перекочёвка из Кебезени в Чолукоевский стан Бачатского отделения. Нужно было проехать слишком 500 вёрст. Сначала путь лежал около ста вёрст верхом на лошадях, а потом только можно было пересесть в экипаж. Я и хотел направиться этим путём, но бурлившие в это время горные потоки в каждой пади и ущельях гор заставили меня невольно отложить моё странствие до тех пор, пока спадут во́ды и мне явится возможность ехать более безопасной дорогой. К этому же предстояло мне перевозить ещё моё семейство и хоть небольшое имущество. Была, правда, и другая дорога – это река Бия, по которой возможно плавание и в лодке, и на плоту, но опять-таки мне помешали пуститься по ней и весна и разлитие вод.

В Кебезенском отделении, по обилию в нём строевого и дровяного леса, почти каждый год живут лесорубы, занимаясь своим промыслом с тем, чтобы продавать его или в ближних безлесных деревнях, или же в городах: Бийске и Барнауле. Эти труженики и ныне, чтобы скорее получить свой деньги и успеть прибыть к своим родным полям, рискнули броситься в кипящие волны реки Бии прежде, чем это было возможно и... результатом их смелости было не только то, что они все разбили свои плоты, а многие из них поплатились за это и жизнью. Нам передавали, что один сплотчик, когда его плот разбило при ударе об одну скалу, думая спастись, схватился за бревно, и настолько неудачно это сделал, что его перервало пополам между бревном и скалой.

Другой при таком же случае, хотя сам и уцелел, но лишился рук. Всё это говорило мне, что необходимо ждать и ждать...

Чтобы не оставаться в бездействии я ещё раз посетил селения: Ыныргинское, Турачакское, и аилы: Уймень, Шпанак, Никольский, Тулой, Ультубей, Тондош, Биличек, Едербесь и аилы, расположенные по берегам рек: Кылык, Байгол и Лебедь. Во всех этих аилах мы были заняты или утверждением в вере и жизни христианской наших пасомых, ещё только недавно вышедших из колыбели язычества, или же беседовали с идолопоклонниками об Истинном Боге, Творце и Промыслителе, падении человека, о его смерти и искуплении, о загробной участи как крещёных, так и некрещёных. Слово наше, по милости Божией, не оставалось тощим и тех, которые изъявляли нам желание креститься, мы, возложив на них кресты, учили молитвам Богу, Пречистой Его Матери и прочим Святым Его пред св. иконами. Труды эти не лёгкие. Черневые язычники, оглашаемые христианским вероучением, как перед крещением, так и после, хотя с покорностью относятся ко всему, что требуется от них в отношении христианской жизни, но по своей неразвитости с трудом воспринимают понятия христианской веры и жизни, а поэтому миссионеру здесь приходится много раз повторять одни и те же уроки.

Инородцы и инородки, которые встречали нас на пути, всегда обращались с ласковым «езен!» (здравствуй). Меня все знали уже лично и я нигде и ни от кого не видал ни малейшего проявления недоброжелательства. Идолопоклонники наивно иногда мне высказывали, что они не могут дать себе отчёта, что заставляет миссионера приезжать к ним, говорить им об Иисусе Христе, о вечной жизни, о вечном спасении, помогать бедным и, значит, делать добро, без всякой пользы для себя. Мы отвечали им объяснением заповеди Спасителя о любви к ближним.

Вероятнее всего, в этих грубых натурах более удивления, чем признательности, но миссионер в их глазах окружён каким-то таинственным обаянием и идолопоклонники смотрят на него с уважением.

Итак, нередко дело воздействия благодати Божией на душу инородца начиналось возбуждением в нём удивления, кончалось, после некоторого времени, доверием без границ. В этом я убеждался воочию много раз. Случалось, например, являюсь я в какой-нибудь аил, а там дня два-три уже дожидаются меня крещённые и некрещённые инородцы из ближних и дальних аилов, заслышав о моём приезде к ним, и единственно с тем, чтобы высказать мне свои жалобы один на другого и чтобы я рассудил их – кто из них прав и виноват, или же чтобы я оказал защиту обиженному. И чего-чего тут не приходится наслышаться: один хочет, чтобы сосед его заплатил ему за ту рыбу, которую он вынул у него из морды; другой говорит, что у него заимодавец отобрал за долг весь скот, третий плачет, что он болен и его за это сын прогнал от себя; четвёртая в исступлении кричит, что её бросил муж её и отослал её опять к отцу, тогда – как она не заслужила этого: в третьем лете столько то она посеяла ему ячменя, прошлого года столько то она поставила ему сена. Муж в свою очередь оправдывается, что он потому бросил жену, что она стала при свёкре ходить с непокрытой головой и босыми ногами, вопреки их алтайским обычаям. А нужно заметить, что когда у черневых инородцев Кебезенского отделения муж отвозит свою жену к её отцу, да ещё при этом зарубит то дерево, которое находится около юрты его тестя, то это значит, что он сделал уже полный развод со своей женой.

Чтобы удовлетворить всех чаявших и искавших от меня суда, мне приходилось не только становиться посредником между двумя недовольными сторонами, а ещё нарушать и вековые их традиции.

Но когда я так или иначе решил чьё-нибудь дело, то оно считалось, за немногими лишь исключениями, решённым окончательно, и при этом я не слыхал ни малейшего ропота, не видал никаких проявлений неудовольствия со стороны проигравших, хотя я и не был облечён решающей властью. Это просто было только доказательством полной веры инородцев нашего отделения в высшую мудрость и высшую справедливость миссионеров, а вместе с этим и того великого влияния, которым миссионер пользуется среди них.

Когда мы после трудных переходов, после ночлегов в дымных и грязных юртах, достигали жилищ крещёных инородцев, начавших уже новую культурную жизнь, то мы здесь получали глубокое и отрадное впечатление. Бедность видна повсюду, но повсюду виден и труд. Вот дома, как-никак, а на русский манер, вот грядки с овощами и даже у некоторых цветы.

Нужно только испытать, что такое значит быть миссионером и тогда только будет понятно, как может обрадовать такой вид, который на постороннего наблюдателя, быть может, и не производит никакого впечатления; мы знали, что там, где проявлялась жизнь, там ранее была пустыня и люди, кочевавшие здесь, прежде не имели ничего общего с тем, какими они выглядели теперь, и потому мы, глядя на всё это, радовались и отдыхали душой.

Но, наконец, пришла пора и моего отбытия из Кебезенского отделения, пришла пора сказать последнее «прости» всему тому, что так было здесь дорого для меня. Наступил уж июль месяц, реки вошли в русла свои и если ещё бурлили и если рокот их всё ещё продолжал грозно доноситься до нас, то они всё-таки не представляли той опасности, как в половодье. Я решился плыть на плоту...

Воспоминания мои рой за роем неслись в голове, то ясные и отчётливые, то бледные и едва уловимые... Мысли невольно обращались назад и в этом прошлом я хотел найти ответ на ту томящую душу скорбь, которая вызывалась во мне предстоящим неизвестным моим будущим. Не баловала меня жизнь и в Кебезенском отделении; серые дни с серым небом, беспрестанные заботы, тяжёлый труд, иногда голодовки и болезни – вот что было здесь, по большей части, моим уделом. И однако, несмотря на всё это, тот край, в котором протекли мои лучшие годы, край дикий и холодный являлся теперь передо мной в каком то новом свете и я невольно испытывал грусть при расставании с ним, как бы от тяжёлой утраты. Люблю я горы Алтая; у этих гор бродил я ребёнком, там рос я и потом здесь же совершал я и свои странствия с евангелием и посохом в руках. Дорога́ мне эта страна моя родная: я понял её страдание и моим всегда сердечным желанием будет, чтобы нива жизни и здесь зацвела так же, как она цветёт там, вдали от неё, на св. Руси, чтобы эта пустыня заговорила, закипела жизнью, чтобы у тёмных людей открылись очи и исчезли слезы отчаяния и безнадёжности...

И мои пасомые также не оставались холодными ко мне: они вполне разделяли со мной мои чувства разлуки с ними и многие из них пришли и приехали ко мне принять от меня последнее благословение не только из ближних, но из самых дальних аилов. Наступило утро 5 июля. Восток горел багрянцем, яркие лучи которого тянулись высоко по чистому, голубому небу и незаметно и мягко, всё бледнея и бледнея тонули в лазури зенита, обливая кряжи гор всеми оттенками света.

Раздался благовест. Я хотел ещё помолиться с моими пасомыми в том храме, в котором я молился с ними слишком шесть лет. Когда я вышел только из дома, меня окружила густая толпа народа в несколько сот человек и все они громко высказывали мне своё сожаление о моём от езде от них. Во главе их стояли зайсан и демичи, нарочно также прибывшие за несколько вёрст, чтобы проводить меня. Во время Богослужения часто слышались громкие рыдания то там, то здесь среди окружающих меня. Молебен и я мог совершать лишь едва от прерывающегося голоса. Но всё это было ничто в сравнении с теми минутами, в которые ново-просвещённые мной христиане поднесли мне икону св. Великомученика и Целителя Пантелеймона, как знак своей признательности и любви ко мне. Эти минуты приносили такую грусть и печаль, меру которым указать трудно...

По окончании Богослужения, сопровождаемый благожеланиями и слезами своих духовных чад, я оставил Кебезень навсегда. Но и тут некоторые из Кебезенцев, вскочив за мной; уже на отходящий плот, заявили, что проводят меня до села Турачак, отстоящего от Кебезени в 50 вёрстах, с тем, чтобы помочь мне в случае; опасности на тех порогах и около горных скал, которые мне предстояло проплывать. Действительно указанные опасности были очень велики и я остаюсь бесконечно благодарным Кебезенцам за их содействие мне.

