№ 6. Март. Книжка 2

Вотяки и черемисы, живущие в разных губерниях и даже в разных уездах одной и той же губернии, отличаются между собой по языку и обычаям. Так, вотяки и черемисы Мамадышского уезда, находясь давно уже в очень близких сношениях с татарами магометанами, очень много заимствовали от последних и только в последние годы, благодаря тому что в некоторые вотякские школы учителями были назначаемы крещёные татары, знающие вотякский язык, вотяки сблизились с крещёными татарами, а через последних началось сближение и с русскими. Ещё более заметно влияние татар-магометан на пермских вотяков Осинского уезда и уфимских Бирского. Там и до сего времени происходит местами поголовное обращение вотяков-язычников в магометан. В селениях, где живут вотяки крещёные и язычники, татары магометане строят под разными предлогами мечети и постепенно обращают тех и других в магометанство. Наоборот, вотяки многих местностей Вятской губернии, благодаря частым сношениям с русскими, миссионерам, знающим вотский язык и инородческим школам, заметно русеют и принимают православие. Черемисы не только разных уездов Казанской губернии, но и в одном и том же уезде, находясь под разными влияниями, постепенно русеют или отатариваются. К наиболее обруселым относятся горные черемисы Козьмодемьянского уезда, а к наиболее отатарившимся – многие черемисы Бирского уезда Уфимской губернии, которые не приняли ещё окончательно магометанства, благодаря только черемисам язычникам, приезжающим к ним из Вятской и Казанской губерний и совершающим вместе с ними в заповедных рощах языческие моления. Вообще следует заметить, что в прежние годы все инородцы и даже татары магометане относились доверчивее к тем русским людям, кои не были на службе, или не имели к ним служебных отношений. Почти с детства мне были уже знакомы инородцы Мамадышского уезда. Мой отец, служа в горном ведомстве, заведовал находившимися в этом ведомстве заводами Мамадышского уезда Таишевским, (расположенным по соседству с татарскими деревнями Кукмарь и Таишево; там, где ныне находится большое русское село Кукмарь) и Мешинским (находившимся также среди татарских селений там, где ныне село Нарты). Очень часто, с отцом, или с покойной матерью, я ездил из этих заводов в Казань, и в соседний с Мамадышским Лаишевский уезд, где у моей матери было недвижимое имение. Проезжая на своих лошадях, мы большей частью останавливались кормить в татарских деревнях. В них скорее можно было получить самовар и встретить более чистое помещение, чем в русских, большей частью, помещичьих деревнях. Многие из татар, у которых мы останавливались, очень радушно нас принимали и, насколько я помню, свободно вступали с моим отцом в разговор, вовсе не стесняясь нашим присутствием. Потом в 60-х годах, служа мировым судьёй, я бывал также во многих инородческих селениях, как Лаишевского, так и Мамадышского уездов, и наконец, начиная с 70-х. годов и до конца 80-х, занимая должность директора народных училищ, я имел случай ещё более ознакомиться с инородческим населением этих уездов.

В прежние годы инородцы язычники и магометане были более состоятельны и находились в лучших отношениях с русскими, но в то же время к большей части крещёных инородцев татары магометане относились с пренебрежением и смотрели на них, как на таких людей, которые не исповедовали никакой веры. При каждом удобном случае они старались, впрочем, обратить их в магометанство и научить чтению Корана и других вероучительных магометанских книг, что было легко сделать при содействии Казанских мулл и более, чем равнодушном отношении в то время к крещёным многих русских священников, не знавших инородческих языков и не знакомых с инородческими обычаями. Недоверчивое отношение татар к русским стало обнаруживаться в 60-х годах, в то время, когда были начаты дознания об отпадениях крещёных татар в магометанство. Между татарами стали тогда распространяться слухи, что их будут насильно крестить. Затем в 70-х годах в татарских деревнях возникли волнения по поводу отбираемых от них сведений, касающихся их верования и образа жизни. Вопросы, по коим собирались эти сведения, были одинаковые, как для русского, так и инородческого населения Казанской губернии. В отпечатанных вопросных листах, между прочим, значилось: есть ли в селении церковь, имеет ли духовенство землю, или получает ругу, какие жители в селении, крещёные, магометане или язычники и пр. В то же время в волостные правления были разосланы знаки для должностных лиц и было сделано распоряжение, чтобы при въездах в каждое селение ставились столбы с перекладинами, на которых обозначались бы названия волости, селения, число дворов, жителей и не вдали от этих столбов предлагалось ставить чаны с водой для того, чтобы в случае пожара она всегда была наготове. Во многих инородческих волостях волостное и сельское начальство прочитывало на сходах присланные вопросы без всяких объяснений, а иногда, если и объясняло их, то не решалось утверждать, что в числе вопросов находятся и такие, которые относятся только к жителям православного вероисповедания. Всё это в среде татар магометан и других некрещёных инородцев вызывало много недоразумений. Опять стали распространяться между ними слухи, что их будут насильно крестить, что вместо мечетей заставят строить церкви и вместо мулл определять к ним священников. Нашлись люди, в числе их и русские, которые стали поддерживать эти слухи. Говорили, что крестить их будут у столбов, нарочно сделанных с перекладинами в виде креста, что вместо купелей будут служить, поставленные недалеко от столбов, чаны с водой, что должностные лица получили уже кресты и, что такие же кресты будут высланы всем жителям и пр. Такие же слухи о насильственном крещении распространялись между татарами во время последней всероссийской переписи, что и было одной из главных причин недоверчивого и местами даже враждебного отношения татар к лицам производившим перепись. Таким образом татары магометане, начиная с 60-х годов, стали относиться всё с большим и большим недоверием и даже озлоблением к русским начальствующим лицам. А теперь такое озлобление дошло даже до того, что они позволили себе дикую расправу с г. Краснодубровским, которого, по его словам, избили целой деревней за то, что он, как инспектор народных училищ, потребовал от муллы обязательного введения русского языка в школе. Между тем кажется давно ли, каких-нибудь 20–25 лет прошло с тех пор, когда многие из должностных лиц того же Мамадышского уезда, во время своих разъездов, предпочитали останавливаться не у русских крестьян и не у крещёных инородцев, а у богатых татар-магометан и часто дружили с последними. Иногда даже крещёные татары жаловались, что местное начальство, становые пристава и прочие должностные лица, почему-то их обегают и держат сторону отпадших или татар магометан. В последние годы такие близкие сношения с татарами, конечно, уже прекратились, но взамен их местные чины едва ли успели достичь, судя по фактам, о которых сообщает г. Краснодубровский, взаимного доверия. Может быть самое обращение этого начальства, недостаточно выясненные требования, незнание языка и полное незнакомство с бытом населения могли вызывать между ними и магометанами столкновения, кончающиеся грубым насилием.

Указывая на господствующее положение, занятое татарами-магометанами в уезде, г. Краснодубровский ссылается на стародавнее время, когда татарин разъезжал по русской земле «князем», когда с горделивым достоинством он выставлял напоказ своё княжество и не стесняясь называл разными унизительными именами русского человека. Но, не говоря уже о том, действительно ли было когда-нибудь такое время в Мамадышском уезде, ибо большая часть аборигенов уезда были не татары, а вотяки и черемисы, из коих и до сих пор многие ещё язычники, едва ли можно утверждать, что татары помнят свою старину. По крайней мере, известно, что в XVIII и в первой половине XIX столетия отношения между русскими и татарами далеко не были враждебны, влияние казанских фанатиков на Мамадышских татар было слабое. О татарах, проживающих в Казани и в Казанской губернии в 40-х годах минувшего столетия, были собраны подробные сведения бывшим профессором Казанского университета доктором Фуксом. Занимаясь лечением татар и часто бывая в их домах, он имел полную возможность хорошо ознакомиться с их образом жизни. В своём сочинении о Казанских татарах¹³⁸ он хотя и говорит, что этот, уже более двух веков покорённый и рассеянный между русскими, народ умел сохранить свои обычаи, свои нравы и народную гордость, но что самая лучшая черта его – гостеприимство. В 40-х годах татары так усердно угощали русских, что ежели позовёт знакомый татарин в деревню к себе в гости, то можно знать наперёд, говорит Фукс, что сделаешься на другой день болен. Главное угощение у них было чай, которого надобно выпить не менее четырёх чашек. Потом на стол ставили каймак (густые, варёные сливки), малиновую пастилу и жареные тонкие лепёшки. От всего этого надо было отведать; но этим не кончалось. Два или три татарина, часто даже незнакомые, дожидались, чтобы позвать вас к себе и отговариваться было невозможно. Однажды в моём путешествии, продолжает Фукс, изломалось у нас что-то в коляске; мы кое-как доехали до незнакомой нам деревни. Между тем как чинили экипаж, я с моей дочерью от жару вошёл на двор одного дома и остановился у строения в тени. Хозяин, увидев нас, подошёл к нам. Не зная и не спрашивая кто мы, пригласил к себе в комнату и угощал чаем, несмотря что это было в июле, в два часа пополудни. О муллах он говорит, что они старались восточное просвещение распространять не только по городам, но и в самых бедных деревушках. Почти каждый мулла имел у себя домашнюю школу, где он учил арабскому языку, читал и толковал Алкоран. Впрочем, в сношениях между собой татары, по замечаниям Фукса, были жестокосердны, грубы и очень сердиты. Злопамятные и мстительные, они при всём этом охотно подавали милостыню и часто помогали в случае несчастья своим товарищам¹³⁹. Вероятно, уже и в то время во многих татарских деревнях проживало по одному или по два семейства русских. Не беда, конечно, что многие из них, для более свободного общения с татарами, выучивались говорить по-татарски, но, к сожалению, действительно некоторые настолько отатаривались, что забывали русский язык. В 60-х годах нам приводилось встречать таких русских крестьян, живущих в деревнях у магометан, которые отдавали своих детей учиться магометанской грамоте в татарскую школу, находя, что для них она будет полезнее русской. Такое отатаривание, конечно, так же прискорбно, как и то, что под влиянием магометан некрещёные и крещёные инородцы Мамадышского уезда, татары, вотяки и черемисы, постепенно переходят в ислам, благодаря главным образом тому обстоятельству, что до 60-х годов прошедшего столетия местное духовенство, не зная инородческого языка и быта, большей частью не обращало на своих прихожан-инородцев никакого внимания. Массовые отпадения (целым селением) крещёных татар в магометанство в начале 60-х годов обнаружились с наибольшей силой, когда между ними распространились слухи, что будто переход в магометанство дозволен правительством.

Из представлений Казанского губернатора от 20 августа и 5 декабря 1866 г.¹⁴⁰ между прочим, видно, что крещёные татары, слабые в христианстве и издавна склонные к магометанству, были во всей губернии приведены в движение несколькими пропагаторами, которые заведомо ложными разглашениями внушали им уверенность в милостивом расположении Государя Императора в пользу магометанства. Решительным упорством отличались сравнительно немногие, но своим общественным и нравственным влиянием они поддерживали и всех в таком же упорстве, хотя большинство было не настолько усердно к магометанству, чтобы сами по себе могли решиться идти вопреки законов и воли Государя Императора. Но несмотря на то, что прошения, подаваемые крещёными татарами на Высочайшее Имя об освобождении их от православия, не были уважены, большая часть этих инородцев и особенно тех, которые жили в одних деревнях с татарами магометанами, отпала в магометанство. Отпадение крещёных татар, начавшееся в Лаишевском и Мамадышском уездах, в скором времени распространилось и на другие уезды. Первыми из отпавших были жители деревень Кибяк-Козей Лаишевского и Елышева Мамадышского уезда. Высочайшая Воля была объявлена отступникам в центральных пунктах каждого уезда. В каждом таком пункте к назначенному времени собраны были из отступников домохозяева, участвовавшие в подаче прошений, и 12 человек понятых, русских крестьян, из ближайших к избранному пункту сел и деревень. Сюда же были приглашены окрестные священники и муллы для того, чтобы те и другие были свидетелями объявления Высочайшей Воли. Муллы обязывались подпиской в том, что они у отпавших татар не будут совершать никаких треб, и в мечети и училища свои их не будут допускать, а от священников отбирались сведения о ходе отпадения и о состоянии крещёных татар в их приходах. Высочайшая Воля была объявлена в 60-х годах сначала жителям деревень Кибяк-Козей и Елышева, – причём они были предуведомлены, что в домогательстве их перейти из православия в магометанство им отказано, что поданные ими по сему предмету прошения на Высочайшее Имя найдены правительством противозаконными и что они, как крещёные в православной вере, должны строго исполнять все правила и обряды православной Церкви.

