Руководство для сельских пастырей
1917. Т. 3. № 17–24

Глава 2

А) Несколько слов об отношении соборных канонов к народному участию в избрании епископов.

Б) Порядок замещения епископских престолов в эпоху, обнимаемую „Церковной историей“ Сократа, по изображению этой истории.

А) Прежде чем изложить порядок епископского избрания и поставления в интересующую нас эпоху, мы должны поставить принципиальный вопрос: имел ли законную силу и значение порядок избрания, господствовавший в первые три века, для периода, изложенного Сократом, или же, быть может, для данного времени он потерял всякое значение, был отменен и заменен новыми постановлениями? Забегая несколько вперед, мы обязаны сказать, что в эпоху, описанную Сократом, народ принимал активное участие в епископском избрании. Следовательно, если порядок древнейшего времени, требовавший участия народа в избрании, имел силу для данной эпохи, то народ участвовал тогда в выборах на вполне законном основании, если же нет, то такое участие мирян было неправильным и являлось отступлением от законного порядка.

Надо сказать, что на поставленный вопрос в литературе даются и положительные и отрицательные ответы, причем все они основываются на канонах поместных и вселенских соборов, занимавшихся вопросом о поставлении епископов. Первая группа ответов, опираясь на означенные каноны, гласит, что последние отнюдь не отменяют народного участия в епископском избрании, требовавшегося порядком первых трех веков; вторая же группа, исходя из той же основы, категорически заявляет, что порядок избрания первых трех веков отменен соборными канонами, которые решительно отвергали народное участие в епископских выборах и передали все это дело одним архиереям. Мы лично присоединяемся к первому мнению; мы убеждены, что соборные правила не исключают собой порядка избрания первых трех веков с основанным на нем участием народа в епископских выборах. Напротив, 1-й Вселенский Собор в своем послании к Александрийской церкви даже санкционировал это участие, когда сказал: „Если кому-либо из церковников (здесь разумеются все служители церкви: епископы, пресвитеры и диаконы, придется окончить жизнь, то в служение, вместо умершего, допускать недавно принятых, только бы они являлись достойными и избраны были народом“². Но тогда что же означают 4-й и 6-й каноны того же Собора, равно как 19-й и 23-й Антиохийского и 12-й Лаодикийского, которые все дело епископского избрания передают, по-видимому, в руки и во власть архиереев и не говорят об избирательных правах мирян? Как согласить эти каноны, умалчивающие о праве паствы участвовать в выборе архиерея, с вышеупомянутым посланием 1-го Вселенского Собора, санкционирующим это участие? Действительно, такое соглашение было бы трудной и невыполнимой задачей, если бы, напр., указанные каноны 1-го Вселенского Собора предоставляли все дело избрания архиерея только епископам, а народу запрещали всякое участие в нем. Тогда Собор противоречил бы самому себе и левой рукой разрушал бы то, что построил правой. Но надо ли доказывать, что отцы Собора не могли впасть в столь грубое самопротивление? Несомненно, этого последнего на самом деле и нет; оно возникает для нас лишь в том случае, когда мы в молчании названных канонов об избирательных правах народа видим самое уничтожение, запрещение этих прав. Если мы в 4-м правиле 1-го Вселенского Собора читаем: „Епископа поставляти наиболее прилично всем той области епископам“; в 19-м Антиохийского: „Епископ да не поставляется без собора и присутствия митрополита области“; а в 23-м каноне того же собора: „Епископа должно поставляти не инока, разве с собором и по суду епископов“; если, таким образом, все эти правила говорят лишь об участии епископов в избрании и поставлении архиерея и ни одним словом не упоминают о праве мирян на это участие, то отсюда ничуть не следует, что епископы – единственные участники архиерейского избрания, а миряне совершенно устраняются от него. Участие паствы предполагается, как дело само собой понятное, не нуждающееся в лишних подтверждениях, а потому оно канонами и не упоминается. Что же касается епископов, то хотя участие их в избирательном акте тоже само собой предполагалось, тем не менее это участие, ввиду некоторых ненормальностей, нуждалось в известных разъяснениях, в известном урегулировании, каковое обстоятельство и вызвало появление специальных канонов. Одну из этих ненормальностей, по словам Funk’a, легко видеть уж из самого текста канонов (особенно 14-го – Анкирского собора и 4-го – 1 Всел. Соб.). Funk говорит: „каноны ясно высказываются, что при замещении епископских престолов нередко только один епископ участвовал, именно тот, который поставлял избранного, или же, что ему, в крайнем случае, только один помогал. Это показалось непристойным. При важном акте должно было присутствовать большее число епископов“³. Кроме того, по замечанию проф. Ф.И. Мищенко, насколько легко было собраться пастве для архиерейского избрания, происходившего на месте, в ее родном городе, настолько, наоборот, епископам, живущим иногда очень далеко от этого города, трудно было как приезжать, так равно и присылать „согласные“ грамоты⁴. Вот почему о пастве каноны умалчивают, а о епископах ввиду того, что они могли не оказаться в должном числе на выборах, наоборот, подробно трактуют. Вообще же надо заметить, что все означенные правила относятся, собственно, не к избранию архиерея, а к его поставлению и рукоположению. Что эти три момента в возведении епископа на престол различались в данное время, мы покажем ниже на наглядных примерах. Теперь же только скажем, что вышеприведенные правила касаются не избрания, принадлежавшего народу и клиру, а поставления и посвящения, совершавшихся только властью епископов⁵. 16-й канон Антиохийского собора, говоря, что архиерей, занявший престол „без соизволения совершенного собора (т.е. не будучи поставлен епископом), отвергается“, прибавляет: „хотя бы его избрал весь народ“. Этим выражением ясно показывается, что избрание не входило в функцию епископской власти, не сливалось с поставлением, принадлежало народу и было в обычае во время упомянутого собора. Существует еще один канон, с наглядностью подтверждающий, что в 4-м веке народное избрание было в полном обычае. Мы имеем в виду 13-е правило Лаодикийского собора (343–381 гг.), запрещающее „сборищу народа“, т.е. черни, случайно собравшейся толпе, избрать лиц, предназначенных к священству. Но воспрещая избрание кандидатов в священные степени через посредство всякой, случайно собравшейся толпы, канон, конечно, тем самым дает повеление производить указанное избрание правильно „организованным церковным собранием, местной парикией“⁶. Funk склонен думать, что в этом каноне даже нет речи о епископах и говорится только о пресвитерах и диаконах. Впрочем, добавляет он, если и допустить, что данное правило касается епископского собора, то, в сопоставлении с каноном 16-м Антиохийского собора, оно требует только: не предоставлять всецело и исключительно дело избрания общине⁷.

Итак, мы видим, что соборы интересующей нас эпохи отнюдь не отменяют своими канонами народного участия в епископских выборах. Они даже не касаются этого вопроса, а регулируют права и обязанности епископов при замещении епископских кафедр. В сущности, названными правилами не вносилось никаких изменений, сравнительно с первыми тремя веками, даже в область епископских прав и действий при избрании. Правилами только требуется, чтобы, вместо прежних сопредельных епископов, участвовали в поставлении епископы данной области или лично (в числе не менее трех) или чрез присылку „согласных“ грамот⁸. Почему, народ со своим клиром, на основании порядка первых трех веков, освященного апостольским авторитетом и древностью и неотмененного соборами указанного периода, имел полное законное право участвовать в избрании. Это участие народа и клира было вполне каноническим, и потому всякое епископское избрание, произведенное, по свидетельству Сократа, без народного участия, мы будем рассматривать, как уклонение от установившегося порядка, как избрание в каноническом смысле неправильное. Сделав это предварительное замечание, переходим к изложению самого порядка возведения на епископский престол, по свидетельствам нашего источника.

Б). С началом 4-го столетия резко изменяется общее положение Церкви, сравнительно с первыми тремя веками. Христианство из гонимого и преследуемого вероисповедания делается с этого времени господствующим, вступает в союз с государством и пользуется от этого последнего полным покровительством. Сам император Константин В. принимает веру Христову. Естественно, что такая перемена в положении христианской религии не могла не отразиться на порядке избрания и поставления архипастырей. Если до сих пор в избрании и поставлении архиерея участвовали только народ с клиром и епископы, то теперь к этой избирательной коллегии присоединяется еще и христианское правительство во главе со своим государем. Часть прав народных в этой области сразу же переходит к царю и его правительству, и чем дальше шло время, тем все шире и шире разрасталось право царское на счет права народного и даже епископского. Тем не менее во весь период, обнимаемый „церковной историей“ Сократа, участие народа является, как необходимый и очень важный элемент в выборе епископа, и всякое избрание, произведенное в данный период без народного участия, должно быть признано аномалией, отступлением от господствовавшего порядка избрания. В истории Сократа можно указать чрезвычайно много фактов участия народа в деле избрания архипастыря, но мы во избежание чрезвычайного расширения рамок нашей статьи, приведем из этого множества только некоторые примеры, а относительно других ограничимся одной лишь цитацией. Вот, прежде всего, пред нами пример Антиохийской церкви в Сирии: местный епископ Евдоксий из-за корыстных побуждений оставляет свою епархию и переходит на кафедру Константинопольскую, как более богатую. Оскорбленная Антиохийская паства тотчас же выбирает себе нового предстоятеля – Мелетия из Берии и возводит его на Антиохийский престол⁹. В той же Антиохии Сирийской немного позже (в 389г.) народ, по смерти епископа Павлина, постарался „рукоположить“ на его место Еваргия¹⁰. Но самый красноречивый и интересный для нас факт избрания архиерея имел место в Константинополе, когда по смерти еп. Аттика, нужно было выбрать ему преемника. Было три кандидата – пресвитеры: Прокл, Филипп и Сисиний. Первые два занимали видные пресвитерские места в самой столице и потому имели много шансов на занятие кафедры; а третий нес скромную должность сельского пресвитера. Но так как кандидатура этого последнего горячо поддерживалась всем народом, то в результате выборов оказалось, чтобы „желание народа одержало верх, – и Сисиний был рукоположен“¹¹. Другие места Сократовской истории, которая столь же ясно говорит об участии мирян в деле избрания предстоятеля Церкви, мы указываем в примечании¹². Стало быть, в период, обнимаемый историей Сократа, активное участие паствы в деле избрания архиерея существовало и de jure, оставшись неотмененным с первых трех веков и быв санкционировано, как выше показано 1-м Всел. Собором и de facto, как видно из вышеприведенных примеров. И нужно сказать, что народ живо сознавал свое право на участие в епископских выборах и весьма ревниво оберегал это право от всяких посягательств на уничтожение его со стороны царя и некоторых епископов. Наш историк передает и тут целый ряд фактов, прекрасно иллюстрирующих это ясное сознание и твердую защиту народом своих прав. Так, напр., в Константинополе народ по смерти еп. Александра избирает ему в преемники Павла. И когда военачальник Ермоген, по приказу царя Констанция, пытался изгнать Павла, то народ мужественно выступил на защиту своего избранника, а вместе с тем, конечно, на защиту своих избирательных прав, и даже убил Ермогена¹³. Вот в Риме, по указу того же императора, изгоняется православный епископ Либерий и на его место, без ведома народа, поставляется Феликс. Но римская паства, не терпя нарушения своих прав, выгоняет Феликса и восстановляет опять Либерия. „И царь, прибавляет историк, хотя против воли, должен был согласиться на это“¹⁴. В том же Риме при избрании преемника вышеупомянутому Либерию, один из кандидатов на епископство – диакон Урсин, обиженный тем, что выбрали не его, а Дамаса, уговорил некоторых епископов рукоположить его тайно, без народного избрания. Но что же? В результате – народное возмущение, и Урсин сам отказывается от „своих покушений“¹⁵. Итак, памятуя твердо порядок избрания первых трех веков, народ осуществлял свои избирательные права и в период Сократовской истории, мужественно и стойко защищая их при этом от всяких покушений со стороны царя и некоторых епископов, стремившихся во многих случаях урезать и нарушить эти права.

