№ 5. Март. Книжка 1

Благотворное влияние школьных деятелей инородческого религиозного просвещения проявлялось и до сего времени проявляется и на других инородцах Казанского края. Так, например, из отчёта братства за 1891–1892 год видно, что влияние братских школ несмотря на то, что многие из них получали крайне скудное содержание, отразилось и на инородцах, перешедших из язычества в христианство, каковы чуваши, черемисы и вотяки. Так, например, по отношению к чувашам священник села Мусирмы Цивильского уезда о. Даниил Филимонов пишет: «Назад тому лет 10–15 (т. е. в 70-х годах) все чуваши в деревне без всяких споров между собой соглашались на чувашско-языческие обряды и праздновали татарскую пятницу. Потом постепенно, под влиянием братских, церковно-приходских и других школ, также церковных богослужений и проповедей на чувашском языке, а более всего под влиянием переводов христианских книг на...чувашский язык, чуваши мало-помалу начали оставлять прежнее своё язычество и стали жить по-русски, т. е. по-православному. Вследствие чего в чувашских деревнях образовались партии: христианская и языческая. Когда постигает чуваш какое-либо общественное бедствие, тогда язычествующая партия всегда обвиняет своих противников, видя причину несчастия в оставлении ими языческой веры, и тем волнует деревенский люд. Нечто подобное замечалось и в мусирминских чувашах по случаю засухи и неурожая в последние два года. Мне больших трудов и усилий стоило, чтобы убедить своих прихожан в нелепости разных легендарных сказаний и удержать их от совершения чюка (языческого моления)... В зимнее время у чуваш религиозных споров и волнений почти вовсе не бывает. Поэтому в чувашских приходах особенно зорко нужно следить за прихожанами в летнее время и при малейшем проявлении в них колебаний и сомнений в православной вере принимать надлежащие меры для прекращения и искоренения в них всяких нелепых языческих толкований».

Из того же отчёта видно, что, по свидетельству священника села Малых Лызей Казанского уезда Емельяна Филиппова, между прихожанами его вотяками заметно большое стремление к грамотности. «Приятно видеть, пишет о. Филиппов, как в праздничные и воскресные дни собирается в церковь более 100 мальчиков вотяков. Взрослые вотяки также начинают ходить в церковь всё больше и больше, причём каждый воскресный день за литургией от 10–20 и более вотячек приобщают детей. Во время великого поста говело вотяков в несколько раз больше против прежних лет. Празднование пятницы в настоящее время оставили все вотяки и празднуют по-христиански воскресенье, а вместе с православными и язычники даже начали праздновать воскресный день». Священник черемисского села Уньжи Царевококшайского уезда о. Смирнов сообщает, что, поступив сюда священником в 1888 году, он уже застал местных черемис не такими, какими они были 17 лет тому назад. Они сами говорили, что раньше о Христе они ничего не знали и даже не слыхали Его Имени. Но в течении последних лет, благодаря деятельности здесь школы и священника из черемисов Гавриила Яковлева, им постоянно приходится слышать об истинах христианской веры, что они уже знают теперь заповеди, многие молитвы и, по возможности, исполняют уставы церкви.

Итак, вот что сделали уже и продолжают делать в своих инородческих приходах и школах священники и учителя инородцы. Совершенно справедливо, что многие из них, в особенности в первые годы, не имели достаточно времени для того, чтобы вполне овладеть знанием русского разговорного языка, но это нисколько не мешало им, при достаточном знании книжного языка, быть весьма полезными деятелями в среде инородцев. В последние годы, на сколько мне известно, в Казанской центральной крещено-татарской школе преподавание русского языка значительно усилено, что сделать представилось возможным только теперь, когда окончившие курс в начальных инородческих школах поступают в центральную с большей подготовкой по русскому языку. Таким образом можно надеяться, что с годами будут поступать в учителя инородческих школ, всё более и более подготовленные по русскому языку, окончившие курс в крещено-татарской школе и в Казанской учительской семинарии.

Тот антагонизм между русскими священниками и священниками из инородцев, о котором упоминает Г. Краснодубровский, весьма прискорбен, если только действительно он существует. В восьмидесятых годах, когда мы имели возможность, исполняя обязанности директора народных училищ, часто бывать в Мамадышском уезде и следить за ходом народного образования, таких отношений в среде духовенства не было нами замечено. Напротив, можно было указать несколько примеров, показывающих, что русские батюшки находятся в весьма хороших отношениях с батюшками-инородцами¹⁰⁷. Г. Краснодубровский замечает также, что все священники в инородческие приходы назначались прежде и назначаются теперь исключительно из учителей; но ведь, прежде чем быть священником, эти учителя серьёзно готовились к принятию священного сана и многие из них предварительно были на миссионерских курсах¹⁰⁸.

В недавнее время в Казанской духовной семинарии учреждено 20 стипендий для инородцев. Всех же инородцев, обучавшихся в семинарии в 1902 году, было 30 чел. В том числе: крещёных татар 10 чел. и из них 3 чел. из Мамадышского уезда, чуваш 12 чел., черемис 6 чел. и вотяков 2 чел. Таким образом, если справедливо замечание г. Краснодубровского о том, что учителя инородцы и инородческие священники провели резкую грань между собой и русскими питомцами православной духовной семинарии, то эта грань, вероятно, будет постепенно сглаживаться, когда семинаристы-инородцы будут занимать должности священников и учителей.

Г. Краснодубровский, по-видимому, жалеет также, что направление, данное Н.И. Ильминским и священником В.Т. Тимофеевым учебному делу в инородческих школах, остаётся до сих пор не изменившимся. Даже в значительном большинстве училищ, подчинённых Министерству Народного Просвещения, говорит он, русский язык преподаётся – «на всякий случай» для приезда начальства, а между тем это начальство почему-то считает себя не в праве требовать, чтобы в училищах были назначены особые часы для преподавания русского языка. Инспектору Краснодубровскому кажется странным, также, что ученики-инородцы, может быть даже недавно поступившие в школу, затрудняются отвечать на вопросы, предложенные им на русском языке. Между тем сам же он далее говорит, что мужчины из крещёных инородцев ещё кое-как объясняются по-русски, из женщин же русским языком не владеет ни одна. Русской речи не слышно ни на сходе, при обсуждении мирских вопросов, ни в доме... Дети все поголовно говорят по-инородчески... Можно ли, зная всё это, ставить в укор школьникам, что они затрудняются отвечать на вопросы, предлагаемые по-русски. Может быть самая постановка вопроса, новый, незнакомый ученику оборот речи, уже затрудняет его. В затруднительных для ученика случаях, конечно, желательна помощь учителя, который мог бы навести его и предложить вопрос в знакомой ему форме, но такую помощь г. Краснодубровский не признаёт.

Лучшими как с учебно-воспитательной, так и с материальной стороны инспектор Краснодубровский находит школы Министерства Народного Просвещения. Прославленные, как он их называет, земские школы ему не нравятся тем, что до сих пор не имеют собственных помещений. О церковно-приходских школах инспектор только упоминает, что их 22 в уезде, а о братских школах говорит, что, получая содержание от 60–100 руб. в год, они влачат жалкую участь, но между тем он же признаёт, что значение их в миссионерском деле было когда-то весьма серьёзно.

В помещённой нами статье в журнале «Православный Благовестник» за 1894 год¹⁰⁹ мы дали подробное описание школ, устроенных для крещёных инородцев Мамадышского уезда; из этого описания видно, что почти все инородческие школы в уезде были основаны братством; впоследствии некоторые из них были преобразованы в школы Министерства Народного Просвещения и некоторые приняты в число земских школ, но система, по коей велось обучение до сего времени оставалась во всех школах одна и та же. Школы, остававшиеся в ведении братства во всё время, и в особенности в первые годы открытия братства, получали весьма ограниченное содержание, но это нисколько не препятствовало им оказывать большое влияние на распространение христианства между крещёными инородцами. Многие учителя и учительницы братских школ, занимаясь обучением инородцев чтению книг религиозно-нравственного содержания и пению молитв, мало заботились о вознаграждении своего труда. На свои занятия они смотрели, как на богоугодное дело; занимались часто в домах своих родственников, бесплатно уступаемых для помещения школы. Летом многие из учителей, оставаясь в тех деревнях, где находились школы, или отправляясь к себе на родину, занимались земледелием, или принимали участие в домашних работах. Вот весьма правдивая характеристика таких учителей: учитель братской школы, большей частью из кончивших курс в Казанской крещено-татарской школе, одевается и живёт так же, как инородцы, но в то же время держит себя как православный человек. Происходя из народа, он легко знакомится с жителями деревни, ходит к ним в гости, дружит с ними; инородцы обращаются к нему за советами по житейским делам, перенимают от него как молиться, выучивают с голоса от него, или от своих детей, молитвы, начинают держать посты и соблюдать православные праздники. Действуя всегда под руководством местного священника, которому братский учитель подчинён, он устраивает хор, содействующий благолепию богослужения. Вся его деятельность почти исключительно направлена на воспитательную сторону. Он с утра до ночи толкует детям по Закону Божию и поёт с ними. Все прочие предметы в первые годы существования школы имеют второстепенное значение. Лишь когда образ жизни населения, под влиянием школы, принимает православный облик, школа начинает серьёзнее преследовать формально-учебные задачи. Мера, в которой эти последние требования могут быть предъявлены к школе, определяется местными условиями¹¹⁰. Такие учителя инородцы, близкие к народу и хорошо знавшие его, были почти во всех инородческих школах и только, благодаря им, можно было устраивать инородческие школы и в тех селениях, где оказывалось большое влияние татар магометан и где жители сначала были против открытия школы. Вообще, как видно из упомянутого выше нашего описания¹¹¹, крещёные татары Мамадышского уезда, могут быть разделены на две большие группы: к первой относятся те, к коим более или менее прочно уже привилось христианство и в среде коих случаев отпадения в магометанство не было замечено. Таковы жители сёл Никифорова, Албаева, Дюсметева, Шеморбаш, Юкачей, Урясь-Учей, приходских к ним деревень и некоторых других селений. Во второй группе, к которой относится прежде всего село Елышево с его приходскими деревнями, а затем села Старая Икшурма, Чура с деревнями, встречается много крещёных, отпадших в магометанство, на них почти на всех заметно большое влияние магометан и случаи новых единичных отпадений в магометанство до сих пор¹¹² ещё не прекратились. Очень жаль, что не только между этими группами, но и вообще между крещёными и некрещёными татарами инспектор Краснодубровский не признаёт никакого различия. Даже и с крестом на шее, говорит он, татарин остаётся татарином и ревниво бережёт свою татарскую кровь. Каждый татарин, чтит ли он православный крест, или полумесяц, по натуре своей – мелкий торгаш, поэтому пропаганда магометанства в среде крещёных татар успешнее всего ведётся на почве торговых сношений и, главным образом, на почве торгового кредита. Предлагая последний, мамадышские и казанские правоверные (последние в особенности) предлагают вместе с ним Коран и «чаплашку» (тюбетейку).