Когда плот наш уносил нас в неведомый и далёкий край, мерно покачиваясь на кипевших и бурливших волнах, то мы сквозь шум этих волн всё ещё продолжали слышать слова прощания заливавшего берег народа. Я смотрел на всех этих добрых людей и от всей души призывал на них благословение Божие. А дальше, мелькали перед нами то те, то другие близкие нам места: вот показалась и церковь... вот показался и тот дом, в котором мы жили и... вдруг ещё сильнее, ещё больнее что то замерло, застонало в груди, почувствовалось, что, как будто, что-то рвётся, исчезает, что то потеряно и более не найти его никогда.

До Турачака мы плыли довольно благополучно. Но то, что началось со следующего дня и продолжалось потом во всё время нашего плавания по реке Бие, на расстоянии целых 150 вёрст, не поддаётся уж никакому описанию. Нанятый нами из Кебезени вожак, исполняющий роль лоцмана и уверивший нас, что он знает своё дело хорошо, оказался, однако, совсем не таким и наш плот бросало из стороны в сторону, накидывая его то на береговые скалы, то на выдававшиеся из под воды утёсы. Удары эти до того были сильны, что под нами бревна прыгали как клавиши и некоторые из них совершенно вылетали из скреплявшей их рамы, так что их далеко уносило от нас. Мы с каждым часом ждали, что вот-вот наш плот совсем разобьётся и если мы спаслись от опасности, и даже смерти, то единственно только по милости Божией. При всём этом, к большему ещё нашему горю, нас на всём пути, почти постоянно поливало дождём. Промокшие и продрогшие мы не имели возможности, – да и нечем было, – защитить своё имущество, хотя и небольшое, а поэтому испортили некоторые свои вещи до того, что они потом оказались совершенно не годными к употреблению.

В Чолукоевский стан Бачатского отделения мы прибыли 24 июля. Местность здесь представляет равнину, пустынную и безлесную, окаймлённую лишь, на горизонте слабо волнистой линией. Чолукоевский стан, как миссионерский стан, со своим крещённым наполовину населением, может иметь великое значение в деле просвещения инородцев; но он слишком недавно возник и на столько не окреп, что пока и сам нуждается ещё в благоустройстве внутреннем и внешнем.

Странно, что инородцы Чолукоя, давно живя возле русских деревень и сёл, давно бы должны были сблизиться с русскими, улучшить свои нравы, образ жизни, а между тем они доселе остаются в состоянии невежества, дикости, даже не хотят, за немногими исключениями, усвоять ничего русского – подражать, например, в одежде, или образе жизни. Я не хочу упрекнуть этим моего предместника, упрекнуть в недостатке деятельности, – труды его не остались бесследными: до него инородцы нашего края были ещё хуже, но предполагаю, что виной всему этому служит слишком безучастное отношение к инородцам как самих русских, окружающих их, так и то, что язычники между инородцами всё ещё продолжают составлять преобладающий элемент в общественной жизни. На мои вопросы, почему русские или даже и те же инородцы, уже совсем обруселые, не хотят указать другим инородцам, находящимся в язычестве или едва только вышедшим из колыбели язычества, что бы они то или другое делали так, а не иначе, указать именно на хорошие стороны жизни, а от дурного отклонить их, – я обыкновенно получал такие ответы: «да они собаки, злодеи!.. Скажи-ка ему слово поперёк, да он непременно что-нибудь с тобой сделает: али коня у тебя решит, али скотину у тебя попортит», – и указывали на факты. Когда я говорил, что можно бы буянов привлечь к ответственности чеез посредство гражданской власти, то мне возражали, что и гражданская власть тут ничего не в силах сделать, да при этом привлечённый к ответственности опять-таки отомстит потом чем-нибудь. «Так, – рассказывали мне, – раз приехал в Больше-Бачатский улус акцизный и поймал там кое-кого с самосадкой²²⁷, и что же? Когда ямщик его обратно поехал домой, то инородцы Больше-Бачатского улуса дорогой так жестоко избили его за то, что он привозил к ним акцизного, что он остался еле жив, а потом сумели и лошадей его увести куда-то настолько ловко, что и костей их никто не мог найти. Вот они какие!» – прибавляли мне.

Что есть доля правды, если только не вся правда, в сказанном мне про инородцев русскими, я в этом и сам имел случай убедиться. Со дня моего приезда в Чолукоевский стан Бачатского отделения, мне неоднократно приходилось слышать, что жители этого стана, отличаясь крайне буйным характером, настолько дерзки, что позволяли себе подходить несколько раз с целью грабежа или к церкви, или же к дому миссионера. Слухи эти невольно заставляли меня чувствовать себя не спокойно, особенно ночью и во время моих отлучек, когда церкви и моему семейству могла угрожать без меня ещё бо́льшая опасность, а вместе с этим и желать, чтобы в Чолукое жил кто-нибудь, если не из русских, то из обруселых инородцев. Здесь до меня и жили два семейства обруселых инородцев. Но в первых числах октября месяца Чолукоевцы и, главным образом, из них язычники решились прогнать от себя и этих последних необходимых мне людей. Дерзость их при этом до того дошла, что они, собравшись густой толпой, с криком и шумом подошли к моему дому и заявили мне, что когда обруселые инородцы, защищаемые мной, не слушают их и не уходят от них в другое место, то они употребят в таком случае силу, и потому, несмотря на все мои увещания, чтобы они не прибегали к насилию, а обратились к начальству решить их дело, ворвались в дома́ упоминаемых обруселых инородцев, перепугали их жён и детей, перебили у них посуду и разломали чувалы в печах, выкрикивая, что то же самое будет всякому русскому, который посмеет селиться среди них. Всё это делалось около моего дома, на моих глазах, днём, нарочно, чтобы этим сильнее напугать меня. Не могу ли я после таких оскорблений ждать в будущем и себе насилия со стороны столь буйного народа?! Цель изгнания инородцами русских из Чолукоя, как мне передают и нужно догадываться, состоит в том, чтобы не было посторонних, не единоплеменных и не единодушных с ними свидетелей как их камланья, так приношения ими кровавых жертв и других языческих обрядов, запрещаемых мной, а также, быть может, готовящегося совершиться грабежа церкви или убийства меня. Обо всём этом мной было донесено в своё время земскому заседателю 2 участка, Кузнецкого округа г. Викторову, и только благодаря его живому и внимательному участию ко мне, я не изведал до настоящего времени от Чолукоевцев новых неприятностей.

Мне не хотелось верить, чтобы Чолукоевцы действительно были такими, какими они показали себя на первое время, но те фактические данные, которые я обрёл в Чолукоевском церковном архиве, убедили меня, что Чолукоевцы и до меня были не лучше, чем при мне. Так мой предместник неоднократно жаловался подлежащей власти на враждебное отношение к себе Чолукоевских инородцев. Потом земский заседатель 2 участка, Кузнецкого округа, писал Кузнецкому окружному исправнику от 16 ноября 1893 года за № 1124 между прочим следующее: «Нападения на миссионерские дома и церковь происходят (в Чолукое) частовременно и ныне производят таковые, как следует полагать, некрещенные инородцы, так как некрещённое население относится враждебно к миссионерству и его деятельности в распространении православия. В настоящее же время миссионерство не имеет никакой помощи и поддержки как со стороны инородческих властей, так и населения села Чолукоевекого, ибо управление инородческих управ сосредоточено в деревне Семёнушкиной, отстоящей от села Чолукоевского вёрстах в 7 и обращаться туда частовременно за оказавшем законного содействия, миссионерству не представляется возможным; в самом селе Чолукоевском есть только один полицейский десятский, от которого большой помощи миссионерству ожидать никогда нельзя, потому что один он, при несочувствии миссионерству большинства некрещёного населения села Чолукоевского, ничего сделать будет не в состоянии. Дерзкие выходки некрещённых инородцев, заключающиеся в ночных нападениях на миссионерские дома, повторяются всё чаще и чаще, хотя до сего времени и не имели особенных последствий, но в будущем виновники ночных нападений, пользуясь совершенной безнаказанностью их действий, могут зайти далее и причинить большой вред миссионерам или церкви».

В виду всего этого крайне желательно было бы, что бы в Чолукуевском селении не воспрещалось селиться, если уж не русским, то, по крайней мере, обруселым инородцам соседних с ним деревень, а вместе с этим перевести и резиденцию инородческих управ из деревни Семёнушкиной в село Чолукой.

Если только всё это случится, то тогда только, можно сказать, что Чолукоевский стан будет благоприятен для миссионерского служения, а иначе он долго будет не только сам худ, а ещё будет служить дурным образчиком для инородцев и других улусов Бачатского отделения.

В доказательство своих слов я представлю следующий факт. До сведения моего дошло, что инородец шаманского суеверия Маркел Мартин, проживающий в Шандинском улусе позволял себе не только камлать среди ново-просвещённых христиан и этим весьма вредно влиял на них и в особенности на их детей, как не успевших ещё утвердиться в вере и жизни христианской, а также и совращал юных чад св. Церкви в язычество, склоняя их к приношению кровавых жертв и идолопоклонству. Чтобы предохранить своих пасомых от вредного влияния Маркела Мартина, я 28 дня октября месяца, значит, после погрома в Чолукое, прибыл в улус Шандинский и здесь вполне нашёл всё то, о чём раньше слышал: сам Маркел Мартин камлал к соблазну всех Шандинских христиан, а потом некоторые крещённые инородцы сообщили мне, что и молва о совращении этим камом христиан в язычество тоже была справедлива. Оставив Шанду, я того же дня просил в деревне Семёнушкиной Телеутскую инородную управу защитить моих пасомых от кама Мартина, потому что он, как язычник, не хотел повиноваться мне лично. Согласно моей просьбе Телеутская Инородная Управа и послала в Шанду нарочным инородца Ефима Фёдорова Бадина вызвать к себе кама Маркела Мартина для сделания ему надлежащего внушения. Когда же посланный явился в Шанду, то там его заявление не только не приняли, а ещё угрожали ему некрещёные инородцы проучить его, что бы он вперёд не смел ездить к ним с подобными заявлениями. При этом один из сторонников кама Николай Александров Усков угрожал даже утопить Ефима Бадина в реке Бачат. Возвратившись обратно в деревню Семёнышкину, Ефим Бадин был вторично послан Телеутской Управой в Шанду за камом Мартином. Но на этот раз некрещенные инородцы встретили Ефима Бадина не только угрозами, а один из них Яков Иванов Минкин схватил его даже за грудь и сдернул с лошади, на которой тот сидел, чтобы его действительно проучить. Ефим Бадин, благодаря только своей силе, успел вырваться и бежал от Шандинцев, оставив тут и свою лошадь, которая потом оказалась у того же Якова Иванова Минкина.

