№ 4. Февраль. Книжка вторая

С.-Петербургский Комитет Православного Миссионерского Общества, почтив молитвенным и торжественным собраниями Общество по случаю его двадцатипятилетия, шлёт искреннейшие благожелания Совету, да поможет Бог Обществу, при единодушной и энергичной поддержке всего Православного духовенства, хотя к пятидесятилетию стать действительно Всероссийским, да благословит его Бог самоотверженными веропроповедниками и множеством обращённых ко Христу во славу Святой церкви, ко благу отечества.

Председатель Комитета Епископ Никандр.

Делопроизводитель Священник Орнатский.

От Владимирского Комитета Миссионерского Общества имею честь принести Общему Собранию Православного Миссионерского Общества поздравление с исполнением двадцатипятилетней многополезной деятельности Миссионерского Общества и пожелать ему дальнейшего преуспеяния в великом деле служения Православной Церкви.

Сергий, Архиепископ Владимирский.

Русскому человеку, как православному христианину, свойственно и естественно с горячностью сердца желать, чтобы и все сыны великой и могущественной России были православными, чтобы свет Божественной истины осиявал всех их. Поэтому члены Тверского Комитета Православного Миссионерского Общества, после благодарственного молебна за живущих тружеников и благотворителей миссионерской деятельности и панихиды за упокой об отшедших в вечность и уже принёсших посильную лепту на миссионерское дело, приносят поздравление Православному Миссионерскому Обществу с двадцатипятилетием его существования и благоплодной деятельности. Проникнутые живым и искренним сочувствием делу христианского просвещения седящих во тьме заблуждений язычества или лжеверия магометанского, члены Тверского Комитета Миссионерского Общества молят Господа, чтобы Он по богатству благости Своей дал силу многую благовествующим Евангелие, благовествующим мир и благая, чтобы была отверста дверь для их проповеди в послушании веры Христовой, чтобы мрежею благовестников уловлялось всё более и более душ человеческих, чтобы ни вещественные стихии, ни козни врагов христианства не воздвигали им непреодолимых препятствий, чтобы не оскудела в них самих вера и ревность к подвигу, а принявшие веру, под их руководством, служа семенем и залогом других обращений, крепко утверждались во внутреннем человеке, преобразуясь от славы в славу, – сам же Епархиальный Комитет, признавая подвиг миссионерства выражением преданности святой вере, любви к ближним и к славе отечества, по мере возможности, будет стремиться помогать святому делу обращения неверующих и заблуждающих.

Председатель Тверского Комитета Гавриил, Епископ Старицкий

и члены Комитета.

Пермский Комитет Миссионерского Общества, присоединяясь к духовной радости Совета по поводу исполнившегося двадцатипятилетия существования Общества, молит Бога, да ниспошлёт Он Своё благословение на дальнейшие его великие труды.

Председатель Пётр,

Епископ Пермский и Соликамский.

Архангельский Комитет приветствует Миссионерское Общество с исполнившимся двадцатипятилетием его святой деятельности, вседушевно желая дальнейшего процветания.

Председатель Епископ Никанор,

Губернатор Енгельгарт,

Казначей Комитета купец Починков,

Делопроизводитель Священник Смирнов.

(на имя Высокопреосвященнейшего Председателя Миссионерского Общества, Митрополита Московского и Коломенского Сергия)

Совершив сегодня, в сослужении с членами Комитета и городским духовенством в присутствии гг. исправляющих должности начальников Оренбургской губернии и Тургайской области, божественную литургию и благодарственное Господу Богу молебствие в кафедральном соборе, поздравляю Ваше Высокопреосвященство с двадцатипятилетием существования Православного Миссионерского Общества. Твёрдо верую, что, при посильном содействии Общества, отечество наше ещё справедливее будет носить имя Святой Православной России.

Алтайская миссия, благодарная Православному Миссионерскому Обществу, возносит о процветании его в нынешний знаменательный день усердную молитву ко Господу Богу.

Епископ Мефодий с Братством Алтайской миссии.

Сердечно поздравляю. Православным миссионерам наилучших успехов желаю. Миссионерскому Обществу сто рублей высылаю.

Мисаил, Епископ Орловский.

От всего сердца моего приветствую Миссионерское Общество с юбилейным праздником. Благодарю Господа, благовременно направившего стопы мои на Алтай и потом указавшего жребий быть первым благовестником среди киргиз. Служение моё на Алтае и Киргизской степи вовеки для меня незабвенно, оно доставило мне великую душевную пользу.

Неотложное дело препятствует посещению Москвы. С праздником поздравляю.

Епископ Владимир.

Духовная Академия сердечно приветствует Миссионерское Общество, молитвенно желая ему процветания на многие лета.

Архимандрит Антоний.

Из Казани. От училищного Совета

В училищах Казанского и Царевококшайского уездов тысячи детей инородцев просвещаются при посредстве изданий Общества, проникших, как светлый луч, даже в глухие местности, давших инородческим школам великую крепость и силу в лице преподавателей училищ местных черемис, вотяков и татар, воспитанных изданиями Общества в духе православия и тем духовно примкнувших к великой семье русского народа. Считаем долгом принести приветствие Обществу в день исполнения двадцатипятилетней его плодотворной деятельности.

Член училищного Совета заслуженный профессор Осокин,

Инспектор училищ Люстрицкий.

Казанская учительская семинария молится за упокой почивших учредителей Общества и о здравии Августейшей Покровительницы Государыни Императрицы Марии Феодоровны, Высокопреосвященнешого председателя митрополита Сергия и всех членов Общества, сердечно поздравляет Московский Совет, столь славно потрудившийся в истекшее двадцатипятилетие.

Директор Бобровников.

Симбирская чувашская школа и женское при ней училище считают нравственным долгом приветствовать Православное Миссионерское Общество с исполнившимся днём двадцатипятилетия просветительной, православной христианской деятельности. Женская половина чувашского населения без помощи Православного Миссионерского Общества не получала бы того христианского просвещения, которое в настоящее время воспитанницы школы разносят по тёмным весям чувашским. Да продлит Господь это святое дело Общества на многие годы, чтобы и седящие во тьме увидели велий свет Христовой веры.

Инспектор Яковлев,

Заведующий школой Протоиерей Медведков,

Настоятель училищной церкви Священник Никифоров.

Старейшее на Волыни, в которой также проявляется высокая деятельность Общества, Луцкое Православное Крестовоздвиженское Братство имеет честь приветствовать Общество с двадцатипятилетием существования, молит Всевышнего, чтобы плодотворная деятельность Общества процветала во веки веков.

Приветствуем Православное Миссионерское Общество с двадцатипитилетием его религиозно-просветительной деятельности и желаем ему дальнейшего процветания на благо церкви и отечества.

Студенты Казанской Академии миссионерского отделения: Священик Муратовский, Милосердов, Преображенский, Чернавский, Батенов, Гагарин, Емелин, Пономарев, Разумовский, Костюченко, Парийский, Соколов, Степанов и Третьяков.

Почтительнейше поздравляю Общество с двадцатипятилетием. Да поможет ему Господь и на будущее время благоуспешно распространять и утверждать веру Христову между соплеменными мне чувашами.

Священник Филимонов.

Приветствую Общество с двадцатипятилетним юбилеем.

Бывший Корейский миссионер Василий Пьянков.

Сердечный привет с двадцатипятилетием Общества. От всей души желаю дальнейшего развития полезной деятельности Общества, уже принёсшего столь много пользы нашей дорогой родине.

Старший врач 4 Флотского экипажа,

Коллежский Советник Николай Вакуловский.

Высоко ценя просветительные заслуги Православного Миссионерского Общества, вменяю себе в особо отрадный долг принести свой искренний привет Обществу в торжественный для него день празднования его двадцатипятилетнего подвижничества на пользу просвещения седящих во тьме и сени смертней и от всего сердца пожелать ему дальнейшего преуспеяния на сем великом и многотрудном поприще.

Студент Московской Духовной Академии

Николай Нифонтов (уроженец Якутского края).

Мысленно участвуя на сегодняшнем торжестве, шлю поздравление с двадцатипятилетием плодотворной высокой деятельности Православного Миссионерского Общества.

К. Носилов.

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.).

Взглянем теперь, что̀ же сделано для осуществления столь стройно выработанной системы?

Положено только солидное начало, но, кажется, без надежды на дальнейшее продолжение. По ныне действующему уставу духовных академий, в Казанской академии, к общему курсу академических наук присоединена группа предметов миссионерских, параллельная группам – словесных и исторических наук, и разделяющаяся на два отдела: а) татарский и б) монгольский. Студенты академии, избравшие какой-либо из этих отделов, освобождаются от изучения наук, входящих в состав групп наук словесных и исторических, за исключением одного из древних и одного из новых языков.

К татарскому отделу относятся следующие предметы:

1) История и обличение магометанства.

2) Этнография татар, киргизов, башкир, чуваш, черемис, вотяков и мордвы.

3) История распространения христианства между означенными инородческими племенами.

4) Арабский и татарский язык с общим филологическим обзором языков и наречий означенных племён.

К монгольскому отделу относятся:

1) История и обличение ламайства.

2) Этнография монголов, бурят, калмыков, остяков, самоедов, якутов, чукчей, тунгусов, маньчжур, корейцев, гольдов, гиляков, коряков и других.

3) История распространения христианства между означенными племенами.

4) Монгольский язык с его наречиями – бурятским и калмыцким – и общий филологический обзор языков и наречий других вышепоименованных племён.

Для преподавания указанных сейчас миссионерских предметов положено в Казанской академии, сверх общего числа штатных преподавателей в академиях, 2 ординарных профессора. 1 экстраординарный, 1 доцент и 2 практиканта.

В первые годы существования миссионерских отделений, по открытии их с начала 1884/1885 учебного года, на них записывалось сравнительно достаточное количество студентов из семинарий с инородческим населением. Все они питали надежду, по окончании академического курса, сделаться преподавателями миссионерских наук в родных семинариях. В этих надеждах особенно поддерживал их Собор архипастырей, бывший в Казани в 1885 году, который занялся, между прочим, обсуждением вопроса и о христианском просвещении инородцев. Но когда, года через три, выяснилось, что штатные кафедры миссионерских предметов не будут открыты ни в семинариях, ни в духовных училищах, число поступающих на миссионерские отделения в академии сразу уменьшилось до весьма скромных единиц. А в 1891 году не поступило ни одного студента ни на татарское, ни на монгольское отделения. Особенно же не счастливится последнему, монгольскому отделению.

Незавидное положение миссионерских отделений при Казанской Академии обратило на себя внимание Казанского архиепископа Павла († 1892) и Учебного Комитета при Св. Синоде.

Возникшая переписка выяснила следующие неблагоприятные условия, в каких очутились вышеозначенные отделения. Оказывается, что главной причиной непоступления студентов на миссионерские отделения служит – недостаток практического применения познаний, приобретаемых на сих отделениях. Группируясь по академическим отделениям, студенты руководствуются преимущественным образом соображениями практического характера. Поступая на словесное, или историческое отделение, студенты хорошо знают, что, по окончании академического курса, они получают право на замещение в семинариях и училищах ещё двух штатных кафедр по наукам словесным, или историческим. А некоторым удастся, может быть, пристроиться ещё и к учебным заведениям министерства народного просвещения и через это приобрести новые, лишние шансы на увеличение своего содержания. При том же, штатные кафедры по наукам словесным и историческим, как известно, существуют везде, где только есть учебные заведения духовного ведомства, или министерства народного просвещения. Но куда деваться студентам с миссионерским образованием, лишённым прав на занятие кафедр словесных и исторических? Отдельных миссионерских кафедр в семинариях не имеется, каких-либо должностей по епархиальному ведомству, где бы студенты миссионерского отделения могли с пользой приложить приобретённые ими сведения, также не учреждено. Имеются, впрочем, должности священников в инородческих сёлах и должности миссионеров в миссиях, но те и другие не дают студентам миссионерского отделения обеспеченного положения, одинакового с их товарищами по академии; притом же указанные миссионерские должности, особенно среди кочевых инородцев, в настоящем своём положении представляют так много затруднений в отношении жизненной обстановки, что требуют подвига самоотвержения и исключительного призвания и не могут не возбуждать опасений в людях обыкновенных, и притом только что выступающих в жизнь. Разные должности по гражданскому ведомству, где возможно приложение миссионерского образования и притом в ближайших интересах православной церкви, каковы должности инспекторов народных школ среди инородцев, разные должности по управлению инородцами – не доступны для окончивших курс студентов академии, часто потому, что не освобождают от исполнения воинской повинности, или от уплаты за казённое содержание в духовно-учебных заведениях.