На самом же деле, ознакомляясь подробнее с инородческим бытом, можно подметить различные особенности не только в быте крещёных, входящих в состав разных приходов, но и татар магометан. Уже прежде всего следует заметить, что магометанство более укоренилось в тех татарских селениях Мамадышского уезда, которые очень давно возникли на местах, где были древние городища (например, деревни Зюри, Кирмени, Шемордан, Ядыгер). Основателями некоторых из этих селений, по сохранившимся народным сказаниям, были не татары, а вотяки, или черемисы, с которыми татары жили сначала вместе, а потом выселили их, или обратили в магометанство. Татары, проживающие в деревнях, расположенных между сёлами Нырья и Чура и в особенности в починке Шемордане, где находится много кожевенных заводов, гораздо фанатичнее тех, кои проживают вблизи от сел Лыя-баш-Кляуши и Юкачи. На первых оказывают большое влияние богатые купцы мусульмане, а вторые, большей частью бывшие черемисы, принявшие магометанство, придерживаются многих языческих обрядов и далеко не фанатичны. Вообще, судя по народным преданиям об основании различных татарских селений и по названиям местных урочищ, можно предполагать, что Мамадышский уезд первоначально был заселён по преимуществу вотяками и черемисами, большая часть которых с течением времени из язычества перешла в ислам и отатарилась. И нынешние вотяки, чуваши и черемисы Мамадышского уезда, со всех сторон окружённые татарами, все поголовно, по словам г. Краснодубровского, прекрасно говорят по-татарски. Знакомство с языком сближает их с татарами и открывает последним широкую дорогу для религиозной пропаганды. До настоящего времени, далее замечает он, кажется, никто не обращал внимания на то, что из ста язычников-инородцев девяносто имеют татарские имена.

Что вотяки и черемисы Мамадышского уезда хорошо говорят по-татарски – совершенно справедливо, что же касается чувашей, то их нет в Мамадышском уезде и с жизнью их едва ли г. Краснодубровский достаточно знаком. Сближение черемисов и вотяков с татарами действительно велико, но нужно заметить, что с годами оно заметно слабеет, те и другие всё более и более входят в сношения с крещёными татарами и с русскими. Ещё недавно (в конце 70-х годов) несколько русских семей переселились в вотяцкую деревню и сблизились с вотяками. Эта деревня Нырья стала теперь селом. О крещёных татарах нужно заметить, что большинство их вовсе не занимается мелочной торговлей. Отхожий промысел их – портняжничество, которое и сближало их, в особенности в прежние годы, с татарами-магометанами. Теперь этим промыслом многие из них занимаются в русских, или крещено-татарских деревнях. Занятие промыслом у магометан служит главной причиной отпадения их в магометанство. В последние годы мне приходилось встречать крещёных татар из Казанского и Мамадышского уездов, занимающихся портняжничеством у чувашей и мордвы в Уфимской губернии.

Большое собрание именных списков язычников XVIII и XIX столетий имеется в библиотеке Казанского Общества Археологии, Истории и Этнографии. Из них видно, что до крещения инородцев, даже и тем из них, которые жили вдали от татар, давали иногда магометанские имена, но, просматривая эти списки, можно также заметить, что многим инородцам язычникам, жившим поблизости от русских селений, давались русские имена, и имена, взятые из других языков.

Инородцев вотяков и черемис считают многие скрытными и нерасположенными к русским, но вот что пишет священник Борис Гаврилов, долгое время живший среди вотяков Мамадышского уезда и подробно ознакомившийся с их бытом:

«При умении обходиться с вотяками, скрытность и скупость их пропадает, и они готовы пожертвовать для приятного человека всем, что сами имеют. Заслужить же доверие вотяков очень нетрудно. В первое время проживания в вотяцкой деревне следует вести себя скромно, ласково обращаться с ними, не следует пить водку и, при удобных случаях, нужно беседовать с ними об их житье-бытье, не касаясь, впрочем, обрядовой стороны их жизни. Вотяк при первой встрече, видя, что человек ведёт с ним себя как свой брат, делает ему предложение: „ойдоло ми доре но пукыны“, т. е. „пойдёмте и к нам посидеть“. Скрытность вотяков в отношении к русским происходит оттого, что русские чиновники в прежние годы обращались с вотяками весьма нехорошо. Они искали только предлога, чтобы напугать вотяков и взять с них деньги. Даже оспопрививатели, приезжая к вотякам и застав их на молитве на дворе, старались пугать их для вымогательства денег. В настоящее время¹¹³ некоторые чиновники и священники, приезжая к вотякам, с первого же раза стараются заговорить об обрядах и обычаях вотяков; смеются над их поверьями и укоряют их за языческие обряды. При подобных случаях вотяки наружно показывают равнодушие к насмешкам, но внутренне ненавидят таких лиц. Для того, чтобы узнать образ жизни вотяков в том виде, как он есть, нужно сначала заслужить доверие их»¹¹⁴.

(Продолжение следует)

О. Квельпарт (К пров. Челла-до)

Весной мы с радостью и надеждой могли засвидетельствовать прекрасные результаты, которые дало нам двухлетнее проповедание Евангелия на острове: 242 крещёных и 600–700 чел., изъявивших желание креститься.

Вот сколько душ вырвано из когтей сатаны на большом острове, где он царствовал, как владыка. А потому удивительно ли, что диавол захотел отомстить за своё поражение?.. И он сделал это ужасным образом, так что из стада в тысячу обращённых остались лишь незначительные остатки, всюду рассеянные, подвергающиеся мучениям, подчас более ужасным, чем сама смерть... Население Квельпарта очень суеверно. Колдуны, образующие нечто вроде синдиката, весьма могущественны и распространены по всему острову. Видя, как большое число их клиентов переходит в католичество, они не стесняются изобретением различных сплетен и выдумок с целью уронить нас в глазах народа. Они обвиняют нас в том, что мы вырезаем глаза у детей, высасываем мозг у мертвецов и – подобные нелепости, которые под всеми широтами одни и те же, что, конечно, указывает на их сатанинское происхождение.

До последних лет о. Квельпарт не платил правильных налогов центральному правительству. Губернаторы и уездные начальники взимали подати часто очень тяжёлые по личному усмотрению, а в Сеул отправляли только то, что необходимо было для оплаты их мест и сохранения последних, всё же остальное расходовалось на самих чиновников и на толпу их приближённых.

Два года тому назад был послан на Квельпарт специальный сборщик податей, вследствие чего местные власти были лишены большей части своих доходов.

Не было таких придирок, которые бы они не устраивали по отношению к правительственному сборщику и его людям, пытаясь или погубить его, или добиться его отозвания. В конце концов власти возбудили народное восстание под предлогом, что некоторые налоги непомерны. Орудием восстания была некая ассоциация, назвавшая себя коммерческой. Она была основана уездным начальником г. Тэ-чжона, явившимся душой и главой восстания. Движение началось в Тэ-чжонском уезде и затем мало-помалу распространилось по всему острову.

В начале мая оно оказалось настолько сильным, что сборщик податей решил, что не может более оставаться и поспешил уехать с острова на первой джонке... Восстание тогда оказалось без определённой цели, но гораздо легче его было поднять, чем успокоить.

Народ, возбуждённый клеветой, о которой я говорил выше, естественно обратился против христиан: их стали преследовать со всех сторон и тогда христиане были принуждены искать убежища в Тэ-чжю (гл. гор.).

Когда о. о. Лякру и Муссэ, возвращаясь после своей отлучки, сошли 10 мая на берег, они нашли, что их городская резиденция наполнена беглыми христианами. Миссионеры хотели было убедить пасомых возвратиться по домам, но оказалось убедить их в этом невозможным: они предпочитали погибнуть все вместе около своих миссионеров, чем быть убитыми на дорогах.

Скоро город был окружён повстанцами и должен был защищаться. Миссионеры, принуждённые необходимостью, организовали сопротивление и закрыли ворота. Если бы миссионерам была оказана помощь со стороны губернатора и двух уездных начальников, то нет никакого сомнения, что они могли бы держаться до прибытия поддержки. Но по слабости ли, или по сочувствию мятежникам – местные власти вошли в соглашение с внешним врагом и поколебали стойкость граждан-язычников, которые вначале вместе с христианами участвовали в защите.

28 мая толпа женщин, поистине бесноватых, бросилась бежать по улицам, громко требуя, чтобы городские ворота были открыты. Разом с двух сторон мятежники проникли внутрь города и безжалостно вырезали всех христиан. Последние без сопротивления позволяли себя душить и умерщвлять. В это время двое миссионеров укрылись в доме губернатора, но их жизнь была далеко не в безопасности. Миссионерам угрожали несколько раз и нет сомнения в том, что они в свою очередь были бы зарезаны, если бы не пришли два французских судна: «Сюрприз» и «Алюэт», посланные на помощь католикам адмиралом Потье.

В самом конце мая (31-го) миссионеры были освобождены, а двумя днями раньше были прекращены гнусные сцены избиения. В городе и на всём острове избито, как полагают, 500–600 новообращённых и оглашаемых.

Главные убийцы были преданы суду. Трое из них были казнены, два осуждены на 15 лет каторжных работ, а два других на 10 лет. Наконец трое были наказаны 24 ударами палок.

Душа заговора – уездный начальник Те-чжено, главный обвиняемый, находится ещё в тюрьме и его дело отложено. И это вовсе не потому, что его хотят подвергнуть примерной каре, которую он заслужил, но потому, что этот начальник пользуется могущественной протекцией. А так как не находят приличного повода или способа его освободить, то и медлят с наказанием, но... остаётся правосудие Божие!..

На о. Квельпарт прислан гарнизон солдат, назначен новый губернатор и другие уездные начальники. Вопреки всего этого, положение оставшихся христиан весьма тяжёлое. В некоторых деревнях дело доходит до того, что верующим отказывают в воде и огне, помимо того их обрекают на самые трудные работы. Жалоб христиан не выслушивают, и наши враги продолжают торжествовать... Какое же испытание для двух миссионеров, бессильных свидетелей преследования и притеснений! Тем не менее миссионеры пребывают на острове, мужественно оставаясь на своих постах в ожидании лучшего будущего.

Земля, которая насыщена кровью христиан, является землёй, приобретённой для Иисуса Христа, и мы в этом непоколебимо убеждены.

На юго-западном берегу Кореи находится группа островов, куда до последнего времени совершенно не проникала христианская религия. Теперь же острова образуют отделение Мокпосского стана. Новооткрытый стан управляется о. Деэ, который является в нём первым апостолом.

Во время Квельпартского избиения Мокпосский японский журнал настойчиво утверждал, что подобное же избиение христиан скоро совершится и на этих островах. Ничто не предвещало нам кровавого события и всё-таки оно совершилось, так что предсказания японцев оказались здесь настолько же справедливы, насколько они оправдались относительно Квельпарта.

Незначительный случай поднял бурю на островах ю.-з. побережья. Один туземный священник, свидетель невыносимых поборов, производимых с христиан посланцами уездного начальника, чистосердечно подумал, что посланцы превышают свои полномочия, а потому донёс об этом уездному начальнику. Последний пришёл в ярость и стал громко кричать, что ему препятствуют собирать налоги. Это обстоятельство наделало столько шума, что чиновник, заведующий торговлей Мокпо, вынужден был заняться инцидентом. Чиновник предложил о. Деэ, чтобы тот лично ознакомился с тем, что происходит на островах с христианским населением и дал бы возможность водворить настоящее спокойствие. Наш собрат тотчас же удостоверил преступные деяния сборщиков: ему посчастливилось достать документы, подтверждающие то, что христиане заплатили налоги все до последнего гроша. С этими документами Деэ отправился в Чидо, где жил уездный начальник. Последний должен был согласиться, что он был обманут и что христиан нельзя ни в чём упрекнуть. Всё-таки подобный удар показался начальнику слишком горьким: он захотел отомстить и сделал это как настоящий дикарь, выставив с грубым замыслом за воротами уездного ямыня около 50 своих людей. Когда миссионер выходил со своим слугой и двумя христианами, то толпа, вооружённая палками, бросилась на них и стала наносить им удары с явным намерением убить. Миссионеру удалось убежать, он вошёл в дом уездного начальника, но два христианина были убиты. У самого миссионера обе руки были зашиблены, а лицо покрыто кровью. По возвращении миссионера в Мокпо должен был начаться судебный процесс, но я не знаю, какой будет его исход, а пока в ожидании разбора дела несколько совершенно невинных христиан томятся в Чидосских тюрьмах, остальные же недоумевают, какая постигнет их участь?