Но признавали ли сами епископы за паствой ее избирательные права? Понимали ли они каноны в том смысле, что ими не отвергается древний порядок народного участия в деле избрания? Или же, быть может в этих канонах они видели полное уничтожение исконных народных прав? Обращаясь к церковной истории Сократа, мы видим, что она не приводит нам ни единого случая, когда бы епископы прямо и откровенно заявили народу, что он вмешивается не в свое дело, участвуя в избрании предстоятелей церкви. А несомненно, епископы, по долгу пастырства, обязательно сделали бы мирянам такое заявление, если бы их участие в епископских выборах было не правом, а нарушением закона и апостольского предания. Напротив, при избрании архиерея епископы считаются с мнением и желанием народа, и никто из них никогда не протестует против участия мирян в этом деле. Сократ сохранил нам чрезвычайно важный в этом отношении случай участия мирян в избрании епископа, как нельзя более подтверждающий то, что сами епископы считали такое участие законным. Григорий Назианзин отказывается от Константинопольской кафедры, и вот народ насильно взял претора Нектария, представляет его пред лице 2-го Всел. Собора и предлагает этому последнему посвятить народного избранника в архиерейский сан. И Вселенский Собор не только не указывает на мнимую незаконность участия мирян в избрании, но, наоборот, исполняет их желание¹⁶ и тем ясно признает всю законность избирательного права народа. Другой, не менее ценный для нас в этом роде пример мы находим в следующем. Люцифер, епископ города Каралы в Сердинии), рукополагает для Антиохии Сирийской еп. Павлина, не справившись с желанием всего народа. И вот этот самый Люцифер своим самоуправством вызывает крайнее неудовольствие и огорчение в другом епископе, Евсевии Врекельском, осудившем Люцифера за такой произвол. Евсевий „огорчился“, повествует Сократ, „этим рукоположением с согласия не всего народа, и внутренне осудил такой поступок“¹⁷ Это огорчение Евсевия и осуждение им Люцифера, как нельзя лучше, подтверждают, что сами архиереи уважали избирательные права народа и считали их вполне законными.

Нам могут здесь возразить: если епископы считали участие народа и клира в архиерейском избрании каноническим и обязательным, то как примирить с этим положением те случаи, когда епископы сами назначали себе преемников, или когда поместные соборы, без всякого участия паствы, возвращали низложенным архиереям кафедры и вновь поставляли предстоятелей церкви? Но если мы присмотримся к случаям назначения епископами себе преемников (случаям, надо сказать, редким), то увидим, что это назначение сводилось, собственно, к простой рекомендации и вовсе не исключало собой народного участия. Константинопольский еп. Александр пред своей кончиной заповедует „избирать одного из двух“ – Павла или Македония и указывает качества обоих кандидатов. „От этого“, повествует Сократ касательно избирания епископа, произошел сильный спор и возмутил церковь, ибо народ разделился на две партии“. Однако, сторонникам Павла удалось взять верх и возвести его на престол¹⁸. Известны еще два случая, когда св. Афанасий Александрийский „поставил на свое место благочестивого и красноречивейшего мужа Петра“¹⁹, а последний „преемником оставил брата своего Тимофея“²⁰. Но из того, что в обоих этих фактах избрания не говорится о народном участии, еще не следует, что последнего не было и в действительности. Историк мог просто умолчать о подробностях обоих избраний, которые, подобно первому, вероятно, были произведены народом по рекомендации епископа²¹. Итак на данные случаи назначения мы не должны смотреть, как на попрание народных избирательных прав епископами. Народ участвовал и здесь в избрании, но только епископы рекомендовали пастве достойного кандидата, предоставляя, однако окончательное решение ей самой. Ничего не говорит против признания епископами избирательных прав паствы и то, что низложенные архипастыри получали обратно свои престолы, только с разрешения соборов, а не народа²². Эти архипастыри, при первом своем вступлении на кафедру, конечно, были избираемы паствой. Поэтому, низложенные соборами и потом вновь восстановленные этими последними, они не нуждались уже во вторичном народном избрании. Известны еще поставления епископов соборами Селевкийским и Антиохийским, произведенные без участия паствы²³. Впрочем, о поставленном на Селевкийском соборе в Антиохии еп. Апиане, надо заметить, что в его избрании могла участвовать и Антиохийская паства. Позволяет нам это допустить, с одной стороны, чрезвычайная близость (географическая) Селевкии и Антиохии (всего 5–6 километров), дававшая возможность Антиохийским христианам явиться в Селевкию на выборы для себя предстоятеля; а с другой – то обстоятельство, что на месте низложенных на этом соборе девяти епископов, поставлен новый (вместо Евдокия) только в одну Антиохию. Прочие же низложенные предстоятели, занимавшие более или менее отдаленные от Селевкии епархии, никем на соборе не заменены, ибо очевидно, из мест не могли явиться в Селевкию выборщики от мирян. Два остальные случая назначения Антиохийским собором епископа Евсевия сперва в Антиохию, а потом в Эмиссу и Григория в Антиохию, мы относим к отступлениям от господствовавшего порядка избрания и скажем о них в своем месте. Теперь же только заметим, что одно-два исключения нисколько не изменяют того общего положения, что епископы признавали за народом каноническое право участия в выборах. Интересен еще случай занятия Константинопольского престола Григорием Назианзином, перемещенным из Назианза в столицу, „по общему приговору многих епископов“²⁴. Историк не говорит, чтобы здесь принимал какое-либо участие народ, но судя по тому, что Св. Григорий до этого долго жил в Константинополе, укреплял ослабевших в вере, «особенно утвердил своими поучениями единомыслящих в Константинополе», надо думать, что Григория желала видеть своим архипастырем вся православная паства этого города и что она заявила епископам о таком своем желании. Во всяком случае, несомненно, перевод Св. Григория был устроен в угоду знавшему и любившему его народу.

Священник Стефан Богданович

(Продолжение следует).

Как ни странно, но и в такие бурные дни среди наших собратий иереев встречаются еще люди, живущие как бы вне времени, не считающиеся с тем, что произошло, мечтающие о том, что все само собою устроится, что „так было, так и будет“. Чего больше в таком толковании происходящих событий – наивности или упрямства, трудно сказать, но приходится искренно сожалеть о том, что такое толкование и такие взгляды существуют. Если всегда было тяжело видеть печальную вялость в деятельности духовенства, то теперь, в день страшного суда над нами, видеть упрямое нежелание считаться с происходящим не только тяжело, но невыносимо мучительно, досадно, обидно. В самом деле, мыслимо ли оставаться равнодушным в тот момент, когда из-под ног уходит почва, когда рушится то здание, под сенью которого ты вырос, возмужал, трудился, мечтал работать до гробовой доски; мыслимо ли оставаться безучастным, когда на твоих глазах растаскивают по частям драгоценные материалы, из которых ты строил свое святилище. Можно ли равнодушно молчать в тот момент, когда идет речь не только о лишении тебя прав на существование, но и о том, чтобы лишить твою душу самого для нее дорогого, священного, самого заветного. Не молчать надо, не кричать даже, а работать и работать, действовать надо, создавать надо, творить надо.

Нельзя ждать, чтобы все само собой устроилось, а необходимо стать во главе работающих, надо дать толчок другим, надо зажечь желание работать вместе с нами других, надо искать помощи у других.

Переходя от фраз к конкретным предложениям, я хочу сказать, что необходимо как можно скорее создавать приход в виде объединенной в дружной работе ячейки. Избрать советы, изъяснить им опасность момента, опасность не для одного духовенства, а для всех верующих христиан, для религии, для Христовой Церкви, выработать меры для борьбы с элемент., настроенными по отношению к Церкви анархически, – существенно необходимо сейчас же, во что бы то ни стало. Надо убедить крестьянство в том, что против Церкви идет систематический поход социализма и анархизма. Если первый прикрывается еще христианскими лозунгами, хотя говорит о предоставлении неба воробьям, то второй ясно уже говорит, что Церковь не нужна, вредна, что не нужны посредники между людьми и Богом, не нужны молитвы, ни алтари, а нужны лишь хлеб и земные удобства, выгоды, нужно царствие небесное на земле, а не на небе. Надо доказать крестьянству, что все это ложь, что на земле не может быть рая, что он возможен только в загробной жизни. Затем необходимо подготовить крестьянство к мысли о том, что, если они дадут развиться социализму, если они откажутся от собственности, если подчинятся во всем вожакам социализма, то этим они ясно дадут свои голоса за полное отделение церкви от государства и предоставят вопросы религии совести каждого отдельного человека. Что это значит? Это значит, что государство будет одинаково относиться ко всякой религии, что Православие не будет уже никем защищаемо, что храмы будут имуществом государства и могут быть обращаемы для государственных надобностей в склады, лазареты, казармы и т.д. Это значит, что ни содержание, ни постройка храмов не будут относимы на счет государства, что содержание духовенства и его учебных заведений упадет целиком на приходы и прихожан. Это значит, что Закон Божий будет изгнан из школы и предоставлен целиком семье и духовенству. Это будет значить, что святая Русь допустит у себя невенчанные браки, допустит существование людей без всякой религии, допустит полную пропаганду всякой религии и секты, даже диаволизма. Конечно, все то, что касается свободы вероисповеданий, нам не страшно, но мы, церковные люди, не должны позволить унижать наше Православие оскорблением храмов, мы не можем не протестовать против изъятия из школы Закона Божия, мы не можем не протестовать против оставления нашего духовенства без определенного содержания.

Пусть это будет налог на православных, пусть от этого налога будут освобождены иноверцы, люди без религии, но пусть будет точно установлен размер содержания и пусть будет гарантировано получение его из казначейства или из общественного учреждения. Пусть будут в каждом селе выработаны приходские конституции, обязательные как для духовенства, так и для мирян, пусть будет закреплено известным актом все, что обязан делать приходу священник и что приход священнику. Бежать духовенству от таких объяснений, от подписания таких конституций, нельзя, надо к ним стремиться, надо готовиться. Нельзя думать, что церковный собор или учредительное собрание сразу же вынесут то, что будет для духовенства полной гарантией его прав и привилегий. Скорее надо ожидать, что они дадут принципиальное решение, которое будет детализироваться на местах. Во всяком случае надо предвидеть возможность полного отделения Церкви от государства, каким бы прискорбным оно кому-либо ни казалось; надо предвидеть, что вопрос о существовании образованного духовенства, тесно связанный с вопросом о материальном обеспечении, переходит сейчас на разрешение самого народа; надо поэтому стяжать себе други среди народа, надо доказать высокое превосходство образованного духовенства пред необразованным и невежественным, надо найти верных союзников в лице всей паствы, а для этого необходимо сейчас же безотлагательно заняться устранением недоразумений во взаимоотношениях паствы и пасомых, надо заняться реформой прихода на основаниях, предложенных Святейшим Синодом, и по возможности сблизится с паствой. Через полгода, быть может, думать об этом будет поздно, как поздно после приказа № 1-й говорить о строгой дисциплине в войсках.

Никогда еще я в такой мере не ненавидел жалкую династию Романовых, как в эти последние месяцы и дни. Эта полунемецкая династия задушила русскую душу, веками держала русский народ в плену невежества, и вот, когда пришел судный день нашей истории, народ оказался растерянным, бессильным, во власти хаоса, хамства и уличной разнузданности.

Русская интеллигенция, не знавшая и не хотевшая знать души народа, снимавшая последние сливки цивилизации, ушедшая далеко в дебри космополитизма и совершенно денационализировавшаяся, оказалась отброшенной народом: народ перешагнул через либерализм нашей интеллигенции и даже объявил „контрреволюционной“ квинтэссенцию этой интеллигенции – кадетскую партию.

Есть ли Россия страна „взбунтовавшихся рабов“, не будем пока говорить об этом, не будем „упреждать события“, как говорил Козьма Прутков, но во всяком случае размах русских широких слоев сделался столь красноречив, что представители интеллигенции почти спрятались; их голосов почти не слышно. Бушует стихия, именно стихия, а не революция. Революция, как таковая, как переворот, совершила свой бег. Никто ей не препятствовал; наоборот, все, одни активно, другие пассивно были на ее стороне; всем душно, противно было жить в старом порядке, кроме душ потерянных, продажных.

В нашем крае, пользуясь этой стихийностью, постоянно и беспеременно играя ею, покрываясь лозунгами революции, выступила группа людей, которая может быть названа революционной разве в том смысле, что революция ее идет против России, против русского народа.