Затем последовали объявления в Тетюшском уезде 710 домохозяевам, проживавшим вместе с магометанами в 83 деревнях. Из них только один, крестьянин деревни Чирки-Бекбеевой, служивший заседателем в Волостном Правлении, дал подписку исполнить Царскую Волю и содержать вместе со своим семейством православную веру, всё же прочие домохозяева оказались упорными в своём отступничестве. В Свияжском уезде объявлено отступникам 33 деревень, из коих жители 14 деревень оставались в нерешительном положении, – обратиться ли им в православие, или оставаться в магометанстве. Впоследствии они почти все отпали. В Казанском уезде объявлено отступникам, проживавшим вместе с татарами магометанами в 5 деревнях. Эти отступники впоследствии не только не приняли православия, но даже способствовали отпадению почти всех крещёных татар, живших в Казанском уезде. В одном только селе Апазове бо́льшая часть жителей удержалась от отпадения в магометанство, благодаря школе, бывшей сначала в ведении братства, а потом преобразованной в одноклассную Министерства Народного Просвещения школу. В Чебоксарском уезде выслушано было объявление отступниками 2-х деревень; в Цивильском – 10 деревень, из коих отступники 4-х деревень остались также в нерешительном положении. В Лаишевском уезде было сделано объявление отступникам 5 деревень.

Главные причины, вследствие коих было вызвано у крещёных татар стремление к переходу в магометанство, были выяснены тогда следующие. Большая часть крещёных татар, приписанных к русским православным приходам, проживала в больших магометанских деревнях в числе от 4 до 5 домохозяев. Такое расселение крещёных татар между некрещёными и относительная малочисленность первых не могли благотворно действовать на их религиозные верования и образование. Костюм их был татарский ¹⁴¹, головы бритые, в тюбетейках; и никто из них не носил на себе ни креста, ни пояса и вообще быт их был чисто магометанский. В приходах, к коим они были причислены, большей частью тогда не было открыто для православных детей ни одной школы, где бы они могли изучать русский язык и учение православной церкви, между тем как в каждой магометанской деревне была мечеть и при мечети школа, где мусульманское население не только обучалось чтению и письму, но и получало религиозное образование. Священники по отношению к крещёным татарам, в большинстве, не зная их языка, ограничивали свою деятельность только обрядовою стороной, оставаясь большей частью совершенно равнодушными к духовным нуждам крещёных татар, их религиозным верованиям и убеждениям. Жители деревни Больших Кибяк-Козей осенью и зимой, после земледельческих работ, занимались шитьём татарского платья и для этого они почти все, за исключением стариков и малолетков, отправлялись в Казань, Оренбургскую и Уфимскую губернии, откуда возвращались только к полевым работам. При таком образе жизни и занятий в среде магометанских семейств, при отсутствии всякого понимания русской православной веры, они усвоили себе магометанские верования и, если большинство из них и исполняло обряды нашей Церкви, то делало это без всякого сознания и из страха, тайно же, за исключением немногих, они исповедовали магометанство. Домашний быт крещёных татар деревни Кибяк-Козей ничем не отличался от домашнего быта магометан и самое устройство домов их было приспособлено к татарскому домашнему быту. Бывший в то время приходский священник, о. Меньшиков, вполне достойный своего сана, владея в совершенстве татарским языком, хотя и старался ознакомить Кибяк-Козинцев с учением нашей Церкви, но без должного успеха, как по разбросанности и отдалённости деревень от села, так и потому, что отпадение готовилось в продолжение более столетия. В начале 90-х годов братство хотело устроить в Кибяк-Козях школу, так как в деревне находилось ещё в то время одно крещено-татарское семейство не отпавшее и несколько крестьян было колеблющихся, но попытка эта, при всём старании братства, не удалась. Крещёные татары деревни Елышевой Мамадышского уезда в 60-х годах, ещё до получения ответа на поданное ими на Высочайшее Имя прошение, перешли в магометанство и избрали себе муллу. Желавших остаться в православии они принуждали силой и угрозами подписываться к прошению. Отступничество жителей деревни Елышевой от православия в магометанство совершилось под влиянием крестьян деревни Кибяк-Козей, с которыми они состояли тогда в одном приходе. Главных руководителей и подстрекателей между Елышевцами было 10 человек, которые и были подвергнуты тюремному заключению. Остальные же жители деревни, во время допросов, заявили, что они остаются в православии и дали в этом подписку, за исключением 6 человек, отказавшихся от православия не по убеждению, а по сочувствию к первым десяти, как их родственники. Впоследствии эти отступники, за исключением двух, из коих один исполнял обязанности муллы, а другой употреблял насилие к совращению в магометанство, чистосердечно раскаялись, были освобождены из-под стражи и ареста и дали подписку в том, что они остаются навсегда в православии. В 70-х годах, чтобы удержать Елышевцев от отпадения была выстроена в деревне церковь на деньги, пожертвованные Мамадышским купцом Щербаковым и открыты особый инородческий приход и инородческая братства свят. Гурия школа. После постройки церкви Елышевцы снова в скором времени отпали в магометанство и приход стал поддерживаться жителями только одной деревни, оставшимися в православии. Братские школы в селе и приходской деревне Сосновый Мыс были закрыты, так как татары отказались отдавать в эти школы своих детей, а впоследствии в 1883 году в селе Елышеве братство открыло в одном из помещений, принадлежащих церкви, женскую школу, куда стали поступать и жить в школе, получая содержание от братства, дети крещёных татар из соседних с селом деревень.

(Окончание следует)

Нижеприлагаемая таблица показывает, как были размещены в Корее в 1900 г. по май 1901 г. католики христиане и силы миссионеров.

Из вышеприведённого отчёта и ответов на вопросные пункты, предложенные нами епископу Мутель, мы можем сделать следующие выводы.

1) Какого-либо определённого срока для оглашенных в католической миссии не установлено. «Что касается тех, – пишет Мутель, – которые кажутся подготовленными и расположенными к христианству, то может ли их миссионер не крестить?»¹⁴³. Определить же многообразную степень подготовленности и расположенности (что может достигаться в разное время у различных лиц) отдаётся на суд самого миссионера.

2) Крещение массовое епископ безусловно не рекомендует, видя в основе таких явлений энтузиазм толпы, что бывает, по существу, почвой малоценной, непрочной, ибо впоследствии влечёт за собой «кораблекрушение» энтузиастов. И это тем более, что новообращённых со всех сторон окружают соблазны языческого мира; для того же, чтобы противостоять им – нужно иметь христианское мужество, своего рода геройство, а оно не есть дар толпы¹⁴⁴.

3) Епископ Мутель сторонник централизации в размещении миссионеров. Последние не движутся сплоченной стеной, как армия, в одном направлении, а размещают свои силы из обоснованных, всюду разбросанных центров по всем линиям радиуса.

«Миссионер старается основать центры христианства, с которыми новообращённые могли бы сноситься»¹⁴⁵. Около таких центров христиане всегда единодушнее, преданнее и образуют как бы миссионерские крепости в борьбе с язычеством.

Во избежание чрезмерной изоляции миссионеры размещены друг от друга километров на 40 (один день пути): это необходимо и на случай болезни кого-либо из них, а также для взаимной духовной поддержки.

4) Миссионеры, и из них в особенности европейцы, едва ли причастны каким-либо материальным интересам. Это – люди идеи: окончив курс Парижской миссионерской семинарии, они едут в далёкую страну с торжественно-произнесённым обетом служить вплоть до самой смерти. Здесь и только здесь среди корейцев – их радости, печали, интересы, вся их жизнь.

Жалованье миссионеры получают бедное ¹⁴⁶, необходимое лишь на удовлетворение насущных потребностей, живут они в обстановке заурядного корейца, питаются корейской пищей и вообще стоят очень близко к простому народу.

5) В то же время миссионеры близко принимают к сердцу общественные вопросы и дела, не устраняют себя от политической жизни и этим самым иногда не улучшают, а, наоборот, создают весьма нежелательное положение для своих пасомых.

Как видно из того же отчёта епископа Мутеля, возмущение и убийства на островах юго-западного побережья Кореи были вызваны вмешательством католических миссионеров в общественное управление.

Какими бы благовидными предлогами не оправдывалось такое вмешательство, но уже сам по себе кровавый результат вмешательства и разные последующие нестроения ничего не имеют общего с христианской покорностью и мудрой предусмотрительностью. Страдать во время гонений, разумеется, достохвально, но совсем другое способствовать возникновению преследований и гонений; пусть даже и справедливо положение, что «земля, которая насыщена кровью христиан, является землёй, приобретённой для Иисуса Христа»¹⁴⁷.

6) В отношении к христианам и благовестникам других миссий не всегда можно усмотреть со стороны католиков необходимую корректность. Говоря, например, о том, что протестантские миссионеры утвердились в Чин-нам-по и «превзошли далеко католиков», составитель отчёта безапелляционно заявляет, что это только «с внешней материальной стороны...» О. Лемэр скорбит о том, что ему приходится «уступать» и то только по недостатку средств¹⁴⁸.

По сообщению начальника православной миссии, в июне 1901 г. во время молитвенного собрания наших оглашенных в Сан-хоа ворвались корейцы-католики в фанзу, порвали икону и заявили, что русской миссии теперь в Сеуле нет (в это время умер псаломщик, а о. диакон уехал в СПб.). Взволнованные корейцы послали особых выборных в. Сеул, где те узнали истинное положение вещей¹⁴⁹.

Когда мы, будучи в Сеуле, попросили через нашего вице-консула позволения у Мутеля посетить сиротские дома, то он, сначала дав согласие, на другой день прислал не безынтересное письмо, отчасти характеризующее направление воспитания детей в сиротских домах.

«Я знаю, что предполагаемое посещение орфилината о. Павлом в духовной одежде послужить для наших детей причиной удивления. Без сомнения, это соблазн для слабых, но так как они малы, то не имеют ли они права на большую осторожность с нашей стороны?

Я был бы вам очень обязан в случае, если вы не откажетесь от предположения посетить сиротский дом, – попросить о. Павла быть настольно добрым, чтобы воздержаться от посещения».

Нечего говорить о том, что отказ мог бы быть поднесён в другой форме и что подобные рассуждения подействовали неприятно и на получателя письма, православно-русского человека, и лично на меня.

В общем же деятельность католических миссионеров в Корее, где они и доселе являются главными хозяевами и вместе с тем главными работниками в проповедническом служении, безусловно деятельность выдающаяся: их бескорыстная преданность своему служению, горячая ревность и самая постановка благовестнического дела может служить во многих отношениях образцом для членов других миссий.

Католическая миссия господствует в Корее, но она господствует потому, что заплатила за это и приобрела своё первенство слишком дорогой ценой по сравнению со всеми остальными миссиями.

После католической миссии первой по сравнительной давности пребывания в Корее и по числу обращённых является пресвитерианская миссия. Она распадается на четыре равные по правам и положению отдела с присвоенным каждому наименованием «миссия»: северная и южная американские, австралийская и канадская. Деление это, установленное ранее географически, имеет в Корее значение лишь в смысле административном, в смысле удобства управления, отнюдь не указывая на разобщённость разноимённых миссий. Не признавая над собой никакой отдельной главы ни по сану, ни по положению «начальника», не только сами миссии, но и отдельные члены их считают себя равными друг другу: «Наша миссия без главы, все её члены одинаковы», – как написал мне в вопросных пунктах докт. Винтон.

Все миссии, действуя единодушно, одной корпорацией и издавая один общий отчёт, имеют неделимые интересы, общее управление – «Пресвитерианское управление иностранными миссиями» (Presbyterian Board of Foreign Missions) в Америке, помимо местных сезонных и годовых митингов.