Чолукоевский стан, сам по себе, при устранении в нём неблагоприятных условий для дела миссии, имеет все задатки, данные ему его основателями, как для дальнейшего его развития и благоустройства, так и для того, что бы из него, как из центра, разливался не только свет Христовой истины, но – и культурной жизни.

Тяжело, слишком тяжело бывает, когда миссионер вместо сердечного принятия проповедуемого им учения часто встречает самое ожесточённое против себя озлобление со стороны грубых язычников и много нужно ему самоотверженной любви к ближнему, что бы проходить нелёгкое его служение!

В Бачатском отделении я посетил следующие места, населённые инородцами: деревню Векову, улус Шандинский, деревню Семёнышкину, улус Больше-Бачатский, улус Чертинский, деревню Бабанакову, улус Урский, улус Каралдинский, улус Крутинский, улус Чалап, улус Тарабинский, улус Каменский, улус Осиновский и Куюковский улус. В некоторых из этих улусов и деревень мне приходилось бывать по делам службы настолько часто, что в одном и том же улусе или деревне я бывал по нескольку раз в одну неделю.

Ближайшая цель всех этих моих поездок состояла, за исключением исполнения духовных треб моих пасомых и проповеди Евангелия язычникам, и в том, что бы поближе познакомиться с инородческим вопросом в частном его отношении, именно: мне хотелось взглянуть попристальнее на духовный образ крещёного и некрещёного инородца, узнать – похож ли бывший язычник, а ныне носящий имя христианина, сколько-нибудь на более или менее доброго христианина, в каком духовном коснении продолжает находиться и тот его единоплеменник, который остаётся ещё во мраке шаманского суеверия. Имея в виду эту цель, я старался пользоваться всяким благоприятным случаем, чтобы войти в более или менее близкие сношения с крещёными и некрещёными инородцами; вступал с ними в разговоры, заглядывал в их семейную жизнь, насколько это было доступно для меня, не оставлял без внимания и явлений общественной их жизни; словом я старался вникать во всю их жизнь, чтобы усмотреть, каковы проявления их духовной жизни и насколько эти проявления соответствуют цели, положенной в основание деятельности Алтайской миссии, именно: воспитать инородцев в христианском духе и провести в их жизнь христианские начала.

Жаль только, что недостаток времени, вызванный независимыми от меня обстоятельствами, не дал мне возможности сообщить своим сведениям по этому предмету большую полноту и основательность. Но я надеюсь пополнить эти сведения в будущем, если на то будет воля Божия.

В минувшем году было сделано мною поездок в Кебезенском и Бачатском отделениях Алтайской миссии всего на 3.140 вёрст.

Идолопоклонников, обратившихся в лоно Св. Православной церкви было 36 человек.

Носилов К. Мои записки о жизни, обычаях и верованиях самоедов²²⁸ // Православный Благовестник. 1895 г. № 12, стр. 178–181

На другой день своего приезда в Обдорск, я сделал визит начальнику Обдорской духовной миссии.

Старый, но большой, поместительный дом, где жил о. настоятель, как и внутренность его, были немного запущены, как это бывает часто у лиц занятых не домашней обстановкой, а душевной; комната, куда меня проводил молодой прислужник, видимо, преданный от всей души своему хозяину, была завалена вся книгами. Они были: на столах, под столами, на окнах, на всей мебели, кажется, даже на всём полу, по стенам стояли громадные ящики с книгами и всё это обнаруживало необыкновенное богатство наших миссионерских изданий, изданий для простого народа, всех тех учреждений, которые в России заботятся о просвещении и образовании младшей братии.

Чтобы сесть потребовалось сбросить несколько книг, убрать чёрную, с бросившимися в глаза орденами, рясу и мы приступили к беседе.

Мой собеседник оказался образованным человеком, даже с высшим университетским образованием и, – что редко можно встретить среди духовенства, – был не из духовной семьи и, получив светское образование, готовился совсем к другой деятельности, но, прожив долго в столице, уже в зрелых годах почувствовал призвание к духовной миссионерской деятельности и сделался монашествующим миссионером.

Я из вежливости не стал касаться причин такой перемены убеждений и деятельности и мы перевели разговор на положение его паствы.

Он был человек горячего характера, принимал близко всё к сердцу и горько жаловался мне на отношения русского населения этого края к инородцам, обвиняя его во многом, что привело и приводит инородцев к разорению и упадку. Он любит обличать, любит постоянно упрекать в своих резких проповедях своих ближайших пасомых и они его очень недолюбливают за это. Но вместе с тем, он не добился и доверия ни самоедов, ни остяков, ни даже ближайших к главной квартире его миссии.

Что это была за причина, я не могу сказать, но я заметил – его избегали инородцы, хотя он старался их видать.

Два раза в долгую зиму он отправлялся в тундру вместе со своими псаломщиками и переводчиком.

В эти путешествия они брали нужные для треб принадлежности, запасались книжками душеполезного содержания, провизией, садились в вышеописанные экипажи в виде длинного ящика, впрягали в него по четыре оленя, порой и больше, глядя по дороге и по тяжести и направлялись: то в сторону гор, то в сторону тундры к востоку и на север, где стояли чумами в зимнее время самоеды.

Чтобы не искать тех по лесам и сколочкам, где они бродят и пасут стада в холодное время, они отправляли вперёд посла и тот предупреждал тех, к кому было по пути заехать.

Так как посланный был более предан последним и тоже пользовался как большинство жителей Обдорска от них, то он, предупреждая их, советовал убрать идолов, надеть кресты на шеи, повесить иконы и миссионерам только оставалось радоваться, что дело просвещения прочно в крае и исполнять больше обряды, чем учить тех, с кем они не были в состоянии говорить иначе, как через переводчика, который обыкновенно далеко неточен в переводах и часто действует в таких случаях в пользу и удовольствие тех, в ком он в данное время больше нуждается, покрывая неловкость положения самоедов и успокаивая, с другой стороны, миссию.

Видя такую фальшь, самообман, не имея сил и, быть может, желания бороться с обстоятельствами о. миссионер решил лучше меньше беспокоить дикарей и меньше стеснять и себя и их своими посещениями.

Он их называл добрым, отзывчивым, понятливым народом, но ещё настолько недоверчивым, мнительным, ещё настолько диким, упорным в шаманстве, что предоставлял всё времени, обстоятельствам, а не усилиям миссии, жалуясь при том на недостаток средств.

Но он любил больше тех, кто уже был христианином, хотя тоже бродил, как и самоеды. Он любил зырян и так как большинство из них были грамотны и читали по-славянски, хотя редкие могли читать хорошо по-русски и даже говорить, что зависит от того, что они учились в своих чумах, у стад оленей, по псалтырям и читали только их, то ему доставляло большое удовольствие говорить с ними, учить их, раздавать им книжки, на что они охотно шли. Это умный, любознательный, способный народ, хотя в то же время хитрый и ещё хуже эксплуатирующий в свою пользу инородцев, благодаря чему зыряне и составили себе порядочное благосостояние из стад рогатого оленя.

Ему казалось очень затруднительным делать разъезды по тундре, он был человек кабинета и, в оправдание себе, не так одобрял поездки, как этого можно было бы ожидать от настоящего, проникнутого делом, миссионера, хотя, по-видимому, это и было его призванием.

Он мало знал самоедов и почти ничего мне не сообщил нового: ни об их верованиях, ни об их обычаях, ни об их жизни.

Это на меня произвело тяжёлое впечатление, потому что я ожидал от него именно слышать о них, у него именно, как лица прямо заинтересованного ими по своему делу, узнать подробности их жизни, верований, обычаев, тем более, что он был образованный человек и сбросив сюртук и фрак нарочно, по его словам, надел рясу для этой высокой, святой деятельности.

Он чувствовал, что он ошибся в своих надеждах, что быть миссионером тяжёлый труд, что кроме образования надо ещё иметь что-то высшее, беззаветное, его поражала, убивала эта нищета, бедность, грязь, видимое недоверие, грубость, у него не хватило сил заинтересоваться глубже, проникнуться сожалением к этому народу, любовью, которая одна только в данном случае и может сделать чудеса.

И он вскоре оставил этот край и даже должен был оставить и священство.

(Продолжение следует).

(Из личных наблюдений)

– Усвоение черемисами татарского языка.

– Распространение между ними татарских легенд, песен и других произведений, а вместе с ними мусульманских понятий и верований.