Я говорю о так называемых „украинцах“. Нашпигованные австро-германцами, украинские главари, как и вожди Финляндии, думают не о судьбах России и русской революции, а лишь об использовании в своих видах русской революции, об использовании редкого исторического момента. Хватаясь своими руками за священное знамя революции, они не постеснялись вонзить нож в спину истекающего кровью русского народа, пользуясь тем, что малорусская интеллигенция почти отошла в сторону, проявила свою запуганность, неорганизованность.

Конечно, когда гг. Керенский, грузин Церетелли и «украинец» Терещенко – члены „Временного Правительства“ воочию увидали украинскую организованность и „стихийность“, когда они увидели, что никакого противодействия эта «стихийность» не встречает, они решились на ту вивисекцию над русским народом, которая сделана 3 июля, т.е. решились, до Учредительного Собрания, признать автономию Украины. Правда, эта вивисекция вызвала в рядах Правительства новый, чреватый большими последствиями, кризис власти, вывела из рядов Правительства последние остатки русской интеллигенции, но факт остался фактом: совершен колоссальной важности акт, пред которым меркнет все, доселе исходившее из Киевского Педагогического Музея. В тело русского народа вогнан клин, и это тело скоро начнет конвульсивно биться в судорогах.

За Украиной должна, если бы она даже не хотела, последовать и Белороссия.

И вот, в момент, когда руки бессильно опускаются от отчаяния, когда сердце надрывается от нестерпимой боли, когда каждый звук колокола со Святой Киевской Софии, при котором объявляется торжествующими украинцами новый „Универсал“, проникает болезненно до самых глубин души, мне хочется спросить: да полно, неужели все потеряно, и больше уже не существуют единого русского народа и единой великой русской культуры?

Как малоросс по происхождению, как человек отлично знающий, что украинские течения Грушевского и Винниченка не разделяются подавляющей массой малорусского населения, я позволю себе заявить, что Временное Правительство, своим поспешным актом 3 июля, сделало огромную ошибку: оно, не испытав подлинного голоса Малороссии, не спросясь Хозяина страны – Учредительного Собрания, сделало опасный шаг; шаг этот, однако, не роковой, думается мне: новый „Универсал“ торжествующих украинцев будет последним набатом, который разбудит и непробудно спящих сынов Малороссии. Теперь, когда они увидят, что их насильно бросают на растерзание группы украинцев, они не могут не проснуться. Будет ли это пробуждение скоро, на днях, через год, два, но оно будет, должно быть; исчезнет прежняя инертность, и только тогда мы узнаем подлинный голос Малороссии.

Мы, малороссы, должны иметь в виду, что последнее распоряжение Временного Правительства не может быть актом окончательным, непоправимым. История дает нам примеры, совершенно аналогичные: напр., в Испании 12 февраля 1872 признана была федеративная республика, по образцу С.-Амер. Соединен. Штатов; собравшиеся июня того же года кортесы тоже провозгласили федеративный строй, а чрез полтора года произошел новый переворот: 2 января 1874 года после пережитого страной хаоса, правительство, опираясь на воинскую силу, рассеяло политические общества, которые „действиями или словами посягали на общественную безопасность и на нераздельность страны“.

Не падайте же духом, гг. Малороссы, имеющие мужество не отрекаться от своей же русской культуры, от своей русской души. Поскорее организовывайтесь, и победа над украинцами не замедлит прийти к вам.

М. Крейда

Предшествующая статья г. М. Крейды вполне справедливый протест против тех крайностей, какими сопровождалось возникновение и первые шаги украинства. Не предрешая вопроса о сущности и задачах украинства, редакция намерена дать ряд статей за и против, в целях лучшего уяснения данного вопроса. Тем более, что пережитые нами события последних дней, которые нельзя не ставить в связи с украинским движением, особенно настойчиво требуют выяснения. Тем, кто любит Малороссию не по указке австрийских агентов, слишком дорога честь родины и возмутительны обвинения в предательстве. Нужно потерять и разум и совесть, чтобы мириться с деятельностью тех ослепленных и неуравновешенных людей, кто нас, малороссов, тянут в немецкое ярмо и готовят гибель великой России. Неужели мало для нашего народа татарской и польской неволи? Нужно еще немецкое ярмо? Или оно будет лучше и почетнее братского свободного сожительства и сотрудничества с родным великорусским народом?

Для южно-русского духовенства выдвигается новая весьма серьезная задача – определить свое отношение к украинскому движению. Необходимо решить, что в нем достойно сочувствия, что можно и нужно защищать, поддерживать и в чем следует дать отпор. В этом отношении заслуживает внимания статья, помещенная в „Вол. Еп. Вед.“, имеющая целью дать ответ на поставленные выше вопросы. „Еще так недавно отношение общества и в частности волынского духовенства к украинскому вопросу было так единодушно-сочувственным, что не было ни малейших оснований полагать, что придется вскоре услышать по этому вопросу новые речи…“

В чем же усмотрена опасность украинства? Оно оказалось очень сильным течением. Оно зашло в своих домоганиях слишком далеко: оно требует особого войска, чуть ли не сношений с иностранными державами, полной автономии и Бог знает, чего. Главное же, требует всего этого сейчас же, немедленно.

Не стану спорить, что среди украинцев есть горячие головы, есть много людей, увлекшихся своей идеей чрезмерно, людей нетерпеливых. Но где их нет? Или мы будем считать русских большевиков, русских, циммервальдовцев, большими патриотами, чем наши сепаратисты украинцы? Или наличность группы анархистов говорит о том, что все русские люди – анархисты, противогосударственники? Ничего подобного. Почему же по Степаненку меряют всех украинцев? Почему Россия не должна бояться Ленинцев, в то время как боится она Степаненка, или хотя бы даже группы сепаратистов? Вот тем-то, кто олицетворяет всех украинцев с отдельными личностями, с отдельными группами, я бы сказал: господа! Не делайте обобщений. То, что говорят отдельные лица, – оставьте на совести и ответственности отдельных лиц, но не кладите этого на всю народность, на всю нацию. Если у нас, как и у вас, есть горячие головы, то есть и трезвое большинство, которое заявляет вам следующее.

Мы признаем:

1. Россия должна быть неделимой.

2. Автономия Украины не должна быть отделением от России.

3. Каждый украинец сознает или должен сознавать, что он, кроме того, что является украинцем, – есть в то же время и русский.

4. Русская народность и русская культура так же близки и дороги нам, как и народность и культура украинская, наша родная.

5. Общность управления (верховного), общность веры, общность международных отношений и интересов слишком велики для того, чтобы нам разделяться, обособляться.

6. Внутренние дела Украины и всестороннее развитие ее не должны быть направляемы ко вреду России, а к общей великой пользе и славе.

7. Наши стремления к самоопределению не должны мешать России закончить с честью тяжелую войну и должны найти себе осуществление главным образом в мирное время.

Мне кажется, что такое заявление умеренных украинцев может успокоить русское общество. Это не есть заявление небольшой группы лиц; мы думаем, что так же думает вся масса украинского народа. Но если необходимо для выражения таких взглядов создать партию, которую мы называли бы украинской – умеренной, то, если до сих пор такой не существовало в смысле формальном, ее следует немедленно основать и от ее имени бороться с тем, кто будет выступать противниками национальной украинской идеи справа и слева. Во всяком случае, как мне кажется, духовенство может уверить русское об-во, что, записываясь в украинцы, оно не изменило России, так как оно держалось тех умеренных взглядов, какие выставлены выше.

(К психологии Всероссийского съезда духовенства и мирян)

После того, как Церковь Божия, Апостольская, Церковь христианских мучеников, жившая силою Духа Божия и верой своих членов, – после того, как эта Церковь получила защиту от меча и власти Константина Великого, наступили времена смешения кесарева с Божиим, временного с вечным.. „Духовный Регламент“ Петра Великого коренится в этом далеком „торжестве“ христианства силою светской власти, силою ее меча, потому что пользование этой силой даром не проходит. Вспомните тяжкую историю византийского православия, историю многих наших канонов, которые сочинялись в канцеляриях императоров и светскими юристами, вспомните времена императорских указов по вопросам веры, и хотя немного отрешитесь от традиционного преклонения пред многими страницами этой истории светского властительства в Церкви! Ведь каноны о церковном суде, о браке, о крещении, о погребении чисто государственного происхождения!

Государству нужны были чиновники, регулирующие брачные отношения, и византийский император IX века делает священнодействие брака нотариальным, государственно-правовым, актом. Поймите, пастырь русской Церкви, что, совершая тайну, вы в то же время являетесь самым обыкновенным чиновником государства. Для государства же, а не для спасения души крещаемого, вы, как чиновник, должны вести свои метрики. Это – документы, имеющие цену в гражданском суде, когда решаются вопросы о законности рождения, о праве наследования, о праве завещательном.. Церковного в этих документах не очень много: только то, что бланки для них печатает синодальная типография и церковно-славянским шрифтом.

Вы скажете: что же тут плохого, – Церковь служит добрым целям государства.. Да невинно это, – но – только с первого взгляда. Я верю и даже хорошо знаю, что отправление государственной функции при крещении, браке, погребении, совершается духовенством с полным сознанием чистоты этого дела. Но духовенство не видит, или, скорее, плохо видит, другую сторону своего служения государству. Государство – необходимый для правопорядка союз, но все же – союз принудительный. У него всегда есть много людей, которым формализм государственной опеки не по душе, в особенности же – при опеке над чувствами, интимными переживаниями человека. Любовь к дитяти, радость брачного союза, скорбь разлуки с умирающим, – все эти переживания часто ущемляются вмешательством государства, которому надо регистрировать рождения, браки, смерти. Регистраторами оно делает… служителей Бога, несущих молитвенное успокоение и освящение людям. Священник превращается в чиновника. И без того не всегда высокий по своей настроенности, простой требоисправитель – ремесленник, он получает особенно неприятный облик от соединения кесарева с Божиим.

Вдумайтесь, читатель, в такие примеры нашей российской действительности. Известно, что часть официально-православных людей в смысле обрядовом не православна: не ходит в церковь, не говеет.. Таким-то людям нужно крестить детей потому лишь, что без записи в метрических книгах дитя наследником быть не может.

Батюшки часто негодуют на то, что православное духовенство служит мишенью всякого рода острот, нападок, насмешек, тогда как духовные лица других вер, исповеданий, пользуются общественным покровительством. Но ведь это – прямой результат служебно-государственной роли духовенства. В государстве всегда есть оппозиция тому, на чем лежит печать официальности. Неудивительно, поэтому, если эта оппозиция захватывает и официальную роль духовенства.

Вот вам, читатель, прелести единения Церкви и государства. Нравятся вам они? Вы возражаете против моего освещения? Единение Церкви и государства можно представлять еще иначе, в более светлых тонах? Воля ваша, но я всегда в попытках сохранить единство Церкви и государства без труда замечу смешение кесарево с Божиим и, – простите меня, – даже желание, – ценою всего святого, – удержать привычное „хлебное“ положение духовенства. Отсюда и тяга к цезаризму в церкви, к мечу «христианского» государства, к чиновной прочности священства.

Это ясно сказалось на недавнем Всероссийском съезде духовенства и мирян. Люди явились в Москву с тревогой за Церковь, но не ту – Христову, Апостольскую, Мученическую Церковь, а за свою издревле унижаемую Церковь старой Византии, старой Руси, за это оплеванное „ведомство православного исповедания“. Их смертельно напугали солдатские и рабочие советы, провозгласившие отделение Церкви от государства. Они ухватились за профессоров Булгакова и Трубецкого, как за своего рода якорь спасения, – эти авторитеты говорили против отделения Церкви от государства, что и собрало им большинство голосов одобрения. Кроме руководителей профессоров, членов съезда опекали другие люди в сюртуках и, между прочим, юристы. Но общение с юристами (названные профессора – тоже юристы) съезду дало то же самое, что Церковь получила от юристов Византийского двора.

Именно, печальным результатом союза с юристами была такая резолюция съезда: „Православная вера пользуется преимуществом во всех актах государственной жизни, в которых государство обращается к религии“. Другими словами, участники съезда послушались законников и приняли старую систему принудительного крещения, миропомазания, брака, погребения.