Как сложилась история пресвитерианской миссии в Корее, каков был ход развития проповеднического дела, это лучше всего можно усмотреть из имеющейся у нас под руками одной брошюры. А именно: в изданной пресвитерианской миссией книжке «Пятнадцать лет в корейской миссии» автор её мисс Эллен говорит, что история названной миссии в Корее проходит и сопутствуется целым рядом благоприятных моментов. Первым из них было заключение договора между Американскими Соед. Штатами и Кореей в 1882 г. Это событие открыло двери для европейской культуры в страну-отшельницу. Когда договор был подписан и кабель принёс в Нью-Йорк простое слово «Корея», то уже некоторые проницательные умы, хотя, правда, не многие, решили, что настал час для проповеди евангелия в новой стране протестантскими миссионерами.

Телеграмма, таким образом, послужила первым призывом для наших миссионеров потревожить язычество в Корее и затем призыв этот разнёсся эхом во все концы метрополии. Вслед за сим было поручено молодому врачу д-ру Аллену отправиться на практику в Корею с тем, чтобы он подготовил путь для веропроповедников.

Д-р Аллен прибыл в Сеул в сентябре 1884 г. и был назначен врачом при американском посольстве.

Ещё в феврале того же года управление иностранными миссиями получило от имения Фредерик Марганд 5 тысяч фунтов на основание миссии в Корее. К этому капиталу вскоре присоединились ещё пожертвования от двух лиц в количестве 20.200 долларов. Но что-либо предпринять пока было неблаговременно. Положение дел в Корее находилось в расстройстве и оставалось некоторое время в том же положении. Европейские силы сосредоточились тогда в портах Гамильтон и Владивосток, и кто знал, – не могла ли Корея быть поделена между ними?.. Кроме того, многие из наших старинных станций сами не имели достаточного количества миссионеров.

Неопределённое положение продолжалось три месяца и, наконец, управление формально приняло упомянутые пожертвования и таким образом была открыта первая протестантская миссия в Корее. В декабре 5–8 числа Сеул был обеспокоен восстанием. На одном официальном обеде были убиты шесть корейцев, а семь наиболее выдающихся людей, близких родственников короля, были искалечены и находились при смерти, – в том числе и принц Мин-чонг-ик, бывший посланник в нашей стране.

Мис. Иооте и прочие европейцы бежали с кровавого поля в Чемульпо, остался только американский доктор. Он писал: «я не могу покинуть раненых людей. Я прибыл за тем, чтобы лечить. Мы будем жить в посольстве с развевающимся старым флагом и вверимся Благому Отцу, чтобы Он позаботился о нас».

Нужно было иметь крепкие нервы доктору Аллену, чтобы оставаться среди горящих зданий и свистящих там и сям пуль.

Доктора пригласили к больному принцу и м-р Аллен с успехом выдержал борьбу с 30 туземными медиками, вознамерившимися лить на зияющие раны чёрный вар. Корейцы смотрели с удивлением, пока Аллен зашивал раны и перевязывал артерии. Смотрел и китайский генерал, который был так добр, что дал в помощь доктору 30 своих солдат, принимавших участие в бунте.

Медицинская помощь оказалась удачной: принц начал медленно поправляться. Этот случай и весь беспокойный период принесли выгоду не только нам, но и всем миссиям, учреждённым в Корее.

Но вот пронёсся слух о миролюбивом и гуманном проекте учредить королевский госпиталь на началах европейской науки.

В течение 400 лет здесь был род лечебницы, находившейся под покровительством короля, и сотни лиц, номинально связанных с ней, кормились из правительственной «житницы».

Конечно, подобная толпа обнаружила враждебные чувства к новому проекту и даже нашлись некоторые европейцы, которые стали в оппозицию по отношению к «прозелитскому учреждению».

Только по милости короля госпиталь всё-таки был учреждён и сделался гордостью граждан. Объяснение, что врачи станут получать жалование от «благотворительного общества в Америке, помогающего подобным учреждениям (госпиталям) в Китае», благоприятно подействовало на корейцев, для которых Китай был старинным сюзереном.

Госпиталь поместился в корейском доме лучшего класса и был приспособлен на 40 кроватей. Ремонт его взяло на себя правительство. Король назвал госпиталь «Стэй-Мин-Со» домом цивилизованной добродетели.

Д-р Аллен принял на себя заведование госпиталем. Когда в апреле 1885 г. прибыл в Корею Rev. Ундервуд, то он нашёл госпиталь в полном ходу: «от 4 до 6 операций утром и около 70 пациентов после полудня».

Госпиталь оказался в Корее первым учреждением западной цивилизации. Вскоре было положено начало для медицинской практики женщин. В июле 1886 г. приехала в Сеул мисс Анна Эллерс, назначенная состоять лекаршей при королеве, от которой Эллерс получила немало доказательств расположения... Итак, был открыт путь для женщин нашей миссии.

Мы не хотим входить во все подробности 15-летней истории миссии, но намерены указать выдающиеся случаи, способствовавшие развитию миссионерского дела. Преследуя такую цель, мы спросим: если Сеул был ядром миссии, то что открыло для благовестников двери в провинции?

Один странствующий кореец, крещёный Rev. В. Росс, членом шотландской миссии в Маньчжурии, вернулся через северную границу на родину и обратил ко Христу некоторых своих односельчан. Они оказались в числе первых крещёных нами в Сеуле. Уже в 1887 г. в столице имелось достаточное количество людей, обученных нами в качестве сотрудников и обеспечивших успех в Пен-анской провинции.

Совершив трудное путешествие, миссионеры жили спокойно в течение нескольких недель в главном городе Пен-Ане и, хотя город не был открыт для иностранцев и корейское правительство не ручалось за их безопасность, но миссионеры успели путём человеколюбивых, дружеских отношений и непрестанного учения истине собрать около себя небольшую паству, «неспособную смеяться над своей верой». Когда обрушилось гонение и два корейца-христианина, избитые насмерть, всё же не стали отказываться от своей веры; когда Rev. Моффетт, находясь около этих христиан, рисковал собственной жизнью, то общественное мнение с похвалой отозвалось о таких последователях христианского учения.

Особенно для нас было благоприятно время китайско-японской войны. Обитатели Пен-Ана, узнав, что японские войска, взяли королевский дворец, пришли в панику, только христиане оставались спокойными и убеждали на улицах народ возложить надежду на Бога. Когда же в сентябре 1894 г. китайские войска отворили ворота их собственного города и народ бросился бежать, то христиане, привязав книги к своим спинам, разбрелись по окружающим селениям; христиане проповедовали евангелие всем встречным людям. Вследствие же распространения истины началось движение в пользу христианства и сильно увеличило число наших верующих.

После войны китайские божества пали повсюду в глазах корейцев и потеряли прежнее значение. Оружие, разбившее прежнего могучего сюзерена, явилось с запада и – «западная религия» не была уже более в презрении. Дух Божий начал обильно изливаться в сердца туземцев для нового рождения.

Под словом «церковь» не разумеется в корейской миссии вполне организованное общество с пастором и советом старейшин, нет – это маленькое собрание верующих, соответствующее наименованию «Екклесия» первых веков христианской веры. К началу 1900 г. таких «церквей», содержащих себя без посторонней помощи, числилось 258. Такой успех понятен, потому что наши братья с радостью отдавали себя в жертву трудного дела, утомительным путешествиям, изнурительной подготовке оглашенных и приступающих к крещению. Теперь же братья познали радость жатвы и укрепились для новых ревностных трудов.

Медицинская практика в настоящее время в полной силе и занимает своё почётное место в миссии, но она не может быть сравниваема с той удивительной хирургией, которая заставляет нечестивых оставлять их путь. Это удивительное средство есть простота евангельского учения, исповедуемого безбоязненно, непрестанно. Это есть проповедь и жизнь в любви, вере и благочестии. всё же это вместе привлекает дожди благодати Божией на засохшие, не плодоносившие нивы Кореи.

Церковь должна изучать уроки своей пятнадцатилетней истории и накоплять себе опыт. Теперь настал час пламенной мольбы к Господу, ибо на созревшей жатве пока только малая часть обратилась к Нему. Теперь надлежит нам ожидать помощи из дому и направить наших братьев на жатвенный труд.

(Продолжение следует)

(Из записок миссионера)

В 1903 году весна была ранняя: на шестой неделе Великого Поста зимняя дорога уже очень испортилась и под снегом показалась вода. По примеру прежних лет, мне необходимо было выехать в степь, чтобы шестую, страстную седмицу Великого Поста и первые дни Пасхи провести с православным людом, рассеянным по киргизской степи, вдали от православных храмов. Новые переселенческие посёлки, куда я направился на эти святые дни, отделены от нашего стана рекой Тоболом и расположены на расстоянии 70 вёрст. Последние дни страстной седмицы мне пришлось быть за рекой Тоболом в Воробьёвском посёлке в 35 вёрстах от своего стана. В Великий Пяток, после выноса плащаницы в здании поселковой церкви-школы, мне предстояло выехать в соседний посёлок – Зуевский. Там тоже православные с нетерпением ожидали священника, чтобы в эти великие дни не остаться без Божией службы.

Дни страстной седмицы и святой Пасхи были распределены мною так, что отслужив великий пяток, великую субботу и пасхальную утреню с Литургией в первый день Пасхи в школе-церкви Зуевского посёлка, я тотчас же должен возвратиться обратно в Воробьёвский посёлок, чтобы и там успеть отслужить опять пасхальную утреню и пасхальные часы. Расстояние между этими двумя посёлками 25 вёрст. В Великий четверток вечером из Зуевского посёлка мне была прислана подвода. Рано утром, по утреннему морозцу, я собрался уже к отъезду. Около крыльца квартиры толпились Воробьёвцы, опечаленные тем, что я их покидаю на эти два великие дня без службы и еду, рискуя быть отрезанным от них даже и на первые дни Пасхи уже начинающей скопляться по степным балкам и разливаться по степи весенней водой. Но мне необходимо было, хотя и с риском искупаться в вешней воде, посетить и другие отдалённые православные посёлки, потому что и там православные люди с нетерпением ожидали священника в эти великие дни. Рассеянный по степи русский люд, во время посещения их священниками, ободряется духом и, стоя за богослужением, чувствует себя как дитя, – матерью приласканное, забывает на это время свою отчуждённость от православных храмов и сознает себя общником Христовой Церкви, пастырь которой явился к нему с утешением. Чтобы понять умилённое душевное состояние русских в степи при посещении их священниками и оценить всю его важность, надо представить себя хоть на некоторое время совершенно оторванным от русских населённых пунктов и православных храмов. Потому совершенно естественно и понятно стремление русских людей, очутившихся в орде, тотчас же по переселении завести у себя хотя бы и самый бедный по архитектуре святой уголок: в виде ли церковной школы грамоты, помещающейся в саманном здании или особого молитвенного дома, нехитро устроенного на скудные сборные средства.

И надобно относиться с полнейшим уважением и сочувствием к этим усилиям и заботам русских людей об устроении у себя таких св. уголков для удовлетворения неотложных своих религиозных нужд. Тут, конечно, неуместно строгое соблюдение разных формальностей. Надобно довольствоваться тем, что есть, и за то слава Богу!

Неустроенность рассеянного по степи русского люда в приходском отношении побуждает Оренбургских архипастырей обязывать миссионеров посещать и русских людей, живущих в степи, для удовлетворения их религиозных нужд, и миссионеры должны, не взирая ни на какую погоду, разъезжать по степи, и по пути посещать со словом утешения и назидания и русские хутора.

В силу такого положения вещей и мне, в описываемую поездку, несмотря на начинающийся разлив воды, приходилось с очевидной опасностью для здоровья, посетить отдалённые от приходов русские посёлки...