Другой, не менее существенной, причиной уклонения студентов от поступления на миссионерские отделения служит трудность изучения предметов миссионерского отделения. На миссионерской группе – в обоих отделах приходится изучать совершенно новые и трудные языки, не имеющие никакого отношения к прежним занятиям студентов, каковы – арабский и татарский на татарском отделе и монгольский с наречиями бурятским и калмыцким на монгольском отделе. Притом науки миссионерского отделения совершенно ещё не обработаны и требуют, кроме знания западноевропейских языков, усидчивого и самостоятельного труда. А такой труд сопряжён с ущербом для занятий другими предметами академического курса. Немало книг, самых интересных и необходимых, остаются подчас не прочитанными. Найти же их после, в библиотеках семинарий и духовных училищ, представляется иногда просто невозможным. Студенту миссионерского отделения приходится, таким образом, усиленно и напряжённо работать, чтобы не отставать от товарищей в предметах общеобязательных⁹⁰.

Излишне распространяться, как, наоборот, при предварительной семинарской подготовке, легко и занимательно изучать в академии науки словесные и исторические, – предметы и сами по себе интересные, и, кроме того, более обеспечивающие со стороны приобретения средств к жизни, по выходе из академии...

Если к сказанному присоединить ещё то обстоятельство, что немало студентов академии – дети многосемейных псаломщиков и просвирен, постоянно борющихся с нуждой во всех её видах и возлагающих на детей своих все надежды к улучшению своего бедственного положения, то поступать таким студентам на миссионерские отделения, упуская из виду преимущественные выгоды отделений словесного и исторического, представляется делом, очевидно, не совсем расчётливым и благоразумным.

При указанных сейчас условиях дальнейшее процветание миссионерских отделений при Казанской духовной академии представляется довольно сомнительным. Всегда может случиться, что на эти отделения не поступит ни один студент и учащий персонал может оказаться, таким образом, совсем без слушателей...

Некоторые епархиальные преосвященные, потеряв надежду на открытие штатных кафедр миссионерских предметов в духовных семинариях и училищах, придумывали особые комбинации, чтобы образовать как-нибудь при семинарии штатную миссионерскую кафедру без новых ассигновок из духовно-учебного капитала. В попытках этого рода проектировалось – или совсем изъять какой-либо предмет из духовно-училищного курса, или ограничить по некоторым предметам число уроков настолько, чтобы можно было вставить в семинарский курс миссионерскую кафедру. Проект первого рода составлен смотрителем Астраханского духовного училища И.А. Поповым, по поручению преосвященного Павла, бывшего епископа Астраханского, второго – правлением Казанской духовной семинарии, по поручению Высокопреосвященного Антония.

И.А. Попов, в рапорте на имя Преосвященного Павла от 27 июня 1891 года, высказывал, что, по его мнению, представляется возможным, в виду местных нужд Астраханской епархии, совершенно исключить из семинарского и училищного курса преподавание латинского языка, и взамен его, ввести обязательное для всех воспитанников изучение языков татар и калмыков, их верований и приёмов религиозной полемики с ними. В настоящее время в духовном училище положено в неделю 16 уроков латинского языка с вознаграждением учителю 1.140 рублей, в семинарии за 14 уроков 1.020 рублей. Всего за 30 уроков 2.160 рублей. На такую сумму можно содержать двух преподавателей татарского и калмыцкого языков с 8 уроками в училище и 7 уроками в семинарии. А 300 рублей епархиальных денег, отпускаемых ныне на жалованье учителю калмыцкого языка в семинарии и в училище, будет достаточно на обзаведение специальной библиотеки.

При такой постановке дела, говорит в заключение И.А. Попов, не будет ни особых денежных затрат, ни особых напряжённых занятий со стороны учеников. Ущерба христианскому воспитанию и православно-богословскому образованию также не будет никакого.

Преосвященный Павел не дал, однако же, хода этому рапорту.

Несколько иначе, но решительнее поступил 20 лет назад Высокопреосвященный Антоний, архиепископ Казанский († 1879 г.). В 1870 году он предложил правлению Казанской духовной семинарии войти в соображения, каким образом должна быть поставлена кафедра татарского языка в Казанской семинарии, дабы преподавание предметов, положенных по этой кафедре, успешно достигало своей цели и было действительно полезно, а не бесплодно.

Семинарское правление в январе 1871 г. представило Владыке такие соображения: «для преподавания татарского языка и противомусульманских наставлений в Казанской семинарии, дабы это преподавание достигало своей цели и было успешно, назначить 9 уроков в неделю, именно: в I классе 2 урока, во II – 1, в III – 2, в IV – 2, в V – 1, и в VI – 1, отчислив для сего, во первых, четыре урока от греческого языка, по одному уроку в первых четырёх классах, во вторых – два урока от чтения греческих отцов церкви в последних двух классах, и в третьих – три урока от латинского языка, по одному уроку в I, III и IV классах, что, по заявлению преподавателей греческого и латинского языков, не может повредить успешному изучению сих языков, так как число уроков будет сокращено по греческому языку только на один урок в каждом классе, и по латинскому всего на три урока во всех классах; только при показанном сокращении уроков по греческому и латинскому языкам и возможна для преподавания татарского языка и миссионерских наставлений постановка особой кафедры. Если же для преподавания сих предметов назначить часы вне классного времени, то самое количество классов, предполагаемых и необходимых для означенной кафедры (9), физически не может быть совмещено в послеобеденное время, так как послеобеденных классов может быть не более шести в неделю; преподавание татарского языка и миссионерских наставлений может быть в таком случае совершенно бесполезно, ибо ученики, утомлённые слушанием и сдачей в течение дня четырёх уроков и обязанные приготовить уроки к следующему дню, никак не будут в состоянии серьёзно и с усердием заниматься столь важными предметами, которые будут иметь только относительное, второстепенное значение и, конечно, не будут считаться обязательными для всех учеников. А между тем безвредное для успешного преподавания сокращение классов по латинскому и греческому языкам в предполагаемом количестве, кроме того, что сделает особую кафедру татарского языка действительно полезной, – даст в то же время и средства к постановке сей кафедры без особенного обременения духовно-учебных капиталов, а именно: в Казанской семинарии по штату на греческий язык положено два наставника с 12 уроками для каждого, коим жалованья полагается по уставу 1.800 рублей. Если отделить от уроков по сему языку 6 уроков, то можно оставить одного наставника с 18 уроками, которому и производить жалованья полторы части, т. е. 1.350 рублей, а остающиеся затем 450 рублей пойдут в жалованье преподавателю татарского языка. Далее, преподаватель латинского языка по уставу имеет, сверх двенадцати, три урока, за которые особая прибавка по 60 рублей за каждый урок в год, всего 180 рублей. По отделении от него сих трёх уроков, это добавочное жалованье и войдёт в состав жалованья преподавателю татарского языка и таким образом составится сумма в 630 рублей, и только для него 70 руб. не достанет до 700 руб, каковая цифра составляет жалованье, полагаемое преподавателю, не прослужившему более 5 лет на духовно-училищной службе. Эти 70 рублей должны быть дополнены из духовно-учебного капитала, или же, если еврейский язык не будет преподаваться в Казанской семинарии по недостатку желающих изучать его, в чём едва ли можно сомневаться, то означенные 70 рублей могут быть заимствованы из суммы по сей кафедре».

Соглашаясь с такими соображениями семинарского правления, как вполне основательными, Высокопреосвященный Антоний просил обер-прокурора Св. Синода представить их на благоусмотрение Св. Синода и ходатайствовать, дабы разрешено было в августе 1871 года устроить в семинарии преподавание татарского языка и миссионерских наставлений на изложенных основаниях. В представлении своём об этом, Владыка Казанский писал между прочим следующее:

«Я прошу не излишнего чего-либо, но существенного и совершенно необходимого по местным потребностям Казанской епархии, как единственно благонадёжного средства к тому, дабы выходили, наконец, из неё воспитанники, достаточно способные и готовые к истинно полезной пастырской деятельности в инородческих приходах, преимущественно же в приходах с татарским населениям, коих одних в Казанской епархии около четвёртой части всего числа приходов, изучившие надлежащим образом как книжный, так и разговорный татарский язык, и получившие надлежащие миссионерские наставления, без чего все другие миссионерские меры не могут принести, как доказал опыт, прочных плодов. Таким только образом могут быть приведены в исполнение и прежние, многократно повторявшиеся распоряжения и предписания Св. Синода в исполнение даже Высочайшей воли о том, дабы всемерно усилена была в Казанской епархии миссионерская деятельность приходским духовенством. Таковые распоряжения и предписания делаемы были по поводу нередко случавшихся в этой епархии отпадений крещёных татар в мусульманство, при чём усматриваемо было, что одна из причин такового прискорбного явления заключалась в том, что приходские священники во многих приходах с татарским населением оказывались вовсе не знающими татарского языка, или весьма недостаточно знающими оный, и неспособными иметь какое-либо миссионерское влияние на крещёных татар – своих прихожан»...⁹¹.

Св. Синод не нашёл возможным уважить это ходатайство. И влачат в настоящее время кафедры инородческих языков по-прежнему жалкое сверхштатное⁹² необеспеченное существование уже в немногих семинариях и духовных училищах. В последнем отчёте обер-прокурора Св. Синода (за 1890–1891 года) находятся нижеследующие ведомости о числе воспитанников, изучавших инородческие языки за указанные два года.

1890 год

1890 год

(Продолжение следует).

10 января 1841 г. новопоставленный епископ Камчатский Иннокентий выехал из Петербурга к месту своего служения в Америку сухим путём, через Сибирь, и только 27 сентября прибыл в свою резиденцию, г. Ново-Архангельск, на о. Ситхе. Не удивительна ли перемена, произошедшая в положении этого смиренного служителя Божия? Не ясны ли в ней для всякого неисповедимые судьбы Божии, ведущие его по тому пути, какой предначертала ему премудрая воля Божия? Поистине – от Господа исправлялись стопы его. Прошло только полтора года с того времени, как скромный, никому не ведомый миссионер-священник из далёкой Америки приехал в Петербург, а теперь он выезжал оттуда почтенным и всеми уважаемым Епископом; он сам и его святое дело, которому он доселе служил почти ни для кого не ведомо, – сделались известны всем, даже Самому Царю и по достоинству оценены всеми; все его ходатайства и просьбы уважены; ему предоставлено самостоятельное распоряжение в деле миссионерском, даны для продолжения его значительные средства и обещана дальнейшая поддержка. Можно ли во всём этом не признать великого успеха, небывалого ещё в истории нашего миссионерства, – и всё это, – благодаря личным трудам и заслугам преосвященного Иннокентия?

Нечего и говорить о том, с какой радостью, с каким восторгом встретили алеуты своего любимого пастыря в новом его звании. «Нет слов для выражения тех чувств, которыми были преисполнены туземные жители при встрече своего владыки, – говорит очевидец. – Всё население острова жаждало принести благодарение Всевышнему. Преосвященный служил обедню и молебен. Не было слушателя, который бы не прослезился от умиления и радости, при кратком приветственном слове его»⁹⁴.