Заимствования бытовой обстановки и костюма, сглаживая внешние племенные отличия, подготовляют почву для сближения черемис с татарами и предрасполагают их к восприятию и проявлений духовной деятельности магометан – языка, верований и обычаев. Язык не застрахован от внешних влияний; он так же, как и народ, не отличается устойчивостью; отражая в себе все изменения в судьбе народа, он подвергается быстрым и значительным переменам; и на языке восточных черемис могущественным образом сказалось влияние татарского языка; принятие новых звуков для новых понятий, усвоение фонетических и грамматических особенностей сближает черемисский язык с татарским до значительного сходства обоих языков. Не удивительно поэтому, что черемисы от мала до велика отлично говорят по-татарски. Дитя, с младенчества слыша от взрослых речь, пересыпанную татарскими словами, оборотами и образными выражениями, в одинаковой степени усваивает элементы обоих языков. Бессознательно заменяя в своей речи черемисские слова татарскими и наоборот, он свыкается с тем взглядом окружающих, что между обоими языками разница незначительна и несущественна. Таким образом, одна из самых важных и характерных особенностей всякой народности – язык – стирается и этим путём подготовляется полное слияние двух народностей.

Среди черемис Белебеевского, Мензелинского, Уфимского, частью и Бирского уу. (по течению рр. Белой и Таныпа) татарский язык давно уже завоевал полное право гражданства, стал общесемейным разговорным языком, т. е. черемисы утеряли одно из существенных условий своей народности – язык. Последствия усвоения черемисами татарского языка громадны; прежде всего оно способствует быстрому распространению среди них устных произведений татар – песен, сказок, легенд, стихов и проч. Так как магометане неизменно воспитываются в одних и тех же началах и все стороны своей жизни и духовной деятельности приурочивают к целям и правилам своей веры, то через устные их произведения естественно прививаются черемисам религиозные, нравственные и умственные представления магометан. Из видов устных произведений особенно широко распространены среди черемис татарские песни; пением их сопровождаются многие обряды, как напр., свадебные, похоронные, поминальные и проч. Не говоря о смешанных селениях, где татарские песни вошли в плоть и кровь черемис, увлечение татарскими песнями даже в таких местах, как указанные выше Кутеремская и Касевская вол., доходит до того, что черемисы свои народные песни нередко перекладывают и поют по-татарски. Особенной симпатией черемис пользуются такмаки – песни любовного, и ещё более скандалезного содержания, распеваемые черемисской молодёжью. На вопрос, почему черемисы поют татарские песни, когда у них есть свои собственные, всегда получается один ответ: «по-татарски петь легче и складнее». Что это, как не чистосердечное предпочтение чужого языка родному?

Языческая религия черемис состоит в обоготворении сил и явлений природы под формой духов и почитании предков. Черемисы не в состоянии дать ясного отчёта в своих верованиях, так как их религия не имеет точных и определённых положений. Выражая сущность своего религиозного сознания и верований обрядами и легендами, они одинаково относятся и к легендам и обрядам магометанской религии, так как последние, при своей простоте и несложности, в религиозные взгляды и убеждения черемис всё-таки вносят некоторую ясность и отчётливость. При посредстве магометанских легенд с именами Адама, Евы, Авраама, Юсупа (Иосифа), Мусы (Моисей), Айсы (Гайса, Иисус), Магомета черемисы усвоили многие магометанские представления; языческие понятия их переплелись и перепутались с магометанскими; языческие божества, как благодетельные, так и враждебные, стали заменяться магометанскими; место Азрена (по старо-черемисскому представлению младший брат Бога) занял магометанский Иблис (Эвлес); помощник Бога, исполнитель его поручений и предопределитель судьбы человека «Пуйршо Юмо» превратился в Азраила; место одного ангела, посылаемого человеку в день рождения для хранения и защиты от всего нечистого, заняли два ангела, наставляющие на добрые (он помещается на правом плече) и худые (на левом плече) дела; прежде «Кудурчо Юмо» (бог грома и молнии) чистым и священным огнём (молнией), исходящим из его рук, очищал воздух; ныне он им поражает злого шайтана; прежде падающие аэролиты свидетельствовали о прекращении земного существования человека; теперь Бог и добрые ангелы, стражи его величия, поражают мелких духов «джипов», дерзающих подслушивать беседы Бога с ангелами и пророками. Легенды широко распространены среди черемис; они большей частью представляют переделку, сообразно с духом и характером татар и башкир, магометанских сказаний с поучительной целью; они содержат в себе сведения из жизни Магомета и его потомков, возвышают личность основателя религии, рассказывают о святых и их подвигах. Легенды пользуются большим доверием черемис; на всякий житейский случай любой черемисин может привести 2–3 легенды и из фраз или слов он сделает нравственный вывод и приложение к жизни. Таким образом, легенды, предлагая черемисам уроки магометанского вероучения, заменяют основную книгу магометанства, Коран, сближая язычников с магометанами на почве религиозных взглядов и понятий, они способствуют совращению черемис в магометанство. Такую же роль играют так называемые «Муназяф» – духовные стихи, распространяющиеся главным образом из Средней Азии. Муназяф, как и легенды, содержание своё заимствуют из магометанских сказаний, житий святых и ветхозаветной истории. В этих стихах, распеваемых монотонным мотивом, решаются вопросы о происхождении мира, о первенстве и будущем господстве магометанской религии, об ожидаемых обновителях магометанства «маади, иначе магди», о борьбе с неверными, жалкой судьбе «кяфиров»; с победой и уничтожением всех немусульман правоверные стряхнут с себя настоящее горе, заживут новой, свободной жизнью. «Муназяф» всегда оканчивается призыванием правоверных к неуклонному следованию своей религии и прославлением Бога, и его пророка Магомета.

(Продолжение следует).

(Этнографический очерк)

Внешние формы, в которых обнаруживаются остатки язычества у крещёных татар, не особенно сложны и разнообразны. Главнейшее место между ними занимают так называемые «корманы» (курманы, хурманы) – кровавые и бескровные жертвы в честь различных киреметей²³¹. Корманы имеют различные названия, смотря по тому, что́ приносится в жертву.

Вот их перечень: 1) таук корман (жертвоприношение курицы), 2) сыир карман (жертв. коровы), 3) угез корман (жертв. быка), 4) сарык корман (жертв. овцы), 5) боламык или чук (кисель, болтушка из овсяной или другой какой-нибудь муки).

Время для совершения корманов в различных селениях избирается различное; даже в одном и том же селении корманы не всегда совершаются в определённое время. Животных или птиц, предназначенных в жертву, режут за околицей селения особые резаки, – они же и главные распорядители при жертвоприношениях; – жреческое достоинство их бывает по большей части наследственным. Режут они с молитвой и особыми обрядами. Молитва читается ими или мухаммеданская, по мухаммеданской форме и с начальными словами первой главы Корана, или – христианская и с крестным знамением. В прежние годы жрецы во многих селениях надевали на голову чалмы, по подобию мулл, которые также отправляют религиозные действия большей частью в чалме. Вообще нужно заметить, что при совершении корманов со стороны участников их обнаруживается не только двоеверие, но даже троеверие. Так, напр., пред вкушением жертвы почти все присутствующие на кормане молятся, но как молятся? Одна часть их молится пред иконами, которые выносятся для сей цели уже во многих селениях; другая часть молится, обратившись на юг, по обычаю мусульманскому; некоторые, наконец, в простоте своего сердца обращаются с молитвой к духам киреметным, в честь которых совершаются и самые жертвы.

Жертва обычно варится в котлах, но не вся: часть её сжигается на огне, или бросается в воду, в знак посвящения киремети. Кожа жертвенного животного продаётся и вырученные от продажи деньги идут большей частью в уплату за жертвенное животное²³². На месте совершения кормана присутствуют одинаково как мужчины, так и женщины и дети. В этом отношении крещёные татары отличаются от черемис и вотяков, у которых женщины не могут присутствовать при жертвоприношениях. Исключение составляет только один корман – «баламык», который, наоборот, совершается одними лишь женщинами и девушками.

Кроме корманов среди почти всех крещёных татар совершается ещё один обряд, называемый шейлыком. Обряд этот, можно думать, также есть остаток древнего язычества. Сущность его состоит в следующем. Ранней весной (большей частью в один из пасхальных дней, особенно в понедельник), ещё до посева яровых полей все жители известного селения собираются на улицу, куда несут с собой различные припасы: хлеб, яйца, сметану, творог, мёд и т. п. Всё это складывается в одно место на землю пред нарочито по сему случаю принесённой иконой и затем, после молитвы, тут же на месте съедается.

В дополнение к этим общим сведениям о корманах общественных, считаем не лишним представить здесь подробное описание хотя одного из них – именно таук кормана (жертв. курицы). Описание делаем по личным наблюдениям, так как нам удалось самим видеть этот корман в деревне Машляках, Мамадышск. уезда. Я отправился в эту деревню в день кормана заблаговременно, чтобы видеть и ознакомиться не только с главной церемонией таук кормана, но и с подготовительными её действиями. При входе в деревню, где имел быть корман, мне встретилась толпа ребятишек – крещёных татарчат, стоявшая возле одного крещенина, лет 50. В руках у последнего был большой нож. Это был резак-жрец; он уже был готов приступить к началу своего священнодействия и ожидал, когда к нему будут сносить куриц. Скоро было принесено девушками несколько куриц (около 25); тогда все отправились за селение, в поле. Ноги у куриц были связаны²³³. Перед тем, как резать, жрец-резак прочитал (про себя) краткую молитву, обратившись не на восток, а к югу и затем, перекрестившись по-православному, начал своё дело, причём головы и ноги первых трёх куриц он совершенно отделил от их туловищ и зарыл тут же, в земле, в небольшой ямке, которая была выкопана им для сей цели ножом. На мой вопрос, для чего это сделано, он ответил, что голова и ноги курицы зарываются в честь земли, чтобы она была милостивой и щедрой к народу, давала ему обильный урожай. Зарезанных куриц тотчас относили к ручью, где имел быть самый корман. Здесь собрались в свою очередь несколько девушек, женщин и старух, которые должна были ощипать и вычистить жертвенных куриц. Когда все курицы были готовы, то одна из главных распорядительниц, – она же была и наиболее почётной в том селении женщиной, – сделала несколько поклонов по мухаммеданскому обычаю, обратившись лицом к югу, и затем собрав в одно место пух, перья и внутренности куриц, бросила всё это в ручей, что было знаком жертвы в честь киремети от лица жителей селения, участвовавших в кормане. В то же время из каждого дома несли сюда кто, что и сколько мог: яйца, молоко, различную крупу и муку. Все эти припасы складывались в один громадный котёл, и из этой смеси получилась какая-то кашица или болтушка. Рядом с этим котлом был установлен другой котёл такой же величины, в который были положены одни только выпотрошенные курицы. Всем этим делом занимались одни женщины и преимущественно старухи; но им помогали и маленькие девочки. Что касается мужчин, то всё время, пока приготовлялась жертва, они не присутствовали здесь: их позвали на корман тогда уже, когда всё было готово для еды.