В 7 часов утра я, с учителем Зуевской хуторской школы, выехал из Воробьёвского посёлка в коробе на широких дровнях, запряжённых парой лошадей. За ночь подморозило; ранним утром весенний снег был ещё скреплён морозом, но тонкий слой льда, подёрнувший подснежную воду, со звоном и мелким треском крошился и полозья саней бороздили уже по воде. К 9 часам весеннее солнышко стало уже сильно обогревать и снег стал распускаться; лошади стали проступаться, и полозья прорезывались до земли – ехать стало трудно... Подъехали к большому логу, наполненному снегом, под которым скопилась вода; видно было, что вода, местами хотя и прикрытая снегом, по логу бежит речкой. Кучер отстегнул переднюю гусевую лошадь и верхом вдоль берега стал искать брода. Лошадь глубоко проваливалась и с трудом пробиралась вдоль берега. Наконец, кучер отыскал берег поотложе, пристегнул гусевую и привёз нас к этому месту. Сначала думали переехать на санях: кучер сел верхом на гусевую, а учитель на козлы править корневиком. Но только что передовая лошадь спустилась с берега в лог, как погрузилась по шею в воду – видно, что глубоко, и сани зальёт. Остановились и решили переезжать верхами. Кругом пустынно: никакого жилья, и ни одного живого существа кругом нас – даже птиц нет. Жутко. Только на далёкое пространство под лучами весеннего солнца сверкает снежный ковёр, да чернеют по буграм проталины, как чернильные пятна на белой бумаге. Отпрягли обеих лошадей. Сначала проводник один проехал вперёд с великим трудом, потом воротился за мной и приладил для меня стремена. Я поехал за проводником. Но только что он вступил в воду, заартачилась его лошадь, и никакие понуждения не могли заставить её идти дальше. Делать нечего, воротились на берег и стали держать совет: как быть? До селения оставалось всего только 6 вёрст, – видны были уже мельницы. Решили подождать подмоги оттуда. Расчёт наш был основан на том, что перед нами переезжал через этот лог брат сельского старосты того села и здесь затопил свой воз; сам, искупавшись в весенней воде, с трудом выбрался верхом на свой берег и только с помощью уже подоспевшего из села человека, – выручил свой воз. Мы полагали, что староста, узнав о том, какой опасности подвергался его брат, переезжая этот лог, догадается выслать нам подмогу, – но ошиблись в расчётах... Долго мы с грустью поглядывали на противоположный берег и на крылья мельниц, ожидая вот, вот кто-нибудь покажется на пригорке и оттуда увидит нас, но никого не дождались...

Тогда решили воротиться обратно, но лошади наши устали и продрогли, стоя по колена в воде, потому немыслимо было на них доехать до того посёлка, из которого выехали. Поворотили лошадей и шагом, постоянно проваливаясь в распустившемся снегу, кое-как, с большим усилием проехали 6 вёрст до ближайшего аула. Проводник и учитель должны были остаться здесь, дать отдых лошадям и по вечернему морозцу отправиться в свой посёлок и объявить жителям, что священник подъезжал к логу, но переехать не мог через него. Я сказал учителю: – «Вы сами теперь очевидец, какой опасности я подвергался с дароносицей и антиминсом на груди, решившись переехать через лог хотя бы верхом на этих утомлённых лошадях. Скажите жителям, что я всей душой рвался к ним, но видно не у них суждено мне служить первую пасхальную утреню». Учитель прослезился и с тоской провожал меня в обратный путь – в Воробьёвский посёлок. Киргизы за 3 рубля согласились довести меня до Воробьёвки.

Было уже 12 часов дня, солнце сильно грело, снег совершенно распустился, и лощины ещё больше наполнились водой. Ехать приходилось 9 вёрст долиной, сплошь залитой водой. На переднюю лошадь посадили верхом сопровождавшего меня мальчика, который примечал след, по которому мы ехали утром, и старался не сбиться с него. Киргиз же с ногами забрался было на передок, чтобы не замочить своих ног в ичигах и мелких калошах и постоянно, как только сани накренятся на бок, кричал: «Ой-бой-бой!..» и всё-таки по пояс погрузился в воду, – когда в одном месте сани чуть не перевернулись. Передовая лошадь начинала уставать и уже плохо слушалась понуканий мальчика. Тогда киргиз сам сел на неё, и в одном месте вместе с лошадью провалился выше пояса, насилу вывезли сани, а впереди на далёкое пространство виднелась масса темной свинцовой воды. Жутко стало и киргизу: только и слышно от него восклицание «ой, -бой, -бой», и упрёк мне, что я уговорил его ехать, зная, что вода разливается. – «Ай, Миколай, Миколай! За пять рубля не поехал бы, если б ты сказал, что вода много» – упрекал он меня.

До самого Воробьёвского посёлка все 9 вёрст, ныряя по ямам, ехали мы сплошь водой, и только к 3 часам дня доплыли мы туда. Посёлок тоже был залит кругом водой, которая, разлившись из соседнего озера по улице, доходила уже до школьной площади. Здесь толпился народ. Многие работали вокруг школы, расчищая школьный двор для крестного хода в первый день Пасхи. Увидав меня, все несказанно обрадовались, что у них будет служиться первая пасхальная утреня, и все, наперерыв друг перед другом, старались услужить мне, вытаскивая из саней промокшие и забрызганные мои вещи. Приехали мы совсем мокрые, забрызганные грязью и как обрадовались, очутившись в тёплой хате! Киргиз мой, когда тонул с лошадью, потерял свои калоши, остался в одних тонких ичигах, и теперь с тоской поглядывал на свои разбухшие ноги. Его разули, дали ему тёплые пимы, а его мокрую обувь и верхнюю одежду повесили сушить. Только за горячим чаем пришёл он в своё нормальное настроение. А малороссы, с присущим им юмором, подтрунивали над ним, говоря, что он уже окрестился в весенней воде. Какой симпатичный народ – эти киргизы! Он нисколько не обижался на слова русских, а какой бы скандал поднял татарин на его месте за эти слова!? Слава Богу, что киргизы ещё не вполне прониклись татарским фанатизмом!..

Согревшись чаем и обсушившись, я пошёл в школу распорядиться относительно спевки учеников к празднику. В Великую Субботу, после литургии, я лёг отдохнуть в виду предстоящей ранней службы. Но эти дни настолько возбуждающе действует на человека, что вряд ли кто из христиан может спокойно отдаться отдыху!..

Не спалось и мне, хотя я и нуждался в отдыхе, мысли носились далеко. С особенной ясностью припомнилась мне та Великая Суббота, в которую я, тогда 16-летний юноша, принял православие... Большое село на берегу Камы, где я провёл детство. Вот сельский храм на горе полон народу. Назначено было просветить меня св. крещением между утреней и литургией. К заутрени пришёл я в храм одинокий, чужой этому усердно молящемуся православному народу, встал недалеко от входа – за колонной пред большим деревянным распятием у подножия св. Креста. Отошла заутреня, а народ не расходился из храма: видели, что среди храма обгороженная ширмами купель для крещения взрослого и знали, что я готовлюсь к крещению. Подошла ко мне будущая крестная мать, ласково погладила меня по головке, ободрила и подвела поближе к ширмам. Совершено крещение... началась длинная литургия Великой Субботы, от непривычки, или от пережитого волнения я не в силах был стоять, и сел на левом клиросе. Служба отошла. Приближалась ночь бодрствования перед пасхальной утреней. Эта первая светлая утреня в моей жизни в первый раз озарила мою мрачную и сиротскую жизнь. В эту светлую утреню я вышел из мрака к свету...

Вот какие минуты моей жизни припомнились мне, когда окружённый разлившейся по степи водой, я готовился возвестить радостную весть Христова Воскресения заброшенному далеко от родины, на чужбине православному люду, окружённому мусульманскими аулами. Какое совпадение обстоятельств?! Там я, мусульманин, озарён радостной вестью Воскресения среди сельского русского люда, а здесь русские люди, окружённые мусульманской ордой, от меня ожидают радостного победного гимна Христова – «Христос Воскресе!»

Отдавшись трогательным воспоминаниям, я было уже и позабыл – где, и при каких обстоятельствах я нахожусь, но из мира воспоминаний к действительности возвратил меня какой-то шум и громкий разговор людей под окном моей квартиры. Я встал, чтоб узнать, что там происходит и увидал в окно четвёрку лошадей с двумя верховыми из того посёлка, куда так неудачно пробовал попасть в пятницу. И думаю: «что за отчаянный народ эти переселенцы, что несмотря на разлитие воды и на явную опасность посылают за священником за 25 вёрст!..» Решил ни за что не пускаться вторично в такой рискованный путь. Вот входят трое посланных от Зуевцев. Поздоровались нерешительно, видимо и сами сознают, что трудно будет уговорить меня на поездку к ним. Я принял их сурово, с упрёком: «что же вы, братцы, ошалели там, что решились по такой дороге ехать за 25 вёрст за священником? утопить, или по крайней мере искупать меня хотите? – видели ведь, что в степи вода разливается, и час от часу прибывает? Куда же мы с вами поедем по такому взморью? Как вам угодно, а я не поеду с вами; напишу письмо вашему учителю для объявления жителям, чтобы ждали меня не раньше 2 или 3 дня Пасхи...». Написал письмо и подаю им. Совсем пригорюнились мои мужички; у старшего из них даже слёзы на глазах.

– Эх, батюшка, сколько миру-то ведь из соседних близких хуторов собралось к нам в ожидании вашего приезда! Что теперь скажут и как нас встретят дома, если мы без вас явимся домой? ведь заедят нас, что не смогли мы упросить тебя!..

– Но ведь и сами вы видели, что опасно ехать; утонуть хоть не утонешь, а искупаться в вешней воде доведётся наверняка, а знаете, чем может кончиться это купание? Как вы сами-то переехали лог?

– А мы с утра и до обеда всё брод искали и нашли пологое место, и приметы оставили на берегу. Лога не бойтесь: через лог мы вас, поддерживая с обеих сторон под руки, перевезём!..

Я стал в душе колебаться: «что в самом деле, – не рискнуть ли ещё раз?» – но им и виду не подал, и отказал решительно. Решено было, что они простоят пасхальную утреню в Воробьёвской школе, купят куличей для освящения и повезут в свой посёлок для раздачи их хоть маленькими кусочками. Замолкли мужички, приуныли, и не стали очень приставать... Вот и благовест к чтению «Деяний Апостольских». Пошёл я в здание школы начал положить; народу и в школе полно и кругом школы густая толпа. У всех праздничное, доброе настроение, только следующие за мной по пятам посланные с Зуевского посёлка идут понуро-грустно. Жаль мне стало их, я представил себе как будут огорчены и обездолены собравшиеся в их посёлке люди, лишённые богослужения в эти единственные великие в жизни христианина минуты и про себя решил после службы ехать с ними.

Пришедши на квартиру, я обратился к посланным с такими словами: «ну, вот что, братцы, я решаюсь ехать с вами, давайте помолимся!» Последовал глубокий вздох и сердечное восклицание – «слава Тебе Господи!» Кратко, но усердно молча помолились; у меня и у всех лица просветлели и на душе стало легче. Стали обсуждать, когда и как выехать; предстояло сначала здесь отслужить пасхальную утреню и литургию, и тотчас же выехать. Отошла пасхальная служба, – я пришёл к себе на квартиру, похристосовался и переоделся по-дорожному. Лошади уже были готовы. Впереди верховой должен был испытывать дорогу. На широкие дровни был поставлен короб, наполненный сеном. Тройка гусем в запряжке, на обеих передних двое верховых, а старший из них – мужчина сильный и рослый сел со мной рядом, чтобы в местах, где сани станут заваливаться, поддержать меня. Вода прибыла и разлилась по посёлку, так что многие хаты уже стояли в воде, и мы прямо с улицы Воробьёвского посёлка, въехали прямо в воду. Лошади были запряжены сытые, и быстро понесли мои дровни-ладью по воде; от широких отводин саней вода отбегала с шумом, как от колёс парохода. Местами вода бежала с шумом полосой, как разлившаяся река; чрез такие проточные полосы мы проезжали буквально как под сильным дождём – под брызгами от рассекаемой санями воды.

Небо темно... Вода черна; не видно ни зги... Обдаёт брызгами; холодно, и предутренний сырой ветерок на воде пронизывает насквозь, – только далеко, далеко на небе, над тихо журчащими волнами, светится тусклая, багровая полоса, – ранняя утренняя заря. Кроме этого далёкого красного света всё-всё вокруг меня темно, черно, хаос и мрак. Чувствуешь на себе холод волн, голова кружится, дыхание захватывает... Провожатый мой то и дело ободряет меня словами: «Ничего, не робь, батюшка, глубже этого не будет!» – и окриком верховых: «Эй, выноси, ребята!»