Участники съезда, по-видимому, не имели ясного понимания темных сторон Церкви и государства. Они поверили на слово юристу, что „Церковь есть благо не отдельных лиц, группирующихся вокруг религиозных общин – приходов, а представляет собою, как говорит Кони (тоже юрист), ценный интерес всего государственного единения, институт не частного, а публично-правового характера“. Это могут говорить только юристы и плохие христиане, не знающие ни Христа, ни Его Евангелия. Христианство несет оздоровление личности, потому что оно взывает к возрождению последней, возможному лишь в рамках человеческой индивидуальности. Христианство живо и действенно лишь при наличности небольших общин, где возможна полнота деятельной любви к ближнему, где нет вероисповедного, народного, коллективистического, империалистического превозношения, которое привело к разделению Церкви. Папство и Восточная Церковь желали играть мировую роль, потому что насквозь пропитались сознанием территориальной государственной широты своего влияния. Пора понять, что католические притязания, ведущие к соперничеству исповеданий, далеки от духа Евангелия.

Если ошибочны мировые притязания Церкви, дающие в результате яростную борьбу между исповеданиями, то не менее печально притязание на какую-то государственную роль Церкви Русской. Такая роль интересна государству, и только ему, – в частности, – буржуазным политикам вроде названных профессоров. На Церковь они смотрят двусмысленно. Привлекая ее к государственным отправлениям в известных актах государственной жизни, они не хотят допустить, чтобы Церковь активно участвовала и в государственном строительстве. Для них Церковь – чернорабочий, который удовлетворяется подачками и нужен только для известных целей, – т.е. для приведения граждан в состояние покоя, хотя бы и вынужденного. Так, наделяя граждан правоспособностью гражданской, политической (право на занятие ответственных должностей, право гражданства, – право приобретения недвижимостей в каком угодно месте, право на присяжное заседательство), буржуазное государство привлекает к распределению этих прав и Церковь. Теперь вполне естественно освободить это распределение прав от освящения Церковью. Сама Церковь должна заявить государству, чтобы оно не давало более широкой правоспособности православным и не ограничивало правоспособности неправославных. Этого, конечно, не будет. Русская Церковь не подумает даже попросить об этом; ей такую реформу преподнесут раньше, чем она вздумает о ней. Мало того, Церковь как бы сожалеет об исчезнувших преимуществах Православия. Съезд опасливо констатирует, что отделение Церкви от государства ведет к „освобождению гражданской и политической правоспособности граждан от влияния религии“.

Привычка к спокойному, несмотря на обычное осмеяние в прессе и обществе, – существованию под опекой у государства, неожиданно нарушенная революцией; страх пред активным созиданием дела церковного за счет даров Духа Святого, – все это загорелось одним клубком повышенного настроения на съезде и создало видимость чего-то могуче-церковного. Съезд, – пишут, – принял резолюцию о государственной роли Церкви с „чрезвычайным духовным подъемом“, который вылился в общем пении „Тебе Бога хвалим“ и в слезах многих участников.

Знайте же, православные, что если вы теперь торжествуете по поводу своего решения о «публично-правовом характере» Церкви, то придет время, когда вы или ваши поколения „восплачут и возрыдают“. В чем сущность публично-правового характера Церкви? А в том, что Церковь хочет сделаться тем же, чем она была при самодержавии византийских императоров, при русском самодержавии, чем она является в немецких (протестантизм) государствах, – т.е. одним из придатков государственного строя. Государственный же строй не считается чем-то безусловным, устойчивым, как это может казаться тем, кто стоит за публично-правовое положение Церкви. В эпоху демократизма, с его текучестью государственного развития, политических перетасовок, навязываться государству со своим первенством, публично-правовой ролью, преимуществом участия в актах государственной жизни, является для Православной Церкви делом опрометчивым. Нечего особенно заслушиваться представителей буржуазной профессуры, кадетских юристов, – не они одни решат судьбу Церкви в государстве. Их слабый голос людей, в демократические намерения которых верить трудно, напрасно пользуется сочувствием. В конце концов может показаться, что люди церковные боятся, как бы народ не оставил церквей и своего духовенства в том случае, если за последними не будет признано преимущество в актах государственной жизни“, если Церковь перестанет иметь значение государственного института, если ее положение не будет определяться Сводом Законов.. Напрасная тревога! Напрасное недоверие религиозному чувству народа! Напрасное предупреждение решений Учредительного Собрания! Напрасные торжественные моменты! Иисус Христос, Апостолы, христиане первых веков (до эпохи гонений) лучше нас жили церковно, не пользуясь услугами государства, не цепляясь за его временные, изменчивые устои!

Я многого не хочу, не бойтесь. Я не склоняю вас, читатель, к отделению Церкви от государства. Я только прошу, чтобы Церковь перестала служить государству в том виде, в каком мною описана ее роль. Пусть государство охраняет Церковь, но не за специальные услуги последней. Охрана Церкви да будет делом благочестия, уважения к Церкви, как совокупности богоучрежденных союзов христианского братства и любви, охрана эта должна вестись не в порядке публично-правовом, но частно-правовом, чрез исключительные нормы гражданских законов. Государственного института Церкви, как ведомства, не должно быть. Церковь – свободный союз православных общин, определяющийся в своей жизни импульсами самих общин, христиан и духовенства с мест, а не из центров. Наличность центрально-политических органов Церкви, – этих бюрократических департаментов государства, – убивает религиозную жизнь на местах, накладывая на нее печать подведомственности, официальной зависимости. Дело церковное – дело апостольское; оно – результат личного вдохновения, даров Духа Святого, а не предписаний их Синода, епископской канцелярии, за казенной печатью.

Г. П.

От редакции

Затронутый в статье вопрос весьма важный. В нашей духовной литературе еще идет спор о том, что лучше для Церкви – отделение ее от государства или союз с ним. И хотя всероссийский съезд духовенства и мирян решил этот вопрос в положительном смысле (что вызвало у участников съезда необычайный подъем духа), но это решение все же было не единодушным. На съезде нашлось немало и противников такого решения вопроса. В своих речах эти последние высказывали те же опасения, что и автор статьи. Но такие опасения преувеличены. Не следует забывать, что если при новом свободном строе Церковь сохранит господствующее положение, то в таком случае она должна получить полную свободу в своей внутренней жизни, свободу самоуправления и самоопределения.

Кроме того, необходимо еще прибавить, что сведения, сообщенные печатью о всероссийском съезде духовенства и мирян, не дают решительно никаких оснований подозревать двуличия и узкой партийности тех представителей мирян, которые на съезде выступали сторонниками союза Церкви и государства.

Свящ. Е.Ф. Сосунцов и его литературно-педагогическая деятельность, Казань, 1917, цена 65 коп.

Редко кому выпадает честь быть предметом целого произведения в 159 страниц, какая оказана казанскому священнику-педагогу Е.Ф. Сосунцову, – еще при жизни его, – в приведенном сочинении о. Игнатьева. Немногим ставят памятники при жизни. А эта книжка – тоже своего рода памятник.

Свящ. Е.Ф. Сосунцов известен в знающих законоучительских кругах своими учебниками по Закону Божию для начальной школы, а также методическими работами по тому же предмету. Учебники о. Сосунцова отличаются необычной для наших о. законоучителей простотой языка. В упрощении речи учебников о. Сосунцов видит главнейшую основу преподавания Закона Божия. Методические работы о. Сосунцова не лишены оригинальности, свежести, хотя в них и не все сказано.

О. Игнатьев разделяет наш взгляд на о. Сосунцова, говоря, что „некоторые из законоучителей делят свою деятельность на две части, – до знакомства с взглядами о. Сосунцова и после ознакомления с ними“..

Поэтому наш автор дает подробнейшую биографию о. Сосунцова, характеризуя его наследственность, первоначальное воспитание, обучение в духовном училище, в духовной семинарии, описывая его священство, первые шаги законоучительства, наблюдательство, литературную деятельность..

Невольное сомнение в своевременности подобного рода книг почти искупается отдельными страницами труда о. Игнатьева, посвященными не только беспристрастному описанию и ошибок, и успехов о. Сосунцова, но также превходящим педагогическим силам нашего северо-востока, их недостаткам, особенностям (напр., Анастасиева, Петяева..).

Особенно любопытными являются страницы, посвященные первым шагам законоучительства о. Сосунцова, где сказалось сильное влияние немецкой рутины, носителем которой был Анастасиев.

Интересно также отметить и те страницы, где о. Сосунцов обрисовывается как защитник гонимых учительниц, защитник школьного дела от закулисных влияний тех, кто не прочь порадеть родному человечку, что, однако, не проходило для него даром.

Здесь же интересна неизменно попутная черта для даровитых людей: „Всех позднее начинали признавать о. Сосунцова незаурядным деятелем свои собратья – духовенство“. Это очень характерно для нашей среды!

Относительно педагогического вклада в нашу литературу по методике Закона Божия о. Игнатьев приписывает о. Сосунцову „стремление обосновывать выводы методики чисто научными данными, выработанными на основах изучения душевной жизни ребенка, его переживаний, желаний, стремлений“. Это сказано слишком поспешно и уверенно. О. Сосунцов лишь зовет к этому; но ему отлично известно, как трудно изучать религиозные, нравственные, переживания ребенка; как мало они освещены в литературе, как немного фактов о детях собрано в педагогической литературе..

О. Сосунцову, не окончившему академии, удалось стать законоучителем одной женской гимназии в Казани. Некий чин из министерства народного просвещения, которому о. Сосунцов не нравился, доложил местному архиерею, что о. Сосунцов человек вздорный, неспокойный, ненадежный. Тогда архиерей не допустил его к законоучительству. О. Сосунцов явился к нему за объяснением…

– Я не годен в нравственном или в умственном отношении? – спрашивает он архиерея..

– А вам сколько лет? – отвечает, в свою очередь архипастырь… Отеческая беседа была прекращена, так как архипастырь отвернулся в сторону викария и стал с ним разговаривать.

Читатель видит, что в необычной по теме книжке есть кое-что заслуживающее внимания. Мы привели лишь отрывочные штрихи того, что в большом количестве рассеяно по ее страницам. Книжка не простая биография. Это – думы по вопросам жизни, по вопросам школы, законоучительства, зарождавшиеся в интересной работе о. Сосунцова и становившиеся мыслями, способными тронуть всякого искателя воды живой.

Надо пожалеть, что о. Сосунцов не стоит, по-видимому, в связи с новейшими религиозно-педагогическими течениями на Западе. Мы убеждены, что в тамошних голосах он нашел бы отзвук своих педагогических домыслов, а также ряд толчков для новой педагогической работы.

Но… двадцать пять лет сложного труда минуло! Евгений Федорович! Пусть укрепит Господь ваши силы для нового труда, без прежних пут, когда приходилось вздыхать вместе с поэтом:

Не эгоизм беда, мой друг,

С ним примириться есть возможность,

Бич прежних дней – другой недуг –

Ему название – ничтожность!

Г. П.

„Сей (русский) народ богоносец“

(Ф.М. Достоевский)

Вопрос о том: как будет устроено управление в нашем отечестве, по-видимому, уже решен: в России будет демократическая республика (народовластие). Правда, окончательное решение по данному вопросу будет принадлежать Учредительному Собранию. Но все почти уверены, что и Учредительное Собрание выскажется не за иное что, а за народовластие. Как смотреть православному христианину на предстоящее народовластие? – Прежде всего и главным образом с точки зрения религиозной. Во всем мире творится воля Божия, она сказалась и в прекращении прежнего строя самодержавных царей. И здесь воля Божия открылась именно во всем своем величии. Целыми столетиями созидалось царское самодержавие и, по-видимому, так прочно укрепилось, что нельзя было, кажется, и представить себе Россию без самодержавия. И вдруг, в течение, можно сказать, нескольких дней, самодержавия русских царей не стало. Объяснять этот переворот усилиями людей никак нельзя, ибо переворот совершился так быстро, что удивил и самих ярых противников прежнего строя. Тут именно проявилась всесильная воля Божья. Какая цель прекращения прежнего строя и введения нового (какого: это пока точно неизвестно)? – Очевидно, самодержавный царь не мог выполнить всех предначертаний Божиих. И Господь теперь избирает новый образ правления, чрез который Он будет осуществлять Свои цели. И вот с этой точки зрения, – со стороны способности быть послушным орудием Господа, премудро все устрояющего в мире, – и нужно решить вопрос о предстоящем народовластии: окажется ли оно достойным стать орудием Божиим, сможет ли оно быть способным выполнять Божьи предначертания лучше самодержавного царя?