Прибыв к месту своего служения, Преосвященный Иннокентий с прежней ревностью тотчас же принялся за своё любимое миссионерское дело. Сделавшись епископом, он мало изменился в своих отношениях к другим: по-прежнему он был прост, благодушен, доступен всем; все отношения его к подчинённому духовенству были проникнуты духом любви и отеческой снисходительности, но без слабости, – он был строг и требователен в серьёзных делах церковного служения. По-прежнему, и даже более, он проявлял энергии и ревности собственно в служении миссионерском, требовавшем теперь от него особенного рода забот: ему приходилось не только самому учить и проповедовать Слово Божие, но направлять и руководить деятельностью других. И Господь благословлял добрыми и обильными плодами его усердные труды и заботы о деле Божием: с каждым годом число обращённых увеличивалось и юная церковь Камчатская возрастала и укреплялась. С течением времени самый круг миссионерской деятельности Иннокентия постепенно расширяется и к его епархии присоединяются новые обширные области. В 1852 г. к Камчатской епархии причислена Якутская область и преосвященный Иннокентий переезжает на жительство в г. Якутск (11 сентября 1857 г.). С присоединением Амурского края, его кафедра в 1862 г. переносится в г. Благовещенск на Амуре (2 сентября 1862 г.), а для Ситхи и Якутска поставляются особые епископы, его викарии. Таким образом, в последний период миссионерской деятельности Иннокентия в Сибири его епархия обнимает собой громаднейшее пространство, захватывающее весь крайний восток Сибири, от Северного океана до границ Китая, приблизительно около восьми тысяч вёрст в длину и четырёх тысяч в ширину. И на этих громадных пространствах, пустынных и малонаселённых – преосвященному Иннокентию предстояла чрезвычайно трудная работа, потому что всё приходилось делать сначала, нужно было открывать и организовать новые епархии, с трудом отыскивая нужных для дела людей и средства. И новый епископ проявил изумительную деятельность: трудился он постоянно и неутомимо, во всякое дело входил он сам, всё видел и всюду поспевал; обладая обширной опытностью и необыкновенным практическим соображением, ой чрезвычайно умело и благоразумно распоряжался имевшимися под руками силами и средствами и, несмотря на их скудость, успевал достигать значительных результатов. В природе Иннокентия была непреодолимая потребность труда и деятельности. «Отличительной чертой в характере высокопреосвященного Иннокентия была его неустанная деятельность, доходившая, можно сказать, до страсти к труду. Для него жить – значило трудиться», – говорит близкий свидетель его трудов. Поэтому он и успевал так много делать. В этом отношении он был образцом и для своих подчинённых, – служа с ним нельзя было не работать и не трудиться усердно. Не любил он также мелких формальностей и лишней переписки, а требовал живого дела и предпочитал всё видеть своим глазом; поэтому всё его епископское служение в Сибири было почти непрерывным рядом апостольских путешествий по необъятным пустыням Сибирским, соединённых с неимоверными трудностями, лишениями и даже многократными опасностями для жизни, – и только необычайно крепкое сложение и здоровье Иннокентия могли выносить подобные путешествия. И во время этих путешествий он поражал всех разнообразием и энергией своей деятельности, показывая всем на себе живой пример истинного миссионера. Он постоянно совершал богослужения, проповедовал учение Христово язычникам, наставлял новообращённых в вере и благочестии своими простыми, сердечными и вполне доступными для слушателей – ещё младенцев в вере беседами, давал своим подчинённым живой и наглядный пример истинно-миссионерской проповеди. Мудрый и опытный даже и во всех житейских и хозяйственных делах, архипастырь в потребных случаях на месте же всегда давал полезный совет, делал нужное распоряжение, вразумление и указание, – не пренебрегая даже лично браться за пилу и топор, чтобы показать, как лучше произвести нужную работу в церкви. «Он не гнушался личным трудом рук своих; будучи отличным столяром и плотником, при постройке одной церкви, Иннокентий собственноручно сделал престол, иконостас, обил их – и, кажется, из ничего, и разукрасил церковь», – свидетельствует один его современник (адмирал Завойко)⁹⁵. В некоторых церквах отдалённой. Сибири и доселе сохраняются вещи, сделанные собственными руками строителя-миссионера. При таком постоянном и живом общении с паствой, Иннокентий близко и основательно, – не по бумаге, а на деле – знал её религиозно-нравственное состояние, её нужды и потребности; он близко также знал лично и всё почти подчинённое ему духовенство, и потому все его меры и распоряжения были всегда целесообразны и верно достигали своей цели: он всегда знал, что – где нужно и кого – куда и на какую работу можно и полезно послать...

Ровно двадцать семь лет Иннокентий в епископском сане потрудился на миссионерском поприще в отдалённых странах Сибири, и всем известно, какими добрыми результатами Господь благословил самоотверженные апостольские труды миссионера-святителя. Мы не будем излагать здесь подробностей этого служения, да и нет возможности изобразить их в кратком слове: мы укажем только на некоторые черты его, характеризующие общий дух и направление миссионерской деятельности Иннокентия. Он, как истинный миссионер, мало придавал значения одному только внешнему обращению и присоединению язычников к церкви Христовой; сущность миссионерства он полагал в сознательном и сердечном обращении язычника ко Христу. Поэтому – проповедь, научение, наставление язычников в истинах Христовой веры и правилах жизни христианской он считал первейшей и постоянной обязанностью миссионера и главнейшим орудием его служения. Будучи сам живым образцом исполнения этой обязанности, он постоянно и энергично напоминал о ней миссионерам. Так, возвращаясь из Петербурга в Сибирь, ещё с дороги – из Иркутска, в числе самых первых своих распоряжений, он предписывает Камчатскому благочинному, «чтобы во все воскресные дни дети поучаемы были в церквах христианской нравственности, в виде простых, безыскусных с ними разговоров⁹⁶.

– Мы, как пастыри, как учители, как преемники Апостолов, – говорит он в другом месте, – непременно должны вполне соответствовать своему званию, т. е. мы должны учить. По нынешним действиям нашим, мы почти ни что иное, как жрецы, как совершители таинств и обрядов... И благодарю моего Бога, – я, сколько мог, исполнял это (т. е. учительство) во всё моё пребывание в Америке. И не только не находил никакого препятствия, или невозможности, или неудобства; но, напротив того, всякий содействовал мне и все принимали с благодарностью. И если Алеуты любили и любят меня, то единственно за то, что я их учил»⁹⁷. Он всячески заботился о том, чтобы новообращённые христиане были христианами не по имени только, а сознательно и разумно знали свою новую веру и свои христианские обязанности и исполняли их на деле, – и эту мысль свою он настойчиво повторял всем миссионерам и строго вменял в непременную их обязанность.

Другое условие, которое Преосвященный Иннокентий считал важным и даже необходимым для благоуспешности проповеди Евангельской между язычниками, – это – проповедь и отправление богослужения на туземных инородческих языках. Он был того мнения, что сознательное усвоение христианских истин инородцами возможно только тогда, когда они преподаются им на их природном наречии. Поэтому он сам, приступая к миссионерскому служению, старался прежде всего не только изучить разговорный язык, чтобы можно было объясняться на нём с туземцами, но и переводил на него книги необходимые для совершения богослужения и поучения. По отношению к Алеутам мы уже говорили о филологических трудах Иннокентия, посвящённых изучению языка этих инородцев. То же он делал и в других местах своего служения. Так, по приезде в Якутск, он немедленно с обычной ревностью и усердием принялся за изучение якутского языка; кроме того, он составил из лиц, знающих этот язык, особый Комитет, которому поручил сделать перевод на этот язык некоторых книг Св. Писания и Богослужебных, принимая в то же время и сам деятельное участие в занятиях этого Комитета. Дело поведено было так успешно, что 19 июля 1859 г. в Якутском Троицком Соборе было совершено в первый раз торжественное Богослужение на якутском языке. Богослужение это произвело необыкновенное впечатление на якутов и до того тронуло их, что родоначальники их, от лица всех своих собратий, представили владыке Иннокентию просьбу, чтобы «19 число июля навсегда было у них днём праздничным, потому что в этот день они в первый раз услышали Божественное слово в храме на своём родном языке».

Обширная, ревностная и многоплодная миссионерская деятельность Иннокентия обращала на себя общее внимание и привлекала к нему лично, а вместе с тем и к делу миссионерскому всеобщее сочувствие и интерес. И сам преосвященный Иннокентий нередко сообщал о своей деятельности и о нуждах миссионерских, отчасти и путём печати. Особенно часто и подробно писал он Московскому Митрополиту Филарету, по распоряжению которого обширные выдержки из этих сообщений печатались в академическом журнале, именно – в «Прибавлениях к Творениям Св. отцов», а отсюда перепечатывались и в других повременных изданиях и таким образом получали более широкое распространение. Точно также он находился в живой переписке со своими московскими знакомыми, в которых встречал всегда полное сочувствие к своей деятельности и часто получал от них нескудные пожертвования на миссионерские нужды. Этими путями мало-помалу в Обществе распространялись сведения о миссионерстве, о котором прежде почти ничего не было слышно, и таким образом возбуждался живой общественный интерес к этому важному служению церковному.

С другой стороны, и высшие власти как церковные, так и гражданские высоко ценили труды и заслуги Иннокентия и отличали его высокими наградами, которых он по своему смирению никогда сам не искал. Во время своего служения в Сибири преосвященный Иннокентий последовательно получил следующие отличия, совершенно до него необычные для архиерея столь отдалённой области: он был возведён в сан архиепископа, пожалован орденом св. Александра Невского, алмазным крестом на клобук, алмазными знаками к ордену св. Александра Невского, назначен членом Св. Синода и. наконец, сопричислен к ордену св. Владимира 1 степени⁹⁸.

Непрерывные усиленные труды его и годы, наконец, стали сказываться. Преосвященный Иннокентий обладал чрезвычайно крепким и сильным организмом, и здоровье его было ещё очень хорошо, но ему стало изменять зрение. Он сам говорит в одном письме, писанном в Москву от 22 сент. 1867 г.: «извините, что пишу так худо и мало: зрение моё совсем отказывается служить мне. Читать совсем не могу. Но здоровье моё, хоть куда, несмотря на то, что 26 августа мне стукнуло ровно 70 лет». При таких условиях служить стало трудно, и он стал подумывать о покое. В 1867 г. он обратился к Московскому митрополиту Филарету, за несколько только месяцев до кончины последнего, с просьбой дать ему успокоение в каком-нибудь из московских монастырей: «я бы почёл себя весьма довольным, если бы мог где-либо получить келью при храме»... Так скромны были желания и привычки великого миссионера. И он скоро действительно прибыл в Москву, но таким путём, как никто, а тем паче он сам, не мог и помыслить. В жизни его ещё раз, и особенно поразительным и явным для всех образом, сказалась рука Провидения, направлявшая его к довершению назначенного ему служения и дела.

«19 ноября 1867 г. скончался знаменитый святитель Московский митрополит Филарет и преемником ему назначен был 5 января 1868 г. знаменитый сибирский миссионер, маститый архиепископ Камчатский Иннокентий. Назначение это было полной неожиданностью для всех и прежде всего для самого Иннокентия. По рассказам очевидцев, телеграмму обер-прокурора Св. Синода о новом назначении своём преосвященный Иннокентий получил во время литургии и прочитал тотчас, по возвращении из церкви. Прочитав её, он был поражён, изменился в лице и несколько минут оставался в глубоком раздумье, не замечая никого и ничего, перечитывал телеграмму несколько раз, как бы сомневаясь в её содержании; затем целый день был в глубокой задумчивости и в возбуждённом состоянии; никого не допускал к себе, а вечером, на ночь, молился дольше обыкновенного, стоя на коленях. И только на другой день ответил, что со всей преданностью Господу и благопокорностью Государю приемлет новое назначение Его»⁹⁹.