* * *

Острова юго-западного побережья дали в настоящем году 250 крещений, желающих же принять крещение в десять раз более. Вот что пишет о. Деэ:

«На о. Ан-чан-до, в 50 ли от Мокпо, имеется уже 40 крещёных, все местные уроженцы. Между ними выдаётся Августин Пак. Обращение Пака сопровождалось чудесным исцелением от „поясничной боли“, причинявшей ему страшные страдания в продолжение 3,5 месяцев. Последней осенью Пак посетил часовню нашей резиденции и удалился отсюда с сердцем, проникнутым религиозным благоговением, но ещё недостаточно крепким для принятия оглашения. Два месяца спустя во время моей поездки по стану, Пак не был ещё готов к крещению и уже сильно страдал от своей болезни. Я его достаточно побранил: ты видишь, говорил я, что твоё нерадение тебе самому невыгодно. Ты погрешил пред своей душой и вот милосердный Бог, чтобы призвать тебя к подготовке ко св. крещению, послал болезнь: она препятствует тебе бегать туда и сюда и некоторым образом заставляет тебя изучать основы веры. Изучай же с любовью катехизис и проси милостивого Бога исцелить твою душу и тело принятием св. крещения, – я же помолюсь за тебя и могу уверить в том, что если ты достойно приготовишься, то милосердный Бог услышит твои молитвы.

Мой оглашаемый обещался исполнить наставления и сдержал своё слово. Не прошло ещё месяца, как он велел себя снести на спине носильщиков в джонку с тем, чтобы отправиться в Мокпо. Пока нужно было нести до самой часовни. Его больная нога была на несколько сантиметров короче другой, так что он не был в состоянии держаться прямо без помощи костыля.

Пак без запинки прочитал катехизис и удовлетворительно ответил на мои вопросы. Я совершил над ним таинство крещения и снова убеждал его молиться Богу о своём исцелении. Из часовни он вышел уже один без поддержки и, не чувствуя усталости, стоял на ногах. Он дошёл пешком до лодки, находившейся на расстоянии 5 ли и, вернувшись домой, уже не чувствовал страданий. Нога его приняла обычную длину».

Стан о. Бодуне разделён на две части; одна из них поручена местному священнику (туземцу). В остальном изменений не произошло. В общем в провинции совершено было около 1.000 крещений взрослых. Один о. Верморель окрестил 149 человек.

«В праздник пасхи, – пишет о. Верморель, – окрещено 66 человек и лучший контингент крещёных дали уезды: Ио-сань, Инь-чинь и Сок-сон. Известный Никодим по имени и по характеру, уловил 30 взрослых, хорошо подготовленных лиц. Это ещё раз доказывает, что ни красноречие, ни людские средства влекут души к нашей святой религии».

Никодим не щадит ни трудов, ни времени, чтобы образовать новых оглашаемых. Зимой, когда работы на полях оставляют ему немного свободного времени, – он идёт к язычникам и увещевает их. По воскресеньям и праздникам он приглашает поселян к себе, объясняет им то, что сам знает из догматов и учит слушателей молитвам и катехизису. В подобных случаях Никодим даёт каждому по чашке риса и его ученики, как настоящие Корейцы, также бывают тронуты этим вниманием, как и жарким увещанием учителя.

Катехизатор Туй-ёли, – «делатель христиан», употребляет другой способ обращения. Когда Туй берётся за оглашение, то нужно, чтобы диавол был слишком хитёр и притом слишком упрям, чтобы катехизатор не достиг своей цели. Сначала Туй сильно убеждает, потом налагает на себя воздержание в крайней степени, каковую я не хотел бы применить к себе. Например, для того, чтобы обратить свою невестку, ярую язычницу, Туй со всей своей семьёй начал поститься в продолжение трёх месяцев – и в эти 3 месяца успел сделать больше, чем в два года всякими другими способами. Его невестка крещена и в настоящее время является отличной христианкой.

Всё, что этот катехизатор делает для своих родственников, то же самое он совершает и для посторонних. Каждый год в его деревне, которая теперь насчитывает 40 христиан, бывают случаи крещения, почти все подготовленные Туй-ёли.

Число крещений 329 на всю провинцию не соответствует процентному количеству христиан за все годы, а оно простирается за 7.000 человек.

В Чюн-чён-до почти все католики – потомки древних христиан и у них намного недостаёт того рвения к пропаганде, каковое можно наблюдать прежде всего у неофитов.

В главном городе провинции всё же было окрещено 26 взрослых и ещё остаётся 75 оглашённых. Да и о. Пагюе может засвидетельствовать, что лёд равнодушия растаял и потому о. миссионер полон надежд на будущее.

Пагюе рассказывает о некоторых просвещённых и первой из них является одна колдунья, которая позволила уловить себя в сети божественной благодати.

«Выйдя замуж за христианина, – передаёт о. Пагюе, – в эпоху преследования 1866 г., она начала изучать некоторые христианские молитвы. Но вот явился сыщик с приказанием взять её мужа и отвести на казнь. Бедная женщина напрасно вступилась, просила, умоляла: приказ был строг. Сыщик готов был связать христианина, как вдруг он остановился и сказал женщине: я могу спасти твоего мужа, но с условием, если ты согласишься жить со мной. Конечно, это предложение было совсем непривлекательно, но, чтобы спасти своего мужа, эта женщина, тогда ещё не крещённая, приняла предложение сыщика. С последним она прожила до июля 1900 г.¹¹⁶. К этому времени бывший сыщик захворал, и я успел убедить его и сообщить основные догматы религии. Он уверовал и был крещён „in articulo mortis“. Его жена, первый муж которой (христианин) умер два года тому назад, пришла ко мне сначала из-за любопытства, а затем Господу споспешествующему, начала изучать то вероучение, в которое она хотела проникнуть, будучи совершенно молодой. Теперь оглашенная отказалась от всех суеверий и через несколько дней будет крещена».

Открытие общественной бесплатной школы в Кон-чжю произвело наилучшее впечатление. Вначале у меня было только 4 ученика, все христиане. Однажды некий маленький язычник вздумал просить у своих родителей разрешения посещать нашу школу, находящуюся под управлением очень ревностного учёного христианина. Отец мальчика – чиновник, расположенный к христианству, согласился без труда. Не соглашалась мать, а главным образом бабушка. Но после нескольких усердных настояний со стороны мальчика разрешение было дано.

Прошло некоторое время и вот мальчик напрямик заявляет бабушке:

«Я только что кончил прилежно изученный катехизис и приготовился ко крещению. Необходимо и вам выучить молитвы и креститься, чтобы и вы пошли в рай».

В настоящее время мальчик крещён под именем Игнатия. Отец, мать, бабушка изучают основные догматы.

Долина Най-по, постоянно страдавшая отсутствием миссионеров, будет иметь отдельный стан.

В Кен-гый-до основано два новых стана: один на юг от столицы в Ион-сане, другой на север в Сон-до (старой столице, которая остаётся важным торговым центром). В том и другом пункте мы уступаем протестантам.

В провинции крещено 706 взрослых и это на 10.000 христианского населения, так что здесь успех нашей миссии – ниже среднего.

* * *

С давних пор мы намеревались основать женские школы, но обычаи страны делали этот вопрос весьма щекотливым и трудновыполнимым. Молодые девушки почти не выходят из дому и на посещение школы могли бы посмотреть дурно язычники и потом унижать нашу религию.

Надеясь на милосердие Божие, сёстры в Чемульпо сделали попытку, которая увенчалась успехом. В открытых портах дело обыкновенно кончается тем, что иностранные обычаи не только становятся терпимыми, но и даже принимаются. Школы для приходящих, устроенные сёстрами, продолжают действовать и преуспевать. Подобная же попытка увенчалась успехом и в Сеуле. Последнею осенью сёстры открыли здесь школу для молодых девушек соборного прихода. Школа усердно посещается.

Ободрённый успехами сестёр, о. Дусе только что открыл около своего храма за церковной оградой женскую школу, которая уже насчитывает 30 учениц. Две кореянки-сёстры каждое утро отправляются в школу для ведения классных занятий, а вечером возвращаются домой.

В настоящем году мы потеряли одного из наших двенадцати туземных священников. Хворая грудной болью в течении нескольких лет, он почил в мире, оставив нам пример терпения и ревности к просвещению язычников.

В Ион-санской семинарии по-прежнему остаётся 19 воспитанников. Здание имеет красивую часовню, которую я надеюсь освятить ближайшей весной. Эта часовня является плодом щедрости одной благочестивой души, пожелавшей воздать последний долг нашим мученикам. Действительно, часовня находится как раз напротив поля Сэ-нам то, где большая часть христиан предана была смерти.

Согласно желанию нашей благотворительницы, останки преподобного Андрея Кима перенесены и погребены в склепе упомянутой часовни. Равным образом мы только что приступили к открытию останков мучеников 1839 года по крайней мере останков преподобных: Имбер, Мобан, Кастон, которые покоятся до настоящего времени там, где их погребли христиане в 1843 году.

Что касается мучеников 1866 года, то собранные сведения о них уже отправлены в Рим.

Пусть же заступничество мучеников отвратит от нас те опасности, которые нам угрожают и пусть оно дарует нам благодатью Божией силы и милости, в которых мы нуждаемся.

(Продолжение следует)

Лишь только мы поднялись от р. Джалги, как показались верхние части храма посёлка крещёных калмыков, отстоящего в 3–4 вёрстах. Путь короткий, но пред нами прошла вся история возникновения и жизни этого детища архипастырей Кавказских, начиная с момента массового крещения более 50 душ обоего пола и водружения на месте настоящего храма простого, не окрашенного креста основателем посёлка и стана, архипастырем миссионером – преосвященным Владимиром до настоящих дней. Более 15 лет¹¹⁷ прошло с тех пор. Нам Господь судил быть свидетелем хлопот, огорчений и забот всех архипастырей, печаловавшихся то о задержке роста, то о неправильном росте этого детища. Почти десять лет неустанно заботится и всячески вдохновляет деятелей стана и посёлка и преосвященнейший Агафодор; он интересуется всякой вестью из стана, пользуется всяким случаем побывать в нём и – понятно то нетерпение, с каким он спешил и на этот раз.

Но вот открылся и весь посёлок с своими незатейливыми, однообразными, маленькими избами с земляной крышей. На этот раз между ними виднелось 2–3 избы вполне хороших, и одна даже с черепичной крышей. Кой-где около изб виднеются канавы и небольшие запасы соломы; большинство же остаётся в прежнем виде: одна не обмазанная изба и – только. Видно с первого взгляда, что сельскохозяйственные занятия туго прививаются среди крещёных...