Когда всё поспело, женщины-распорядительницы вынули из котлов несколько частей и разложили их на блюдах, поставленных на земле, пред иконой, заранее принесённой сюда из одного дома. После этого все распорядительницы – их было семь – стали в ряд пред иконой же, взяли в свои руки приготовленные блюда с жертвенным мясом и кашицей и начали про себя молиться. Так как их руки были заняты, то они, при чтении молитв, делали только поклоны пред иконой, без изображения на себе крестного знамения. Молились в это время и все присутствовавшие, обратившись в разные стороны – кто на восток, кто на запад, кто на юг. Помолившись, все стали рассаживаться на земле отдельными партиями, человек по 6–10, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами; дети составляли свои особые кружки. Некоторые из молодых парней, впрочем, вопреки церемониальному этикету, успели втереться в девичьи партии. Замечательно, что в ядении кормана принимали участие один татарин-магометанин и один русский. Обычно татары и тем более русские в корманах не участвуют. Когда все разместились, то сели на земле же пред теми блюдами, которые стояли пред иконой и распорядительницы и начали благоговейно есть из них. Другие в это время пока не ели: они ожидали, когда те кончат еду. Когда последние кончили (ели они, впрочем, недолго), то начали после них есть и все остальные. Кушанье раздавали всем старухи – распорядительницы. После еды все разошлись по домам. Весь таук – корман со всеми его приготовительными действиями продолжался не менее 4–5 часов.

Как уже было замечено выше, не все русские совершенно индифферентно относятся к киреметям: многие из них разделяют суеверные представления инородцев о силе и могущественном влиянии киреметей на жизнь людей, животных и вообще всей природы. Так нам не редко приходилось слышать из уст самих же русских рассказы о том, как киремети посылали на людей те или другие бедствия в виде различных болезней большей частью неизлечимых. Подобные рассказы передавались ими с полнейшим убеждением в истинности того, что придумывает народная фантазия под влиянием суеверных представлений. Но при всём этом ни один из русских никогда не решается сознательно чествовать киреметей принесением им жертв – корманов, по примеру инородцев. Все русские совершение корманов в честь киреметей считают величайшим преступлением против Бога; считают за большой грех даже подойти к месту совершения корманов и посмотреть, ради простого любопытства, что там делается. Вот характерные для данного случая слова одной 70-летней женщины русской. На мой вопрос: «бывала ли она на крещенских корманах», – она отвечала: «Я во всю жизнь не видала корманов и близко не подходила к ним. Не люблю и духа их. Избави меня Боже, чтобы быть на корманах»... Более молодые из русских в настоящее время похаживают иногда на карманы, но только ради любопытства. То же делают и татары – мухаммедане, соседи крещёных татар, которые несмотря на то, что не разделяют веры инородцев в киреметей, однако же, не считают для себя грехом посмотреть на корманы и даже принять участие иногда в жертвенной трапезе, в случае согласия на это со стороны крещёных.

Что касается отношений к корманам со стороны нашего духовенства, то они не везде одинаковы. Некоторые из священников, понимая, что корманы суть результат известных верований инородцев и будучи вместе с тем убеждены, что до тех пор, пока эти верования будут жить в народе, будут существовать вместе с ними и корманы, стараются через религиозное воспитание народа изменить самые верования в киреметей, рассчитывая, что тогда сами собой прекратятся и корманы. Поэтому они не принимают никаких внешних мер против корманов. Другие напротив, считают возможным истребить прежде всего самые корманы, – хотя бы и насильственным образом, – думая, что тогда уничтожится и самая вера в киремети. Такие священники волей-неволей бывают поставлены в неприятную в их положении необходимость иногда разгонять насильно инородцев, когда последние сходятся в известных местах для совершения корманов.

Лишним считаем обсуждать здесь, какой из двух указанных способов воздействия на крещёных татар в целях уничтожения их корманов и их веры в киреметей есть наилучший. Заметим только, что насильственные меры в настоящем случае не достигают своей цели. Заметим также, что и сам великий педагог – миссионер инородцев Н.И. Ильминский, когда дело касалось уничтожения корманов, был всегда против насильственных мер.

Кроме общественных корманов у крещёных татар есть ещё и частные или домашние корманы, которые, впрочем, в настоящее время почти уже выходят из употребления. Эти частные корманы или жертвоприношения называются у них (молитва). Совершаются они дома, в кругу лишь одних домашних. К числу этих жертвоприношений относятся: каз (гусь) кляу и тякя (баран) кляу. Как показывают эти названия, для жертвоприношений употребляются здесь гусь или баран. Цель этих жертвоприношений – умилостивление, или благодарность различным домашним духам – домовым. Если желали отвратить какую-нибудь беду и снискать милости духа абзарного (абзар – хлев), т. е. заботящегося о домашнем скоте, то в таком случае приносили ему жертву – барана, которого резали не в доме, а в конюшне, или на дворе. Означенным же духам приносили ещё в жертву: деньги, кусочки холстины, обрывки ниток и т. п. Всё это, будучи раз посвящено домашним духам, сохранялось потом в каком-нибудь глухом, потаённом месте, напр., на подволоке. В настоящее время и эти жертвы почти вышли из употребления, как вышел и другой обряд, религиозного же характера – короч кыстырыу (вкладывание стали в щели дома или других каких-либо строений для отогнания злых духов)²³⁴.

(Продолжение следует).

В «Журнале Русского Общества Охранения Народного Здравия» помещено интересное сообщение д-ра Почтарева о причинах вымирания инородцев северо-западной Сибири. В 1893 году, по обязанностям службы, автор посетил северную окраину Тобольской губ. Здесь он успел убедиться в том, что, – говоря словами г. Почтарева, – «преступно (ради каких-либо соображений) далее откладывать освещение того мрака, который покрывает этот край: давно уже наступила пора вмешаться в быт инородцев как людям науки, так и правительству, потому что вопросы эти не филантропические, а чисто экономические, имеющие общегосударственное значение».

Г. Почтарёв – не первый указывает на печальные явления сибирского севера: на хищническое расточение «кулаками» естественных богатств края и крайнюю нищету и закалённость инородцев. «Обращаясь к быту инородцев и их стране, – говорит автор – поражаешься богатством её, а равно и бедностью обладателей этой территории, – скудость и жалкое, хуже скотского существование их поистине ужасно! Рядом с этим лица, пользующиеся трудом инородца и эксплуатирующие его невежество, доверчивость, пользуются прекрасным здоровьем и быстро наживают капиталы, не прикладывая для этого ни труда, ни ума». Но не то же ли подмечено и другими наблюдателями процесса «угасания» или «вымирания» племён севера? Автор сам приводит немало любопытных сообщений из местной печати и из специальных исследований. Яркую характеристику отношений между «дикарями» и их просветителями даёт, напр., проф. Якобий в интересной выдержке, взятой г. Почтарёвым. То, что наблюдал последний, происходит не в одних посещённых им местностях: это – общее явление, которое повторяется всякий раз, когда инородческое племя, в детской фазе своего культурного развития, сталкивается с беззастенчивыми дельцами – выходцами из более культурных стран. «Пользуясь детской фазой инородческого племени, эти выходцы (авантюристы, торговцы, промышленники, компании и пр.) разоряют инородческую страну нерасчётливыми, невыгодными для государства, „хищническими“ приёмами эксплуатации природных богатств её, – пушных зверей, рыбы, водяных и лесных птиц, пастбищ, лесов и пр. С той же исключительно рыночной точки зрения эти выходцы относятся и к инородческому племени и видят в нём только одну из составных частей местной фауны. В более суровые периоды культуры инородцев убивали и отравляли, как вредных опасных зверей, истощали в непосильных работах, жгли на кострах и проч.; в более мирные времена их опаивают водкой, обманывают на ценах купли и настолько же на ценах продажи, напр., три солдатские медные пуговицы, как украшение для костюма самоедки, продаются ей за 30 к, но при этом пушной товар, поступающий в уплату за эти пуговицы, так обесценивается, что кулак наживает на них 6–7 рублей. Обманывают фальшивым весом и фальшивыми мерами, разоряют недобросовестным кредитом, заставляя платить сомнительные долги их отцов, пользуясь их „простотой“, и презирают их за эту „простоту“, захватывают их земли и рыболовные и звероловные места, вытравливают их пастбища и т. д.; всё это при системе безучастия местных властей и культурных людей. Эти дела и эта система, – говорит далее проф. Якобий, – всегда возмущали совесть лучших людей своего времени, но их голоса не находили отклика у людей „практических“ и разорение продолжается, нанося неисчислимый вред; инородцы исчезают или развращаются – и становятся, по закону ренегатных форм, притеснителями родичей; хищнические приёмы пришлых людей разоряют страну потому, что, по идеалам рынка, чужого добра не жалеют, – и, в довершение всего, сами деятели угасания и их попустители свыкаются с режимом беззакония, теряют культурный образ, их дела переходят в обычай, закрепляются примером в детях и понемногу в стране теряется вера в культурную миссию государства. С точки зрения охранения народного здравия, такое „угасание“ инородческого племени есть, бесспорно, народное бедствие в его высшей хронической форме; с точки зрения закона и юстиции, это – уголовное дело большой важности».