И ребята действительно выносят: дровни-лодка моя скользит по свинцовой тёмной массе воды как детская игрушечная лодочка по весенним ручейкам. Где бы в придорожных зажорах застрять ей при тихой езде, теперь она, нырнув на миг, стремительно выносится тройкой сытых лошадей, только слышно, как пробороздят толстые отводины ещё не растаявший под водой лёд. Начинает светать. Впереди на горке виден уж аул. Местность начинает возвышаться, вода мельче. Теперь проводник мой облегчённо вздохнул и сказал: «Слава Богу, миновали, мы сейчас проезжали полосу проточной воды сажен сорок шириной; я очень боялся этого места, – больше, чем лога. Ну, теперь, ребята, потише, – дайте лошадям отдохнуть, а то на горе придётся по земле бороздить!..»

Миновали аул; вот и лог уж виднеется вдали, белые, покрытые ещё снегом берега от весеннего солнца ярко блестят и причиняют боль глазам. К семи часам утра подъехали к логу на то место, где оставлена была моим проводником примета. Передний верховой разведчик переехал сначала один и воротился. Приходилось пересекать лог наискось. Вода бежала стремительно с шумом, но было не глубже тех мест, которые мы уже миновали, и потому безбоязненно пустились вперёд бродом. Стремительный поток воды, встречая в нашем экипаже препятствие, залил наш короб через край; весь багаж наш подмок; проводник мой промочил ноги, – я же сберегся от воды, благодаря лишь тому, что одет был в дорожный волчий тулуп, туго подпоясанный, а на кожаные сапоги были надеты большие пимы. Миновали и последнюю опасность: переехали лог – впереди уже не было воды, – приходилось ехать по гребню косогора землёй. Лошади устали. Оставалось не далеко, но по грязи и это расстояние пришлось бы долго ехать. Но, тотчас же явилась выручка: на встречу скакал верховой с запасной лошадью. Живо пристегнул её – четвёртую и на четвёрке скорёхонько проехали трёхвёрстное расстояние. Подъезжаем к посёлку. Масса народу стоит за околицей, и на крышах домов. Не сумею я описать той радости, какая выражалась у всех при встрече нашего оригинального поезда. Мы все были мокрые, забрызганные грязью, но переодеваться некогда, и то уже было восемь часов утра. Подъехали к школе. Я сбросил с себя тулуп и меховой малахай и вошёл в школу; выдал народу иконы, с крестным ходом обошли школу, и началась пасхальная Утреня, для меня уже вторая в этот день, а для них ещё первое благовестие. Что они чувствовали, услыхав в киргизской степи, вдали от православных сел, радостный гимн – «Христос Воскресе!», пропетый сначала священником, а потом ученическим хором церковной школы – не берусь передать.

(Из описания путешествия по Алтаю преосвященного Макария, епископа Томского, в 1903 г.)

Телецкое озеро с прилегающими к нему окрестностями представляет собой один из величественных и красивых видов Алтая. Оно лежит в огромной расселине, образовавшейся среди гор и пересекающей горные хребты по направлению с севера на юг. Длина озера простирается до 90 вёрст – ширина озера в некоторых местах до 8 вёрст, глубина 170 сажён – впрочем, точно не исследована, но есть места очень глубокие. Северный конец озера загибается на запад и суживается; течение, которое вообще мало заметно вдоль всего озера, здесь усиливается и постепенно переходит в р. Бию, текущую из Телецкого озера и сливающуюся с рекой Катунью, недалеко от Бийска. Берега озера особенно живописны: они состоят из скал, то отвесно падающих над водой, то вдающихся в озеро мысами, достигающими иногда до одной версты. Западный берег озера – круче, а восточный – поло́же. Если ехать вдоль по озеру с верхнего его конца, то глазам представляются вдали высокие горы, уходящие в туман; по мере движения вперёд выдвигаются мысы и береговые скалы, причём камни как бы выходят из воды; встречаются громадные деревья с вывороченными корнями, висящие над утёсами, с берегов на всём пути несётся множество речек и потоков, которые, падая с недоступной крутизны, часто образуют водопады. Некоторые водопады несутся с крутизны 400–700 сажен, имея отвесное падение в 20 сажен и более. Хвойный лес из лиственниц и елей, покрывающий мысы и скалы, в особенности в северной, суженной части озера, придаёт ему вид сурового величия. В южной половине, где озеро шире, – вид его гораздо приветливее, – здесь видна уже некоторая жизнь; чем ближе к южному концу, тем чаще попадаются стаи птиц. На юго-западном берегу озера, вдали на горизонте выставляется величественный и грозный «Алтын тау» (золотая гора), снежная гора, которая с высоты 2,5 вёрст спускается к озеру. «Алтын-тау» считается у местных инородцев священной горой. С высоты этой горы видно всё Телецкое озеро на всём его протяжении и представляет величественный вид; отсюда же видны и отдалённые Айгулакские и Чуйские снежные вершины, лежащие на юг, по крайней мере за 200 вёрст. Берега Телецкого озера мало заселены, – в северной части встречаются бедные селения новокрещёных инородцев; западный берег по своей недоступности вовсе не заселён, южный и восточный берег начинают заселять в настоящее время крещёные инородцы.

Алтайцы так воспевают Телецкое озеро в своих песнях:

«Как прекрасно золотое озеро –

С своим расстилающимся белым туманом,

Как вкусна рыба его,

Которой оно кормит народ свой!

Как прекрасны горы его,

Покрытые сплошь чёрным лесом,

Как тучны стада зверей его,

Коими оно питает народ свой!»

По пути к Телецкому озеру владыку сопровождал один молодой зайсан, Кузенской волости, некрещёный, хотя и одет был в русскую одежду. Обычно до этого времени зайсаны на Алтае избирались из новокрещёных, но с назначением на Алтае крестьянского начальника, дела приняли другой оборот. Теперь в избрании волостных начальников открыто даётся предпочтение некрещёных инородцев пред крещёными, что если инородец стал жить в доме, то лучше будет, если он переселится в юрту, если он стал учиться жить по-христиански, то лучше было бы, если бы он оставался язычником, с шаманами, с кровавыми жертвами, со всеми языческими суевериями; если он начал учиться грамоте, то это пустая затея, лучше закрыть школы, а инородцы пусть живут так, как жили прежде. В прежнее время, новокрещёные инородцы, живущие оседло – особыми селениями, свободно избирали из своей среды сельских старост, которым губернское начальство выдавало печати и знаки, а крестьянский начальник, ведающий алтайскими инородцами, не стал утверждать эти приговоры, ссылаясь на то, что в законе нет «должностей староста и старшина», – а только должности «демичей» и «зайсанов». Но закон об инородцах, в котором упоминается о «демичах» и «зайсанах» был составлен ещё тогда, когда не было на Алтае христианства и христианских селений. Когда же возникли христианские селения из новокрещёных инородцев, то губернской гражданской властью, в видах устройства быта новокрещёных и освобождения их от притеснения языческих властей, которым они подвергались, учреждены были должности старост и старшин – следовательно, должности эти как учреждённые для благоустройства инородческих общин и одобренные губернской гражданской властью, имеют законное право на существование.

На Телецком озере была предложена беседа о великих делах Божиих, а певчими пропето по-алтайски «о страшном суде» и «плач души». Подкрепившись чаем и сухарями, отправились по озеру дальше, в двух больших лодках, – в каждой лодке было по две смены гребцов, – а в каждой смене по 6 гребцов инородцев. Помолившись на берегу Богу о благополучном путешествии, отправились. Находившиеся в лодке певчие из инородцев пели 103 псалом: «Благослови душе моя Господа», «на горах станут воды», «дивна дела Твоя, Господи». Содержание этого псалма было особенно понятно здесь на озере, окружённом горами, покрытыми лесами, в которых обитают звери и птицы.

Когда наступили сумерки, лодка причалила к берегу, в заливе озера Колдор; разведены были костры, поставлены палатки, кипятился чай. Становой пристав А.О. Плотников взял с собой плохенький невод, о котором говорили, что им ничего нельзя поймать. Закинули в озеро и, против всякого ожидания, поймали достаточно рыбы: сельдей и хариусов, так что всем хватило на ужин. На 31 июля здесь был ночлег. На другой день утром в 4 часа поплыли далее, переплыли озеро при тихой погоде; – и пристали при впадении в озеро р. Конши. В 3,5 часа дня прибыли в Пеле; этим именем называется местность в верховьях озера, с поднявшимся над озером берегом в виде плоскогорья, называемого русскими «прилавками» и имеющего вид исполинской лавки, приставленной к стене избы; поднимающиеся круто за прилавками горы составляют как бы стену, к которой приставлены лавки. Здесь издавна поселились инородцы, родственные Чулышманским. В своё время они были усердными почитатели кумиров, – среди них были пресловутые наши прорицатели. Но сила Христова, действовавшая чрез проповедников, всё препобедила. Крещение Пелинцев совершилось при миссионере Михаиле Чевалкове. Здесь Владыка встретил старицу Марию Тыдыш, которая до крещения находилась под видимым влиянием бесов и постоянно болела. Здесь же выстроен Чевалковым молитвенный дом в честь св. Николая Чудотворца, чудесно избавившего его от потопления. Сам Чевалков в своём памятном завещании так рассказывает об этом:

«Живя в Чулышмане, я ежегодно, в январе месяце, ездил в Улалу на собрание миссионеров, чрез Телецкое озеро в лодке. Озеро это бывает зимами очень бурно и днём и ночью. Переезжая это озеро, я два раза был спасён от смерти. Однажды, на обратном пути из Улалы в Чулышман, переезжая озеро, мы доплыли до Куюна, далее ехать было нельзя, – мы вошли в пещеру и прожили там 16 суток. Озеро страшно волновалось; запас наш стал истощаться. Двое спутников моих плакали; я утешал их, а в тоже время тайно от них ночью молился, прося Бога о помощи. Милосердый Господь услышал нашу молитву: не дал нам умереть; на семнадцатый день волнение утихло; мы помолились Богу и отправились в путь; ночевав одну ночь, прибыли в Чулышман; после этого питались только чаем. На другой год, проезжая обратно из Улалы на Чулышман, в той же пещере – провели 20 суток. Запасу оставалось у нас всего на два дня. Работники мои и псаломщик опять начали плакать, а я опять тайно от них молился. В один день, поднявшись рано, я заметил, что озеро замёрзло. Я попробовал лёд около берега и нашёл, что человека поднять не может. Ещё ночевали; смотрю озеро крепко замёрзло, а ветер дул попутно по направлению к Чалышману. Мы взошли на гору и оттуда увидели, что озеро замёрзло вёрст на 20, а далее на таком же пространстве не замёрзло. Мы, не имея возможности провести лодку до того места, где была вода, из палатки нашей сделали к лодке парус и столкнули лодку на лёд, и когда начали её двигать по льду, она пошла легко. По мере того, как усиливался ветер, лодка двигалась быстрее и быстрее, мы уже стали её сдерживать, и для этого привязали с обеих сторон лодки верёвки и, держась за верёвки, бежали за лодкой; когда прибыли к тому месту, где вода не замёрзла, мы сварили и напились чаю. После этого, как только мы спустили лодку, вдруг поднялся ветер с туманом и снегом; на озере поднялась страшная буря – к тому же и берега не было видно; мы сбились с пути; в таком беспомощном положении мы отдались на волю Божию, не стали грести и дали лодке свободу. Когда ветром забило нашу лодку в сплошной лёд, спутники мои стали кричать и плакать. Некоторые говорили: дно золотого озера будет нашим гробом, где будут лежать наши кости; повторяя это, они легли в лодку, а волны били в лодку со всех сторон. Я весьма опасался, что лодку скоро разобьёт; кроме того, плач моих спутников трогал моё сердце и я весьма скорбел. В это время мне в мыслях представился как бы воочию св. Николай и припоминалась мне помощь его в прежнее время, ибо он дважды помог мне, когда я неводил. Тогда я дал обещание поставить в честь его на берегу молитвенный дом. С того времени прошло уже много лет, а я обещания своего всё ещё не исполнил. Вспоминав теперь об этом, я стал молиться св. Николаю, говоря: „если теперь буду спасён от смерти, то здесь, на этом самом месте на берегу озера поставлю молитвенный дом“. Между тем лодка наша вошла в лёд почти на 30 сажен. С каждым напором ветра, она двигалась всё дальше. Помолившись св. Николаю, я увидел, что лёд от нашей лодки начал раздвигаться надвое. Впереди лодки озеро очистилось от льда (узкой полосой) до самого того места, где уже не было льду, и впереди открылся путь, подобно просеке, среди густого леса. Лёд шёл против ветра; при виде такого чуда жар проник моё тело, я был в трепете, гортань онемела, и я долго не мог ничего говорить. Потом сказал спутникам: „вставайте, не плачьте: Бог нам помог“. Они поднялись и, молча, перекрестились, я направил нос лодки в очистившееся от льда место, и лодка сама стала туда двигаться. Работники мои хотели взять весла, чтобы грести, но я запретил им это, чтобы они видели милость Божию; мы нисколько не гребли, а лодка сама плыла, будто двигаясь на вёслах, и вышла изо льда. Мы оглянулись назад: открывшаяся дорожка, по которой мы проехали, опять сомкнулась в массу сплошного льда. Пока мы стояли в раздумье, по какому направлению нам теперь плыть, пространство очистилось от тумана и снега, и показались берега Пеле. Туда мы и направились плыть водой. Так, по милосердию Божию, с помощью св. Николая, мы вышли на берег Пеле. Пока там варили и пили чай, никто из нас ни слова не проговорил. Через несколько времени я сказал: видели ли вы это чудо? жена моего работника ответила: если кто из нас скажет, что в этот день никто из нас не видал небесной помощи Божией, да накажет того Бог. Другие сказали: конечно, это чудо мы не забудем во всю нашу жизнь. В тот день, ночевав, при помощи Божией переправились через озеро и вышли в Кырсае, что на устье Чолышмана. Пока доехали до дому, мы чувствовали на душе скорбь, как будто обвиняемые в чём.