Вопрос этот, по нашему мнению, может быть разрешен в зависимости от того: крепко ли будет хранить русский народ святую православную веру или он будет равнодушен к ней. Если русский народ оставит в небрежении святую веру, если станет считать своим духовным вождем иноверный запад, если перестанет слушать святую Православную Церковь и хранить Ее уставы, перестанет считать православие своею святынею прежде всего и выше всего, то погибнет память его с шумом (Пс.9:7). Но если православная вера будет хранима русским народом, воплощаться во всей его жизни, если послушен будет народ Церкви, как добрый сын своей любимой матери, если с голосом Церкви Православной он будет считаться во всех своих поступках, как любящий сын во всем слушает своего мудрого отца, если русский народ оправдает величайшее название „богоносца“, то нечего опасаться за судьбу дорогой родины. Народ русский тогда может проявить такую красоту духовную, что ей удивится весь мир…

Отсюда, открывается величайшая задача всех стоящих во главе духовной жизни русского народа: пастырей Божиих, иноков и светских интеллигентных вожаков русского народа. Если вы уверены, что Россией в ближайшем будущем будет править сам народ, – а это, по-видимому, так, – если хотите видеть плодотворность народной работы, – воспитывайте сами себя больше и больше в православии. Вы ожидаете теперь спасения от русского народа. Но знайте, что он спасет родину, если будет православным, и только в этом случае. Пастыри Божьи! Усильте теперь еще больше свою деятельность в воспитании Православного русского народа! Утешайте его в скорбях, обличайте в грехах, знакомьте глубже с истинами православия, указывайте все превосходство нашей Церкви святой пред латинством, лютеранством, сектами и расколами. Много тут нужно ожидать помощи духовной и от монастырей русских. Монастыри русские всегда были теми духовными светильниками, от которых зажигались огоньки святой веры у русского народа. „Из-за монастырских стен, говорит один исследователь, русскому народу светился идеал христианской жизни. Он шел туда, чтобы поучаться и укрепить там свои нравственно-духовные силы. Ослабевали ли в русском человеке надежда, истощалось ли терпение, начинала ли погасать вера, он отправлялся в монастырь к какому-либо подвижнику или его последователям, и здесь, подобно тому, как от горящего светильника зажигаются потухающие свечи, в нем вновь загорался огонек духовной жизни, осмысливающий его земное существование и согревающий его сердце от охлаждения под влиянием окружающей обстановки” (Н.Д. Кузнецов, Обществ. значение монастырей. Вышн. Волоч. 1908, 22 стр.). Иноческая братия! Возгревайте в себе дух святой православной веры, восходите от силы в силу по пути христианских добродетелей и возвышайте к себе русский народ. И светские интеллигентные силы, стоящие ныне во главе народных движений, должны постоянно знать, что только через святое Православие они будут иметь успех у русского народа. Пусть помнят они, что русский народ в огромном большинстве чтит святую православную веру и дорожит ею, как сокровищем. Хочешь быть народным героем, будь непременно православным и прежде всего православным. „Народ (русский), говорит Ф.М. Достоевский, верит.., а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, будь даже он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь“ (Бр. Карамазовы, 374 стр.).

Охраняйте же все, кто может, святыню Православия в русском народе. Через святое Православие все мы и русский народ достигнем главной задачи нашей в мире – спасения в царстве небесном. Но через святое Православие мы достигнем также спасения от врагов и мира и благополучия дорогого нашего отечества. Пусть ко всем нам, стоящим во главе духовной жизни русского народа, относятся те слова Достоевского, которые сказал он в отношении к русскому иночеству – „От народа спасение Руси… Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец“ (Бр. Карамаз., 374)…

Иером. Онуфрий

Каждый новый день жизни вырабатывает в народе новые черты общественности, экономического самознания, элементарной партийности. Таково действие строя, всколыхнувшего спавшие стихии народного самоопределения. Есть, впрочем, слепые, ненаблюдательные люди, для которых народ был и остается „православным стадом“ неопределенного состава, с притупленной чувствительностью ко всему окружающему, знавшим привычный православный, приходской и земледельческий быт. Такие люди ничего не видят, ничего не знают, ничего не усваивают…

– „Говорят, что звенигородский комиссар уходит“! – слышите вы обрывок очередной провинциальной новости. Вы жадно хватаетесь за него, это – самый настоящий обрывок, по которому трудно установить идущую к факту линию. Сказавший фразу о комиссаре не знает, за что его увольняют, какое направление его деятельности, чего хотят противники комиссара… Таким людям может быть известно лишь то, что им предпишет консистория, епархиальная власть. Это люди без всякой познавательной инициативы к окружающему, без общественной активности… Они могут быть в маленьком городке во дни съезда, могут „посидеть“ и „пробалакать“ с друзьями и не знать, что в городке бьет ключом новая жизнь, что здесь работает съезд крестьянских делегатов со всего уезда. Эти люди настолько не посвящены в сущность вопросов грядущей жизни, что могут еще верить в российскую конституционную монархию, могут высказывать самые нелепые представления об избирательной кампании… Кто из них постарше, от того вы услышите одни вздохи и меланхолическое:

– „Слава Богу, что мне уже немного осталось жить“!

Они боятся всяких лекций к народу, – боятся потому, что видят в них источник развращения деревни, разнузданности и беспокойств.

Эти люди конченые. Старый режим так оковал их души, что они во всем новом в состоянии видеть только угрозу своему привычному прозябанию в деревне. Теперь они способны действовать только по приказанию; личной же инициативы на почве нового строя от них ждать нельзя…

Зато подымаются провинциальные и сельские низы. Кто видит глазами дальше своего носа, кто слышит окружающие его голоса новой жизни, тому нельзя не заметить ростков новой народной жизни.

Сначала крестьяне, псаломщики, дьякона, рабочие, чувствовали себя как бы ушибленными обухом. Переворот был колоссальным, и деревня вместить его сразу не могла. Соберутся, бывало, в кружок люди, говорят обо всем, но тщательно избегают даже упоминать о том, что так напугало всех. На этой почве были возможны наивные выступления искренних патриотов глухой провинции, за которые пришлось поплатиться. Один, напр., батюшка призывал молиться, „чтобы Бог помог избрать нового батька в царстве“, уездный врач стал громить столичных „разбойников“, сместивших царя… Теперь такие люди имеют возможность подумать о том, к чему шла Россия наших дней и какую форму жизни желает она создать, потому что у них свободного времени, к сожалению, достаточно.

Теперь же провинциальная, сельская демократия уже начинает разбираться и действует. Скромные псаломщики, близко стоящие к народу, имеют в селах дела по горло. Они и в продовольственных комитетах, и в кооперативных лавках, и в земельной регистрации… Грамотных и достаточно простых людей, которые могли бы легко вращаться среди народа, немного. Учитель, псаломщик, дьякон, – вот такие именно деятели. Священники же для народного дела слишком малоподвижны, кабинетны, слишком одухотворены, теоретичны. Если же они все это с себя сбросили, то у них уже нет рясы, длинных волос. Их можно видеть даже на приеме у епископа в тужурке и сапогах бутылками. Это – демократы – батюшки, хорошо ведущие свое хозяйство, имеющие машины, помогающие сельским солдаткам, ведущие кооперативное дело… Священник старого типа, стоявший над народом, иногда от кооперации оттерт, и его место занял более простой, более доступный, псаломщик, дьякон. Народ очень недоверчив к тем, кто, в отношении интеллигентного быта, отличается от него более или менее значительно,

– „Я все слухаю та слухаю, шо воны кажут, а сам соби думаю: а куда воны звернут!“ – говорил после одного сельского митинга малоросс. И это характерно для всех крестьян.

Между самими крестьянами определяется одно сильное социально-экономическое расхождение, которому в недалеком будущем суждено по-видимому, играть весьма крупную политическую роль. Жаркие, ожесточенные споры идут каждый праздник между безземельными крестьянами и наделенными землею. В споры втянулись женщины – солдатки, уже успевшие по местам повести энергичную агитацию… Бросается в глаза, прежде всего, сильная своей каменной твердостью и непримиримостью группа собственников земли. Это – люди, добывшие себе жестоким трудом и лишениями 10–15 десятин земли. Представьте себе селянина, которого отец оставил на полдесятине и который нажил себе 14 десятин. Ему очень хорошо известен и ясен идеал трудовой честной жизни. Он настойчиво противополагает этот, опытно-пережитый идеал другому, тоже знакомому для села типу жизни – ленивой, беспорядочной, нерасчетливой, пустой. Теперь этих истых селян их безземельные и малоземельные сограждане называют „буржуями“, „богачами“. То, чем должен быть всякий селянин, становится предметом оспаривания. Положение становится явно ненормальным. На мнимых богачей напирают, им грозят отобранием лишков, а они желчно, яростно отбиваются и невольно образуют крепко спаянную группу. Нашим реформаторам решительного типа в лице таких землеробов придется встретить жестокий отпор.

В Малороссии вырабатывается еще одна демократия, обязанная не земельным корням жизни, а скорее идейному воздействию со стороны, „украинцев“. Здесь демократия формируется весьма неровно, неопределенно, зигзагами… В одном городке помощники комиссара порешили создать стихийное движение в народе. Появились „вольные дружины „казаков“ из 60-летних стариков и 15-летних мальчуганов. Главари этого пестрого казачества оказались довольно буйными потомками Гонты… Их удалось от комиссариата оттеснить. Но они этим не смутились и решили опереться на свои казачьи дружины, вообще – на села. Но селяне оказались очень плохими друзьями горячих „украинцев“. Отделение от России в каком бы то ни было виде они встретили очень подозрительно. Поэтому главарям казачества приходится иногда весьма плохо. Явились однажды они ночью в волость и постучались в правление. Их опросили; когда они сказали свои фамилии, то обитатели правления предложили главарям казачества ночевать на дворе. „Украинцы“, однако, выломали дверь и улеглись в зале волости. Наутро явились крестьяне и удалили смутьянов – вышибли их метлами, как говорит народная молва. Главари пошехонского казачества повели агитацию против лояльного уездного комиссара и чуть было не скинули его. Оказавшиеся в уезде селяне выразили свое доверие комиссару и пообещались, по первому зову комиссара, явиться снова, чтобы разделаться с бунтарями. Таким образом, создание украинской демократии тормозится первобытными приемами ее провинциальных деятелей. Не везде хорошо идет образование „селянских спилок“, поощряемых центральной радой. Инструктора от рады кованую украинскую речь по местам знают плохо. На народ чтение постановлений о „спилках“ производит впечатление тарабарщины, и те, кто имеет терпение слушать новые доклады, просят заранее не говорить им на „украинском“ язычии. Пишущий это сам „закладал“ в одном месте „селянску спилку“, был „головою громады“, и потому может говорить все это на основании непосредственных впечатлений, а не по рассказам. Далее народ смущается, пугается „самостийности“ Украины, не понимает смысла автономии Украины при единстве с Россией. В общем, серое крестьянство часто очень далеко от того, с чем головокружительно бегут вперед центральные украинские деятели. Захватывая в сферу своего влияния волостные правления, воздействуя чрез них на духовенство, – эти деятели идут старым приказным путем, надеясь просто поставить народ пред совершившимся фактом автономии из Киева. Демократического здесь ничего нет. Есть пока отдельные вспышки, скандалы, смехотворные организации и скрытое равнодушие, боязливое недоверие к авантюрам за счет селянина, которому не хочется разделываться и за Украину, и за Россию. Такова психология вынужденного федерализма!

Доморощенные творцы украинской демократии, способные высадить дверь без особенного труда и сопротивления могут наседать только на духовенство. Последнее всего боится, и потому приемлет всякое нововведение. Сделаю тебе все, – и „универсал“ оглашу, и растолкую его, и буду украинцем, – только не трогай меня на моем». Ведь в самом деле, прогнать „попа“ особенного труда не составляет. Это тебе не крестьянин, вросший в свою землю вместе с хатой. Понятно, следовательно, почему украинцы, кроме волостей, имеют еще один официальный, но внутренне обессильный, орган.