Наблюдения г. Почтарёва служат только иллюстрацией этих слов. Автор лично ознакомился с жизнью инородцев на рыбных промыслах. Один из главных предметов вывоза из северной части Тобольской губернии, – рассказывает он, – рыба, ловом которой занято более 5 тыс. человек. Рабочие на рыбных промыслах, по преимуществу – остяки, находятся в самой высокой степени зависимости от своих хозяев: это, можно сказать, «настоящие рабы прасола, круглый год работающие на него за ничтожный свой долг и возможность постоянного кредита, без которого они существовать не могут». Есть несколько форм найма инородцев, – но в основе всех их лежит отработка долга: труд иных из инородцев («рабочие») оценивается прямо на деньги, причём вся заработная плата идёт на погашение старого долга; в других случаях хозяин за известную плату даёт своим инородцам-должникам («половинщики») невод, под условием, что половина улова идёт в его пользу, а остальное должно быть сдано ему же по назначенной им цене; есть среди инородцев, промышляющих рыбной ловлей, – «сдатчики», которые обязаны представлять весь свой улов кредитору – тоже по определённой цене; наконец, самый интересный для характеристики взаимных отношений инородцев и торговцев разряд составляют «вотчинники», т. е. владельцы рыболовного угодья, эксплуатируемого прасолом. Даже будучи таким владельцем, инородец не выходит из положения «закабалённого подневольного рабочего», не могущего выбиться из сетей кредитора. «Для того, чтобы ни одной минуты, – пишет г. Почтарёв, – не прерывать этого „perpetuum mobile“ отработки старого долга и производства новой задолженности, рыбопромышленник в Тобольске нагружает паузки различными предметами потребления инородцев»... В мае месяце начинается лов, начинается и торговля заботливо доставляемыми к тому же времени «инородческими» товарами: «сдатчики», «половинщики» и прочие разряды рыболовов каждый день несут свою добычу приказчику своего кредитора и получают кредит в наскоро устроенном магазине. К концу сезона производится расчёт: «прасол берёт книгу, по ней подсчитывает, сколько ему был должен рабочий, сколько он вновь задолжал во время рыболовного сезона, – обыкновенно получается солидная цифра, так как всё забранное ценится по произволу; затем считается, сколько сдано рабочим рыбы, оценённой тоже прасолом; и при сравнении долга с выработанной суммой обыкновенно в результате рабочий не только не получает ничего, но ещё остаётся должником. Между тем ему завтра же нужно на что-нибудь питаться, для себя же лично работать уже поздно, да и нечем, ибо снасти все рыбопромышленника и им увозятся с собой. Но прасол великодушен; он, прочитав должное наставление о дикости и лености, ссужает его малой толикой негодных припасов и берёт с него обязательство на будущий сезон вновь явиться на работу, что свято и исполняется», впрочем, бывает и так, что, «как ни ведёт свою „бухгалтерию“ прасол, а всё же инородцу приходится что-нибудь с него получить». Тогда припоминается старый долг умершего отца инородца тому же прасолу – и расчёт заканчивается по-прежнему закабалением «дикаря» и на следующий год.

Всё сказанное, – прибавляет г. Почтарёв, – «единогласно, слово в слово, подтверждается как инородцами, так и русскими». При том надо иметь в виду, что участь инородцев, занимающихся добычей зверя, по показаниям компетентных людей, не лучше описанного положения рыболовов. Обесценение инородческого труда – вот в чём, по мнению г. Почтарёва, «кроется сущность задолженности и непроходимой нищеты инородца», вот в чём причина его быстрого «угасания», грозящего «в недалёком будущем превратить наш богатый северный край в безлюдную тундру».

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

8 день мая в селе Ишаках, Козмодемьянского уезда Каванской епархии, ознаменовался событием, которое надолго останется памятным для здешних чуваш. В этот день Ишаковские прихожане и много посторонних богомольцев встретили здесь св. икону Знамения Божией Матери, присланную в дар и благословение церкви села Ишак высокопреосвященнейшим Владимиром, архиепископом Казанским и Свияжским, в память посещения им этого села и освящения нового храма 15 и 16 июня прошлого 1894 года²³⁶.

16 числа июня прошлого года, когда местным священником, о. благочинным А.И. Добросмысловым была произнесена благодарственная речь владыке и поднесена от имени причта и прихожан икона Спасителя, владыка в ответ на речь о. Добросмыслова произнёс следующее: «о. Афанасий! Благодарю вас за сие приношение. Но не мне бы получить от вас сей священный дар, а я должен бы поднести вам таковой. И я постараюсь, по милости Божией, не остаться в долгу».

И действительно владыка не замедлил исполнить своё обещание. В декабре месяце того же года он дал знать Ишаковскому причту, что обещанная им икона уже совсем готова и что для перенесения её он назначает 8 число мая, так как в это время в селе Ишаках, по случаю престольного праздника 9 мая во имя св. Николая Мирликийского чудотворца, много собирается богомольцев чуваш, при чём владыкой были преподаны причту нужные наставления и указания относительно того, как должна быть устроена встреча этой иконе. Обо всём заблаговременно было сообщено прихожанам, которые глубоко были тронуты и обрадованы этим известием.

Согласно заранее сделанному распоряжению, 6 числа мая священник села Ишак Даниил Филимонов явился к его высокопреосвященству и принял от него св. икону, и в тот же день вечером, напутствуемый архипастырским благословением, выехал из Казани с св. иконой на пароходе «Кашин», на котором и приехал в г. Чебоксары 7 числа около 10 час. утра. Здесь священный дар владыки был встречен крестным ходом из собора и духовенством во главе с уездным протоиереем; тут же находились и Ишаковские прихожане, пришедшие сюда для встречи и принятия иконы с парохода. По совершении в градском соборе молебствия Знамению Божией Матери в присутствии собравшихся горожан, Ишаковские прихожане св. икону понесли из Чебоксар по указанному пути чрез разные чувашские деревни, и вечером того же дня принесли её в село Янгильдино, отстоящее от Ишак в 10 вёрстах, где она и была оставлена в храме до следующего дня.

На другой день, 8 мая, св. икона Владычицы вышла из села Янгильдина в первом часу дня и направилась к Ишакам. Приблизительно в то же самое время на Ишаковской колокольне начался благовест, возвещавший народу что святыня близка к месту своего назначения, т. е. к нашему селу. Ровно в 2 часа пополудни двинулся из церкви крестный ход на встречу иконы Царицы Небесной, в сопровождении прихожан и громадной толпы богомольцев – русских и инородцев, собравшихся сюда из разных отдалённых мест, в количестве не менее 5 тысяч человек, и встретил святыню за 3 версты от села. На месте сретения была совершена краткая лития, после чего крестный ход вместе с новоприбывшей иконой двинулся обратно по направлению к Ишакам.

В крестном ходе участвовал местный причт при предстоятельстве о. благочинного, священника Добросмыслова; церковные песнопения исполнял хор учеников Ишаковской Миссионерской школы на славянском и чувашском языках. Эта торжественная встреча св. иконы и стройное пение молитв на родном языке произвели на тёмных, но религиозных чуваш необыкновенно глубокое впечатление, коего мы не можем изобразить и передать на словах и сотой доли. Многие женщины от религиозного умиления и восторга плакали.

По принесении в церковь икона была поставлена в особой киоте, нарочито приготовленной для этого по распоряжению самого владыки, а потом началось служение молебнов Владычице, по желанию богомольцев.

Сей драгоценнейший и священный дар от высокопреосвященнейшего Владимира икона Знамения Божией Матери написана художественно на кипарисной дске по золото-чеканному фону и вообще вся работа исполнена в высшей степени изящно. Местные прихожане, а также и приходящие богомольцы будут особенно чтить эту святыню, как благословение своего благостного архипастыря.

(Письмо в редакцию «Православного Благовестника» Ст. Саркан, Семиреченской области. 19 апр. 1895 г.)

Миссия в станице Сарканской Семиреченской области была открыта в 1869 году для обращения в православие калмыков, прибежавших в Семиречье из Китая во время дунганской резни. Благодаря заботам г. губернатора Колпаковского, трудам и усердию о. миссионера Покровского, калмыки скоро приняли православие, поселились в Саркане и, при занятии хлебопашеством и огородничеством, стали постепенно утверждаться в православной вере. Для них было открыто две школы: мужская и женская, которые посещались всеми детьми школьного возраста. И если, бы деятельность миссии продолжалась с тем усердием и знанием дела, как при о. Покровском, то Сарканские калмыки в настоящее время были бы вполне православными. К несчастью, с уходом из Саркана о. Покровского, миссионерское дело в Саркане остановилось: новый состав миссии часто случайного назначения – не обращал внимания на калмыков, да и не был к этому подготовлен; а между тем русские казаки, населяющие Саркан, стали обижать калмыков, к тому ещё явилось подстрекательство со стороны китайских властей и вот в 1885 году две трети крещёных калмыков, собрав все свои пожитки, под предлогом перекочёвки на пашни, убежали обратно в Китай. Осталось самых бедных до 290 душ обоего пола. Миссионерские школы закрыли. В министерском же училище, где преподавание идёт на непонятном для калмыков языке, они не стали учиться. В прошлом году при 25 детях школьного возраста училось только 10 человек.