На другой год, исполняя своё обещание, я выстроил во имя св. Николая молитвенный дом, в котором есть и престол. Пока строился этот дом, все язычники, жившие там, уверовали в Бога и крестились. Некоторых из них крестил преосвященный Макарий».

На берегу озера встретили новокрещёные. Раскинули палатки, развели костры, сварили чай, а затем поднялись на лошадях на прилавки, где стоит молитвенный дом; совершено было всенощное бдение. Преподано наставление о вере и жизни христианской. После славословия было обычное вынесение креста для поклонения. Вся служба совершалась на алтайском языке. Ночевать спустились в палатки.

Утром 1 августа совершена литургия местным священником. После литургии было совершено владыкой освящение воды, а новокрещёные допущены к целованию креста и окроплению св. водой. Многие брали воду из освящённого источника для домашних потребностей, – певчие пропели кант по-алтайски, с народом пропели тропарь Кресту; «Спаси Господи» по-алтайски и по-русски¹⁵¹.

1853 год. 1 число январь, четверток. Была утреня и Божественная литургия, за коей было до 80 человек, св. Таин приобщено с младенцами до 25 человек. По литургии был воспет обычный молебен, и провозглашено Августейшему Дому многолетие, сказано на якутском языке поучение об уповании на милость Божию, и об очищении своей совести.

2 число, пяток. Помолившись Господу Богу, мы отправились с Булуна вверх по р. Лене. Вечером прибыли на урочище Абалакан, (40 вёрст), где временно жительствуют до 7 домов якутов. После обыкновенных приветствий, я говорил поучение о десяти заповедях Господних. Затем исповедано до 30 человек обоего пола, и прочитано им правило.

3 число, суббота. После часов я повторил вчерашнее поучение и заставлял также повторять оное некоторых из своих слушателей, потом приобщил 20 человек Св. Таин. Часу в 11 двинулись мы с Абалакану и поздно вечером остановились ночевать в пустой юрте на острове р. Лены 50 вёрст.

4 число, воскресенье. Рано поутру отправились с ночлега, а вечером прибыли на урочище Селеенча (80 вер.), где жительствует одно семейство якутов. Вечером мной читано было на якутском языке 1, 2 и 3 главы 1Пет. Домохозяева объявили мне, что они желают удостоиться причащения Св. Таин, и давно уже приготовляют себя к тому постом и молитвой.

Я посоветовал им исполнить сей священный долг на Сиктях, где я в день Богоявления Господня намерен служить Божественную Литургию; предложение моё принято было с удовольствием.

5 число, понедельник. Рано поутру отправились мы с Селеенча; с нами вместе выехали и хозяева нашего пристанища. Часа через полтора прибыли мы на Сиктях (20 вёрст). Тут в первый раз я увидел край солнца, в первый раз показавшегося из-под горизонта. В ту же пору мы поставили в часовне церковные принадлежности, отпели часы и вечерню с водоосвящением. По окончании сих священнодействий исповедано 22 человека, коим прочитано в то же время правило.

6 число, вторник. В праздник Богоявления Господня была утреня и Литургия, за коею приобщено Святых Таин с малолетними до 28 человек. По причащении сказано поучение о значении настоящего праздника и важности его в отношении спасения рода человеческого. Затем совершено было великое водоосвящение. Жители просили меня посетить и освятить дома́ их св. водой, что мной исполнено было в течение одного часа, потому что всех домов на Сиктях только пять. В обыкновенное время была вечерня, за которой сказано поучение против шаманства, к которому, как я узнал, жители Сиктяха имеют большую склонность; и между ними есть три шамана. Одному из них я сделал внушение против постыдного ремесла сего, и он обещал именем Господа оставить гнусный порок свой.

7 число, среда. Сегодня мы хотели отправиться в путь, но сильная противная пурга воспрепятствовала нашему намерению. Оставшись здесь на день, я велел собраться в церковь всем жителям Сиктяха и говорил поучение о том, как должно почитать Бога, и какое чествование воздавать иконам. По обычаю я заставил якута повторить сказанное мной, делая ему вопросы, и, между прочим, к прискорбию моему, узнал, что иконам они воздают Божескую честь, и притом думают, что Бог не един, а много богов. Николая Чудотворца тоже считают Богом, только меньшим в сравнении с Иисусом Христом; слышал много и других невежеств, о которых не леть есть и глаголати.

8 число, четверток. Рано поутру отправились мы с Сиктяха вверх по р. Лене. Часу в 4-м прибыли мы на урочище Укрдюк-хая (40 вёрст), где жительствуют 4 семейства якутов. Здесь я предложил хозяину вопрос: «как он думает о происхождении неба и земли?»

Он отвечал мне: «мне никогда не приходила мысль сия на ум, и я не умею решить сего вопроса, но очень бы желал узнать о сем от тебя – человека Божия». По поводу сему я начал беседу свою историею о сотворении мира, и заключил оную историею об искуплении рода человеческого чрез Единородного Сына Божия. Проповедь моя совершенно была по сердцу старику хозяину, его домочадцам и всем слушателям, и они откровенно признались мне, что ни от кого ещё не слыхали такого рассказа. Многие изъявили желание удостоиться принятия Св. Таин, и в то же время прочитано правило ко Св. причащению.

9 число, пяток. Исповедано до 30 человек обоего пола и, по отпетии часов, таковое же количество приобщено Св. Таин. Часу в 9-м мы отправились в путь. Вечером прибыли на урочище Бысыттах (40 вёрст), где жительствуют 4 семейства якутов. Здесь я читал на якутском языке несколько глав из книги Деяний Апостольских. Жители сего урочища все выехали на встречу исправнику, и в доме остались только женщины и дети.

10 число, суббота. На рассвете отправились мы в путь. Часу в 4-м пополудни расположились мы ночевать на острове Лены в пустой юрте (40 вёрст).

11 число, воскресенье. С полночи поднялась сильная противная пурга, так что почти невозможно было ехать, и мы непременно остались бы здесь до завтра, если бы для оленей был корм. Часу в 8-м мы двинулись из стана, а поздно вечером прибыли на урочище Жаржан (60 вёрст), где в двух юртах жительствуют до 20 человек. Здесь я почел нужным говорить о том, как должно чтить воскресные и праздничные дни; поводом к тому послужило следующее: домохозяева ни пред ужином, ни после оного не молились Богу.

12 число, понедельник. После часов приобщено Св. Таин 18 человек обоего пола. Часу в 9-м отправились с Жаржану в самую сильную пургу, и кое-как доехали до урочища Яхах (50 вёрст), где жительствуют в двух юртах до 25 человек. После обыкновенных приветствий, я завёл с хозяином дома разговор об их образе жизни и средствах к содержанию. Узнав таким образом, что здешние жители главное пропитание имеют от рыбной ловли, я свёл речь на то, что изобилие и недостаток рыбного улова есть не случайное обстоятельство, но единственно зависит от Промысла Божия и Божественного благословения, и привёл для сего разительное место из Евангелия «о множестве рыб». Проповедь свою заключил тем, что всякое дело должно начинать и оканчивать крестным знамением и молитвой. Все жители сего урочища изъявили своё желание ко св. причащению, и для сего прочитано им правило.

13 число, вторник. По отпетии часов исповедано и приобщено Св. Таин 20 человек, сказано поучение о том, что кающиеся о грехах своих должны непременно оставлять прежние беззакония, тем более обязаны блюсти себя от обычаев языческих, как-то: от шаманства, многожёнства, кровосмешения и т. п. Часу в 8-м мы отправились в путь. Сильная противная пурга заставляла нас думать о возвращении назад, однакож мы твёрдо решились ехать вперёд, и поздно вечером прибыли на Бухачан (70 вёрст), где жительствуют в 4 домах до 8 семейств якутов. Вечером прочитано на якутском языке 1 и 2-е послание Петра. После того прочитано для готовящихся ко св. причащению обычное правило.

14 число, среда. После часов приобщено Св. Таин 10 человек, и сказано поучение о несчастном состоянии человека, преступившего заповедь Божию, и о возведении его в первое достояние чрез Единородного Сына Божия, пролившего на кресте Божественную Кровь Свою за весь род человеческий. Часу в 12-м отправились с Бухачану; при закате солнца остановились на урочище Йолдан, где жительствуют 4 семейства якутов. Здесь я проповедовал о таинстве Св. Евхаристии и пользе причащения. Вечером прочитано правило и исповедано до 14 человек.

15 число, четверток. После часов я говорил поучение о блаженной жизни праведников на небеси и несчастном состоянии грешников. Затем приобщено 9 человек обоего пола. Часу в 10 отправились с Йолдану вверх по р. Лене, а часу в 4-м прибыли на урочище Красное и расположились на ночлег в доме улусного Головы. Жителей здесь только три дома. Я предложил им слово о молитве Господней и остановил внимание слушателей на словах: хлеб наш насущный... объяснив притом, что как для тела необходима пища вещественная, так для души потребна пища духовная – хлеб небесный, которым справедливо можно назвать Св. Евхаристию. Все единогласно изъявили мне своё согласие на принятие Св. Тела и Крови Христовой. Часу в 3 прочитано обычное правило.

16 число, пяток. После утренних молитв прочитано правило готовящимся ко Св. Причащению и исповедано до 15 человек якутов, кои все удостоены Св. Причастия. Часу в 8 отправились с Красного. Дорога более 60 вёрст пролегала по разным протокам р. Лены, а потом, не доезжая до устья речки Хоронко, мы свернули вправо на берег и ночевали в лесу в пустой юрте (70 вёрст).

17 число, суббота. Тронулись с места часа за полтора до свету. Дорога пролегала по такому густому лесу, что на нас всё платье изорвалось. К тому ещё более путь затрудняем был от глубокого и рыхлого снегу и необыкновенно крутых спусков и подъёмов на речках. Часу в 12 ночи выехали мы на огромное озеро, и в темноте сбились с дороги. Долго ездили мы вокруг этого озера, тщательно отыскивая дорогу, но труды наши были напрасны. Наконец, мы выехали на берег, разгребли снег, распустили оленей и развели огонь. Но лишь только хотели мы расположиться ночевать, к нам нашло множество чужих оленей, а потом шагах во 100 от нас засветил огонёк: то была тунгусская юрта, которую мы искали. Итак, мы бросили свой каталаж и поспешили к тёплому пристанищу. Трудно объяснить радостный восторг наш для тех, кои не испытали подобных приключений. Озеро это и урочище именуется Бурит (100 вёрст). На нём временно живёт до 7 семейств тунгусов.