Владыка вошёл в поселковый храм, опрятный внутри и снаружи¹¹⁸. Здесь ожидали его все поселяне – мужчины, женщины и дети. На этот раз внешний вид крещёных производил даже приятное впечатление. Все мужчины были опрятно одеты, а женщины и девушки – даже нарядно и красиво в своих ярких, по местам украшенных мишурой, национальных костюмах и головных уборах. Дети – школьники, также опрятные, стройно пропели литию и многолетие. Владыка благословил всех собравшихся и увещал их ходити достойно упования и звания своего христианского, да просветится свет их добрых дел пред человеки, остающимися доныне во тьме языческой. Малое стадо крещёных внимательно слушало архипастыря.

Из храма владыка пешком прошёл в квартиру несущего обязанности миссионера и приходского поселкового священника о. Андрея Коноплева. Громадная церковная площадь сплошь покрыта сорной пожелтевшей травой и во всём посёлке нигде не видно и кустика зелени. Только у окон миссионерского дома виднеется 3–4 чахлых деревца, посаженных кое-как прежними жильцами. А между тем пред домом можно было развести не только хороший цветник, но и садик, для приучения детей к трудам этого рода. В этих, вероятно, видах улусным начальством на средства крещёных калмыков разбита пред домом миссионеров красивая изгородь, окружающая значительное пространство. К сожалению, почва остаётся нетронутой, обильно покрытой бурьяном, сором, перьями домашних птиц и т. п. Проходя мимо, архипастырь обратил внимание о. Андрея на это запустение и пожалел, что не посажены деревья. Последний уверял, что «деревья не растут в этой почве»; но владыка указал на прежде посаженные деревья, да ещё плодовые, более требовательные к почвенным условиям, и о. Коноплев должен был замолчать.

Отдохнув с час в квартире священника, владыка посетил школу и осматривал пансион, существующий при ней.

Всех детей в школе оказалось 22 обоего пола – 6 девочек и 16 мальчиков, в том числе калмыков 5 девочек и 9 мальчиков, остальные же – русские. Заведует школой священник Коноплев, окончивший учительскую семинарию; обучает диакон Ердакиев, из учителей с домашним образованием; ему помогает крещёный калмык, окончивший Астраханскую двуклассную школу Р. Марков. Владыка испытывал детей по всем предметам школьного обучения, а затем перешёл в здание, где живут дети-школьники. В пансионе числится 12 калмычат, хотя некоторые ночуют у родителей. На содержание каждого отпускается из крещено-калмыцкого капитала по 4 р. в месяц на пищу и 20 руб. в год на одежду?

При пансионе есть сторож и кухарка.

Служащие в посёлке получают вполне хорошее обеспечение, о котором они никогда не могли бы мечтать, оставаясь на учительских должностях. Помимо сана, который они получили без прав на то, и прекрасных казённых квартир (о 6 комнатах каждая), священник Коноплёв получает 1.200 р. жалованья и земельный надел в 67 десятин, дающий аренды около 400 р. в год; учитель-диакон 440 р. деньгами и участок земли в 33,5 десятины, приносящий дохода до 200 руб.; помощник учителя простой калмык – 136 р. жалованья и квартиру со столом, которую нужно считать по меньшей мере в 48 руб. в год. Поэтому можно бы им обращать внимание не на школу только и воспитание детей, но и на посёлок, и на живущих в нём, приучая последних к доброй жизни, труду, чистоте и опрятности.

При посещении четырёх калмыцких изб подряд, в том числе трёх чисто калмыцких и одной – калмыка, женатого на русской, мы нашли, что многие из калмыков доселе ещё не приспособились к новому жилью.

Так, в первой избе, принадлежащей лучшей и большой семье, заметны были заботы о поддержании некоторой чистоты и опрятности, выражавшаяся в том, что изба видимо была когда-то побелена белой глиной и в момент посещения нашего, хозяйка собиралась мазать обившуюся глину; на очаге готовилась пища; виднелась кое-какая посуда; есть кровать; в сенях же, за саманной перегородкой, особое помещение для молодых супругов, с кроватью, около которой ситцевая занавесь¹¹⁹; пол везде земляной, не мазанный, с выбоинами, но подметённый. Изба не огорожена и около неё никаких служб нет. В следующей избе, в сенях, мы видели немного (мер 5–6) зернового хлеба и немного картофеля; в хате – грязно и кроме деревянной кровати с каким-то постельным хламом, на котором лежал больной хозяин, ничего не было. Больной стонал беспомощно и жаловался на продолжительность страданий. Около избы также ничего нет, даже канавы для двора. Третья изба имеет баз небольшой для загона скота; но за то сама изба ничем не напоминает жилище человека, а скорее похожа на сарай, давно не чищенный. Посредине её висела туша зарезанного барана. Оказалось, что изба эта принадлежит калмыку относительно состоятельному, занимающемуся поставкой мяса для служащих в посёлке¹²⁰. Наконец четвёртая изба, обратившая на себя наше внимание черепичной крышей и большими размерами, принадлежит калмыку, женатому на русской. Двор около этой избы окопан глубокой канавой, около которой приготовлены ямы для посадки деревьев, на дворе – ток, с ворохом какого-то не провеянного хлеба; около тока – скирд соломы; есть небольшой сарайчик для домашней птицы, бродящей по двору. Изба просторная, светлая, опрятная, с чистым столом, лавками, постелью и полной хозяйственной утварью до самовара включительно. В сенях довольно значительный запас хлеба, есть картофель со своего огорода. Хозяин с хозяйкой заявили, что они недавно перешли в посёлок, ещё не устроились, как следует. На вопрос наш провожавшему хозяину, какие деревья он думает посадить около канавы, последний заявил, что ему обещали дать присадков плодовых деревьев Яшалтинцы. На выраженное нами со слов о. Андрея опасение, что здесь едва ли будут расти деревья, да ещё плодовые, он ответил вопросом: «а как же они растут в Яшалте или вон (указав по направлению к школе), в разведённом лесу?»

Мы обратились за разъяснениями, о каком лесе говорил крещёный, к о. диакону, сопутствовавшему нам. И оказалось, что не более как в полуверсте от школы и смежно с огородом, предназначенным для занятий детей¹²¹, заботами г. главного пристава кочующих народов М.Е. Коневского засажено целое поле, в 8 десятин, леса разных пород – ясеня, клёна, карагача и др. Некоторые из этих посадок (6–7 лет) выросли уже в рост человека, – сколько же нужно иметь смелости (дабы не сказать более), чтобы категорически утверждать, что «деревья здесь не растут»?!

Делясь своими впечатлениями с о. Андреем по поводу осмотра изб, мы выразили сожаление, что ни в одной чисто калмыцкой избе, даже с хозяйкой, учившейся в школе, нет русской печи. Нас в свою очередь с недоумением спросили: «да зачем же им печи, если калмычки не умеют готовить в них?» На это мы только пожали плечами и не нашлись, что сказать. В самом деле, «зачем им печи»? Старые калмычки свой век отживут с очагом – их учить некому¹²²; а подрастающее поколение девочек не подучивается на кухне приготовлять хлеб и пищу, хотя всё школьное время живут они рядом с кухней и под присмотром кухарки...

Вечер владыка провёл в беседе с о. миссионером о делах миссии и нуждах посёлка и давал ему нужные наставления...

На другой день, в 9 часов утра, 16 сентября, архипастырь выехал из посёлка. Бросая последний взгляд на собравшихся проводить владыку крещёных, мы думали словами Христа: жатва убо многа, делателей же мало.

Путь до села Старобурукшунского (35 вер.) нам хорошо известен. Не раз мы здесь проезжали, а однажды, в декабре месяце, даже здесь провели ночь в землянке чабанов, сбившись с дороги в неоглядной снежной степи. На этот раз, однако, же мы нашли много перемен на этом пути.

Прежде всего неожиданно и приятно удивил нас встретившийся лес небольшой по росту деревьев, но значительный по пространству, им занимаемому. Породы деревьев в нём те же, что и в посёлке и посажен он, вероятно, одновременно. По собранным нами сведениям оказывается, что за последние 6–7 лет в степях улуса, в разных местах, разведено его до 150 десятин, считая в том числе и лес, доставшийся от бывшего нойона улуса М.М. Гохаева, сделавшего первый опыт разведения леса в безводной степи. Опыты удались и нужно надеяться, оживление степей растительностью на этом не остановится. Дай Бог!

На полпути мы ожидали встретить калмыцкий «хотон» из нескольких десятков кибиток, принадлежащий Икичуносовскому роду; а между тем на далеком горизонте, утопая в мареве, в неясных очертаниях, виднелось село, по-видимому, с храмом. Подъехали ближе и оказалось, что это и есть «хотон» Чуносский, только калмыки построили дома, хотя почти около каждой избы стоят кибитки. В стороне от поселения виднеется кумирня – хурул, перенесённая сюда от ближайшего соседства к стану и посёлку крещёных. И подивились мы, что такая перемена в жизни кочевников произошла в столь короткий срок!

Дома в этом импровизированном селении кочевников расположены так, как становятся кибитки в хотоне – без всякого порядка и улиц. Кроме хороших изб, большей частью саманных, кой-где крытых черепицей, виднеются и амбары для хлеба, есть даже крытые железом. Других каких-либо построек дворовых почти нет и потому все хозяйственные принадлежности – повозки, сани, кадушки, бочки – и земледельческие орудия – веялки, молотилки, плуги, бороны и проч. – разбросаны по всему двору, где попало. Зато почти при каждой избе есть запас соломы и сена, тщательно огороженный. На сохранившихся кибитках развеваются «дарцоки»¹²³, но на избах их не видно: вероятно, по мнению ламаитов, злые духи беспокоят калмыка только в кибитке, где у них остаётся домашняя кумирня?

При проезде владыки, в хотоне шла оживлённая работа на токах и около изб, причём видно было много русских. Завидев необычайный поезд, многие – и русские и калмыки – оставляли работу, подходили к дороге и низко кланялись архипастырю, сняв шапки.

Говорят, что большая часть калмыцких родов живёт ныне так, как Чуноссцы, а некоторые – много лучше. Если это верно, то слава Богу: приблизилось для них царствие Божие, сделан важный шаг к обрусению кочевников. И вся эта перемена в жизни калмыков совершилась так быстро благодаря энергии, заботам и влиянию одного человека – бывшего главного пристава кочующих народов, полковника М.Е. Коневского, поощрявшего и руководившего кочевников на первых шагах оседлой жизни, а вместе и государственной. Благий и верный сотрудник начальника губернии Н.Г. Никифораки и теперь над многими поставлен!¹²⁴

(Из воспоминаний учителя Киргизской школы)

Проводив гостей, наговоривших мне при прощании кучу любезностей и разных благопожеланий, я начал знакомиться со своими учениками. Все они были пресимпатичнейшие ребята, живые, смышлёные, с большими способностями. Память и сообразительность во многих меня просто поражала. Проучившиеся в школах год, могли бегло читать по-русски и даже кое-как объяснялись со мной, проучившиеся же два года говорили по-русски довольно правильно и в письме под диктовку грубых ошибок не делали. Все ребятки наперерыв спешили похвастаться знанием русских стихотворений и с большим удовольствием, несколько нараспев, произносили их. При этом первогодки немилосердно коверкали слова и при трудном произношении некоторых слов преуморительно корчили свои рожицы.

Вот образец их искусства:

Письмисо от бнука – Письмецо от внука

Получил Пидот. – Получил Федот.

Бнук иго далока – Внук его далеко

Б городи живот. – В городе живёт.

Шту та пишет бнушек, – Что-то пишет внучек,

Нужно деду знайт, –Нужно деду знать,

Тулька не умейт – Только не умеет

Сам ун прошитайт. – Сам он прочитать

Бышел на крылышко – Вышел на крылечко

Дедушка Пидот, – Дедушка Федот,

Сел и грамотея – Сел и грамотея

З нетирпением ждот. – С нетерпением ждёт.