Г. П.

В деревне, со дня „мартовского“ переворота, произошла громадная перемена: иной хлебороб-деревенeц ни разу не ходил на сход – на собрание, – теперь – идет и слушает: что читают, что говорят „ораторы“ – делегаты или сельские учителя и другие лица; а другой 20–25 лет не читал ничего, кроме «поминанья» да „святцев“ – с тех пор, как «бегал» он в школу. И стоило только загореться войне и, – затем, – революции, как крестьяне стали разбирать давно забытые буквы, начали интересоваться газетами и брошюрами, трактующими про революционные дни и про выборы в земство и Народное Учредительное Собрание.

Справедливость требует сказать, что условия жизни деревни в настоящее время, действительно, необычайны и требуют осведомления, а народной по политическим и социальным вопросам литературы в деревне нет; политических работников – тоже нет. Ведь, и теперь все так же в ней некому заняться организацией, и деревенцы или продолжают не знать, как организовать, наприм. «Комитет», или же членов его чуть ли не каждую неделю (в особенности – при дележе земли) сменяют, „разгоняют“, что не являются диковинкой для «глухих» селений – с инородческим населением.

Правосознания – вот чего в особенности недостает (и не доставало) русскому народу. Отсутствие ясного понимания великой культурной ценности права со всеми вытекающими отсюда последствиями – неумением отстаивать свои и уважать чужие права – сказывается в России, действительно, на всех ступенях общественного состояния, как в его „верхах“, так и „низах“. И понятно, как сильно, при таких условиях, должно быть затруднено у нас утверждение начал государственности, несмотря на все, подчас героические усилия и жертвы, принесенные во имя „свобод“.

Старый режим прежнего царизма являлся такой „политической школой“, которая не могла воспитать в деревенском населении уважения к праву. Государство „старого порядка“ в указанном смысле было, так сказать, живым и последовательным отрицанием идеи „правового государства“, что губительно отзывалось и на самой личности русского народа. И никогда, быть может, низкий уровень правосознания не давал себя так мучительно чувствовать, как именно в последнее время. При старом правительстве так было, что оно старалось наглухо запереть и уберечь от свободолюбивых „веяний“ подлинной народной жизни. И нечего удивляться, что у нас, в деревне, школы плохи, да и те открывались медленно, обставлялись бедно и учащие просевались чрез „дворянское“ и „политическое“ сито. Распространения по селениям брошюр и „листков“ по социальным и политическим вопросам как огня боялись.

И, вот, по странной иронии судьбы деревенский наш „грамотник“ вынужден был или совсем без книг и газет обходиться или (при „оказии“) по пути в уездный, наприм., город или на вокзал, покупать их у газетчиков-разносчиков, – или же их доставать „на время“, на стороне – в соседнем селении, где существует народная библиотека. И, наконец, если этим путем крестьянин и может доставать книжки, журналы, и газеты, то обменивать их более-менее часто и ходить за ними или посылают нарочно, он положительно не в состоянии, так как делать специально для обмена книжек или газет несколько верст (до районной, народной библиотеки), взад-вперед, ему, хлеборобу, и некогда, и не по карману.

Время не терпит. Выборы в Народное Учредительное Собрание – не за горами. Нужно начинать работу. У учащих народных школ есть всегда одно прекрасное средство – начать свою полезную учительскую деятельность на новых условиях: – это на общественных «сходках» читать нашим деревенцам брошюры и газеты по политическим и социальным вопросам, растолковывать, непонятное объяснять. За три месяца свободного нашего житья-бытья, со времени фактической замены у нас старого строя демократической республикой, из деревень идут разные „тревожные“ слухи. „Говорят об аграрных беспорядках, толкуют о „республиках“, о выселениях сел. священников из приходов и т.п.

Все это, к сожалению, не совсем ложные слухи, во всех них имеется доля правды. Говорят это на основании целого ряда фактов. И в данном случае, нас интересует иное, а именно – причины, которые и послужили к тому, или иному из нежелательных, или даже и совсем печальных фактов! И, вот, останавливаясь на этом, убеждаешься, что факты те являлись в результате или слухов, принесенных в деревню солдатом, или „кем-то“ в солдатской шинели или же результатом превратного понимания прочитанного в газетах.

И все это наводит на мысль о необходимости иметь для деревни работников, на обязанности которых должно лежать всяческое содействие деревне, как по уяснению положения страны, так и для организации.

Некоторые из земств нашли выход из этого. Они устраивают «курсы» по вопросам переживаемого момента. На курсы приглашаются сельские учителя и учительницы. И пора, давно пора „подновленным“ земствам приняться за организацию таких „курсов“. В организации этих „курсов“ не мешает принять деятельное участие и разного рода кооперативам и союзным объединениям. При этом, – на «курсы» желательно приглашать не только одних учителей, но и, вообще, сельскую интеллигенцию и более развитых крестьян. Но, помимо устройства этих „курсов“ – желательно, чтобы теперь же земство и кооперативы пригласили работников для деревни: – лекторов, организаторов, библиотекарей и проч. И пусть они теперь же немедленно пойдут к нам в деревню, и примутся вместе с народом за строительство деревни. Такие лектора-ораторы и при прежнем строе приносили деревенцам немалую пользу, и лекции – „беседы“ для крестьянства были настоящим праздником. И теперь эти лекторы помогут деревенцам выбраться на путь организованной работы, на путь прочного и надежного закрепления всего добытого революцией, на путь планомерного строительства новой жизни в свободной своей стране.

С. Н.

Наше школьное богословие омрачило истину воплощения и от этого произошло, что оно своим учением о спасении не может удовлетворить верующей, спасения жаждущей души человеческой. Для внешних же учение о спасении, как оно излагается двести лет в школьных курсах, – лишь предметом насмешки и кощунства. Издевался над этим учением в „Критике догматического богословия“ Лев Толстой, издевался грубо и однако некоторые из наших богословов вынуждены были возражать в том смысле, что напрасно-де Толстой догматику Макария принял за учение Церкви.

Недавно мне попалась в руки учебная книжка – пособие по Закону Божию для гимназий. Как прочитал я рассуждения о четвертом члене Символа веры, – откровенно скажу, мой друг, – мне стало жутко и даже страшно. Юридическая теория спасения, разработанная нашими догматистами 19-го века, – там представлена в особенно грубой форме. А ведь уроки детства могут повлиять на религиозные представления и на окончательное устроение духовной жизни. Светская высшая школа не дает ничего. А юридическая схема спасения может быть очень вредной для духовной жизни.

По юридической схеме дело нашего спасения представляется в таком виде: грех Адама есть преступление против Бога, оскорбление Божественного величества. Вина человека безмерна. Чем выше оскорбляемый, тем вина оскорбителя больше. Оскорблен Бог, Существо бесконечное. Бесконечна и вина человека. Правда Божия требует и удовлетворение удовлетворения за оскорбление. За бесконечное оскорбление должно быть дано бесконечное, а такого удовлетворения ограниченный человек дать не мог. Тогда послал Бог Сына Своего на землю, чтобы Он мог понести наказание за грех человека. Самое воплощение Сына Божия было уже началом Его наказания за грехи мира. Такое же значение имеет и вся земная жизнь Господа. Завершилось наказание Сына Божия и удовлетворение Правде Божией в крестной смерти Иисуса Христа, так что „воплощение и вся земная жизнь служила только приготовлением и как бы постепенным восхождением к великому жертвоприношению“ (Макарий, §96).

„С подобными рассуждениями нельзя праздновать ни Рождества Христова, ни Воскресения Господня: весь центр тяжести ведь в Голгофе“.

В раю люди согрешили. Их грех – непослушание воле Божией, но не преступление, не оскорбление Бога. Грех – болезнь, несчастье человека. Нарушение согласия с Богом испортило человеческое естество. Грех был потерей духовного здоровья. От этого состояния человека и надо было спасти. Дело не в прощении греха, не в удовлетворении оскорбленного Бога, а в исцелении самого человека. Больной исцелить себя не мог. Сын Божий воплощается.. Единение Бога и человека в Его природе – восстановление чистоты человеческой природы, „обожение человека“. Не долги здесь перекладываются с одного на другого, но самое естество человеческое изменяется. Человечество получает новые силы, восстановляется красота изначального нашего естества (Кирилл Алекс). Ибо Богочеловек на Голгофе совершил отречение от воли греховной, человеческой. Он навык послушанию, смирил Себя, быв послушным даже до смерти и смерти крестной, – совершил обратное тому, что было в раю. Не судится Бог с человеком на Голгофе, не самоудовлетворяется казнью Сына, но сретает и радостно лобызает блудного сына.

Но почему спасительна для меня эта страшная Голгофа? – Не сама по себе, а потому, что в Вифлееме Сын Божий мое естество воспринял в единство Своей Ипостаси. Чрез единение естеств во Христе и смогло человечество сломить на Голгофе свою греховную волю. Нося же мое естество человеческое, Первенец из мертвых прошел чрез врата смерти и гроба, не увидав тления. Тление и смерть были побеждены, даровано нетление и вечная жизнь“.

„Если человек был болен, то теперь он исцелен, и возставляется его духовное здоровье. Обновление естества должно пройти и чрез личность, спасение должно быть личным, и человек, борьбою с греховной и страстной природой, содевает свое, личное спасение“.

„Аскетический подвиг христианской жизни не есть ни наказание, удовлетворяющее правде Божией, ни „выслуга пред Богом“, но есть именно содевание моего личного спасения, некоторый режим, который восстановляет духовное здравие. Как с грехом неразрывно связано его следствие – страдание, так с добродетелью соединено блаженство. Сама добродетель есть блаженство. Не как внешняя награда дается христианину блаженство. Да не будет этого наемничества и торгощества в святом деле спасения! Блаженство, как дерево из зерна, вырастает из добродетели, из утверждения человека в воле Божией и в добре. Добрыми делами человек не зарабатывает себе плату или награду, не заслуживает себе блаженство, а творит их потому, что он – благ и уподобляется всеблагому Богу. Аскетический подвиг борьбы со грехом скорбен, но и радостен, тяжел, но и облегчает душу. Есть и на земле носители торжествующего христианства, всегда радостные, всегда с пасхальными песнопениями на устах и лицом ангела. В то же время служитель греха страдает, не имеет мира и радости и по внешнему виду уподобляется мрачным лицам демонским“.

Архим. Иларион

Троицын день. Идет торжественная служба. Храм полон молящимися, и конечно, более женщинами.

Подле меня стоял военнопленный австриец, д. б. галичанин. Этот военнопленный держал все время книжку в руках, читал и усердно молился. Видно, что он сознательно относился к богослужению. Ему оно понятно, он следил за всеми словами богослужения и участвовал в богослужении не телом только, но и всею душою, всем своим существом.

Этот иностранец являлся именно оазисом среди всех молящихся.

Если вглядеться в лица стоящих в храме, можно видеть, что все стоят и ничего не понимают, что читается и поется в храме, кроме простых молитв: Господи помилуй тебе Господи и т.п. Все или смотрят на иконы, или на других людей во время чтения Евангелия, но слушают, крестятся, а иные даже кладут поклоны.

Видно, что мысль их далека от службы.

Здесь нужно сказать, что хотя сельчане и не понимают богослужения и не могут сознательно относиться к нему, но они стоят тихо, скромно, не разговаривают и не обращаются по сторонам, как это бывает часто между людьми интеллигентными, или вернее, малоинтеллигентными, потому что настоящие интеллигенты того не позволят себе делать.

И как хорошо было бы если бы эти наши сельские богомольцы, при своем таком поведении во время службы, могли бы понимать то, что читается и поется. Но горе, что они не понимают. И винить их нельзя за то.

Прежде всего наше богослужение совершается на непонятном славянском языке, с примесью греческих слов. Если мы сами духовные подчас кое-чего не понимаем, то что же требовать от людей неграмотных или же полуграмотных.