18 число, воскресенье. Усталость, а более простуда привели меня в такое изнеможение, что я слег в постель и не чаял скоро поправиться; но Божиею помощью около 4 часа пополудни я почувствовал легче и через силу принудил себя встать. Побеседовав с тунгусами об их беспредельных странствиях, я прочитал им несколько глав из Евангелия. Многие из них изъявили своё желание приобщиться Св. Таин, и я приказал прочитать правило.

19 число, понедельник. После утреннего правила исповедано и Св. Таин приобщено до 25 человек тунгусов обоего пола. Часу в 9 мы отправились с Буриту. Дорога пролегала по холмам и огромным озёрам. В сумерки прибыли мы на урочище Кокору (70 вёрст), которое стоит при озере того же имени. На этом урочище осенью и весной собираются в значительном количестве тунгусы, но теперь здесь не было никого, и мы ночевали в пустой юрте.

20 число, вторник. В течение дня мы переехали множество озер, которые формою своей образуют глубокие ямы или провалы. Часу в 4-м прибыли на урочище Мугурдак (30 вёрст). Тут кочевало до 10 семейств тунгусов. Вечером я говорил, или лучше сказать, читал на якутском языке некоторые места из Св. Писания, а именно: о хождении Исуса Христа по водам, о Его преображении, страданиях, смерти, воскресении и явлении после того мироносицам, апостолам и прочим. Более половины здешних жителей изъявили желание приобщиться Св. Таин, и им в то же время прочитано правило.

21 число, среда. После утренних молитв исповедано до 40 человек обоего пола; потом пропеты часы и приобщено Св. Таин 28 человек. По причащении сказано поучение о величии, которого мы достигаем через причащение Св. Таин. Остальную часть дня я занимался приготовлением к дальнейшему путешествованию; подрядил тунгусов для доставки меня к жителям Вилюйского округа.

22–26 числа. Ехали по необитаемому пространству и ночевали на снегу. 26 числа прибыли на урочище Аланиду (250 вёрст). Тут прежде обитало множество жителей – якутов и тунгусов. Ныне же витают здесь только два семейства.

27 число, вторник. Встав рано поутру, мы благополучно прибыли на урочище Йоколу; здесь жительствует множество якутов и тунгусов, и все они терпят крайнюю нужду от недостатка сена. С каждым днём скот гибнет ужасным образом, а помочь горю нет возможности. Сюда на днях ожидают приходского священника, и потому об исправлении треб никто не просил меня. Вечером я приказал повестить окольных жителей, чтобы они пришли послушать Слово Божие, но на зов мой собрались очень немногие. Причина тому та, что мужчины все со своими жёнами кочевали на отдалённейшие речки, а дома остались только дряхлые старики и малолетние дети. Впрочем, и малое собрание не препятствовало предложить народу проповедь, и я беседовал во весь вечер о Промысле Божием, приводя на сие свидетельства из Священного Писания – в истории Иосифа, Моисея, Илии, насыщении народа 5-ю и 7-ю хлебами и проч.

21 число, среда. Около полудня отправились мы в путь. Поздно вечером мы остановились ночевать на урочище Дабаннах (60 вёрст). Здесь одна только юрта.

29 число, четверг. Прибыли в Вилюйск (100 вёрст). Здесь болезненные обстоятельства заставили меня прожить до 22 марта. Впрочем, живя на одном месте, я не терял напрасно времени, и перевёл на якутский язык некоторые места из Св. Писания. Этим же делом, под руководством моим, занимались и здешние священно-церковнослужители, знающие якутский язык. Тут же решён вопрос о поездке в будущую осень священника Лаврентия Винокурова на озеро Жессей.

22 число март, воскресенье. В неделю Крестопоклонную отслужив Божественную Литургию, мы отправились из Вилюйска. Вечером прибыли на урочище Сытабын, и тут ночевали в доме Часуйского старосты. Вечером я предложил старосте, чтобы он собрал народ, для слушания Слова Божия, но зов мой опять был не на пользу, все отозвались домашними недосугами.

23 число, понедельник. Собрали мне для подвод таких тощих лошадёнок, что они едва могли тащиться. Кое-как дошли мы до урочища Хомустах (60 вёрст), где ночевали.

24 число, вторник. Утром мне совсем отказали здесь в подводах, так что никакие деньги не могли соблазнить жителей. Я перестал и думать о лошадях, стал просить дать мне, по крайней мере, несколько быков, и того нет, говорят. После долгих споров привели мне трёх быков и двух лошадей. Все эти животные были так тощи, что на них жалко смотреть. Я и дьячок решились продолжать путь пешком, но лошади не могли тащить и порожних саней. К тому же тут была крутая и высокая гора. К большому горю одна из этих тощих лошадей лягнула ямщика в грудь, и он повалился замертво в снег. Прошло более часу, а в нём незаметно никаких признаков жизни; наконец в руках стали появляться судорожные движения, а часа через полтора он стал дышать и издавать звук голоса. Мы на руках отнесли его в ближайшую юрту и там оставили. Целый день шли мы пешком и прошли только 30 вёрст. У одного старшины дали мне две лошади, и я поздно вечером доехал до Верхневилюйской управы (50 вёрст) и ночевал в доме головы, а дьячок остался назади. Голова и его домашние знали предварительно о моем сюда прибытии, и все приготовились ко св. причащению. Несмотря на усталость свою я прочитал им вечернее правило и предложил в назидание несколько слов от Писания.

25 число, среда. В день Благовещения Пресвятой Богородицы была утреня и часы, после которых приобщено Св. Таин до 17 человек обоего пола. По совершении священнодействий, объяснено значение праздника сего.

26 число, четверток. Отсюда отправили нас на хороших подводах, что весьма обрадовало нас; но радость наша скоро изменилась в печаль: проводники завезли нас в какую-то юрту, где была только одна старая якутка, и уехали. В юрте этой не было ни людей, ни лошадей; таким образом просидели мы тут до вечера. В сумерках я нанял под подводы одну лошадь, двух быков и двух коров. После того всю ночь мы шли пешком до якута Павла Мордовского, у которого пробыли до 27 числа (60 вёрст).

27 число, пяток. В течение дня я говорил несколько поучений, именно: о несчастном состоянии согрешившего человека, и о том, что, если бы Христос не благоволил нас искупить Своей Кровью, мы погибли бы навеки. Вечером прочитано правило готовящимся ко Св. Причащению.

28 число, суббота. После часов исповедано и Св. Таин приобщено до 20 человек якутов обоего пола. Часу в 10-м мы отправились в путь. При закате солнца приехали мы в дом Мархинского головы и тут ночевали. Вечером я проповедовал о молитве Господней, потом читал правило для постящихся.

29 число, воскресенье. По отпетии часов исповедал и Св. Таин приобщил 7 человек, потом отправился в путь. При закате солнца прибыли в село Нюрбинское (60 вёрст), где пробыли и 30 число.

31 число, вторник. Около полудня мы отправились в путь; поздно вечером прибыли на урочище Сороттах (50 вёрст), где и ночевали. Треб здесь не было никаких, потому что перед нами был здесь приходский священник.

1 число апрель, среда. По случаю недостатка в сене, в подводах повсюду встречаем страшное затруднение, так же и здесь продержали нас далее полудня; на пути опять было множество остановок, и кое-как в глухую полночь мы прибыли на урочище Тюгяй (40 вёрст), где жительствуют 4 семейства якутов. Так ехали 2 и 3 числа до Сунтару (90 вёрст).

В Сунтаре пробыли мы с 3 до 11 числа, и во всё это время я никак не мог нанять себе подвод за самую дорогую цену. Кое-как 11 числа могли мы собрать несколько лошадей и на оных отправиться в Олекминск (360 вёрст), куда прибыли накануне Пасхи. На пути между Сунтаром и Олекминском в двух местах были жители, но теперь мы жительства не заметили. Говорят, по бессеннице все скочевали на отдалённые речки и там зимуют. Из Олекминска до самого Якутска ехали на почтовых (60 вёрст); и прибыли в Якутск 25 апреля.

(Продолжение следует)

– Пожертвование Забайкальских инородцев и изъявление ими верноподданнических чувств.

– Быт и нравы тибетцев.

– Военным губернатором Забайкальской области получена из Верхнеудинска телеграмма, в которой инородцы заявляют о своём пожертвовании 4.000 рублей в пользу раненых на войне и их семей. Заканчивают они свою телеграмму следующими словами:

Обсудив всесторонне дарованный нам Государем Императором закон 23 апреля 1901 г. об управлении и суде у нас, кочевых инородцев, мы единогласно признали, что закон этот создан и направлен к благу нашему, чего до сих пор мы, допустив роковую ошибку, не сознавали и противились его введению вопреки заповеди великого нашего учителя Будды; теперь мы во всех своих ошибках и заблуждениях приносим чистосердечное раскаяние и новый закон управления и суда принимаем с полным доверием, что все мероприятия нашего Государя клонятся только к нашей пользе, просим наше превосходительство лично принять нас в будущем под свою защиту и оказать нам своё отческое содействие к прощению нас и пострадавших за нас нашим великодушным и вечно милым Монархом¹⁵³.

– Священный город Далай-ламы, Лхассу можно назвать городом женщин. Всё население, за исключением жрецов, составляют не более 10.000 человек, и по крайней мере две трети этого населения – женщины.

Ввиду близости двух монастырей и большого стечения сельского населения и богомольцев из ламаитских стран в известные времена года, город иногда кажется более населённым.

Лхасса является важнейшим торговым центром страны, так как составляет связь между Индией и Западным Тибетом и между Китаем и Восточным Тибетом. Базар расположен вокруг большого храма: нижние этажи домов, а также каждое свободное пространство на улицах и площадях, заняты лавками и палатками. В лавках торгуют почти исключительно женщины, кроме лавок, принадлежащим купцам из Кашмира и Непала.

Но не только Лхассу, а и весь Тибет можно назвать страной женщин и женских прав. Причиной этого является большое количество безбрачных жрецов: большая часть женского населения приобрела вследствие этого полную независимость в торговле и жизни.

В семейной жизни встречается как многожёнство, так многомужество.

Женитьба нескольких братьев на одной женщине, или выход замуж нескольких сестёр за одного мужа считается идеальным браком. Ни в одной стране женщины не играют такой большой роли в торговле, как в Тибете.

В правительственных делах всё зиждется на взятках. В уголовных следствиях всё ещё применяются пытки; наказания состоят из заключения в тюрьму, обращения в рабство, ослепления, ампутирования пальцев и вечных оков.

4.000 солдат содержатся на казённый счёт. Вооружение их состоит из мечей, ружей старинных систем, луков и стрел. Они носят украшенный перьями шлем и небольшой щит. Дисциплина у них самая жалкая. Солдаты живут в своих деревнях и собираются лишь изредка, чтобы поупражняться в употреблении огнестрельного оружия и в стрельбе из луков. Войско разделяется на пехоту и кавалерию.

Жители центрального Тибета не любят войну и военную службу. Кочевые племена Восточного Тибета, охотно нападающие на своих мирных соседей, старательно избегают кровопролития и чаще пользуются запугиванием, чем силой. Малейшее решительное сопротивление заставляет их возвратиться вспять.

Жители Тибета очень суеверны и впечатлительны; по поводу каждого события своей жизни они обращаются к ламам и оракулам за объяснениями их.

По праздникам и на пирах они бывают веселы, поют и пляшут.

Потребности туземцев очень скромны. Тибетская монета, ценностью приблизительно в 20 копеек, является самой большой платой, получаемой ламой за целый день молитвы. Самые искусные прядильщики в сельских округах зарабатывают ежедневно по 16 копеек, обыкновенные же рабочие как мужчины, так и женщины, по 4 или 6 копеек. Прислуга редко получает деньги, а только одежду и стол.