Пу дороге малшик – По дороге мальчик

Бдоль сила идот. – Вдоль села идёт.

Дед крышит: «Мишуха», – Дед кричит: «Мишуха»,

На, прошти ка, бот! На, прочти-ка, вот!¹²⁶

Некоторые из учеников, преимущественно дети богатых родителей, пред поступлением в школу, успели уже кончить науку у странствующих по степи татарских мулл.

Муллы эти оказываются в большинстве случаев малограмотными и часто беспаспортными казанскими татарами, едва бредущими по Корану. Но для тёмного киргиза и мало-мальски разбирающий Коран кажется уже учёнейшим муллой. Киргизы хотя и недолюбливают своих единоверцев-татар, но презрения и насмешек их по поводу своего невежества, незнания основных начал веры Мухаммедовой, боятся. Поэтому все стараются задабривать своих лукавых просветителей, угощают их, дарят и сквозь пальцы смотрят на плутни этих, по их мнению, непогрешимых в делах веры авторитетов и нередко даже умышленно допускают их обманывать себя. Татары же, в благодарность за это, не только нагло надувают и обворовывают приютивших их степняков, но при всяком удобном случае ещё и подсмеиваются над бедными киргизами, считают их самыми презренными, глупыми и бестолковыми дикарями и в ссорах между собой слово «киргиз» употребляют как ругательное.

Из-за этой-то боязни укоров и насмешек со стороны мнимо благочестивых и твёрдых в вере татар, богатые киргизы при всяком удобном случае стараются набраться татарского просвещения, стараются залучить к себе, хотя бы и самого подозрительного на вид, оборванного, досиня выбритого, странствующего муллу-педагога, оказывающегося потом в большинстве случаев каким-нибудь казанским пастухом, скрывающегося в степи у гостеприимных киргиз от солдатчины.

И вот такому-то залётному педагогу, более опытному в витье кнутов, чем в грамоте, и отдают бедные киргизы в науку своих сыновей, не обращая никакого внимания ни на возраст, ни даже на плохое здоровье их. Нередко можно встретить в таком походном медрессе и 4-х летних слабеньких детей, которые, жалобно и нараспев, старательно выводят своими тоненькими голосками бесконечное «Бисми Лляги ль ррахмани ль ррахими», так часто повторяемое в изучаемом Гавтиеке. Лет пять длится это учение и затем бедного, изнурённого непосильной долбёжкой мальчика по настоянию оперившегося и часто разбогатевшего за это время самозванца-муллы отправляют в настоящее медрессе, куда-нибудь в Башкирию к учёному ахуну из Бухары, или же в Оренбургскую Каргалу, знаменитый рассадник мусульманских фанатиков.

В медрессе ученье длится, как мне передавали, ещё лет 10–15 и, кажется, никогда не считается вполне оконченным, должно быть по неизмеримой глубине премудрости, скрытой в бессвязном и всякому здравомыслящему человеку непонятном, Коране. Поэтому в степи и до сего времени не особенно много учёных мулл из природных киргизов и муллы эти менее фанатичны, чем татарские и не особенно настойчиво принуждают своих единоплеменников к строгому выполнению мудрых обрядов Мухаммедова закона, и только заезжие и бродячие по степи татары подогревают и поддерживают в киргизах приверженность к мухаммеданству.

Проезжающему по степи не трудно узнать, где свил своё гнездо заезжий татарский мулла-невидимка. Называю их невидимками потому, что они, по причине своей беспаспортности, почти всегда прячутся от русских чиновников и учителей, при чём, скрывая истинную причину своего страха пред русскими, внушают киргизам, что все русские – злейшие враги мусульманства, не хотят, чтобы киргизы были правоверными, и что всегда стараются выдворять из степи замеченного муллу-просветителя.

И вот, где водворился такой просветитель, он скоро успевает подчинить себе и на время отатарить ближайших киргизов. Кочевники начинают всячески стараться, чтобы во всём быть похожими на татарина. Все они досиня выбриты и франтят в грязных тюбетейках. Женщины, вопреки киргизскому обычаю, начинают прятаться от посторонних мужчин и закрываются при встрече с ними. Старики более уже не просрочивают, не забывают времени молитвы, но аккуратно совершают омовения и намазы, хотя и видно, что дело это им непривычное, новое: они делают постоянные ошибки не только в словах непонятных арабских и татарских молитв, но и в молитвенных рикагятах, т. е. поклонах, частенько смешиваются. Впрочем, заучить всю сложную мухаммеданскую молитвенную гимнастику едва по силам и более ревностным мусульманам, каковыми киргизы никогда не были. Они никогда не были охотниками ни до омовений, ни до намазов и из Мухаммедова учения, кажется, только одно твёрдо и усвоили, что звучное «Аллах Акбар», да искусство помахать, в знак благоговения, ладонями пред лицом.

Киргизы и в настоящее время не охотники до посещения мечетей, почему мечети большей частью постоянно пустуют и только раз в году, во время Курбан-байрама, переполняются этими ленивыми последователями лжепророка, да и то, впрочем, только потому, что любителям поесть вволю трудно забыть и не почтить этот великий Мухаммеданский праздник – день всеобщего обжорства жертвенным мясом.

Вообще, можно думать, что если бы не муллы татарские, то вероятно ислам в степи и в настоящее время только бы едва курился, как это было в старину. Но муллы, получив во время о́но широкий доступ в степь, продолжают и до сего времени умело и настойчиво, хотя собственно и не из религиозных побуждений, а исключительно из личных своих выгод, насаждать в степи ислам, постепенно и незаметно, но верно, изо дня в день, отатаривают киргизов, превращают этих, индифферентных в делах веры, кочевников в ревностных и фанатичных мусульман, поселяют в них недоверие и ненависть к русским и тем готовят России довольно беспокойных, а пожалуй и опасных подданных. Казаки рассказывают, что во время последней русско-турецкой войны по степи во множестве шлялись турецкие агенты и возбуждали, при помощи мулл, давно умиротворённый и отвыкший от набегов киргизский народ против их благодетельницы-России. Киргизы по секрету открывали потом своим близким друзьям из русских о грозившей тогда всем русским опасности, передавали, что возмутителями внушалось, в случае успеха турецкого оружия, сделать внезапное и одновременное нападение на русские окраины, с целью поголовного истребления христиан. Да и теперь, смущаемые турецкими выходцами и примером некоторых татар, многие из киргизов, заражённых мусульманским фанатизмом, мечтают о переселении в «привольную» Турцию, под власть правоверного падишаха. Говорят, что были примеры, что некоторые, распродав своё имущество, пытались пробраться, и быть может, и пробирались в Турцию, но через несколько лет возвращались разорённые и оборванные назад, на родину.

Поэтому-то, в настоящее время, когда мухаммеданские миссионеры, в течение полутораста лет никем не стесняемые и не противодействуемые, а даже ещё нередко и поощряемые, успели заквасить киргизские умы соблазнительным учением, труднее и много бесплоднее становится в степи проповедь о Христе, чем могла бы быть она в то время, когда киргиз почти силой загоняли в щедро настроенные для них, чуть ли даже не на казённый счёт, мечети.

Однакож и теперь труды христианских миссионеров среди кочевников Тургайской области не остаются и не останутся бесплодными, что ясно доказывает неутомимая и плодотворная деятельность скромного священника о. Феодора Соколова, питомца Казанской Учительской Семинарии. Благодаря его неусыпным миссионерским трудам, в области из крещёных им киргиз образовался уже целый большой посёлок и недавние полудикие и вороватые кочевники, с переходом в христианство, превратились в мирных оседлых пахарей. В последнее время по городам области заботами Оренбургского преосвященного Владимира начинают устраиваться миссионерские станы и Бог даст в будущем, быть может и недалёком, свет Христов ярко засияет по всей степи.

Курс русско-киргизской волостной школы равняется курсу сельского одноклассного училища. Обучение тоже трёхлетнее и в эти три года, кроме основательного ознакомления с русским языком, проходится также арифметика до дробей и даются первоначальные сведения из русской истории и географии. На занятия мухаммеданским вероучением отведено только по два часа в неделю и исключительно по пятницам, так как неучебным днём во всех школах области, кроме вновь открываемых аульных, считается воскресение. Вероучение в моей школе проходилось сначала под руководством престарелого ахуна не знающего ни одного слова по-русски, а затем под руководством бывшего питомца русско-киргизского двухклассного училища и состояло в изучении условий веры «Шарайтыль Ислам», напечатанных русскими буквами для большего приучения киргизят к русскому алфавиту и для скорейшего и полного вытеснения из степи татарского алфавита, введённого в степь со времён Императрицы Екатерины II.

В каждой русско-киргизской школе ученики встают по звонку в 6 ч. утра и затем, умывшись, пьют чай с пшеничным хлебом. К ржаному хлебу киргизята не привычны, да его почти и нет в тех краях, так как и казаки и переселенцы почти не сеют ржи. В 8,5 часов начинаются занятия и продолжаются с небольшими перерывами (переменами) четыре часа. Во втором часу ученики обедают, при чём каждому даётся отдельная тарелка, нож и вилка, а по праздникам даже и салфетка. Смешно смотреть, как маленькие дикари в первое время не умеют справляться не только с ножом и вилкой, но и с ложкой, так как эти орудия, при степном способе еды прямо пятью пальцами, для киргиз совершенно излишни и большинству и не известны. Кушанья, приготовляемые поваром из русских казаков, состоят обыкновенно из мясного картофельного супа, или лапши с говядиной и пшённой каши с салом. Русских щей киргизы не любят. По праздникам каша заменяется или жарким, или же любимым степняками пловом, т. е. варёным в сале рисом с кишмишем, (т. е. чёрным изюмом), и кусочками мяса. После обеда, если нет урока гимнастики, ученики гуляют по степи, или же играют на огромном школьном дворе. В 4 часа собираются пить чай, а с 6–8 часов вечера проводят в классе за приготовлением уроков. В 8 часов ученики ужинают и в 9 ложатся спать. Пред началом и после ученья в школах, где есть хотя один русский ученик, читаются молитва – Царю небесный и Достойно. В воскресные и праздничные дни, свободные от занятий, ученики проводят время в разных играх. Самые любимые их игры – это: в козны (бабки), в чиж, в волка и овцу, в ямки, в камешки и др. Зимой же первой забавой служит змейка. Это – гладкая, заострённая с обоих концов, в аршин длиной палочка, которую иные ловкачи так искусно запускают в снег, что она, как стрела, убегает по снегу и под снегом по ровной степи сажен за двести.

В мечеть при мне ученики не ходили, так как под тем предлогом, что мечеть не отапливается и в ней легко простудиться, я посоветовал им сидеть по пятницам в классе и заниматься кроме вероучения, любимым всеми киргизятами чистописанием. Мухаммеданского рамазана, попросту уразы, т. е. месячного поста ученики тоже не держали, так как это нарушило бы весь строй школьного учения на целый месяц. Ураза – это месяц лени и безобразного обжорства, а в городах и безнравственных оргий. Целые дни, в течение месяца, благочестивые постники ничего не едят и не пьют, и, чтобы не чувствовать голода, спят или так валяются, ночью же предаются всяким излишествам в еде и удовлетворении всех низких страстей, навёрстывая с лихвой день воздержания. Но лишь сделается настолько светло, что возможно различить белую нитку от чёрной, все ложатся спать и, как пресыщенные удавы, в состоянии проспать не только день, но даже сутки, переваривая сожранное за ночь и отдыхая от всех ночных излишеств. Ураза, особенно если придётся зимой, когда ночи много длиннее дня, во многом перещеголяет по обжорству и всяким излишествам и широкую русскую масленицу и нужно иметь достаточную долю лицемерия пред Богом и людьми, чтобы это время считать постом, днями воздержания и покаяния и достаточно подлости, чтобы за выполнение рамазана рассчитывать на получение от Бога обещанной лжепророком награды.