Таким образом Иннокентий сделался Митрополитом Московским, и в этом звании оказал едва ли не самую великую услугу миссионерскому делу, увенчав своё миссионерское служение – учреждением в Москве Православного Миссионерского Общества. Он, изведав личным опытом все трудности миссионерского служения, видевший все великие нужды и потребности его, лучше всех понимал, что это великое дело требует больших средств и может успешно совершаться только при деятельном участии общественном и потому давно уже думал о потребном обществе. Так, он ещё в 1848 г. в письме к А.С. Норову (от 10 мая), жалуясь на скудость средств для миссии, между прочим, говорит: «как не позавидовать в этом случае Английскому Миссионерскому Обществу, имеющему в руках своих миллионы, – именно на предмет распространения христианства. Помните ли? некогда и мы с вами говорили об этом предмете. О, если бы кому-либо из наших магнатов и сильных земли пришла мысль завести и у нас в России такое общество для распространения и утверждения христианства между дикими, подвластными России! И ужели, в самом деле, у нас не найдётся людей, готовых жертвовать на такой предмет?.. Но не мечты ли это только?..»¹⁰⁰ И действительно это были мечты, пока святитель жил и действовал в отдалённой Сибири, но мечты и надежды, к величайшей радости его, стали действительностью, когда он стал Митрополитом Московским. И менее чем через два года неприбытии в Москву, Митрополит Иннокентий имел утешение лично открыть это Общество.

«Учреждение Православного Миссионерского Общества есть поистине венец миссионерского служения Иннокентия и составляет достойное завершение его апостольских подвигов. Это такая с его стороны великая заслуга для русского Миссионерства, значение которой трудно в настоящей мере и оценить. Миссионерское Общество впервые дало нашему миссионерству правильную организацию и призвало к участию в нём всё православное общество, весь православный русский народ. Проповедь Евангелия язычникам доселе была большей частью делом личного расположения и личного усердия отдельных лиц, и нередко бывало так, что ревностные и самоотверженные труды и подвиги миссионеров, увенчивавшиеся значительным успехом, после не продолженные и не поддержанные, погибали бесследно, – и семя Слова Божия, посеянное с величайшими усилиями и трудами, снова заглушались и зарастало плевелами язычества... С учреждением же Общества – миссионерству нашему дана правильная организация и оно становится делом всенародным: здесь Соединяются в один союз все сочувствующие и ревнующие о распространении св. веры; здесь собираются и распределяются, соответственно нуждам, и материальные и нравственные средства, потребные для дела миссионерского; отсюда же даётся сему делу должное направление и руководство. Вы сейчас изволили слышать подробный рассказ об открытии Православного Миссионерского Общества, – и мы не станем повторять его. Заметим только, что это важное и благодетельное церковно-общественное учреждение не могло быть основано никем другим, кроме великого миссионера нашей церкви-митрополита Иннокентия, и только благодаря ему, оно сразу же получило жизнь, силу и достигло столь широкого развития, как ни одно из подобного рода учреждений. И это потому, во-первых, что это учреждение было для него, собственным опытом прошедшего трудный путь миссионерского служения и изведавшего все его труды и болезни, – делом близким и родным, в которое он вложил всю свою душу, всё своё усердие. Далее, – у него была громадная опытность в этом деле, он изучил на месте и знал до последних мелочей все условия миссионерского служения, все его трудности, он лично знал и многих деятелей, трудивших на миссионерскому поприще, – и потому он явился незаменимым руководителем Миссионерского Общества в самом начале его деятельности: при его руководстве составлен прекрасный устав Общества, его указания были всегда целесообразны при назначении пособий, удовлетворении ходатайств, – и вообще направлении деятельности Общества, – что было особенно важно на первых порах. Наконец, за ним был общепризнанный авторитет великого миссионера, и не только Москва, но и вся Россия знала его и относилась с глубочайшим уважением и почтением к маститому архипастырю за его истинно-апостольские труды в проповеди слова Божия. Поэтому и призыв, шедший от него, имел особую силу и привлекательность. В настоящем собрании есть живые свидетели открытия Миссионерского Общества, и они, конечно, живо помнят то необыкновенное впечатление, какое производил на всех уже один вид маститого старца-апостола; все его слова, сказанные по этому случаю, дышали такой простотой и искренностью, таким глубоким христианским чувством радости и утешения при виде успеха дорогого и близкого его сердца дела, что производили на всех необычайное, умилительное впечатление и привлекали к нему всех. С другой стороны, все ясно видели и понимали, в каких хороших и надёжных руках находится теперь великое дело православного миссионерства, – и все охотно заявляли к нему участие и охотно несли свои жертвы... „Я читала в газетах ваше воззвание к Москве. Сделайте его ко всей России – она Вам откликнется на Ваш призыв. Вы наш северный апостол“, – писала одна благочестивая женщина, сделавшая тогда же очень крупное пожертвование в Общество, и, благодаря личному влиянию великого миссионера, Миссионерское Общество в течение только девяти лет его председательства получило весьма широкое развитие. Вот чем ознаменовалось существование Общества за это время: православный русский народ узнал, что такое миссии, и где они у нас, и для чего они, в каком они положении, чем стесняется их деятельность и чем может быть оживлена. Миссионерские станы умножены, миссионеры обеспечены; инородцы, кроме постоянных крещений свыше двух тысяч ежегодно, крестятся по три тысячи за один раз; отмечена сила и пути магометанской пропаганды; на дело миссионерское употребляются такие суммы, каких прежде и представить невозможно было; а главное, народ привыкает почитать своей святой обязанностью вспомоществование делу распространения и утверждения православной Веры. Таким образом, митрополит Иннокентий, руководимый Промыслом Божиим, отсюда (из Москвы) сделал для миссионерского дела то, о чём он сам на месте своей прежней деятельности и помыслить не мог, и чего никто другой сделать был не в состоянии». (Надгробное слово Преосвященного Амвросия).

Бог благословил добрыми плодами и дальнейшую деятельности Миссионерского Общества, и мы с утешением теперь присутствуем на юбилейном празднике 25-летнего его существования. Остаётся пожелать, чтобы пламенная ревность к славе имени Христова, которая одушевляла приснопамятного основателя Общества, митрополита Иннокентия, одушевляла и всех членов сего Общества, – чтобы великое дело Божие, которому оно служит и содействует, находило себе сочувствие и поддержку во всём русском народе, чтобы деятельность его укреплялась и расширялась до тех пор, пока все язычествующие племена, входящие в состав русского царства, соединятся и в одну Церковь Христову!

В зимний морозный день, проехав в санях на лошади несколько десятков вёрст, то и дело съезжая с озера в лес и опять из леса на озеро, вы наконец видите дым из трубы. Это – якутская юрта, стоящая непременно на берегу озера и ютящаяся от ветра поближе к лесу. Если вы и не будете ночевать в ней и торопитесь куда-нибудь, возница ваш всё-таки завезёт вас напиться чайку, закусить, обогреться. У нас уж такой обычай – не миновать попадающейся на дороге юрты. Мы не умеем быстро ездить, жизнь у нас течёт медленно, тихо, вяло, нам некуда спешить. В настоящем случае вы не становитесь поперёк желанию вашего якута; вы, конечно, рады заехать обогреться от пятидесятиградусного мороза. Надоела вам эта дорога шагом, почти такая же, как ход транспорта в России; лицо ваше надуло ветром; неудобное сидение в низкой нарте с протянутыми ногами, закрытыми одеялом, привело в оцепенение ваши члены. Ямщик ваш, сидя верхом на лошади и то и дело понукая её, очевидно, чувствует себя как в своей тарелке; но и его обращённая к вам спиной фигура надоела вам. Слава Богу, юрта.

Якутская юрта – это особой постройки дом с косыми стенками. Только якуты живут в домах; тунгусы и ламуты в урасах, чукчи в пологах. Русские ревниво здесь блюдут тип своего жилища, при постройке домов кладут мох на бревна и если строят дом из толстого дерева, то не делают ни завалинки, ни обмазывают на зиму дома глиной. Но якут ревниво отстаивает свою архаическую форму жилища и всегда строит себе юрту. Юрта не конопатится мхом и всегда обмазана глиной; вокруг – небольшая завалинка. Вы подходите к дверям и на месте двери видите оленью или коровью шкуру с деревянными поперечинами. Эта дверь делается так: берутся две шкуры и сшиваются своими нижними сторонами; та сторона, которая назначается наружу, в нескольких местах поперёк снабжается деревянными перекладинами, чтобы шкура была тяжела и плотно закрывала вход; эта дверь прикрепляется вверху. Такая дверь от неосторожного закрывания и лазанья собак в юрту часто не прилегает плотно к входу. Вход в якутскую юрту всегда низкий и узкий: мы экономим тепло. Подняв шкуру, вы входите в юрту; шкура сама приходит за вами в прежнее положение. Непривычный человек, зайдя зимой впервые в юрту, будет неприятно поражён стоящей там темнотой. В юрте обыкновенно всего два окошка: одно по левую сторону от входа четверти в полторы; другое делается в противоположной стене, оно ещё меньше и предназначено больше для удобства стряпания пищи; свет его для входящего в юрту закрывается комельком. Входящий в юрту может даже совсем почувствовать себя в темноте, если бы не свет слабо горящего комелька. Зимой в окнах, как и решительно везде, льдины, ибо стекла не выдержат нашего мороза; у якутов летом в окнах – налимья кожа. По бокам у входа дойные коровы и телята, жующие жвачку. В двух шагах – комелёк, обращённый устьем внутрь юрты. Комелёк – это архаическая форма печи. Сначала на земле делается четырёхугольное возвышение из глины; на нём ставится лес – тонкие длинные жерди, переплетаемые между собой талиной как в юрте, так и на крыше; передняя сторона выдаётся вперёд и на аршин и более недоделана до низу; получается род узковатого, но длинного устья печки. Эта постройка вымазывается внутри толсто глиной и вот вам наша печка. Комельки можно строить прекрасно, большие толсто вымазывать глиной; у якутов они часто дымят, отчего некоторые из якутов слепнут. Вообще у якутов развиты болезни глаз; слезящиеся от постоянного дыма глаза часты. У якутов комельки слабо горят с утра до вечера; если в юрте комелёк не закрывается, то бывает, что и ночью подкладывают дрова; загребая уголья или головёшку, сохраняют огонь до следующего дня. По бокам юрт, в отклонах стен – низенькие ороны, род прислонённых к стенке лавок для спанья, с закрытыми низами; на занятых из них лежат подстилки, оленьи шкуры, у каждой стены по два отгороженных друг от друга орона. Прямо от двери, у противоположной стены, в углу, около двух оронов – стол. Где-нибудь в стороне от него длинная скамейка, предназначаемая для стола во время обедов, ужинов, чаепитий; в обыкновенное время сидят на оронах. Пола часто не бывает, а если его делают, то не доводят шага на два до выходной стенки, в виду коров. В юртах побогаче стенки из тёсанного дерева; в бедных юртах с дерева лишь содрана кора; потолок всегда из досок, тёсанных с одной стороны, как и пол. Вся эта постройка сделана без гвоздя, который здесь, в городе, стоит пять-семь коп., да обыкновенно его и трудно найти.

Вы вошли в юрту и смело располагаетесь на одном из оронов близ стола, как у себя дома. Часто один из этих оронов пустует, ожидая гостей; если он занят, с него сейчас же убирают лишнюю одежду, как только вы заняли его. Вы в краю, где гостеприимство – дело священное. Гостеприимство у нас глубоко коренится в нравах и вытекает из условий наших поселений. Почти никто не берёт в дорогу своей провизии; отчасти обида хозяину, если вы будете варить своё, разве только ваша пища какая-нибудь особенная. Вас накормят из последнего; заварить свой чай – это своего рода вежливость – высшего тона. На особо проезжих дорогах целые семьи, даже богатые, разорялись на гостеприимстве и чтоб окончательно не обнищать, вынуждены были съезжать куда-нибудь в сторону. Предложите за угощение деньги – обидятся, а гостинцы (чай, табак и проч.) любят и отчасти в характере женщин попрошайничество. Гостей всегда угощают чем-нибудь полакомее, обыкновенных гостей лишь на первый раз, остальных и всегда. При вашем появлении хозяйка уже заторопилась поставить чайник или если у неё чаю нет, то она поспешила сделать это по вашему приказу. Якуту не быть гостеприимным – это значит позорить себя в своей среде, а этого мы боимся. К чаю, раз только он есть, непременно подадут «халк»¹⁰², это постоянное почётное угощение в крае.