Нищенство особенно процветает в Лхассе, так как оно является единственным способом существования преступников, подвергшихся ослеплению, или ампутированию руки. Просить милостыню не считается позором, даже если этим занимаются люди сравнительно зажиточные, особенно жрецы¹⁵⁴.

(Окончание)

...установленной самим правительством, что служит только в пользу ламам и в ущерб религиозно-нравственным, экономическим и политическим интересам края, а в особенности прямо не допускает обрусения этих инородцев и христианского их просвещения... Выяснение правильного воззрения на лам и ламайскую веру есть самый прямой и верный путь, для достижения того, чтобы русские инородцы Сибири, были ограждены от пагубного религиозного, экономического и бытового антигосударственного влияния безнравственных лам.

Ознакомление с основными историческими моментами возникновения и развития ламаизма или ламайской веры в Сибири, рассмотрение коренных начал и главных недостатков неудачных временных, но и доныне действующих «Положения о ламайском духовенстве в Вост. Сибири 1853 г.» и временного положения в Тунке и Алари дают прекрасный и основательный материал для выяснения того, как должно смотреть на лам, как относиться к ламайской вере и как правильно разрешать, предъявляемые жизнью вопросы о бытоустройстве ламаитов в православной России?.. Существующие доныне правительственные акты и распоряжения о ламах, ламаизме и ламаитах, между коими главенствует рассмотренное выше «Положение» 1853 г. и инструкция 1887 г. не выдерживают ни малейшей серьёзной критики именно потому, что отношение их к ламайству всесторонне неправильно (в новом положении осталось то же, что и положении 1853 г., лишь на одно лицо увеличили штат в Алари). Слава Богу, благодаря вышеупомянутой мудрой резолюции Императора Николая I, запретившего вносить в свод русских законов «Положение о ламайском духовенстве» ни один из правительственных актов о Сибирских ламаитах не имеет силы и значения постоянного, нерушимого законодательного акта Русского правительства! Это весьма важно: потому что необходима отмена или самое радикальное изменение существующих правительственных актов о Сибирском буддоламаизме и ламаитах. Погрешности «Положения» 1853 г. заключаются главным образом в ложных основаниях, на которых оно основано. Страшный вред от водворения буддоламаизма в Сибири заключается не в тех 300 штатных и даже не в 1000-х нештатных ламах, которые, приняв монашеские обеты буддоламаизма и тем фактически примкнув к этой безбрачной секте, могут быть оставлены свободно доживать свой век ламаитами без особенного ущерба для государства. Вред ламаизма состоит преимущественно в неправильном взгляде, проводимом в «Положении» 1853 г. и в других правительственных актах, что ламы суть духовенство, а прочее всё мирское, несколько сот тысячное язычествующее население юго-восточной Сибири, будто связано с этими бессемейными, антимирскими ламами, какими-то обязательными и неразрывными узами, расторгнуть которые, силятся уверить, правительство русское будто уже не вправе. Но такие воззрения противны и учению буддоламаизма, и жизненным потребностям инородцев, и государственным русским интересам. С другой стороны, проявленные русским правительством в «Положении» 1853 г. и в прочих отношениях к ламаизму, особое покровительство и вмешательство во внутренние дела безнравственной идолопоклоннической секты лам православно-христианскому правительству совсем несвойственны... По всему этому, при составлении и издании для последователей буддоламаизма или ламайской веры, новых указаний, взамен несостоятельного «Положения» 1853 г. и инструкции 1887 г. является необходимость руководствоваться следующими принципами: правильными взглядами на веротерпимость, которая положена в основании русского законодательства относительно нехристианских исповеданий. Предоставлять свободу веры и отправления богослужения лицам справедливо и законно, но совсем иное дело давать только терпимым нехристианским религиозным обществам власть, исключительное покровительство и делать их существование обязательным. Это уже несправедливо, незаконно и очень вредно. Отношения христианского правительства к языческим суевериям должны быть только отрицательные и правительство обязано контролировать только проявление культа с целью охранения народа от вреда для его быта от языческого шарлатанства. Терпимость в деле веры вовсе не требует покровительства суеверию и тем более, когда тем является идолопоклонническое суеверие, стремящееся к развращению и эксплуатации населения. Ламайство же, в частности, менее всякого другого вероучения достойно покровительства государственного русского закона и христианского правительства, так как оно живёт и развивается только в ущерб интересам государства русского в среде населения, в действительности никакой определённой веры не исповедующего. Так же как у соплеменных им кочевников средней Азии, у кочевых и бродячих тунгусов и бурят юго-восточной Сибири господствует широкий индифферентизм, религиозные мировоззрения вертятся около известного количества суеверий, обычаев и обрядов, частью сохранившихся у них от шаманства, частью перенятых ими от лам. И потому связь этих тунгусов и бурят с ламами не столько религиозная, сколько социальная. Ламы являются для них не священнослужителями, коими не должны и не могут они быть, а знахарями, врачами или учёными, умеющими вычитывать в тибетских книгах будто определения судьбы и давать советы кочевнику на всякие его житейские дела. Особое же влияние лам на кочевников обусловлено их ловким уменьем применяться к мировоззрению этих кочевников, потом богатством и сравнительной учёностью лам, а более всего властным чиновным обаянием, сильно действующим на простую толпу, благодаря чрезвычайному, выдающемуся покровительству и поддержке их русскими властями. Поэтому при разработке законоположений о буддоламаитах Сибири, ставить ламайский вопрос на почву религиозную, было бы вполне неосновательно и неправильно. Отношение русского правительства к ламам и ламайству должно иметь характер только социальный и радикальное решение ламского вопроса вполне возможно пока без всяких опасений каких-либо религиозных волнений или противодействия со стороны фанатизма кочевников, которого не существует. Когда в 1872 г. генерал-губернатор Синельников циркулярно предписал уничтожить амвоны и незаконно устроенные ламайские кумирни, то, при сжигании их инородцы эти сами подкладывали огонь и спокойно смотрели, как пламя уничтожало их. Фанатики одни только ламы и то лишь поскольку затрагиваются их материальные интересы. Симпатии масс тунгусского и бурятского населения до сих пор не были в пользу ламайства преимущественно пред христианством. Напротив, они определённо выражают сознание нравственного превосходства христианства, говоря, что оно «всем верам вера», благоговейно почитая христианские храмы, иконы, некоторых святых и миссионеров, и детей своих обучая даже в школах, содержимых православной миссиею, где детей их учат Закону Божию и христианским молитвам. Но тяготение инородцев, как людей мало развитых, естественно должно склоняться в ту сторону, на которой находится житейское влияние и сила, и они к стыду нашему в Сибири на стороне лам и ламайства и потому правительственные мероприятия твёрдо и решительно должны быть направлены к безотлагательному низведению сибирских лам из того привилегированного и властного положения, в которое они неправильно и вопреки местным и общим интересам государства поставлены ныне действующими, но не законодательными правительственными актами. А то у нас в России хотя и нет особых буддийских провинций, но при нашей растерянности между космополитизмом и государственностью, мы, под влиянием космополитизма, постыдно пасуем пред уродливым ламаизмом импозантным только между невеждами... Бывший либеральный министр граф Валуев подобно немцам противившийся всякому стеснению зловредных лам, официально приводил мнение, которое к удивлению до сих пор поддерживается в С.-Петербурге, что сохраняя неприкосновенными неправильные общие начала и частности «Положения 1853 г. о ламах и ламаитах» достаточно противопоставить влиянию лам превосходство истин христианских и личное влияние миссионеров с улучшением их материальных условий. Несомненно, что на почве религиозной христианская миссия оказалась бы достаточно сильной в борьбе с ламайством, но для этого необходимо, чтобы ей предоставлена была свобода действия и надлежащая внешняя постановка. А к сожалению, до сих пор этому препятствуют крайний недостаток средств и всевозможные постоянные стеснения со стороны многих частных гражданских узаконений и не сочувствующих христианской миссии – властей. Христианская церковная миссия до сих пор фактически лишена возможности по всей своей силе вступить в борьбу с ламаизмом. Один высший администратор из немцев в Забайкалье миссионеру, самому обращённому из местных инородцев, на речь его о благотворном просветительном и национально-русском значении православной миссии, публично ответил: «оставьте бурят (подчинённых ламам), займитесь русскими, русские также нуждаются в просвещении...» Так-то возмутительно стеснённо на практике поставлено в Сибири дело православной миссии, не говоря уже о малочисленности миссионеров, христианских храмов и о полной их необеспеченности. Рассчитывать, особенно при означенной постановке, на воздействие миссии непосредственно на религиозные убеждения полудиких сибирских инородцев, в большинстве вовсе не держащихся никаких религиозных убеждений, значило бы впадать в несбыточную иллюзию. Гораздо действительнее было бы правительству позаботиться помочь влиянию на этих диких кочевников, только на первое время, внешним блеском, обеспеченностью и житейской силой миссии. Но в Сибири всем этим наделены не христианские миссионеры, а чиновные языческие ламы. Ламы являются правительственными чиновниками, правительственными ставленниками, они получают утверждение и грамоты от государственной власти, главный из них даже непосредственно от самой верховной власти, ламы живут в довольстве и роскоши, о них и о делах их заботится само правительство русское. В то же время и в той же местности скромные христианские миссионеры чуть не в нищенской обстановке пробираются к диким язычникам и лишены всякого гражданского авторитета, проповедуют своё строгое учение как бы украдкой, терпя всякие притеснения от чиновных лам и покровительствующих им инородческих и даже всяких гражданских местных властей... При такой постановке дела самый добросовестный миссионерский труд может принести лишь самые малые успехи!..

Но православное правительство должно и вполне имеет возможность поднять значение православной церковной миссии, оказав ей нравственную могучую поддержку со стороны закона и органов власти. Со стороны закона миссии должны быть предоставлены хотя бы только те привилегии и обеспечения, какими пользуются ламы на основании существующих узаконений. Со стороны органов и представителей государственной власти, населению следует внушать, что православные миссионеры суть представители господствующей и единой истинной веры, исповедуемой и охраняемой самим царём русским, по воле которого они и посланы проповедовать и поучать Закону Божию для блага и пользы народа. При этом, разумеется, необходимо, чтобы и сами власти гражданские оказывали православным миссионерам всевозможный почёт и всестороннее покровительство, коих они вполне заслуживают по своему высокому служению, как водворители между иноверными инородцами обрусения и христианского просвещения.

И учёные мыслители, рассуждая о свободе, вообще пришли к такому выводу, что абсолютной религиозной свободы нельзя допустить. Так Боссюэт говорит: «свобода человека, есть свобода, а не независимость. Свобода не исключает подчинения, необходимо присущего тварному существу». Необходимость ограничения свободы признавал даже такой либеральный мыслитель, как Лакардер; он говорит: «именно свободный народ тот, у которого все стремления к благу, все победы над злом, все начинания, направленные к приумножению совершенной истины и справедливости, уславливающих правильную цивилизацию, находят наиболее разумную поддержку сколько со стороны власти, столько же со стороны общественного мнения...»

Упрочение, даже силой, господства блага нравственного и материального во всякой стране и цивилизации составляет обязанность общественной власти.

«Правительства, говорит другой французский мыслитель Виконт д’Арманьяк, учреждены для того, чтобы поддерживать уважение к божественным законам, которые должны лежать в основе законов гражданских, а так как законы эти тем лучше исполняются, чем вернее будут поняты, то правительство, очевидно, не только имеет право, но даже обязано противодействовать виновникам распространения лжи», каковыми, как сказано выше, являются жрецы ламства и самый ламаизм. Таким же образом правительство не должно быть равнодушным в вопросах о добре и зле, истине и заблуждении. Следовательно, его прямая обязанность покровительствовать истине и добру, т. е. долженствующей господствовать, как истинной, религии православной, а не буддизму или ламаизму, как это делалось до сего времени. Вот ради этого-то и не может быть допущено торжествующее теперь покровительство ламству. Ради же этого, полагаем даже довольно скромно желать и просить от правительства православного для православной церкви и её представителей только того, что даровано язычникам, чем пользуются в православной России, чуждые русскому правительству ламайство и ламы-идолопоклонники.