В первую при мне уразу, соседние муллы киргизские, вернее киргизы, несколько разбирающие Коран и потому считающие себя великими учёными и знатоками ислама, узнав, что ученики не будут держать пост, толпой привалили ко мне и настойчиво допытывались, на каком основании я осмелился запретить держание уразы, которая до сего времени со дня открытия школы ежегодно свято соблюдалась.

Не приготовленный к нашествию этой чалмоносной депутации, я мог ответить только то, что не запрещаю ученикам поститься, но не могу дозволить им ходить в неотапливаемую мечеть (а без посещения мечети что и за пост?), так как боюсь, чтобы дети не простудились и мне не пришлось бы за то отвечать и пред начальством, и пред родителями, вверившими мне своих детей. Муллы доказывали, что мечеть их весьма тёплая и в ней трудно простудиться и приглашали убедиться в этом. Как раз послышался в это время громкий азан, т. е. призыв на молитву, и мы направились в мечеть.

Саженях в десяти от длинной белой каменной мечети, завершённой небольшим куполом с полумесяцем наверху, возвышался огромный кирпичный минарет, напоминающий своим видом казанскую башню Сумбеки. Тридцать лет протекло, как воздвигнута была мечеть с этой Вавилонской башней, но башня эта, подобно Вавилонской, за охлаждением рвения строителей, так и осталась недостроенной. Вместо предполагавшейся при постройке пирамидальной крыши, виднелись только подгнившие и покосившиеся стропила, напоминающие изломанную проволочную фигуру пирамиды, поставленную на подставку для срисовывания. Необшитые карнизы обвалились. Вместо окон зияли чёрные дыры. В минарете не было дверей и не было лестницы наверх, почему азанча своё «Аллах Акбар», кричал обыкновенно с (полу)земли. Будучи лишним для мечети, минарет служил не азанчам, а стойлом для лошадей приезжающих на молитву благочестивых мусульман, почему был страшно загажен, так как уборка навоза в круг обязанностей азанчи не входила, а другого лица для этого по штату не имелось, и охотников до благолепия храма не находилось. Тысячи голубей сделали минарет своим приютом, и даже одинокая сова нашла себе приют в его полуразрушенной вершине. Только в недавнее время киргизы догадались, да и то по совету губернатора, обнести мечеть оградой и достроить минарет. На это скоро нашлись и средства. Одним разбогатевшим киргизом была завещана пред смертью для умилостивления Аллаха довольно приличная сумма, почему не только бедный минарет достроился и получил давно ожидаемую железную крышу, но и деревянные домики мулл украсились, вместо камышовых, тесовыми крышами. Самая мечеть состояла из больших сеней, тоже порядочно загаженных лошадьми, за отсутствием запоров на дверях, большой продолговатой залы, в 5 окон в каждой из длинных стен. В передней стене окон не было, и в средине её виднелась небольшая ниша-михраб. Направо от михраба в углу возвышалась деревянная кафедра о нескольких ступенях, служащая для произнесения с неё поучений. С потолка свешивались три заржавленные небольшие люстры, с зажжёнными огарками сальных свеч. Весь пол был устлан старыми вытертыми тонкими коврами. Пришедшие со мной муллы встали в передний ряд и один из них, старейший, встал впереди всех поближе к михрабу. Кроме пришедших со мной, в мечеть явилось ещё более двадцати обыкновенных, не чалмоносных, пожилых киргизов, которые образовали ещё два ряда и с усердием принялись бормотать за своим предстоятелем слова молитвы и проделывать сложные молитвенные рикягаты, т. е. поклоны.

К ревнителям закона у меня теперь был ответ. Я указал им, по выходе из мечети, что далеко не все киргизы, даже из ближайших к мечети землянок, явились на молитву и что не только детей школьного возраста, но даже ни одного юноши не было, и что поэтому напрасно они указывают на учеников, как на безбожников. Привёл им и ещё некоторые оправдывающие учеников доводы. Муллы возражали мало и больше по этому поводу меня не беспокоили и во всё время моей службы в степи были моими хорошими приятелями. Всех добрее ко мне был добродушный ахун Жумабек, вскоре уволенный из указных мулл за совершенно невинный по степным взглядам проступок, – за то, что соединил для брачного сожительства восьмидесятилетнего старого богача с двенадцатилетней девочкой. Но Жумабек недолго был без дела. Скоро к нему перешло, за смертью Хазрета Якубиана, почётное звание Хазрета, т. е. чуть ли не святого, по поводу чего щедрый новый хазрет задал пир на весь мир, пировал целую неделю, кормил всякого прохожего и проезжего.

(Продолжение следует)

Одним из существеннейших показаний миссионерской жизни и деятельности Алеутской и Северо-Американской епархии является православное школьное дело. Как незаменимое подспорье в работе пастырства, православные школы были всегда предметом особенной заботы американских архипастырей и руководимых ими миссионеров, служа по самым условиям местной жизни незаменимыми проводниками в среду обращённых и пасомых истин нашей веры и глашатаями идеалов, положенных в основу нашей православной проповеди. И, слава Богу, церковная школа крепко прививается в Американской епархии.

Число школ. Число православных церковных школ в С.-Амер. и Алеутской епархии определяется цифрой – 65; – в них обучается до 1.300 детей обоего пола. Большинство школ, как и естественно ожидать, на Аляске и островах. Эта часть нашей епархии имеет уже свою некраткую историю и насчитывает своей жизни свыше столетия. Здесь школы имеются не только при церквах, но и по многим селениям при часовнях. На долю же другой части епархии (разумеем восточные штаты, где по преимуществу развивается деятельность нашей миссии), измеряющей своё существование десятком лет, падает из всего числа только 20 школ. При иных школах есть приюты: в Штатах один, при Миннеаполисской миссионерской школе, в Аляске же четыре, – из них один в Кадьяке для девочек. Во всех приютах призревается ныне 95 детей.

Учащие. Учительский персонал в школах епархии – те натуральные силы, какими обычно располагает каждая церковь – священник, псаломщик, а по селениям и начётчик, заступающий место псаломщика при часовнях.

Исключение составляют только миссионерские школы, в которых имеются и особые учителя, числом пять, и кроме того, в приюте для девочек есть учительница-воспитательница. В ограниченном количестве учащихся оказалась во всей наглядности скудость средств, связывающая в значительной мере просветительные начинания епархии.

По этой же причине, а также и по крайней разбросанности школ, при громадном расстоянии между ними, нет в епархии и особых школьных наблюдателей: обычно школа ревизуется архиереем и благочинным при обозрении ими приходов, а школы в селениях – священниками при обозрении ими часовен.

Типы школ. Как мы уже сказали, школы американской епархии распадаются на несколько типов: высший тип – миссионерские школы; они отчасти примыкают к обычным русским двухклассным школам, хотя программа их по сравнению с отечественными школами значительно расширена, в зависимости от прямых задач, выдвинутых условиями нашего существования среди инославия и иноверия. Здесь преподаются начатки из обличительного богословия, церковной истории, практического руководства для пастырей, местные наречия и английский язык. Лучшие из учеников этих школ отправляются иногда в Россию в духовные Семинарии на казённый счёт для продолжения богословского образования.

При миссионерских школах имеются приюты. Воспитание в приютах ведётся в строго-православном церковном духе. Самое их существование вызвано главным образом тем, чтобы охранить подрастающее поколение в православной вере, оберегая их от инославной пропаганды. Особенно это надо сказать об Аляске. С продажей бывших там русских владений Северо-Американским Штатам, «держаяй от среды взят был», и туда волной нахлынули разные миссионеры со всеми многоразличными приёмами их душепастырства-душехватства. Прочнее других здесь обосновались иезуиты, пресвитериане и методисты. Атака их против православного населения велась и ведётся упорно, настойчиво и поглощает много средств, которыми они богаты, и которыми они подавляют нас с нашим скромным бюджетом.

К счастью для нас, и к немалой досаде для себя, эти инославные миссии скоро убедились, что всякие ухищрения их по отношению к взрослому и воспитанному в православном духе населению бесполезны и безуспешны. Тогда они своё коварство направили против малолетних детей, по преимуществу от смешанных браков, обставляя своё делание всякими приманками, в виде подарков и т. д. И один за другим стали открывать они приюты, куда берут бедных детей и воспитывают их в началах своих конфессий.

Православная епархия противопоставляет этому свои приюты, – в Ситхе, Уналашке, Кадьяке и Нучеке. Только не было долгое время приюта для девочек, а между тем и в нём ощущалась немалая потребность. Благодарение Богу, – два года тому назад удалось при помощи Миссионерского Общества открыть и такой приют в Кадьяк?

Германовский, – в память Валаамского монаха Германа, подвизавшегося на о. Еловом близ Кадьяка и обучавшего грамоте девочек.

Из остальных школ иные приближаются к типу одноклассных церковно-приходских, а прочие – школы грамоты. В них преподаются закон Божий, языки русский и церковно-славянский и пение; – арифметика в большинстве школ не преподаётся, – этот предмет проходится по американской системе в публичных школах. Там, где имеются последние, – а они при всеобщности обучения в Америке существуют повсюду, за исключением иных мест в Аляске, – все дети обязаны посещать правительственные школы. Поэтому учебные занятия в большинстве наших школ бывают по вечерам от 4 до 6 часов, а утром только по субботам, так как в этот день публичная школа бывает закрыта с целью дать более времени школам конфессиональным.

Препятствия. Конечно, такое распределение учебного времени нельзя считать прибыльным для наших школ. Сюда дети являются уже утомлёнными после дневных занятий в публичных школах и не в такой степени восприимчивыми, как того требовали бы серьёзные предметы церковной школы.

В качестве основного препятствия, с которым приходится бороться нашей миссии в Аляске, надо отметить несочувственное отношение к нашим школам со стороны местного американского правительства. Дело в том, что важные посты губернатора и попечителя этого края занимают заядлые пресвитериане, ранее бывшие миссионерами и пасторами. Пользуясь своим влиятельным положением, удалённостью от федерального правительства, они сильно и открыто поддерживают пресвитерианскую миссию, и так как нам приходится бороться по преимуществу с пресвитерианами, то этим естественно навлекается на нас неблагожелательство и неприязнь властей, кои выражаются по временам в довольно резких насилиях. Несочувственное отношение своё к нашей миссии они мотивируют тем, что якобы школы-приюты наши являются сильнейшим средством русификации Аляски: Россия-де не прочь отнять Аляску от американцев, воспитывая в православном населении патриотизм русский и возвращая их воспоминания к прошлому владычеству русских в Аляске... «Зачем, – вопиют они, – на этих островах Алеутских ещё новые острова (православной миссии и школы?) Ведь есть же публичные правительственные школы, зачем же организовать ещё русские школы?!» Таким постоянным криком («caveant consules») прикрывается немало возмутительных неправд, чинимых как властями, так и заправилами пресвит. миссий нашему делу и православному аляскинскому населению. На этой почве разыгралась не одна уже драма, характеризовавшая страну свободы страной грубого произвола.