Первая, самая симпатичная наша черта – гостеприимство, а самая неприятная – нечистота. Женщины немного чистоплотнее мужчин. Бани у нас даже в городе нет, якуты никогда не купаются, а моются раз в год, на берегу озера, женщины иногда моют голову; мыло у нас дорого, простое – рубль фунт, яичное, «Харах – мыло» (глазное мыло), которое якуты очень любят, полтинник – маленький кусочек; обыкновенно у якута есть где-нибудь выпрошенный кусочек мыла. Тело якута всегда до безобразия грязно и скажите ему о необходимости чистоты – он засмеётся, хотя от грязи у многих появляются накожные болезни. От нечистоты у нас оспа, носящая характер эпидемии, – главная причина вымирания края. Бельё у нас не моют, рубахи, носят до износу, ситцы линючие, шьём нитками из оленьих жил, ибо «русские нитки» от трёх до восьми руб. фунт, а шитое оленьими жилами мыть нельзя, ибо от мытья они скручиваются. Умываться по утрам – умываемся, но с рук, полотенца у нас очень грязные, глаза потому постоянно закисшие. Спят нагие, а всё-таки каждый якут имеет свой национальный запах вследствие нечистоплотности.

В обстановке юрты вам сейчас же бросится в глаза медный чайник, первый, встречающий гостя; часто он бывает больших размеров, напр., в полуведро: мы любим много пить чаю и готовы пить по семи раз в день, особенно с сахаром, с кусочком сахара в четырёхсотую фунта. Котлы для варки пищи тоже часто медные и доходят иногда до двух вёдер; такая ценная по краю посуда покупается годами. Медной посуды мы никогда не лудим, не помышляем о возобновлении сошедшей полуды и ничего – Бог милует. Есть сковорода, две-три пары фаянсовых чашек, от времени поколовшихся, часто связанных нитками; есть эмалированная железная тарелка, или медная, или жестяная, иногда две. Есть разрозненный столовый прибор: одна-две ложки, вилка, нож; наряду с этим вы встретите деревянные чашки и деревянные ложки. Кроме того, почти у каждого якута за поясом, в деревянных ножнах, есть свой простой нож, называемый якутским. Обыкновенно ещё есть железное ведро, стоящее здесь три рубля; оно служит для таяния льду зимой. В деревянном ведре где-нибудь часто находится железный черпак. Деревянных вёдер всегда несколько, как для воды, так и для доения молока. Где-нибудь в углу вы заприметите сундук, иногда два, с пробоями; один из них часто запирается на замок. На замок же запираются амбары с одеждой, хотя воровства у нас почти абсолютно нет; тем не менее амбар запечатывается ещё печатью, которая есть у многих домохозяев и служит им во время их общественных собраний вместо подписи. Такова в главном обстановка юрты среднего по достатку якута.

Оленья шкура – основа нашей одежды. Верхняя одежда почти всегда делается у якутов из оленьих шкур. Мужчины носят рубахи из ситцев, иногда кальсоны бывают тоже из материи, но обыкновенно они ровдужные, т. е. из вымятой, очищенной от шерсти оленьей шкуры. У женщин коротенькие рубахи до пояса из ситца, платье всегда из синей дабы, такой цвет избран за немаркость; платья без пояса. У мужчин летние картузы суконные с козырьками, у женщин на головах платки. Есть серьги, кольца. О летних чулках и обёртках ног понятия не имеем, хотя вечно промокающие ноги от грязи чешутся; зимние чулки – местного происхождения.

Якут питается главным образом варёной рыбой; суп из-под неё почти не употребляется. Летом у него есть сора, варёное снятое молоко, немного подкислённое; сорой заедают рыбу. Зимой много едят строганины. Халк бывает в праздник; летом вместо халка, т. е. круто сверченных подогретых сливок, а потом замороженных, которые подаются к столу поколотые ножом на куски, – летом у якута есть керчак, т. е. просто круто сваренные сливки. Подают халк и летом, но он менее вкусен. Иногда у якута бывает жареная на рыбьем жиру рыба. Бывает варёная дичь, юкола, т. е. сухая конченая рыба или качыры, т. е. юкола из щуки. Зимой бедный якут иногда ест оленину, богатый даже говядину; летом другого мяса, кроме дичи, нет. Чай пьют с молоком, вливая в чашку всего одну столовую ложку молока, и то снятого. По временам чай бывает у самого бедного якута и только у редкого постоянно. Сахар очень любим, равно муку, хотя ни того, ни другого не покупаем; мука у нас в казне около 15 руб. пуд, – это, читатель, ржаная мука. Таков приблизительно якутский стол; в нём преобладает всё варёное, затем идёт мёрзлое. Жареного как будто якут не любит и без толку портит уток, которые, будучи зажарены на собственном жиру, дают ещё до пяти столовых ложек жиру. Особенность якутской кухни также в том, что предпочитается всё твёрдое, кроме мяса, которое подаётся маленькими кусочками в супе; рыба непременно заедается несколькими ложками чего-нибудь жидкого, соры, а за неимением её рыбьим же супом. Всякий жир якут очень любит, всякий мясной жир у нас втрое дороже мяса; всякого жиру у нас мало, даже рыбьего, которого у некоторых якутов часто нет на «лейку», т. е. светильню, к ужину и чаю. Табак (махорка, листовой) якуты почти все курят, прибавляя к нему немного строганного дерева; есть курильщики, которые половину жизни курят, половину нет; вообще редкий якут постоянно имеет табак. Водку мы любим, но воздержны. Трактира, этого незавидного, впрочем, элемента цивилизации, в городе у нас нет. Якуту ещё нужнее дешёвый волос для сетей (непременно: толстый, длинный) и дешёвое мыло; за якута говорим, что без дешёвой водки он обойдётся. Дешёвая водка отчасти будет только спаивать край, чукчей и городских пьяниц. Лучше бы этого благодеяния совсем не было.

У якута есть кроме юрты амбар, а то и два: один для съестных припасов, другой – для одежды. Лучшую одежду мы обыкновенно гноим в амбаре; туда же складываем разные вещи, которые любим приобретать, а на пищу скупимся. При юрте всегда есть маленький погреб – ямка в аршин глубиной для летнего сохранения рыбы. У богатых есть большой погреб, без сруба, около сажени глубиной; над ним амбар; лёд – не в обычае. Но следует заводить надлежащий порядок. У каждого якута есть кроме того хотон, т. е. на якутский манер построенный хлев для коров и лошадей. Из экипажей всегда есть единственный наш экипаж нарта, местные сани без оглоблей. Летом экипажного сообщения нет; все, кроме властей и купцов, ездят зимой на одной лошади, власти и купцы на паре. Обыкновенно якут два раза в год меняет своё местожительство, главным образом в виду коров, которых куда-нибудь уводят подальше, чтобы избежать потравы сенокосов. Сообразно с этим у якута и две юрты, Вообще якуты любят строиться в разных местах и потому всюду встречается много пустующих юрт. Во многих юртах часто живут не их хозяева и бесплатно, ибо «кортом» (наем) жилых помещений пока не в обычае. Якут кочевать любит; перекочевать с одного места на другое для него дело привычное и приятное, как разнообразие.

Якутская семья всё делает сама. Каждый якут плотник, столяр, кузнец, часто бондарь для себя; он также рыболов, делатель сетей для рыб, косарь своего сена, дровосек; он же птицелов и зверолов. Из лени колку дров он свалил на баб, как и смотрение за сетями зимой. Женщина – кухарка, швея, печник, коровница, гребец сена. Якуты славятся своим искусством делать всё ножом, хотя у нас они особенных талантов не проявляют. Всё якутская семья делает сама, кроме вёдер, ветки, т. е. лодки, да столов, которые не все умеют делать. Сама жизнь предписывает семье всё делать. Богатые якуты держат работника, а иногда работницу; богатый якут ничего сам не делает. Такая жизнь, в которой якут должен всегда опираться на себя, выработала известного рода самостоятельность. Якуты тонко разбирают общественное положение лица и падки на почёт. Оттого в просьбах к якуту всегда слышно «пожалуйста»; на якутском языке богатые якуты «почётные».

Скупа, грустна, непоэтична наша природа; человек – отражение окружающей его природы, и якуты – народ смирный, спокойный, печальный. Физически слабосильный, якут с трудом поднимает пять пудов; на приисках Восточной Сибири вообще всех якутов, за слабосилием, не принимают на иную работу, кроме сдельной. Якут Якутского Округа сильнее нашего, и отдельные личности по временам выказывают там как бы сильные страсти; ничего этого у нас нет. Бессильный физически, наш якут решительно не имеет сильных страстей. Общий тон характера нашего якута – некоторая грустная пришибленность; медленное мышление, доходящее до тупоумия, сопутствует ей. Якут, стало быть, не проявляет ни особенных добродетелей, ни сильных страстей, злобы, ненависти, ревности. К счастью, убийств у нас не бывает; о грабежах со стороны якутов мы не слыхали; драка бывает, кажется, одна в десять лет и составляет предмет интереса целого округа. Случаи воровства у нас – и то ничтожного, как бы детского – очень редки. Самые ожесточённые распри, когда противники из кожи вылезают за свои интересы, кончаются одним – другим бранным словом и разбирательством у наслежной власти, ибо мы обидчивы... Из буйных качеств можно упомянуть лишь одно, и то весьма и весьма редко встречающееся: мачехи бьют своих падчериц; вообще у нас детей не бьют, хотя изредка и наказывают. Мы уже говорили, что якут ленив. Якут беспечен, как ребёнок. Самые условия добывания хлеба сделали его таким: при удаче рыба сама идёт в руки, при неудаче – ничего не поделаешь. Якут хитёр, как и всякий зверолов, ибо этот промысел всегда вырабатывает хитрость, а мы только что расстаёмся с звероловством. Уединённая жизнь выработала в якуте некоторого рода самолюбие и самостоятельность, хотя он в глубине души сознаёт, что русский и умнее, и лучше его. Якут лишён инициативы и вообще всякой активности; своего общественного мнения, где оно выработало свои определённые нормы, он сильно боится да и уйти ему от русского человека некуда. Печальный это, вообще не знающий смеха и веселья народ. У юношества нет игр; ни одно торжество жизни не сопровождается счастьем и красотой; брачных обычаев, кроме еды, к усиленному потреблению которой мы склонны, и то нет. Мы не знаем песни, хотя нижнеколымцы, русские – певучий народ; у нас нет мелодии; наша песня – постоянное повторение одного и того же тона, род особого бурчания под нос. Слов наша песня не имеет и на слабонервного человека она оставит впечатление, какое оставляет звук ножа, водимого по стеклу. Наша сказка крайне незамысловата и построена всегда на повторении. У нас нет настоящего смеха, а есть род растягивающей лицевые мускулы улыбки. Вглядитесь в игры якутских детей. Как вялы эти дети, точно больные, и игры этих детей – игры больных детей. Проследите за такими играющими детьми полчаса и – вы не увидите ни детской шумливости, ни детского звонкого, заливающегося смеха. Тихо и монотонно течёт летом наша жизнь; зимой она несколько оживляется: постоянно бывают гости, иногда живут по нескольку дней. Гость для якута, – такой же якут, как он сам, – всё: он и приятель, часто родственник, он и газета, он и советник по всем юридическим, торговым и медицинским вопросам. Два раза в год якуты собираются на свои наслежные муняхи, т. е. сельские общественные собрания. Мунях – это род праздника для живущего уединённо человека, и в некотором отношении муняхи у них празднуются весело, как вообще национальные праздники. Якуты – все христиане и народ религиозный.

В заключение мы выскажем одно утешительное мнение. Там, далеко в России, составили себе взгляд, что под полярным кругом жизнь невозможна, что там нельзя жить, а можно лишь прозябать. Отчасти это верно, но только отчасти. Наши полярные места никогда не будут обладать густым населением, разве гений человека изменит климат. Привыкать к нашему климату трудно, но люди, выросшие и воспитавшиеся в нём, могут жить и даже по своему быть счастливы; тем не менее для этого нужны подходящие экономические условия. Мы совершенно серьёзно допускаем мысль, что население нашего крайнего северо-востока, при прекрасных экономических и гигиенических условиях, может ещё долго, хотя и медленно возрастать. Вымирание нашего округа мы не считаем фактом, его же не прейдёшь. Тем не менее добрая жизнь у нас возможна лишь при заботливости о нас людей остального мира, стран благословенных и счастливых. И обязанность людей более тёплых стран прийти к нам на помощь: во имя солидарности человечества или – лучше сказать – во имя христианской заповеди: люби ближнего твоего, как самого себя. Многого же нам и не потребуется.