С уходом калмыков в Китай и задача миссии изменилась: миссия, должна была главным образом обратить свою деятельность на распространение православной веры среди киргиз, кочующих по обширной степи Семиречья. Но что могла сделать эта миссия, состоящая из одного священника, который не знал ни языка, ни веры, ни обычаев киргиз, и его помощника, который не имел никакого образования? И действительно за последние 15 лет – если и обратилось несколько киргиз в православие, то это было явлением чисто случайным, которое встречается чуть ли не в каждом селе Семиречья.

Преосвященнейший Григорий, по занятии Туркестанской кафедры, обратил внимание на Сарканскую миссию и нашёл её не отвечающей своим целям, почему и пригласил сюда, миссионера со специальной подготовкой, получившего образование, кроме общего, на курсах при Казанской духовной академии. С приездом в Саркан нового миссионера дело обращения киргиз в православие заметно усиливается, особенно в бедном классе: так с 1 января по 5 апреля с. г. уже окрещено 4 человека, но желающих креститься являлось к миссионеру 8 человек. И четверо из них потеряны для церкви Божией по следующим причинам: двое на третий день отказались от своего намерения, благодаря угрозам родственников, одна киргизка прожила у миссионера 14 дней и уже достаточно поняла учение и молитвы христианские, но была схвачена и увезена в степь, где, как выражаются киргизы, выбили из неё всё христианство. То же самое сделали киргизы и с крещёной уже киргизкой: схватили её, увезли в степь и, вероятно, также выколотили всё христианство.

Конечно, при такой дерзости и возмутительном самоуправстве киргиз-язычников трудно распространяться свету Христова Евангелия среди киргиз.

Между тем, если бы нарезали земли для ново-крещёных в Саркане и если самоуправство киргиз было ограничено, то Сарканская миссия просвещала бы, без сомнения, целые семейства и даже десятки киргизских семейств.

26 апреля будущего 1896 г. исполняется 500-летие со времени кончины св. Стефана Пермского († 26 апреля 1396 г.), просветившего светом Христова учения страну Пермскую. В XIV в, когда жил св. Стефан, под именем Перми, населённой зырянами, разумелись уезды Сольвычегодский, Яренский и Усть-Сысольский в нынешней Вологодской губернии, и апостольская деятельность св. Стефана, епископа Перми, происходила по рекам Вычегды и Сысоле, в пределах Вологодской губернии. В XIV стол. средоточием вычегодско-сысольских зырян был Уст-Вым, а в XIX стол. таким средоточием является гор. Усть-Сысольск, где находятся и городское училище, и женская прогимназия, и духовное уездное училище; здесь же строится и храм во имя св. Стефана, епископа Перми, просветителя вычегодско-сысольских зырян.

17 июня возвратилась в Одессу в полном составе абиссинская экспедиция с г. Леонтьевым во главе. Вместе с ней прибыло и посольство негуса Менелика, состоящее из чрезвычайного посла принца Дамто, генерала Генемье, принца Беляйо, епископа Габро-Акзиявер и пяти человек свиты. Цель посольства – представиться Государю Императору и возложить венок на могилу Императора Александра III. Посольство везёт много дорогих подарков Государю и Государыне, а также грамоты. Экспедиция собрала богатые коллекции фауны и флоры и сделала новые наблюдения и исследования в Данакильской пустыне. Посольство встречено здесь с большим почётом местным высшим духовенством и администрацией. Оно выехало уже вместе с экспедицией в Петербург.

(Нов. Время).

Маньчжур, проживающий в селении Ильинском (за Зеей на р. Диму) Тун-чун-лии 21 марта просвещён св. крещением, с наречением имени Михаил, в честь св. Архистратига Михаила. Ему в настоящее время 22 года от роду. Этот маньчжур явился в селение Ильинское в августе месяце прошедшего 1894 г. и в скором времени изъявил желание присоединиться к св. православной церкви через св. крещение. С тех пор местный священник К. Серговский начал оглашать его в истинах св. православной веры. С великим усердием и любовью он слушал учение о православной вере. Постоянно посещал храм Божий и вообще отличался большим усердием к молитве, так что его усердию удивлялись все, знавшие его. Несколько раз Тун-чун-лии просил священника поспешить совершением над ним крещения. Но тот, испытывая искренность его желания, отлагал время крещения и только, когда окончательно убедился в искренности его желания присоединиться к св. православной церкви, решил крестить его 25 марта. Но он 18 марта сильно захворал и начал с плачем просить крестить его, боясь как бы ему не умереть без св. крещения. Поэтому над ним и совершено таинство св. крещения 21 марта. Между прочим маньчжур Тун-чун-лии до своей болезни посещал Ильинскую церковно-приходскую школу, где выучился в скором времени читать и писать по-русски.

(Камч. епарх. вед. № 6, 1895 г.).

Переносное жильё киргиза составляет юрта или кибитка. Она состоит из остова или решётки, делающейся из тонких жердей или дранок, связываемых ремешками, так чтобы их можно было растягивать и складывать. Такая решётка расставляется в виде круга около 2-х саженей в диаметре; на неё кладётся такой же величины деревянный обруч, в средине которого вставляется меньший обруч (аршина 1,5 в диаметре), образующий отверстие для дыма и света. Оба обруча соединяются несколько согнутыми жердями, так что из всего образуется немного выпуклая крыша с упомянутым отверстием посередине. Бока и крыша обтягиваются кошмой (войлоком) в большинстве случаев серого цвета. Верхушка закрывается особой кошмой (которая откидывается когда нужно), равно как и дверь. Вся кибитка снаружи по решётке, для скрепления обтягивается в разных местах широкой шерстяной тесьмой. Пол в кибитке покрывается также кошмами, которые кроме того покрываются ещё иногда коврами и одеялами. Мебель составляют сундуки. Посреди разводится огонь и варится пища в большом котле, вешаемом на треноге, либо на верхнем обруче кибитки. Установка кибитки, при навыке киргизских женщин, продолжается около четверти часа. На зиму кибитка обставляется камышовыми стенками, для того чтобы препятствовать прониканию холода из-под низа кибитки.

Отчёт Алтайской миссии Томской епархии за 1894 год 77–82

(Окончание)

«...камланья. Иван Чоско всем говорил о своём видении, но его не послушали, и даже ещё смеялись над ним. Наконец, гнев Божий обрушился над нашими инородцами; появилась страшная тифозная горячка; инородцы вымирали, как мухи. Эта кара Божия вразумительно подействовала на наших инородцев. Тут они вспомнили, что им говорено было касательно камланья, вспомнили и предостережение Ивана Чоско. Прежде при всяких болезнях они камлали, а теперь камлать бросили и всякий раз, как кто захворает, прежде всего посылают за священником для напутствования больного и для служения молебна за болящего. Дай Бог, чтобы инородцы наши помнили это вразумление Божие и не впадали в прежние грехи призывания злых духов, не хромали на обе ноги, а служили одному истинному Богу».

Мис. записка Мрасск. миссии

Кроме камланья среди мрасских ново-крещёных есть и другие суеверия, общие, впрочем, почти всем алтайцам. Таковы, напр., суеверный страх перед покойником, обычай пьянствовать когда кто умирает, обычай при этом закладывать в щели юрты деньги, чтобы задобрить смерть, и чтобы она более не приходила в юрту и пр... Упорно также держатся среди Мрасских ново-крещёных и другие обычаи, несовместимые с чистотой христианской жизни. Таков, напр., обычай есть конину. Начальник миссий при личном посещении Мрасского отделения долго беседовал с ново-крещёными об этом обычае, указывая главным образом на нравственную неодобрительность его. Большинство слушателей чистосердечно и откровенно сознались, что они поступают нехорошо, умерщвляя для пищи животных, которые служат им весь свой век работой. Но все ссылались при этом на свою бедность, которая вынуждает их так поступать. Нужно ещё сказать, что среди ново-крещёных Мрасского и смежного ему Кондомского отделений замечено также было начальником миссии сравнительно слабое усвоение положительных христианских истин. Это же было замечено и среди ново-крещёных Чуйского отделения. Причиной недостаточного усвоения последними христианства служит отсутствие в названном отделении в течение нескольких лет местного миссионера Местность Чуйского отд. слишком сурова, чтобы сразу возможно было найти человека и желающего, и способного служить здесь. Особый миссионер определён в Чуйское отделение только осенью нынешнего года.

Начальник миссии в летнюю поездку обозрел отделения: Улалинское, Мыютинское, Онгудайское, Чуйское, Чолышманское, Кебезенское, Макарьевское, Кондомское, и Мрасское. Зимой была совершена им поездка в Улалинское (вторично; и Чемальское отделения. Киргизскую миссию посетил лично сам преосвященный архипастырь Томский. При обозрении миссии начальник испытывал ново-крещёных в знании молитв и усвоении истин Христовой веры, и сам беседовал с ними об этих предметах; беседовал также и с собиравшимися язычниками. В продолжение поездки в разных местах изъявили желание принять св. крещение до 35 язычников. Здесь между прочим пришлось быть свидетелем той внутренней борьбы, которую переживает язычник при переходе в христианство. Один влиятельный язычник в Кош-Агаче ещё прежде обнаруживавший склонность к принятию христианства, когда ему предложено было начальником св. крещение, никак не мог сразу победить внутренней борьбы и дать решительное согласие. Только тогда, когда начальник оставил Кош-Агач, отъехал один станок, и пришло время уже садиться на коня и окончательно распроститься с провожавшими его жителями Кош-Агача, упомянутый язычник изъявил решительное согласие креститься, да и то не сам лично, а через другое лицо.