Сколько пролито слёз и выстрадано горя бедным населением и злосчастными православными миссионерами по поводу насильственных захватов наших детей в инославные приюты и т. п. – об этом можно составить некоторое заключение по сообщениям местного епархиального органа «Амер. Правосл. Вестника»... Между тем мы решительно против правительственных публичных школ ничего не имели бы, если бы заправилами и учителями в них не были сплошь пресвитериане, которые в обход закону норовят обращать публичные школы в конфессиональные, в чистейшие рассадники пресвитерианства. Впрочем, в последнее время в иных местах публичные школы освободились от пресвитерианского духа. С другой стороны, и епархиальным начальством настойчиво рекомендуется, чтобы в наших школах не только не чуждались английского языка, но чтобы на изучение его обращено было особое внимание. И теперь обострённые отношения несколько сгладились, так что попечитель аляскинского округа Джаксон назначил даже настоятеля Ситхи иеромонаха Антония членом Училищного Совета в Аляске и просил быть временно учителем в Уналашкинской правительственной школе тамошнего священника о. Кашеварова.

Средства. Общим же существеннейшим препятствием к преуспеянию наших церковных школ в Америке является недостаток средств. Чем располагает наша миссия?

Очень и очень немногим: на имеющиеся ныне миссионерские школы и приюты при них средства отпускаются русской казной. Кадьякский женский приют существует на счёт Миссионерского Общества; из средств того же общества отпускается затем до 800 руб. (400 дол.) на вознаграждение наиболее потрудившихся учителей в школах при часовнях аляскинских: на приют в Нучеке жертвуется купцом Юрицыным из Крыма 200 руб. ежегодно.

Училищный же Совет при Святейшем Синоде отпускает безвозмездно потребные книги: буквари, руководства по Закону Божию и проч.

Нужды. Но такая помощь не исчерпывает даже самых насущных нужд и запросов нашего школьного дела. Миссионерские школы тесны, приюты скудны: в приёме многих приходится отказывать. Учителей не хватает... Как ни старается епархиальное начальство ответить нарастающим требованиям, – удовлетворить их выше всяких сил, соображений. Все должности, какие только можно совместить в одном лице, совмещены, а служебных лиц всё-таки не хватает, как ни стараешься урезать лишнюю копеечку на учебные пособия от урезанного и так по всем краям епархиального бюджета, этой копеечки не хватает... Там, глядишь, целый год обсуждаются планы, как бы найти средства для содержания ещё одного учителя при важнейшей нашей, единственной на материке, миссионерской православной школе в Миннеаполисе, – и в результате одно печальное сознание своей беспомощности... Там ремонтировать школу надо, – и эта беда всею тяжестью ложится на местные приходские средства... Отдавали миссионеры, сами скудно как ни в одной миссии оплачиваемые, свои скромные жертвы, чтобы помочь своим школам, – но ведь это крохи, это помощь на час... Раскинутые на сотни, и более миль ютятся небольшие селения по тундрам и неприступным углам далёкой Аляски... Население бедно, пухнет с голоду, чуть одето лохмотьями, тряпками. Небольшая часовенка, при ней ещё меньшая школа. Здесь наставляются православные дети православной вере, укрепляются в преданности истинной церкви... И нет лишнего гроша – ободрить заброшенного в эту глушь псаломщика-начётчика в его трудном святом просветительном деле!.. Там детей на глазах православного пастыря забирают от подавленных нуждой родителей в инославные приюты... Пройдёт год-другой, – заглохнет в православном ребёнке память о своей родной Церкви, вытравят из него и последнее воспоминание о той вере, в которой он был крещён. А православный пастырь с сердцем, обливающимся кровью – будет смотреть на эту потерю, бессильный помочь великому горю...

И в Штатах не лучше: та же материальная скудость давит и тормозит и здесь церковное школьное дело. Здесь все школы содержатся на средства приходов, а порой сами приходы так бедны, так нуждаются, что впору и им самим просить помощи. Нужно выплачивать долг за постройку церкви... платить причту жалованье, нанимать квартиру под школу, снабжать партами... Нужно и тут порадовать псаломщика-учителя маленьким годичным пособием, а где его взять?!... А школу иметь так хочется: хотят русины, чтобы дети их и в Америке не забыли свой русский язык, чтобы и здесь они сохраняли свою веру, охраняли народность, чтобы могли прочитать в церкви и «спивати», как в старом краю. Здесь школа в полном смысле слова «церковно-приходская» – это детище прихода любимое. Если есть она в православном приходе, если научились дети читать по-славянски и петь дружно в церкви, не пойдут прихожане в униатский костёл, а наоборот, больше и больше униатов «приступить на православие», детское пение умилит и смягчит их сердца, как ни одна проповедь, и облегчит пастырю православному его тяжёлый труд – возвращать заблудших на путь истины, на путь прадедовской веры. И со всею ощутительностью сознается эта нужда расширять, умножать, развивать православное церковно-школьное дело! И с глубоким упованием епархия наша переносится мыслью на далёкую милую родину: утешала немало слез ранее православная Русь, – да утешит она и теперь нашу скорбь и поможет нашим нуждам!¹²⁷

– Аудиенция у Далай-Ламы

– Японец Экаи Кавачухи, посетивший в 1900 году Тибет и проживший некоторое время в священной столице Далай-Ламы, сообщает, между прочим, интересные сведения о личности теперешнего Далай-Ламы, у которого он добился нескольких аудиенций.

«13 сентября 1900 года, – так рассказывает он, – я получил первую аудиенцию у Далай-Ламы. Придворный врач, предложивший мне при себе должность ассистента, взял меня с собой во дворец Тзе Потала. Благодаря успешному лечению нескольких знатных пациентов, имя моё стало известно во дворце, и повелитель выразил желание увидеть нового доктора и поговорить с ним.

Здания дворца расположены величественной массой на одном холме на северо-западе города; с верхних террас открывается вид на обширную равнину, окружённую горами, со множеством храмов, увенчанных жёлтыми крышами.

Меня провели через большое количество зал с богато украшенными потолками и стенами в Китайском вкусе; когда я, наконец, предстал перед Далай-Ламой, я трижды бросился перед ним ниц. Всё остальное время аудиенции я стоял, и только перед тем, как удалиться, я стал на колени, чтобы получить его благословение, причём он мне положил руку на голову.

Далай-Лама – молодой человек, 28 лет, с выразительным умным лицом. Он сидел на кресле, облечённый в одежду из жёлтого шёлка и красной шерстяной материи, с жёлтой шапочкой на голове. В левой руке он держал чётки, бусы которых были сделаны из плодов священной смоковницы. Хотя Далай-Лама обладает несметными сокровищами и множеством чёток из самого драгоценного материала, тем не менее он всякий раз, как я его видел, носил эти простые чётки.

Слуги принесли чай в дорогих чайниках чеканной работы, и я пил в его присутствии чай из моей деревянной чашки, которые в Тибете каждый носит при себе.

– Вы должны лечить моих жрецов – повторял он несколько раз.

Но мы толковали и о многом другом.

Далай-Лама от природы человек высокого ума и редких качеств и обладает глубокими познаниями по буддизму. Он обладает также большими политическими способностями.

Он возведён на престол не по обычной системе баллотировки. Ещё ребёнком он был привезён с двумя другими детьми в Лхассу, и все трое были признаны воплощениями Далай-Ламы. Позже, однако, Лама-регент и государственные министры пришли к убеждению, что двое из детей были воплощениями злого духа, и только ныне правящий верховный жрец оказался единственным настоящим воплощением Далай-Ламы. Они добились согласия Китайского правительственного министра в Тибете, и им удалось возвести на престол этого мальчика, минуя баллотировку трёх кандидатов.

Когда он вырос, то взял всё управление в свои руки и старается теперь преобразовать гражданскую службу, раздавая места сообразно с личными заслугами кандидатов, и таким образом положить конец системе подкупов и протекций при дворе.

Очень немногим Далай-Ламам удалось дожить до настоящего владычества, так как министры обыкновенно отравляли всякого из них ещё до достижения им зрелого возраста, и затем заменяли его новым воплощением в образе ребёнка»¹²⁸.

(Продолжение)

...ского, питая в то же время симпатии к иноземному, хотя к лживому и легендарному.

Такое противодействие делу миссии, к сожалению, поддерживается иногда и нашими соотечественниками, злоупотребляющими почтенным званием защитников вверенных им интересов земли русской.

С введением Института Крестьянских Начальников блеснула было надежда, что будет наконец обращено внимание как на просветительные задачи миссии, так и на удовлетворение материальных нужд в миссионерских станах, но надежды оказались преждевременными. Облечённые доверием государственной власти и независимостью большинство гг. крестьянских начальников с самого начала стали игнорировать просветительные задачи и миссии и православной церкви вообще, так что убеждение, что цели церкви ничего общего с таковыми же государства не имеют, становится очевидным.

Безучастное отношение их особенно выразилось в ходатайстве миссионеров об обеспечении станов и церквей отоплением и караулом. Так в Еланцинском стане в 1900–1901 гг. инородцы было отпустили необходимые средства на наем одного служителя к церкви, но Инородная Управа испросила их на ремонт здания Управы, мотивируя тем, что при близости последней к стану нужды в отдельном карауле для храма нет, и вот причту самому приходится отапливать храм, возить воду для школы и вообще выполнять все черновые работы, отвлекаясь от своего служебного дела. В Хоготовском стане в 1902 г. на просьбы миссионера привлечь к отоплению храма общество инородцев, получен будто бы ответ начальника, что он ничего не имеет против, если инородцы дадут своё согласие, что равносильно отказу, так как большинство в стане язычники, а местная управа уже не раз заявляла своё равнодушие к нуждам стана. От индифферентизма властей к делу миссии и от ложных, но модных взглядов на веротерпимость, игнорируются приказания высшего начальства и всякие беззакония совершаются прямо, открыто на глазах миссионеров в полной уверенности, что всё пройдёт безнаказанно.

И горько, и горько становится другой раз на душе труженика делу святому.

Жалобы и просьбы часто остаются без последствий и миссионерам приходится только печально смотреть как пред их глазами творится всевозможный произвол в вверенной им пастве, расхищаемой стадом волков.

Но главное и в основе всех препятствий лежащее: это – временное, оказавшееся в теории и в практике несостоятельным, положение 1853 г. о ламаитах Сибири и временная инструкция об управлении делами ламайского духовенства в Иркутской губернии, составленная в 1887 г. в изменение этого положения. Год от года всё более и более выдвигаются вопросы, кои в той или иной форме неизбежно должны предстать пред высшим Русским Православно-Христианским Правительством: узаконить ли и поддержать ли ему ламское идолопоклонство в православной России и продолжать ли поощрять пропаганду ламаизма своим могучим покровительством? Ламы и ламайство в Восточной Сибири, как пауки и паутина в жаркое летнее затишье кругом опутали степных несчастных граждан государства православно-русского и потому, каких бы сторон жизни бытоустройства этих сибирских инородцев православно-русское правительство не коснулось, оно при всякой из них неминуемо столкнётся, станет лицом к лицу с принципиальными религиозно-государственными вопросами. Враги христианства и русской гражданственности в пограничной с Китаем юго-восточной Сибири ламы организованы были русским правительством в стройную, крепкую, чиновную, покровительствуемую русскими законами и властями корпорацию, с порабощением ей нескольких сот тысяч язычествующих русских инородцев. Превращение антимирской, аскетической буддо-ламайской монашеской касты в приходское чиновное духовенство завершилось в 1853 г. составлением временного «Положения о ламайском духовенстве Восточной Сибири», которое и до ныне остаётся главным руководительным действующим указанием для Забайкалья. Хотя для лам и ширетуя Аларского и Кыренского дацанов и выработано новое временное положение, но оно нисколько их не унизило в чинах, а наоборот возвысило, так как они утверждаются Иркутским губернатором наравне с государственными чиновниками и имеют право на получение медалей за усердное служение и поклонение идолам.