14 октября 1893 г.

Сен-Кёль.

23 июня. Я встал в 7 часов утра, когда все ещё спали. Киргизы летом встают очень поздно, потому что ложатся не ранее полуночи, а иногда сидят почти до рассвета. В рукомойнике воды не оказалось, и я отправился умываться на речку Карасу, протекавшую саженях в 15–20 возле нашего аула. В этом месте на берегу из-под почвы выдаются камни, и самое течение речки было загромождено громадными скалами, величественно наваленными друг на друга. Издали вид на ущелье очень красив. Берег очень высокий, пришлось глубоко спускаться вниз к воде. Сюда солнечные лучи ещё не достигали, была приятная тень и прохлада. Здесь же под открытым небом я помолился Богу.

Я пригласил к себе на чай старика Джанака и обоих сыновей его. За чаем, между прочим, я выразил удивление по поводу вчерашнего приезда киргизов ко мне.

– Как они не боятся? Ведь в прошлом году боялись, считали меня колдуном? спросил я.

– Рас, рас, т. е. правда, правда, с живостью ответили мне мои собеседники.

– Помните, в прошлом году вы проезжали через один аул, спрашивали дорогу и давали детям кусочки сахару. Когда вы уехали, старшие отняли у детей сахар и их самих поколотили: «зачем-де берёте, это сыйкырчи (колдун)! Как только скушаете сахар, сейчас же потянет креститься!» Но оказалось, что всё это вздор, напрасно. Теперь киргизы не боятся, не дичатся вас, напротив даже. Ещё высказали мне киргизы: мы знаем, что насильно никого не крестят, а лишь тех, кто сами изъявят желание. Между тем зимой прошлого года киргизы были совершенно другого мнения. Меня сильно тревожили получавшиеся от разных лиц сведения, что киргизы волнуются, боятся, будто их всех насильно будут крестить, брать в солдаты. Передавали даже, что киргизы намеревались куда-то откочевать. Теперь, слава Богу, настроение киргизов переменилось, поэтому утешительно было слушать их искренние, откровенные рассказы.

Как бы в соответствие этим рассказам произошёл следующий любопытный эпизод. Когда мы сидели и разговаривали, вдруг возле нашей юрты послышался плач, кто-то прерывающимся от слез голосом говорил: уйду и окрещусь, уйду и окрещусь! Я послал переводчика своего Василия Байюнакова узнать, в чём дело. Оказалось, один киргиз из нашего аула за что-то несправедливо побил своего сына. Последний горько заплакал, подошёл к нашей юрте и повторял упомянутые слова, – должно быть в утешение себе и угрозу отцу. Вообще нужно отметить это явление, которое наблюдается в местах, близких к миссионерским станам: члены семьи, с которыми жестоко обращаются, грозят уйти и сделаться русскими, т. е. креститься. А это действует заметным образом на старших, которые становятся мягче, ласковее. Нам и прежде приходилось иногда слышать о намерении некоторых киргизов креститься именно потому, что с ними бесчеловечно обращаются. Но своё намерение они не приводили в исполнение, так как угрозы родичей оказывали надлежащее действие на строптивый нрав.

Мои чиновные¹⁰⁴ молодые хозяева на съезд не поехали, остались дома. Я удивился этому, спросил о причине.

– Мы с вами поедем, – ответили они.

– Как же, ведь без вас дело может стоять? – возразил я.

– Джок, таксыр, – ответили мне. Нет, господин. Там теперь так себе лежат, кумыс пьют, уже к вечеру начинают заниматься делом.

Слова эти подтвердились в точности. Когда мы часа в четыре вечера приехали на съезд, действительно все «лежали» по юртам. Киргизы встают поздно, справиться с ленью, особенно при сильной жаре, нет сил, поэтому и лежат по юртам до вечера. Когда же спадёт жар, выходят из юрт, рассаживаются в кружки на зелёной траве и начинают занятия. Все дела решаются у них под открытым небом.

Нас очевидно поджидали. Когда мы подъехали, из юрт вышел волостной управитель и письмоводитель с другими киргизами. В знак почёта помогли мне сойти с лошади (я приехал верхом). Предложили нам кумысу, чаю. После обычных приветствий и расспросов о здоровье и новостях, мы приступили к цели нашего приезда, к вопросу о способах возвращения бейчаре его неверной жены. Здесь мы с первых же слов узнали много совершенно новых подробностей дела, о которых не слыхали вчера. В уяснении дела нам много помог г. письмоводитель, который любезно показал нам самое дело, где я имел возможность прочитать прошение этого бейчары. Бейчара много повредил удачному исходу своего иска тем, что совершенно напрасно писал в прошении, будто жена его, уходя к Кудай-бергеню, похитила имущества на 500 руб. Это имущество или 500 руб. денег, бейчара требовал с Кудай-бергеня; этим дело значительно осложнялось. С своей стороны Кудай-бергень писал, будто Адеми-маулюм унесла у него разных вещей на 550 р, когда по распоряжению г. уездного начальника, уходила к своему законному мужу, и требовал, чтобы бейчара возвратил ему или эти вещи, или 550 р. денег. Новое осложнение! Обе стороны выставляют свидетелей, которые под присягой показывают, что дело было действительно так, как изложено в прошениях. Но в прошении бейчары есть очевидная ложь, именно: будто Кудай-бергень похитил у бейчары на 500 р. имущества. Не мог этого сделать Кудай-бергень по той простой причине, что бейчара человек бедный, и у него всего имущества не наберётся на 500 р, включая сюда и скот, и юрту, и платье и т. под. Адемимаулюм бежала тайно, так сказать налегке, поэтому не могла многого захватить с собой. Да если бы даже она унесла у своего мужа бейчары всё имущество, всё-таки его не оказалось бы на такую сумму. Между тем обе стороны представляют подробные списки похищенных вещей со стоимостью их, а свидетели подтверждают, что это так и есть. Как разобраться в этом деле? Русским это положительно невозможно, это под силу лишь самим киргизам, на что и даёт право степное положение народным судьям-биям.

Мы узнали, что это дело было решено вчера вечером, что написано уже постановление об этом. Решение постановлено заочное, так как бейчара с партией своих доброжелателей вчера уехал со съезда, не дождавшись решения дела. Я удивился этому. Мне объяснили, что отъезд устроен нарочно с тем расчётом, нельзя ли впоследствии извлечь какую-нибудь пользу, обжаловав дело, так как оно решено-де заочно. Но расчёт оказался самый неосновательный. Мы перешли в следующую юрту, где помещались гг. судьи, чтобы взглянуть на постановление. Последнее написано на двух языках: на русском и киргизском. Писал бий Смагул Койчубаев¹⁰⁵, считающийся знатоком русского языка. Но что за ужасный язык, которым написано постановление! Решение названо «позавучное» (т. е. заочное). Присудили Кудай-бергеня отдать бейчаре за жену его четырёх верблюдов; жена же должна остаться у Кудай-бергеня. Четыре верблюда назначались как бы в вознаграждение расходов при уплате калыма, отданного бейчарой за Адемимаулюм; о 500 же рублях, как и следовало ожидать, не было и помину.

Постановление это было окончательным, судя по относящимся сюда статьям Степного Положения. Жаловаться больше некому было, да и бесполезно. Так мы и старались разъяснить, по возвращении в свои юрты, бейчаре, который сам явился к нам просить защиты. Но наши убеждения не оказывали на него надлежащего действия.

(Продолжение следует).

Шульба,

Октябрь 1894 года.

(Из записок учителя инородческой школы)

Автор этой статьи природный чувашенин, обучавшийся в Симбирской Чувашской учительской школе. По окончании в ней курса учения, он определён учителем в одну из Чувашских начальных школ, в д. Аллагуват Стерлитамакского уезда, Уфимской губернии. О своём учительстве в этой школе, в течение трёх учебных годов (1891–1894 гг.), он и рассказывает в печатаемых ниже своих «Записках». Рассказ представляет много любопытного и поучительного. Из него ясно видно, каким полезным и незаменимым помощником и сотрудником священника-миссионера может быть религиозный и преданный своему делу учитель начальной школы, как много может он сделать для христианского просвещения своих сородичей, находясь с ними в постоянных сношениях и пользуясь их полным доверием. В деятельности этого почтенного учителя-чувашенина найдут для себя полезный урок учители и наших русских сельских начальных школ: они ясно могут видеть здесь, как много света они могут внести в тёмную народную жизнь, как много истинных и полезных понятий и сведений могут сообщить тёмным и невежественным людям, если не будут ограничиваться только холодным и формальным исполнением своих учительских обязанностей по школе и положенной программе, а станут ближе к народу, войдут в более близкое и тесное общение с ним... Нужда, случаи и поводы к научению, наставлению и просвещению тёмного человека – им будут представляться на каждом шагу. И величайшим благом и счастьем было бы для той и другой стороны, если бы таковы именно были наши народные учители!.. Ред.

* * *

По окончании курса учения в Симбирской Чувашской учительской школе, в сентябре 1891 г. меня назначили учителем в деревню Аллагуват Стерлитамакского уезда, Уфимской губернии. В этой деревне чуваши живут совместно с татарами. В ней 48 чувашских дворов, в коих числится 138 душ мужского пола и 136 жен. и 241 двор татар с 774 душами мужеского пола и 727 женского. У татар здесь две мечети и одно училище, три указных муллы, два муэдзина и два учителя. Чуваши считаются православными; от приходской церкви деревня в 10 вёрстах.

Всякому православному, русскому человеку сразу можно заметить уклонение здешних чувашей в религиозно-нравственном отношении в сторону магометанства. Если обратить внимание на костюм, домашнюю обстановку и манеру чувашей, то ясно бросается в глаза нравственная подчинённость их магометанам.

По прибытии моём в названную деревню, через три дня был отслужен приходским священником о. Василевским молебен; затем я приступил к занятиям, к которым явилось только пять человек, прежде посещавших школу. Прошла неделя, а число учеников не увеличивается. Училище существовало здесь до меня три года, а между тем учеников налицо было не больше пяти или семи, хотя по списку считалось до тридцати. Чтобы собрать учеников побольше, я обращался к родителям, у коих были мальчики школьного возраста, просил их, чтобы они посылали детей своих в училище, но родители отвечали отказом. Тогда я стал ходить по домам и разъяснять пользу учения: так ходил я в течение месяца после занятий в школе, каждый вечер. Убеждения мои подействовали, и число учеников со дня на день стало возрастать: к 1-му числу ноября 1891 года у меня в школе было уже налицо 22 мальчика и 2 девочки. Хотя учащиеся ходили в школу аккуратно, но я всё-таки не переставал навещать их родителей, опасаясь, как бы они не раздумали отпускать своих детей в школу. Между беседами, иногда я читал им рассказы из священной истории на чувашском языке, чтобы сколько-нибудь сообщить им понятие о православной христианской вере.

Через месяц после начала моих учительских занятий, я стал приглашать в школу по вечерам взрослых слушать чтение религиозно-нравственных книг на чувашском языке. Потом постепенно стал знакомить их с азбукой на чувашском же языке, и приходящие в течение месяца стали читать порядочно, толково. Таких посетителей школы набралось до 15 человек. Видя свои успехи, они очень обрадовались. Но вот беда, – для всех не хватало в комнате света от маленькой лампы; тогда сделали складчину и сообща купили большую лампу и керосину. Для наблюдения за порядком из среды своей выбрали старшего, который должен был к назначенному времени приготовлять свет и следить за порядком во время отсутствия учителя.