Далее, делалось ли или делается ли у нас объяснение нашего богослужения? Никогда, кроме как при преподавании в школах Закона Божия. Но ведь не все проходят сельчане школу и не все учатся положенное время. Часто выходят из школы, проучившись только 2 зимы и едва успевают заучить общеупотребительные молитвы. Да и те которые оканчивают учение в сельских школах, не настолько бывают знакомы с нашим богослужением, чтобы понимать его, потому, прежде всего, что при всем старании со стороны законоучителя, невозможно физически объяснить все наше богослужение, а особенно в такое короткое время, как одна зима.

Далее, греха нечего скрывать, что преподавание Закона Божия у нас часто порядочно хромает, особенно, когда на руках у законоучителя находятся не одна школа, а несколько их. Еще нужно сказать, что если бы и пожелали сельчане сами хоть сколько-нибудь заняться тем делом, чтобы им было понятно наше богослужение, – они не могут: для того нужны книги, а их в деревне достать невозможно. Книжных лавок не только по селам в захолустье нет, их нет даже в торговых, больших селениях.

Является необходимость, чтобы при церквах была организована продажа книг: Евангелий, молитвенников, богослужебных книг, жития святых и т.п. Об этом много говорено было, и тем дело ограничивалось.

Чтобы богослужение наше было хоть сколько-нибудь понятнее, хорошо делают некоторые священники, что заменяют во время богослужения непонятные слова понятными, напр., вместо ны говорят нас, вместо „любы“ – любовь, вместо „живот“ – жизнь и т.п., чтобы Евангелие было слышное и понятное, – некоторые священники читают его, когда служение без диакона, обращаясь лицом к народу.

Приходилось слышать, что Апостол и шестопсалмие читали на русском языке. Следует ли так делать? По нашему мнению, следует: ведь суббота для человека, а не человек для субботы; так и богослужение для людей, а не наоборот.

NN

Право современной Русской Церкви, как и взгляды ее новых руководителей, все яснее и яснее обнаруживают признаки консерватизма. В мою душу начинает закрадываться мысль, что Русский Поместный Собор, о котором так много писали, воздыхали, окажется эпизодом в истории одной Русской церкви, что он не поднимется на творческую высоту, не оторвется от старой канонической традиции…

Посмотрите: одной из первых реформ в Русской Церкви является увеличение числа митрополичьих округов, умножение центров архиерейского чиноначалия, усложнение старой системы церковной организации, отличающейся иерократизмом. Какую цену будут иметь двадцать лишних белых клобуков, с алмазными крестами, с особыми привилегиями в богослужебной церемонии, о чем так широковещательно возвестил синодальный орган!? Теперь сила Церкви не в этих митрополитах, которые все равно не станут ближе к своему народу, а в тех служителях Церкви, которые живут по селам, местечкам, городкам, станицам.. Если вере Христовой еще есть место в строительстве русской жизни, то подымите выше звание низшего провинциального духовенства и сбавьте зато в ненужных декорациях центральных органов церковной жизни.

Трудно, однако, отрешиться от централизма! Церковь заедает бюрократизм, единовластительство!

Опубликованный проект правил о выборах представителей на Собор („Всероссийский ц.-о. Вестник №61“) с места в карьер заявляет: „общее руководство выборами и общий надзор за правильностью их производства принадлежит Св. Синоду, а в епархиях – местным епархиальным архиереям“. А где же советы при епископах? Где начало церковной самоорганизации на основе публичности? Кто помогает архиерею, который фактически надзирать никогда не в состоянии, – все те же консистории, благочинные, на персех возлежащие у владык кардиналы, новые самодержцы – комисары?.. Начало единовластия, фактически несостоятельное, всегда является основой произвольных, личных, случайных влияний..

Дальше. Проект разрешает лицам обоего пола принимать участие в приходском избирательном собрании (§11) на равных правах. Это – отражение нашего времени, – к сожалению, – весьма слабое. Следующий дальше параграф (15) ясно показывает, что авторы проекта равноправие мужчин и женщин мыслят весьма своеобразно. „Избранниками могут быть лица православного исповедания, мужеского пола, не моложе 25-летнего возраста“… Церковь к женщине относится вообще свысока, ставя ее на второй план. Она не пускает женщину в алтарь, видит в ней источник скверны (требник), запрещает ей все активные функции церковного служения.. Христианского здесь мало, а чисто восточной традиции достаточно. Эта же традиция сковала по рукам и ногам гг. составителей проекта, и они не пускают женщин дальше избирательного собрания в приходе.

Я пересматриваю первые 25 параграфов проекта несколько раз и прихожу к выводу, что проект лишает избирательного права монахинь. Сравнение дальнейших параграфов (23, 71) приводит к убеждению, что проект за монахинями не признает и того активного избирательного права в первой инстанции (т.е. права голосовать), какое он обеспечивает мирской женщине.

Рабы мертвой традиции! Вы не знаете, какую громадную роль в религиозной жизни Церкви играет русская женщина! Вам неизвестно, как ревностно иногда охраняет теперь она неприкосновенность даже слабенького священника от посягательств приходских кучек! Если Российское ведомство православного исповедания еще не потеряло кредита в народе, если культивируемое Русской Церковью христианское мировоззрение еще крепко, то в этом очень видную роль играет русская православная женщина. При современной неустойчивости приходской жизни женщина является опорой всех плохо приспособляющихся к народу священников.

Любопытны властительские тенденции проекта, от которых так много страдали низшие члены клира до последнего времени. Заместителем епархиального архиерея, как непременного члена собора по должности, может быть по его назначению или викарный епископ его епархии, или лицо пресвитерского сана из духовенства епархии“. (§63). Значит, на Русском Поместном Соборе не будет такого диакона, в котором дары Духа святого были бы такими же, какие когда-то помогли великому диакону из Александрии затмить собою на Никейском соборе многих епископов. Вероятно в Российской Церкви есть диаконы, благочестие, нравственное достоинство и церковный смысл которых стоят вполне на уровне какого-либо немудрого архиерея или его викария. Ведь мы учились с этими столпами Церкви в академиях, и нам хорошо известно, каков бывает умственный и православно-богословский кругозор епископов. Некоторые плохенько учились, слабо мыслили, им приходилось пользоваться чужими переводами, и даже чужими сочинениями²⁵… Поэтому епископ, думается нам, не всегда уж такой мудрый кормчий, чтобы в понимании церковных дел его не мог заменить… разумный, одаренный Господом, диакон.

Авторы проекта, далее, требуют от членов Собора образования «не ниже среднего» (§53). Если человек учился в гимназии, университете, даже в семинарии, то он почему-то является более годным для решения вопросов церковно-христианской жизни?! И здесь – то же печальное недоразумение, – только другого сорта, – как в вопросе о православной женщине! Авторы проекта, по-видимому, боятся, что не получившие среднего образования с трудом поймут те умные доклады, которые со всей тщательностью растолкуют заранее все, что должен будет принять Собор. Тем хуже для церкви! Мы заранее расписываемся в том, что соборные решения не в состоянии опираться на ясно выраженную волю простого народа.

Я боюсь, что Собор Русской Церкви не оправдает наших широких ожиданий. Когда он был невозможен, нам казалось, что он принесет что-то крупное. Мы думаем, что такие надежды были понятны при самодержавном строе: Собор должен был сломить самодержавие в Церкви. Когда же последнее удалено помимо самой Церкви, помимо Собора, то от соборных чаяний осталась… одна наша старая, хотя бы и церковная, традиция, не радующая сердца, не окрыляющая надеждами на новое церковное слово, на новые церковные начала…

Церковь создавала свои традиции под влиянием восточных воззрений, восточного строя человеческих отношений. Все ее традиции находили себе подкрепления в русском строе, – на протяжении веков. Теперь пришел новый, демократический дух, сродный Евангелию. Но Церковь наша, – в частности, – духовенство и его верхи, – еще не усвоило этого духа, не поняло его освобождающей роли.

Интересна еще тенденция проекта превратить Собор Русской Церкви, как общества верующих, в Собор Русской Церкви, как, прежде всего, общества духовных лиц, призванного править церковным народом.

Каждая епархия дает шесть представителей. 1) архиерея – „по должности“, или его заместителя не ниже священника; 2) двух депутатов от духовенства; 3) трех от мирян. Таким образом, священноначалие и верующие приедут в равном числе. Для решения церковных вопросов такое соотношение очень удобно: легко можно склонить часть мирян на сторону духовенства, и получается нужное большинство.

Синодальный орган удивляется, что на решение всероссийского съезда духовенства и мирян по вопросу об отношении церкви и государства печать ничем не отозвалась. Мы не понимаем этой претензии на внимание к тому, от чего веет духовной неподвижностью, страхом за благополучие духовного сословия, претензией на старое преимущество, которое для Церкви Божией обошлось очень дорого.

Не окажется ли многое из того, что хотят провести на Соборе под шум крупных государственных событий, – не окажется ли оно свечей, которая ставится под спуд, а не на подсвечник? Не чувствуют ли синодальные творцы будущих решений, что к этим решениям останется невнимательным русское общество? что такие решения рассчитаны на иной, более покладистый, государственный строй?!

Я думаю, что принципы проекта не соответствуют тем девизам, которые выставляет провинциальное духовенство, – вроде, напр., Смоленского: „Свободная Церковь обновленная на демократических началах соборности“.

Г. П–в

Свящ. Е.Ф. Сосунцов. Хороший урок Закона Божия. Цена 75 коп.

„Уроки Закона Божия, – пишет Е.Ф. Сосунцов, – сделались для детей скучной повинностью, учебники – источником терзаний, методы преподавания – отвлечением от спасения на путь рассудочного запоминания… Кто помнит годы своего ученья, кто имел случай близко видеть детей в их обыденной обстановке, тот не мог не поразиться искренним горем, которое обнаруживается при заучивании параграфов учебника закона Божия, написанного длинными периодами, полуславянскими речениями, с массой придаточных, вводных и вносных предложений“…

Что же делать?

Во-первых, подойти к детям поближе.

„Законоучитель говорит в классе не для самоуслаждения, не для наполнения воздуха красивыми оборотами речи, не для прохождения программы, а для воздействия на души своих питомцев… Различие между наставником и учащим велико, и это различие проявляется не только в словах, но в ходе мышления, чувствований… Приближение к чистоте детства и сохранение его невинности составляет задачу самовоспитания в каждом учителе. Любящий дело и детей наставник в умственном отношении никогда не отстает от той многосторонней наблюдательности, какая отличает детский возраст, никогда не смотрит с высоты на интересы детей…

„Уменье говорить просто дается в награду за всестороннее знание. На вопрос ребенка ответ может быть только простым. Сказать ребенку мудреными словами значит обнаружить свою малую подготовку и убить в ребенке желание обращаться к учителю с вопросами“.

Законоучительство – творчество, постоянное искание новых путей к осуществлению в жизни истины и добра посредством школы.

„Каждый законоучитель, при обучении трех групп сразу, при существующей системе распределения классных занятий, должен признать несомненным тот факт, что в продолжение значительной части урока ученики в лучшем случае лишь видимо соблюдают деловое настроение, на самом же деле предаются праздности“. О. Сосунцова это обстоятельство очень занимает, и он не детей винит, а педагогов, не желающих, не умеющих, превратить уроки в живую и полезную для души работу.

„Способ заучивания молитв чрез задавание на дом практикуется законоучителями приготовительных классов средней школы, возлагающими тяготу ученья на детей и родителей. Недобросовестность этого приема не нуждается в оценке, и, к счастью, такое задавание первогодникам в начальной школе невозможно“.

„Дети младшего возраста, чуждые скептицизма и беспочвенного отрицания, наиболее склонны к восприятию чудес из священной истории, так в их возрасте все необычайное, все далекое от прискорбной действительности с ее темными сторонами, особенно близко сердцу человека. В этом стремлении детей и первобытных народов к миру иному, идеальному, может быть, сказывается присущий всему человечеству инстинкт создания мира свободы и правды, в противоположность миру необходимости“…

Интересен опыт с пресловутым учебником еп. Агафодора. „Фраза, составленная более чем из двух предложений, становится для детей младшего возраста непонятной, и ребенок запоминает из нее не главное, а – последнее. Так, напр., для опыта мы читали в первом отделении начальной школы самую первую страницу из книги „Наставление в Законе Божием“ арх. Агафодора: „Бог преисполнен всякой правды. Нет в Нем никакого недостатка, никакого греха, одни только нравственные совершенства украшают Его Существо“. Из этого объяснения у большинства учеников остались в памяти слова: „Бог полнен греха“, „Бога украшают“…

Из приведенных примеров читатель видит, что о. Сосунцов имеет очень живые, ценные педагогические наблюдения. Действительно, его писания носят на себе печать оригинальности, свежести, что в законоучительной среде является необычным.