Вот несколько слов об интересном происхождении и основных началах этого «Положения», когда в подрыв самых жизненных, самых существенных православно-русских интересов, не русские, но от русского правительства поставлены в Восточной Сибири начальники края, все эти Ланги, Вульфы, Фон-Францендорфы, Брили, Пили, Пестели при помощи антирусского развития иноземного идолопоклоннического ламайства, устроили в юго-восточной Сибири чуть не автономную монголо-ламскую провинцию, и когда, дошедшие до чрезмерности, своеволия лам и всякие их беззакония привели к тому, что само христианство ощутило тяготу аномального развития ламства, – тогда национально-русские представители власти, с высокопатриотичным статс-секретарём Блудовым во главе, стали изыскивать меры к обузданию сибирских лам. Но стеснению своеволий лам, стращая за то их негодованием, упорно воспротивилась в С.-Петербурге ламофильствующая немецкая партия с графом Нессельроде во главе. И Министерство Иностранных Дел, коему до 1841 г. подчинены были ламы, и Министерство Внутренних Дел, ведению которого они потом были поручены, стали задерживать патриотичное разрешение ламского вопроса всякими измышлениями недостаточности сведений о ламах и посылками для исследования на месте разных своих клевретов, как барон Шиллинг¹²⁹, Левашев. Шиллинг по собственному ламофильству, а Левашев вполне подчиняясь в Сибири влиянию немца Струве – 20-летн. юноши, полновластно тенденциозно заведовавшего всеми инородцами Восточной Сибири, поддержали немецкое направление ламского вопроса. Их в свою очередь усердно поддержали ламофильствующие высшие С.-Петербургские сановники Нессельроды, Бороксы, Лексы и таким образом дело о сибирских ламах продолжало оставаться нерешённым долее 35 лет. Наконец в 1852 году энергичный генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьёв (Амурский) сделал сильное представление правительству, в коем, настаивая на скорейшем сокращении числа лам, свидетельствовал вопреки уверениям немцев и Левашёва, что инородческое население вверенного ему края видимо страждет и разоряется под бременем множества этих праздношатающихся шарлатанов лам и что всякая мера, какую бы ни приняло правительство к радикальному и безотлагательному уничтожению этого зла, будет принято народом (т. е. инородцами) с благодарностью. Только после этого Министерство внесло на рассмотрение С.-Петербургского Сибирского Комитета, а Комитет в 1853 г. положил представить на Высочайшее утверждение столь много лет обсуждаемые проекты «Положения о ламайском духовенстве в Вост. Сибири» и хотя, по причине означенных противодействий немцев, достоинства этого «Положения» были очень сомнительны, но дело обуздания беззаконий лам тянулось столь долго и ламы недостаточной определённостью своего состояния злоупотребляли столь много, что на штате заключившем в себе ограничение количества лам, Император Николай I-й решился написать: «Быть по сему», но на самом «Положении» определявшем права и обязанности лам, сделал глубоко знаменательную резолюцию: «Считать утверждённым, но не вносить в Св. Законов».

Эта благодетельная резолюция мудрого Императора является чрезвычайно важной и много облегчающею установление правильного отношения к ламству, даже и в наши дни. «Положение» о сибирских ламах, которое было результатом необходимого компромисса двух партий правительственных сановников, Император категорично повелевал: «не вносить в свод законов», потому что он знал, что пререкания, исследования и споры сановников по этому делу слишком только отдаляют прекращение ламских беззаконий и что необходимо без дальнейшего замедления правительственных актов ограничить безграничные своеволия всё умножающихся в Сибири лам. Государь видел, что необходимо скорее положить конец спорам упомянутых двух партий правительственных лиц о лучшем улаживании дела о ламах и вместе с этим сознавал, что партия слабейшая, православно-русская дала свои подписи на представление к Его Высочайшему утверждению «Положения» о Сибирских ламах, как законодательного акта, только уступая необходимости покончить с очень вредной неопрелённостью дела, которой явно злоупотребляют ламы... и вот мудрый Государь, сообразно основаниям и представлением большинства с Нессельроде, решает: «Считать утверждённым», к действию это «Положение» о ламах, но вместе с тем, для ограждения противоположных соображений и требований меньшинства с патриотичным Блудовым, категорично запрещает вносить в свод русских законов это «Положение», лишая его тем силы и значения решительного, бесповоротного законодательного акта русского правительства, а придавая ему характер только временной меры, утверждённой лишь в виде опыта, и тем допуская полную свободу представлениям практических деятелей об исправлениях и переменах в этом «Положении» и временном уложении. Временное же положение утверждено лишь Министром Внутренних Дел. Но к глубочайшему сожалению на практике-то вред этого «Положения» и дал себя особенно чувствовать, не смотря на вышеозначенную резолюцию Императора Николая I и на многократные представления и духовных и гражданских Сибирских русских властей о необходимости пересмотра и насущных исправлений многих практически вредных и противных русским интересам постановлений этого «Положения» 1853 г., влиянием многочисленной немецкой столичной партии ламафильствующих сановников «Положение о ламайском духовенстве в Восточной Сибири» крепко и настойчиво охранялось от предъявлявшихся просьб о его пересмотре и исправлении. Вот главные, основные начала и важнейшие недостатки этого «Положения». Русское православно-христианское правительство в «Положении о ламайском духовенстве в Вост. Сибири» приняло на себя совсем несвойственные ему обязанности и образ правительства идолопоклоннического, языческого, и входит во внутреннюю регламентацию языческого ламского суеверия, точно близкого, родного, одно в нём предписывая исполнять ему, а другое воспрещая. Правительство православно-русское в этом «Положении» берёт идолопоклонников лам под своё особое исключительное, заботливое покровительство, освобождает их от всех податей и повинностей государственных¹³⁰, хотя таковое освобождение не имеет за собой никаких оснований, так как ламы не несут никаких гражданских обязанностей, кои давали бы им право на означенную привилегию. Принимая во внимание то, что, по правилам своего суеверия, ламы не должны иметь своей собственности, правительство православно-русское приняло на себя содержать тунеядцев-лам в таком обеспечении и довольстве, каких не имеет местное христианское духовенство. Хамбо – лама и все прочие ламаиты даже до ховараков-учеников наделены правительством большими земельными угодьями по нескольку сот десятин¹³¹ в то самое время, когда с большими затруднениями, после продолжительных ходатайств, удалось добиться наделения местных православных целых причтов скромными участками едва в 55 десятин!..

Правительство православно-русское в «Положении» 1853 года заботится о сохранении ламских дацанов и их идольских кумирен¹³² равно как об обучении преемников лам ховараков монгольской и тибетской грамоте и догматам ламайской веры, чтобы иметь возможность пополнения ламайского духовенства!..¹³³ Правительство ревниво заботится о нравственности страшно безнравственных лам до того, что строго воспрещает им впускать в свои дома женщин по какому бы ни было предлогу! Правительство православно-русское, точно идолопоклонническое, назначает в Положении 1853 г. ламам наказания за несоблюдение ими правил их языческого суеверия¹³⁴, то же и во временной инструкции. А главного радетеля противорусских ламских интересов Хамбо ламу «Положение» 1853 г. возвышает до невероятности, до высшей степени государственного советника¹³⁵, определяя его утверждение непосредственно самою верховной властью через грамоту за собственноручным подписанием православного русского Императора!.. Большинство язычествующих инородцев юго-восточной Сибири русское правительство причисляет к ламайской вере, разделяя их в «Положении о ламайском духовенстве в Вост. Сибири» на мирян и духовенство. Ламы во всех степенях называются ламским духовенством, а не принявшие на себя никакой степени ламства – мирянами-ламаитами.

Но это всё произвольно, вполне неправильно и ничем не может быть оправдано. Известно, что одно из существеннейших отличий как древнего буддизма, так и современного его проявления буддоламаизма или ламайской веры от всех прочих вероучений, заключается в той особенности организации, по которой подразделение последователей буддоламаизма на мирян и духовенство совершенно чуждо ему. Буддоламаизм представляет собой секту с корпоративным устройством наподобие монашествующего ордена с той, однако, важной разницею, что всякий монашествующий орден приурочен к какой-либо религии и является служителем её в глазах гражданской мирской общины, исповедующей ту религию. Последователи же буддоламаизма суть отшельники, стремящиеся через самосозерцание, самоуглубление и усиленное размышление, только к личному успокоению, к Нирване, поэтому ни в какой органической связи с гражданским строем общества они не должны состоять и в отношении к мирским немонашествующим почитателям ламаизма они не обязаны никакой службой. Замкнутые в своей монашеской корпорации, аскеты, отшельники-ламаиты только в себе самих вмещают и духовенство, и мирян своего вероучения. С другой стороны, по учению буддоламаизма на членах гражданского общества, хотя и почитающих лам и ламаизм, но не имеющих силы воли отказаться от мира и сделаться монахами, не налагается религиозных обязанностей и никаких обрядов, а для них одобряется только подавание нищим ламам материальной милостыни. Поэтому миряне, почитающие ламаизм называются в буддизме не религиозным специальным каким-нибудь словом, а просто только «милостынедателями», коими свободно могут быть лица, исповедующие все религии, бывали даже видные администраторы Сибири немецкого происхождения... Замечательно, что ни из дел, ни из официальных трудов об язычествующих инородцах юго-восточной Сибири не видно, какими основаниями руководствовались правительственные органы русской власти при зачислении мирских бурят и тунгусов в число последователей исповедников буддоламаизма или ламайской веры. А между тем все мероприятия высшего русского правительства в 19 веке относительно язычествующих инородцев юго-восточной Сибири построены на том ложном начале, что ламы суть монголо-бурятское духовенство, почему всё местное инородческое население, придерживающееся всяких языческих суеверий, «Положением» 1853 г. было приписано, как прихожане к ламским дацанам, которые таким образом и сделаны были, уже официально признанными русским правительством, центрами пропаганды буддоламских суеверий и интересов, чуждых русскому государству. Нельзя не упомянуть при этом, что навязав бурятам и тунгусам представителей совсем чуждого мирянам ламайского вероучения, правительство русское не оказывало на них ни малейшего давления в видах обращения их в христианство и даже не поддерживало церковной православной миссии между ними... Из сказанного очевидно, что несколько сот тысяч монголо-бурят и тунгусов в Иркутско-Забайкальском крае приписаны русским правительством к ламайской вере и дацанам, как прихожане, вопреки учению буддоламаизма и не по государственной нужде, а только лишь вследствие ложных понятий о ламах, их вероучении и об отношении к ним мирского населения, которые имели составители государственных указаний и в особенности «Положения» 1853 года, следовательно, ошибочно. Весьма важная ошибка эта сделала приписанных прихожанами инородцев как бы необходимыми слугами тунеядцев-лам приходского дацана, и буряты стали считать себя призванными от самого русского правительства почитать ламское суеверие и уважать в ламах, представителей духовной власти, ...

За январь

(Продолжение следует)