23 ноября умер один почтенный старик, который пользовался общим уважением всех чуваш; по неимению в приходе псаломщика, приходский священник о. Василевский просил меня за псаломщика принять участие в отпевании этого покойника. По благословению о. Василевского, пред панихидой я прочитал присутствующим из книги на чувашском языке под названием «О загробной жизни»; многие из слушателей сожалели о своём заблуждении, в котором они находились до сего времени. После отпевания подошёл к священнику сын покойного и просил его проводить покойника до могилы с пением, как водится это у русских. Священник охотно согласился на просьбу и при этом добавил, что они, чуваши, такие же христиане, как и русские. Я взял с собой своих учеников и мы проводили умершего на кладбище с пением на чувашском языке «Святый Боже...» Священник при этом сказал мне, что ему первый раз случилось отпевать с выносом в деревне Аллагуват в течении трёхлетнего служения в этом приходе и просил меня, чтобы я при всяком удобном случае разъяснял местным чувашам и убеждал их не хоронить покойников без креста и без венчика; так как слышно было, что чуваши, по получении от священника венчика, бросали его или сжигали, а самому священнику во всякое время бывать у них и следить за исполнением христианских обрядов невозможно, – особенно весной во время половодья. Приходскую церковь от деревни Аллагувата отделяют реки: Ашкадар и Сухайла и потому во время разлива их сообщение с церковью совсем прекращается и чувашам приходится хоронить своих покойников без священника, только заявляя о том местной полиции. В таких случаях они хоронили покойников по своему пониманию, придерживаясь магометанских обычаев, под влиянием своих соседей-татар, – что мне самому приходилось наблюдать нередко. И на чувашском кладбище было всего не больше пяти крестов, поставленных на русских могилах похороненных здесь кузнецов и писарей почтовой станции, а собственно на чувашских могилах вместо крестов видны были деревья и кой-где камни, как у магометан; руки покойников также не складывали крестом по православному, а вытягивали их по бокам, как у магометан.

Получив такое предложение от священника, я начал принимать участие в чувашских похоронах и старался убеждать чуваш оставить нехристианские обычаи. Как в присутствии священника, так и в отсутствии его читал книгу «О загробной жизни» на чувашском языке; по вечерам, после занятий в школе, читал над покойниками псалтирь и прочитанные псалмы переводил на чувашский язык для присутствующих. Жаль, что нет псалтири на чувашском языке; если бы она была, то могли бы читать её ученики, и было бы для них и для слушателей интереснее. Особенно сильное впечатление производило на чувашей трогательное прощальное песнопение: «Плачу и рыдаю» на чувашском языке; при пении его многие, бывало, плакали. Я стал стараться и о том, чтобы руки умерших были сложены крестообразно, чтобы на могилах непременно ставились кресты, как у православных христиан, и для некоторых приходилось мне самому делать кресты и приносить их на кладбище. На первый раз для чувашей такое изменение показалось очень странным, почему они выставляли разные возражения против моего поступка, по внушению, главным образом, татар. Мне было бы трудно убедить их, но очень кстати г. инспектор Протодиаконов выслал в нашу школу книгу под названием: «Превосходство христианства пред магометанством» на чувашском языке, которой я и пользовался в своих ответах на возражения, заимствованные от мусульман-татар. Немало было мне хлопот с покойниками, но всё-таки мои труды не пропали даром. Бог помогает творящему угодное Ему. Впоследствии чуваши сами добровольно стали делать по моему внушению и совершать похороны по христианскому обряду, и в настоящее время на кладбище виднеется на каждой могиле крест.

5 ноября 1891 года, при ревизии моей школы, я представил г. инспектору двух взрослых посетителей вечерних занятий. Последние, по предложению инспектора, прочитали из чувашского букваря и некоторые молитвы наизусть порядочно толково. Инспектор, увидев такое усердие здешних чуваш, живущих совместно с татарами, похвалил их и о наших вечерних занятиях отозвался одобрительно. После этого я стал ещё охотнее заниматься с взрослыми.

До половины января 1892 года ученики моей школы ходили в училище аккуратно, потом пять человек оказались нуждающимися в пропитании и вследствие этого начали неисправно посещать училище¹⁰⁶. Я со своей стороны принял в них участие: во время вечерних занятий я стал просить посетителей – не найдут ли они возможным помочь чем-нибудь бедным ученикам. Просьба была принята к сердцу и некоторые пожертвовали на пропитание голодающим ученикам съестные припасы: хлеб, картофель и немного мяса. О нашей нужде я сообщил местному инспектору школ, который в скором времени прислал мне из комитетских сумм пять рублей для бедных учеников. Благодаря всему этому, ученики посещали училище неопустительно. Местный священник о. Василевский, увидев мои труды и старания в этом деле, пригласил меня в члены приходского благотворительного комитета по случаю неурожая, чтобы я привлекал чуваш к пожертвованию для голодающих, и я набрал 7 руб. 48 коп. в двух чувашских деревнях: Аллагувате и Айгулевой.

Настал Великий пост, во время которого все христиане должны говеть, исповедаться и приобщаться Св. Таин. По этому делу о. Василевский приехал в деревню Аллагуват. Когда народ по приглашению собрался в школу, я, испросив благословение у священника, объяснил присутствующим на чувашском языке таинства покаяния и причащения. Вообще чуваши начали с благоговением относиться к церковной службе с того времени, как некоторые молитвы стали читаться на их родном языке. Как для меня было жалко, что вследствие распутицы и разлития рек из говевших не все явились в село Помряскино для принятия Святых Таин, – именно, кроме учеников, только 18 человек. Но и это было уже для меня очень приятно и радостно. Здешние чуваши почти совсем не бывают в церкви, разве только во время брака. Приходский священник о. Василевский, увидев, что из деревни Аллагувата явилось такое количество чуваш, очень благодарил меня и говорил: «из деревни Аллагувата ни один человек не был у причастия в течение трёхлетнего служения моего в этом приходе». После этого, чтобы увеличить на будущий год число говевших и приобщавшихся, я ещё усерднее стал заниматься чтением чувашам из религиозно-нравственных книг.

Приближалась Святая Пасха. Я начал знакомить учащихся и посетителей вечерних занятий с пасхальными песнопениями – на чувашском языке. Все присутствующие очень заинтересовались пением, так как им в первый раз пришлось слышать эти песнопения на родном языке. Потом уговорились, чтобы всем идти в церковь к заутрене в первый день Пасхи. Но это намерение наше, к сожалению, по случаю распутицы не исполнилось, и мы должны были встречать Св. Пасху дома. Для ознакомления с праздником Святой Пасхи, я читал чувашам из священной истории о предании, страдании, смерти и воскресении Господа Иисуса Христа и объяснял, для чего и почему установлен этот праздник. Потом накануне светлого праздника, в 12 часов ночи мы пропели «Христос Воскресе»... и некоторые пасхальные ирмосы. Когда кончили пение, я с каждым похристосовался, чтобы показать пример; потом предложил им то же сделать между собой и своими. По той же причине и на следующий год мне опять пришлось встречать Св. Пасху в училище с чувашами, в которых уже заметно было больше религиозного чувства, усердия и понимания православных, праздничных обрядов.

(Окончание следует).

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

Лучи христианского просвещения начинают постепенно проникать и к калмыкам Большедербетовского улуса. В настоящее время в улусе имеется четыре школы: одна церковноприходская, другая министерская и две школы грамоты. Первое место по времени открытия занимает министерская, одноклассная школа. В настоящем учебном году в ней обучается 9 человек; между тем в остальных школах встречается большее число учащихся: так, например, в недавно открытой Ланинской школе грамоты обучается 16 человек, в Кердатянской школе грамоты 11 человек и в Княземихайловской церковноприходской, одноклассной 23 человека из калмыков и 2 из русских. Причиной такого малого числа учащихся в министерской школе, в которой все ученики воспитываются на общественный калмыцкий капитал, служит, по нашему мнению, неудачный выбор самого места для означенной школы. Теперь министерская школа находится в селе Ивановке, вдали от улуса, а потому калмыки неохотно отпускают туда своих детей. Иное совсем было бы дело, если бы Ивановская школа была перенесена в центр улуса; тогда, без всякого сомнения, явилось бы в ней гораздо больше учащихся. По крайней мере, опыт двух упомянутых выше школ грамоты вполне подтверждает сказанное. Лишь только они открылись, тотчас же переполнились учащимися. В каждую школу было принято лишь столько, сколько могли вместить школьные помещения (к великому сожалению, весьма небольшие), хотя являлись с желанием учиться не только мальчики, но и девочки, которым, по недостатку школьного помещения, пришлось отказать. Лучшей по постановке учебно-воспитательной части должна быть признана Княземихайловская школа для крещёных калмыков. С поступлением надзирательницы в пансион, который учреждён при этой школе с 15 мая 1894 года и назначен для сирот из калмыков, девочки-пансионерки начали заниматься рукоделием и шитьём. Равным образом и мальчики-пансионеры приучаются к некоторым полезным занятиям, напр., летом они были заняты огородничеством и садоводством, а теперь предположено их учить столярному и плотничьему ремеслу. С этой целью в декабре 1894 г. нанят особый искусный плотник-столяр для обучения детей означенному ремеслу.

Все пансионеры пользуются готовым столом, одеждой помещением; девочки находятся под непосредственным руководством и наблюдением надзирательницы, а мальчики – под наблюдением помощника учителя из крещёных калмыков. Как надзирательница, так и помощник учителя получают по 10 рублей в месяц при готовой квартире, отоплении, освещении. Жизнь пансионеров распределена так: в 7 часов утра они встают ка молитву, которую всю поют хором, под руководством священника; в 7,5 часов завтракают; в 8 ч. начинается учение; в 12 часов бывает обед; в 2 часа пополудни кончается учение; с 5–7 или же 8 ч. вечера – вечерние занятия, затем следуют ужин и вечерняя молитва. Завтрак и ужин по большей части состоит из так называемого калмыцкого чая, – при чём в постные дни бывает постный, в скоромные дни – скоромный; обед же состоит из двух блюд.

В настоящее время в пансионе находится 15 человек. При Богослужении все ученики Княземихайловской школы стоят рядами около правого клироса, а избранные из них – на клиросе, парами. Поют по-калмыцки и по-славянски. Пение, хотя унисонное, но стройное и приятное. Руководит хором по большей части псаломщик – переводчик Шигеденов, из крещёных калмыков.

Дело было 24 декабря минувшего 1894 года, в Туркестанской Области. Посёлок Бурный (он же – Терс). Тихий морозный день. Возчики с кладью, в количестве подвод тридцати, собираются в путь. Тихая погода к вечеру переходит в ветреную. Возчики трогаются, чтобы первые дни праздника провести в Аулиеата. На их беду разыгрывается страшнейший буран: снегу по колено, света Божьего не видно! Вся партия расстроилась и сбилась с дороги, – отец теряет сына, хозяин теряет работников. Некоторые, бросив телеги, привязывают себя к хвостам лошадей и отдаются их воле. Лошади, уже на заре, полузамёрзших людей представляют обратно в посёлок. Встревоженные крестьяне бросаются верхами разыскивать остальных. Утро и добрая половина первого дня праздника проходят в розысках. В разных местах степи находят: замёрзшего Верненского мещанина; спасшегося в киргизской юрте молодого парня лет 15-ти, о котором убивался отец; замёрзшего арбакеша, сидящего верхом на лошади, и замерзавшего киргиза-работника, обхватившего телеграфный столб и с трудом сообразившего, что его спасли. Он потом рассказывал, что сперва ничего не боялся, но потом, когда стал замерзать, испугался и молился, призывая на помощь Магомета. Видя, что дело плохо, что помощи нет, он начал, как он сам говорит, призывать на помощь русского угодника Николая, и вот, когда уже стал забываться, услышал голоса и был спасён русскими. Он дал себе слово, приехав в Верный, креститься (Турк. Вед. 1895 г. № 5).