При обозрении миссии начальником обращено было также внимание на меры, какими возможно было бы успешнее воздействовать на язычников, особенно в тех местностях, где они оказываются наиболее упорными. Опыт достаточно показал, как трудно ожидать, чтобы настоящее поколение закоснелых язычников приняло христианство; нужно следов., по крайней мере подготовить к христианству наступающее поколение. Начальником миссии предложено было оо. миссионерам обратить своё внимание на юных, ещё не утвердившихся в язычестве, детей. В опыте миссии известны случаи заявления о желании креститься со стороны 10–12 летних детей, в то время как родители их продолжали оставаться ещё язычниками. Нам лично известен в этом отношении один недавний случай. Во время своего посещения Онгудая прошедший год, мы встретили здесь мальчугана лет 12-ти, который, убежав тайком от своих родителей и родственников язычников, заявил о своём непременном желании креститься. Удивляясь такому, выходящему из ряда обыкновенных, случаю, мы долго и неоднократно испытывали ребёнка в том, кто ему присоветовал бежать от родных и креститься; но на всё получали один неизменный ответ, что ему никто этого не советовал; что он назад тому года два, т. е. будучи ещё 9–10 летним ребёнком, слышал как-то проповедь миссионера, и вот задумал после того креститься, каковое намерение и желает теперь исполнить²³⁷. Заштатный миссионер Мих. Чевалков в своей автобиографии рассказывает, что обстоятельство, приведшее его к христианству было подобное указанному. Приведённые факты как нельзя лучше свидетельствуют, сколь плодотворную почву для христианства может представлять юное языческое поколение алтайцев. Миссия же обладает достаточными средствами для воздействия на подрастающее поколение язычников. Эти средства заключаются в лице учителей миссионерских школ, рассеянным по всем важнейшим пунктам крещёного и некрещёного Алтая. Учитель имеет бесчисленное множество случаев встречаться с детьми алтайцев и всегда как бы между делом может сказать ребёнку-язычнику доброе слово истины. Это доброе слово, падающее на неиспорченную ещё окончательно почву, может впоследствии принести обильные плоды.

Миссионеры занимались своим делом с обычным усердием. Из чих некоторые особенно заявили себя в каком-либо отношении. Мыютинский миссионер (протоиер. В. Постников) обратил внимание на организацию внешнего быта ново-крещёных; Чемальский (И. Бенедиктов) и Черно-Ануйский (С. Борисов) оказали особенное попечение о развитии школьного дела в своих отделениях. Миссионеры Сузоповского стана, отделений Чолышманского, Кебезенского, Кондомского и Бачатского более других употребили времени на миссионерскую проповедь язычникам и разъезды по ново-крещёным. Чупскому миссионеру более чем кому-либо из миссионеров приходится испытывать трудности жизненной обстановки.

Школы. При всех станах миссии существует 39 начальных миссионерских школ и центральное Миссионерское Катехизаторское училище, которое находится под личным наблюдением начальника миссий и имеет целью приготовление учителей и псаломщиков для миссий. В начальных школах в отчётном году обучалось мальчиков и девочек 1.147 человек. В Катехизаторском училище обучалось 95 человек. При училище существует пансион, в котором воспитывалось на средства Алтайской и Киргизской миссий 50 человек на средства св. Синода, отпускаемые в размере 1.000 руб., на стипендии епархиального противораскольнического Братства и проч. нужды миссии 10 человек на средства Бийского архиерейского дома 4, – своекоштных 3.

Пансионеры училища сверх учебного дела занимаются ещё сельскохозяйственными работами. В женском училище в с. Улале, руководимом сёстрами Николаевского монастыря, кроме грамотности, преподаваемы были и женские рукоделия.

Печатание книг. В отчётном году напечатаны на Алтайском языке:

1) Поучительные статьи Миссионера свящ. Мих. Чевалкова 3 и 4 выпуски;

2) Беседы готовящемуся ко св. крещению об истинном Боге и истинной вере, издание второе, исправленное и дополненное преосвященнейшим Макарием, епископом Томским и Семипалатинским.

Лечение больных и помощь нуждающимся. В центральном пункте (в г. Бийске) при училищной больнице имеется аптека, наёмные врач и фельдшер ближайшим образом для подания врачебной помощи пансионерам училища. Затем имеется также аптека при Улалинском приюте, из которой отпускаются лекарства больным инородцам. Кроме того летом во время обозрения начальником миссии миссионерских станов ему сопутствовал фельдшер, который на пути оказывал медицинскую помощь нуждающимся инородцам.

Бесприютным и беспомощным миссионером раздавались пособия хлебом, одеждой, лекарствами и проч. В этом отношении особенно проявляли свою деятельность учреждённые при 5 станах Приходские Попечительства. Попечительства существуют при станах: Улалинском, Чемальском, Онгудайском, Черно-Ануйском и Кебезенском. Для бесприютных сирот в Улалинском стане существует приют. В приюте содержалось в отчётном году 20 девочек и 2 мальчика. Заведует приютом настоятельница женского Николаевского монастыря игуменья Серафима, служат в нём сестры монастыря.

Из пожертвований, какие Алтайская миссия получила в истекшем отчётном году, следует прежде всего указать:

1) на жертву Высокопреосвященнейшего Владимира, архиепископа Казанского и Свияжского, который на построение каменного храма в Николаевском женском монастыре пожертвовал 4.400 р., а всего с прежними около 15 тысяч.

2) Преосвященнейшим Макарием, епископом Томским и Семипалатинским пожертвовано на Катехизаторское училище 500 р., на нужды миссии 100 р. и Чемальской церкви 100 р. – всего 700 руб.

3) Через Его Превосходительство г. директора Хозяйственного Управления при Св. Синоде от неизвестного Павла 469 р. 26 к.

4) Но самым значительным пожертвованием, какое получила в настоящем году Алтайская миссия, нужно назвать жертву Бийского купца А.В. Соколова, скончавшегося 25 октября наст. года. Справедливость требует сказать несколько слов об этом добром человеке. Покойный был уроженец Владимирской губ. В 40-х годах он переселился в Сибирь и здесь упорным трудом приобрёл себе значительное состояние. Будучи истым русским православным человеком, покойный всегда оказывал искреннее усердие к храмам Божиим и находился в весьма близких отношениях к представителям Бийской епископской кафедры. Не имея детей, усопший по своему духовному завещанию почти весь свой наличный капитал отказал на храмы, школы и благотворительные заведения. Собственно для миссии усопший ещё при жизни оказал следующие наиболее значительные благотворения:

а) построил церкви в Онгудае, Чемале, школы в Онгудае и Шебалиной; был один из самых видных жертвователей на построение Бийского Архиерейского Дома и домовой при нём церкви до пожара и после пожара Архиерейского Дома (1886 г.).

б) Когда была начата постройка Катехизаторского училища, начальник миссии архимандрит Мефодий (ныне епископ), зная доброе русское сердце усопшего, обратился прежде всех к нему за помощью и с первого же раза получил 1.000 рублей; а потом, через несколько времени на предложение начальника миссии покойный заявил и о своём решении принять на себя звание попечителя училища и докончить его постройку на собственные средства, с устройством при оном ремесленных классов. При жизни усопший употребил на постройку училищного здания 9.000 руб.; затем перед смертью распорядился, чтобы выдано было ещё 3.000 р.; всего на постройку училища 12 тысяч. Кроме того по духовному завещанию он отказал на устройство при училище ремесленных классов 10 тысяч р. По духовному завещанию покойного отказано ещё на содержание причта Онгудайской церкви 2 т. р., на Онгудайскую школу 4 т. р., на содержание причта Чемальской церкви 1 т. р. и на Улалинский женский монастырь – 500 р.

в) Вне миссии покойный завещал на городскую больницу, им же построенную, 25 т.; Градо-Бийскую Александро-Невскую церковь, им же опять главным образом построенную, – 5 т. р. и церковн. школу при ней 2 т.: на Тихвинскую женскую общину г. Бийска 5 т. р. Оставшийся в долгах капитал, какой будет собран, завещал точно также на разные благотворения.

Как православный благочестивый христианин, усопший завещал свои деньги с просьбой молиться по смерти об упокоении его души и его ближайших усопших родственников. Исполняя благочестивую волю усопшего, начальник миссии, когда было привезено тело покойного из Томска, где он скончался, совершил в домовой церкви пред гробом усопшего панихиду, на которой присутствовали все учащие и учащиеся. В 40-й день в домовой же церкви совершена была начальником миссии Божественная литургия и панихида, на которой точно также присутствовали все учащие и учащиеся. Да упокоит Господь душу усопшего раба Божия Алексия в селениях праведных! После смерти Алексея Викуловича благосклонно изъявил согласие быть попечителем училища Бийский купец Алексей Фёдорович Морозов, бывший близкий друг усопшёго и его душеприказчик.

5) После пожертвований Высокопреосвященнейшего Владимира и А.В. Соколова боле^; значительной жертвой для Алтайской миссии было пожертвование С.А. Победухина оставшегося по смерти его супруги Дарьи Харитоновны Победухиной капитала в 4.480 рублей 28 коп. (деньгами 430 рублей 28 коп. и % билетами 4.050 рублей) на учреждение при Катехизаторском училище и Улалинском приюте стипендии имени покойной его супруги. Прочие пожертвования, поступившие на нужды Алтайской миссии, в отчётном году были следующие:

6) По духовному завещанию Бийского купца Я.А. Сахарова на Катехизаторское училище получено 10 т. р.²³⁸

7) Через Хозяйственное Управление при Св. Синоде на нужды миссии по духовному завещанию отставного штаб-лекаря Костемеревского 124 р. 30 коп.

8) От купца И.Д. Рождественского в пользу Николаевского женского монастыря 100 руб.

9) На нужды миссии от неизвестного через Преосвященнейшего Макария 40 р.

10) От Е.К. Кирилловой на нужды миссии 25 р.

11) От разных лиц на нужды миссии 21 р.

А всего на нужды Алтайской миссии 49.459 р. 84 к.

Начальник Алтайской миссии Томской епархии Епископ Мефодий.

Май