У калмыков есть одна легенда, которую часто распевают их джангары, т. е. странствующие певцы и рассказчики. Вот она. Однажды завязался спор между православным священником, буддийским гелюнгом и магометанским муллой о том, чья вера лучше? Долго и жарко спорили и наконец, для окончания спора решили положить свои жезлы или посохи на ночь в поле, при этом условившись так: на чьём посохе вырастет белый цветок, та вера и лучше. Ночью произошло следующее: на посохе священника вырос белый цветок, на посохе гелюнга – красный, а на посохе муллы – чёрный. Раньше всех проснулся гелюнг и, увидев это, срезал белый цветок и пересадил на свой посох, а красный цветок пересадил на посох священника. Священник, встав утром, догадался о проделке гелюнга и представил всё дело на суд Божий. «Ночью, – говорил священник, – когда мы спали, гелюнг белый цветок с моего посоха пересадил на свой. Это видно из того, что на моём посохе цветок, хотя красный, но корень имеет белый; на белом же корне не растёт красный цветок и наоборот». Тогда сознался в своём обмане и гелюнг. Легенда в следующем виде представляет определение Божьего суда: «если гелюнг убрал цветок, то и все буддисты будут жить воровством». Вот почему калмыки ночью мало спят и занимаются воровством, – так заканчивается упомянутая сейчас легенда. И действительно, если приглядеться поближе к жизни калмыков-ламаитов, то нельзя не заметить, что они весьма склонны к воровству. У них даже есть игра «саха-кюрькю», которая состоит в том, что в ночное время калмык должен загнать дойных коров или овец в стадо своего партнёра так, чтобы тот не услышал и не заметил этого. Если калмыку удастся сделать это, то на следующий день он угоняет своих и часть чужих овец или коров, за которых получает условленный выкуп и даровое угощение. Если же он попадётся, то его отправляют в свой хотон на кляче с позором, т. е. привязывают к седлу лицом к хвосту лошади. По прибытии домой, он должен угостить всех даром и тоже заплатить известный условленный выкуп.

(Сообщено Н.В.Л.).

(Продолжение).

Парфения Лампсакийского, где, по бурятскому сказанию, восседал бог «буха-ноин». Почти теми же словами говорит и миссионер Молькинского стана священник Александр Попов о своих пасомых: «я считаю себя счастливым и вполне утешаюсь тем, что мои прихожане, благодарение Богу, с должным вниманием слушают, что им говоришь в их назидание и с охотой выполняют предъявляемые мной требования к исполнению христианских обязанностей. К богослужениям ходят, хотя и не во все, к сожалению, воскресные и праздничные дни, а если некоторые, за отдалённостью расстояния от местного храма, очень редко присутствуют в нём при богослужениях, то ездят в другие ближайшие церкви, как например, Шипицынскую, Шиверскую, Ново-Удинскую, Малышевскую, Балаганскую и другие, как об этом свидетельствуют священники вышеозначенных церквей. Требы, необходимые для христиан, исполняются ими аккуратно и с усердием. Вообще юные христиане, вверенные моему попечению, по пути религиозного преуспеяния идут хоть медленными, но верными шагами».

Миссионер же Шимковского стана, в районе которого находится Кырэнский дацан, священник Михаил Копылов так характеризует религиозное состояние ново-крещёных инородцев: «По своему религиозному состоянию инородцы находятся в том периоде двоеверия, по которому прошёл всякий народ, по принятии христианства, – и особенно мы – русские. Крещёный инородец с любовью и даже с почтением встретит русского священника, назовёт его „своим ламой“ даже будет льстиво пересчитывать те достоинства, которые в его глазах имеет русский лама; но в то же время он с не меньшим почтением примет и ламу бурятского, покажет ему все знаки почтения наравне с ламаитами. Крещённый имеет в переднем углу икону и пред ней свечу, но в то же время у некоторых встречаются по четырём стенам дома маленькие дощечки с бессмысленными изображениями ничего не выражающей ламайской фигурки, именуемой „тамагой“, долженствующей охранять дом от болезней; у дверей встречается ламайская молитва и небольшая колотушечка (харюл-караульный), охраняющая дом от всяких напастей, а на дворе тряпка на палке – „мани“ – охранитель дома. Крещёные всё с бо́льшим и бо́льшим, усердием начинают посещать миссионерский храм, являются на молитву и в улусе; но, выходя из того положения, что всё равно („ар угэй“) – Бог один, только веры разны, – не пропустят случая присутствовать и при идолослужении как штатного и не штатного ламы, так и шамана».

Почти то же самое говорит в своём отчёте и миссионер Усть-Ордынского стана, священник Иннокентий Преловский. «Религиозно-нравственное состояние юных христиан моего района, – пишет он, – всецело зависит от их образа жизни. Там, где ново-крещёные примыкают к своим оседлым собратьям, они быстро усвояют христианско-русскую жизнь и своевременно исполняют все христианские обязанности. Напротив, где юные христиане остаются жить в улусах единицами среди язычников, они по своей жизни мало чем отличаются от некрещёных бурят. Положим, что они стараются быть христианами: освящают браки церковным благословением, крестят, хотя и не своевременно, младенцев, напутствуют больных, почти ежегодно исполняют долг исповеди и Святого Причастия, служат молебны, погребают усопших по-христиански, но в то же время они участвуют и в языческих праздниках».

В общем, по отчётам всех оо. миссионеров, ново-крещёные инородцы в религиозно-нравственном отношении всё более и более приближаются к тем истинно-христианским понятиям, которые проповедуются им оо. миссионерами, хотя в этом отношении остаётся ещё желать очень многого. А между тем, враг человеческого спасения не дремлет, стараясь всеми возможными средствами разрушить дело Евангельской проповеди. Особенно сильный соблазн произведён был в отчётном году на ново-крещёных инородцев Жымыгытского става появлением в районе его молодой монголки, выдававшей себя за божество; Вот как описывает этот печальный факт миссионер священник Василий Флоренсов: «10 октября в районе Жымыгытского стана появилась монголка, выдававшая себя и принятая нашими бурятами за божество женского пола „Ногон-Дара-Эхэ“. Эта молодая монголка, лет 17–18, привезена была из Монголии инородцем Шешологского рода Хуборком Хамнагановым Тырхэевым для снятия „жидахи“, то есть проклятия, наложенного одним монгольским ламой на дом самого Хуборки, Дармы Моглоева, Ардана Ошорова и других ламантов. Выдавая себя за божество, монголка эта высказывала желание и намерение посетить Кырэнский дацан, совершала по ламайским книгам чтения и заклинания, благословляла всех через возложение тех же книг и дуновение на голову благословляемого, как бы с плевком, учила народ чаще прибегать к ламским идолослужениям и чтениям и чаще делать гурумы (ламские молебствия), занималась лечением не столько лекарствами, сколько заговорами и дуновением: так приведённый к ней сумасшедший Антон Деминов, после её троекратного дуновения на него объявил, что перестал сумасшествовать. Далее, монголка эта делала лжепредсказания, что, по снятии ею „жидахи“ – проклятия у бурят прекратятся болезни и они не будут умирать. Наконец, она же совершала якобы чудеса, раскусывая, например на половины три хлебные зерна и своим дуновением якобы превращала их в красные, наподобие моржанов, крупинки, которые и раздавала некоторым в подарки. Буряты не иначе и выражались о ней, как о живом боге: „сколько лет жил я на свете и только теперь увидел живого бога“, – говорили некоторые из них. Понятно, что в таком ослеплении многие подверглись полной эксплуатации со стороны этой бойкой монголки. Возбуждение, произведённое ею, было велико настолько, что не только днём можно было видеть массы бурят и даже русских, стекавшихся к ней, но и всю почти ночь был слышен шум от необычайного движения к ней народа, как бы от движения неприятелей. Ездила монголка эта в сообществе трёх „сойборов“ лам, вроде наших псаломщиков. Благодаря тысячеустой молве наших бурят, ореол мнимой святости этой богини скоро весьма расширился: говорили, что она исцеляет больных, хотя не знали ни одного примера исцелённых ею; говорили, что, при её благословении с плевком, как бы мороз и озноб проходит по коже; говорили, что она никого не боится, хотя бы заперли её в трёхстенную железную клеть, но что опасается лишь за людей, у которых она на квартире; говорили, что лошадь её масти „угхун-хуху“ – голубой воды, летит, как птица – „шубу̀ затар“ – и имеет третий глаз во лбу; но, к сожалению, никто не видел этого коня; буряты, наконец, очень сердились и бранили тех, которые не хотели верить и кланяться этой богине».

Насколько успешно эксплуатировала бурят эта монголка, можно заключать по тому уже, что за восьмидневное её пребывание здесь, одних коней пожертвовали ей 14 голов.

Побывав во всех почти улусах Жымыгытского стана и в некоторых улусах Шимковского стана, монголка эта в самый день приезда из Иркутска миссионеров обоих названных станов, 18 октября, быстро выехала в Монголию, так что посланные земским заседателем, по заявлению миссионера, для ареста её казаки возвратились ни с чем.

«Трудно даже придумать что-либо иное, – прибавляет о. Флоренсов, – чем бы более успешно, существенно и безнаказанно можно было нанести вред успехам христианства, нежели нанесён он появлением этой богини».

Дай Бог, чтобы подобные факты на следующее время уже не повторялись!

Деятельность Иркутских миссионеров в отчётном году выражалась:

1) в совершении Богослужений в храме и улусах;

2) в проповеди Слова Божия крещёным с церковной кафедры и при требоисправлениях в кочевьях;

3) во внебогослужебных собеседованиях в храме и во время миссионерских поездок по улусам;

4) в проповеди Слова Божия язычникам и

5) в подаче медицинской помощи инородцам.

Чтобы сделать церковное Богослужение по возможности торжественным и в то же время более понятным для слушателей – инородцев, оо. миссионеры особенно заботились о заведении певческих хоров при миссионерских церквах из учеников местных школ, по преимуществу инородцев, иногда даже и некрещёных. Благодаря таким хорам, в великие праздники в некоторых миссионерских станах (Усть-Ордынском, Бажеевском и Парфениевском-Коймарском) пение происходило на два клироса, для большей торжественности, при чём в местностях, где буряты мало знакомы с русским языком, многие песнопения исполнялись на местном бурятском наречии. Часть церковных чтений как в праздничном, так и в обычном Богослужении также исполнялась на бурятском языке. К сожалению, многие из ново-крещёных, за отдалённостью своих жилищ от местного храма, редко посещают оный.

Церковное Богослужение соединялось и с проповедью Слова Божия. Почти каждая литургия сопровождалась поучением или собеседованием. В поучениях миссионеры сообщали понятие о Боге-Творце м Промыслителе, преподавали учение церкви об ангелах и святых угодниках, об истинном иконопочитании. Далее, кратко излагалась Священная история Ветхого Завета и уже более подробно события Евангельские, рассказы из земной жизни Господа Спасителя. Особенно интересует инородцев, когда рассказы передаются на бурятском языке. Слушатели часто тут же начинают передавать друг другу свои впечатления и пересказывать слышаное.

Миссионерские поездки по улусам для требоисправлений у крещёных совершаются в определённое время и каждый год приблизительно в одни и те же числа. В Святую Четыредесятницу все миссионеры первую, четвёртую и страстную седьмицу совершают Богослужение в храмах, а остальные недели проводят в улусах, где ново-крещёные говеют и причащаются запасными святыми дарами. Не говоря уже о шаманстве, но и в буддизме нет ничего такого, чтобы, по мнению лам, делало человека совершенно чистым совестью, а потому на первых порах миссионеру нужно положить много труда, чтобы ново крещёный усвоил себе понятие о таинстве покаяния и искренно исповедал свои согрешения. Но раз он поговел, в последующее время он будет ждать священника, чтобы исполнить долг исповеди и причаститься Животворящих Таин. Время пребывания миссионера в Святую Четыредесятницу в том или другом улусе зависит от числа находящихся в его приходе улусов, где есть крещёные, а равно и от расстояния, в каком находятся улусы один от другого. Если улусов в приходе не много, или они отстоят недалеко один от другого, так что можно назначить один из них местом для Богослужения, то миссионер остаётся здесь от двух до трёх дней. Если же улусов много и они в дальнем друг от друга расстоянии, то говение инородцев продолжается только одни сутки, а назавтра миссионер уже спешит в следую...

Январь

(Окончание следует).