Г. П.

Но в чем же, ближайшим образом, заключалось участие народа в епископском избрании и как широко простирался объем его избирательных прав? Вышеприведенное избрание Нектария и, равным образом, в Медиолане Св. Амвросия, которого народ представил епископам для рукоположения²⁷, показывают, что пастве, собственно, принадлежало одно только право выбора кандидата. Но кандидат, будучи избран народом, еще не становился от этого архиереем. Для сего требовалось еще поставление его епископами, их согласие и решение утвердить новоизбранного, а сверх того и рукоположение его²⁸. Все эти три момента можно прекрасно проследить по истории избрания Св. Амвросия. Избранный Св. Амвросий подводится к епископам, которые тут же „рассудили“, т.е. имели суждение об избранном и „приняли Амвросия“, т.е. согласились на его избрание, поставили его. А потом последовало вскоре и рукоположение избранного в сан. Итак, народу принадлежало только право избрания кандидата, и в осуществлении этого права заключалось народное участие в выборе епископа. Обыкновенно, народом выставлялось несколько кандидатов, иногда даже очень много²⁹, и окончательный выбор одного из них, надо думать, совершался, большей частью, в пользу того, кто получал решительное большинство голосов³⁰. В большинстве также случаев, при избрании архипастыря, народ сообразовался с религиозностью, умственными дарованиями и нравственными качествами своих кандидатов³¹ и голосовал, большей частью, за тех из них, кто по упомянутым свойствам и качествам более всего заслуживал архиерейского сана. Вот примеры тому. В Константинополе православная паства выбирает на престол Павла, потому что он, по отзыву его предшественника Александра, был „муж учительный и известный по доброй жизни“³². Там же позже избирается народом Сисиний за свою набожность и великую любовь к бедным³³. Св. Иоанн Златоуст избирается на Константинопольский престол вследствие того, что прославился своим красноречием и учительностью³⁴. Общество Новациан избирает в Константинополе для себя епископом Хрисанфа, так как он, по отзыву своего предшественника Сисиния, был „способен епископствовать“; и эта способность его заключалась в мудрости и необычайной скромности, отличавшей этого человека³⁵. Не подлежит при этом сомнению, что, по примеру первых трех веков, народ, выставляя своих кандидатов, „свидетельствовал“ о них пред лицем епископов, т.е. указывал присутствующим архиереям на умственные и нравственные качества своих избранников, делавшие этих последних достойными великого епископского служения. Так как христиане известной епархии могли, разумеется, хорошо знать своих собственных членов и только о них они могли свидетельствовать епископам, как о людях, по своим умственным и нравственным качествам, достойных архиерейского сана, то понятно, что каждая епархия выставляла кандидатов, преимущественно, из своей среды. Такой порядок, необходимо вытекающий из самой сути дела и вполне потому естественный, находит для себя ясное подтверждение и в „Церковной истории“ Сократа. В Константинополе, по смерти епископа Александра, выступают в качестве кандидатов на престол два человека, принадлежащие к местной же Церкви: пресвитер Павел и диакон Македоний³⁶. В Риме, после кончины еп. Либерия, в числе кандидатов является диакон Римский Урсин³⁷. В Антиохии Сирийской партия еп. Мелетия, после его смерти, избирает Флавиана, родом антиохийца³⁸, а партия еп. Павлина в преемники этому последнему выбирает одного из своих членов (следовательно, тоже местного) – Евагрия³⁹. В Александрии в преемники еп. Феофилу избирается сын сестры Феофиловой (значит, местный) Кирилл. Наконец, снова в Константинополе, после кончины еп. Аттика, выступают три кандидата: пресвитеры – Филипп, Прокл и Сисиний, и все они принадлежать к местной церкви⁴⁰. Если, далее, порядок избрания требовал от кандидата епископства известного умственного и нравственного развития, то тот же порядок обязывал избирать в епископы только тех лиц, которые раньше прослужили в клире своей родной церкви. Последнее требование, объясняющееся тем, что в звании клирика человек мог наилучше и скорее всего проявить свою способность и подготовленность к служению епископа и тем заявить себя достойным кандидатом, подтверждается свидетельствами истории Сократа. Мы уже немного выше видели, что в столице выступают кандидатами однажды пресвитер Павел и диакон Македоний, а затем, во второй раз, пресвитеры: Филипп, Прокл и Сисиний. В Риме – диакон местный Урсин⁴¹ а еще раньше, после ссылки еп. Либерия, диакон Римский Феликс⁴². В Александрии выступает кандидатом Архидиакон Тимофей⁴³, а в Константинополе, по низложении Нестория, – местный пресвитер Максимиан⁴⁴. Надо думать, что в числе клириков были и те кандидаты, звание которых не указывается Сократом, так как редкие случаи избрания в епископы светских лиц тщательно отмечаются нашим историком⁴⁵.

Таким образом, мы указали, в чем заключалось участие народа в выборе епископа, равно как и выяснили те правила, которыми должен был руководиться народ при избрании архиерея в рассматриваемый нами период. Резюмируя все сказанное по этому вопросу, мы находим, что действовавший тогда порядок избрания был следующий. Народу было представлено право избирать кандидатов для своей кафедры, причем если таковых было много, то, надо думать, предпочитался получивший наибольшее число голосов. Кандидат, далее, принадлежал, большей частью, к той епархии, которая избирала епископа и чаще всего состоял в клире своей родной церкви. Наконец, народ выставлял такого кандидата, который всем был прекрасно известен, как человек, обладающий достаточным умственным развитием, религиозностью и высокими нравственными качествами.

До сих пор мы говорили о правах и полномочиях только одного участника избирательной коллегии, именно – народа. Но ведь, кроме этого последнего, в избрании и поставлении архиерея участвовали, как мы выше заметили, епископы, местный клир и даже иногда царь. В чем же состояли права и значение всех наших остальных участников, и в каком отношении эти участники стояли к народу в деле избрания и поставления архипастыря? Что касается епископов, то самое участие их в поставлении архиерея в рассматриваемый период выше всякого сомнения. Насколько было важно и необходимо их участие, видно, между прочим, из того, что Сократ, описывая некоторые факты избрания и поставления архиерея, говорит об одних участниках этого дела – епископах, не упоминая даже вовсе о народе. Случаи поставления Селевкийским собором Аниана в Антиохию и „многими епископами“ Григория Назианзина в Константинополь являются прекрасными здесь примерами. Если, конечно, из таких примеров нельзя вывести, что дело назначения епископа принадлежало всецело архиереям и не касалось вовсе мирян, то все же отсюда вполне явствует, что участие епископов было необходимым, и без него ни один архиерей не мог быть возведен на престол. Нет нужды приводить здесь еще другие случаи назначения архипастыря, указывающие на участие в сем деле иерархов, так как это выясняется достаточно из приведенных нами ранее примеров (поставление Нектария, Павлина и др.). Здесь мы только заметим, что участие иерархов в назначении епископа, находясь в согласии с 4-м каноном 1-го Всел. Собора и 19-м Антиохийского, сводилось, собственно, к присутствию их при избрании и к поставлению народного избранника и посвящению его⁴⁶. В вышеприведенном факте избрания Нектария на Константинопольский престол мы видим прекрасный пример распределения прав народа и собора епископов. Народ избирает, а епископский собор утверждает избранного и рукополагает его⁴⁷. Избрание Св. Амвросия, разобранное нами раньше, также указывает, как на присутствие при выборе нескольких епископов, так и на распределение прав и обязанностей между паствой и архиереями в деле избрания. В виде примера присутствия епископов при выборах, можно указать еще на избрание предстоятеля в Ефесе, где присутствовал св. Иоанн Златоуст⁴⁸. Были ли там еще другие архиереи, – источник не говорит, но надо думать, что они там находились. Говорится же только об одном Св. Иоанне потому, что он был старейшим иерархом и главным действующим лицом при выборах предстоятеля в Ефесе. Итак, неоспоримо, что порядок избрания требовал непременного присутствия при сем деле собора епископов, которым и предоставлялось, в силу того же порядка, утверждать избранного и рукополагать его (согласно 4-му канону 1-го Всел. Собора и 19-му Антиохийского). Ясно отсюда, что собор епископов располагал широкими правами при поставлении себе собрата. Однако, при всей широте этих прав, одного поставления со стороны иерархов было недостаточно. Нужно было, чтобы это поставление непременно опиралось на народное избрание, а иначе поставленный и рукоположенный, но не избранный народом, епископ всегда мог быть не признан своей паствой и не принят ею, как незаконно получивший кафедру. Антиохийский собор (241г.) назначает, напр., в Александрию, без ведома народа, еп. Евсевия, но он, боясь быть непринятым, вовсе даже не едет туда. Тогда собор, опять без народного собрания, посылает Евсевия на престол города Эмиссы, но местная паства скоро изгоняет его⁴⁹.

Относительно избирательных прав клира, равно как и отношения этого последнего к другим участникам избрания, у Сократа содержится очень мало сведений. Собственно, в нашем источнике есть только два места, указывающих на участие клира в епископских выборах. В 398-м году в Константинополе происходил выбор преемника умершему еп. Нектарию. И вот „по общему определению всех, то есть, клира и народа“, избирается Антиохийский пресвитер, Св. Иоанн Златоуст⁵⁰. Там же, но уже позже, умирающий Новацианский еп. Павел созывает всех подчиненных себе священников и поручает им избрать епископа⁵¹. Из этих двух случаев выбора мы можем заключить лишь одно, что клир, по примеру первых трех веков, продолжал участвовать в избрании архиереев, но в чем, ближайшим образом, состояли его избирательные права, – источник умалчивает.

Мы уже ранее имели случай заметить, что императоры Греко-Римской империи, приняв христианство, начинают участвовать в деле замещения епископских кафедр. Само собой разумеется, что такое участие царей, коль скоро оно не стесняло избирательных прав народа, клира и епископов, было вполне естественным и нормальным явлением. Ведь если самый последний царский подданный имел право голосовать на выборах, то было бы даже странно, чтобы этого права лишался только один царь. Особенно же это участие царя было естественно, когда выбирался епископ на кафедру столичного города, и когда, стало быть, дело избрания касалось той церкви, непосредственным членом которой состоял сам царь. Пример такого легального участия царя в выборах, которое нисколько не нарушало прав остальных выборщиков, мы находим в упомянутом уже факте избрания на Константинопольскую кафедру Св. Иоанн Злат., когда наряду с царем участвуют в выборах клир и народ⁵². В чем выражалось, собственно, участие царя в избрании предстоятеля для столичной кафедры, источник нам не говорит. Tunk полагает, что император, как весь народ, голосовал на выборах, но так как его голос имел большой вес и к тому же поддерживался преданными царю людьми, то понятно, что слово царя, большею частью, брало верх⁵³. Однако, надо заметить, что царское участие, как видно из всей истории Сократа и как справедливо подчеркивает Tunk, не считалось необходимым для всех, вообще, церквей империи. Царь участвует в выборах епископа только для своей столичной церкви, да изредка вмешивается в выборы иерарха для главнейших и известнейших епархий (Антиохия, Александрия). Что же касается всех остальных церквей, то они поставляют архиереев, не справляясь даже с желанием императора. Tunk говорит, что при громадном числе тогда мелких епархий, имевших каждая своего предстоятеля, для царя не представлялось даже никакой физической возможности, всякий раз и во всех епархиях участвовать в выборах⁵⁴.

Чтобы воспроизвести полностью порядок епископского избрания, насколько он выясняется из истории Сократа, мы должны указать еще на несколько общих правил, которые можно вывести из церковной практики того времени, и которые должны были исполняться всеми участниками избрания и поставления архиерея. Одно из этих правил достаточно ясно вырисовывается уже из вышеприведенных фактов епископских выборов; поэтому новыми примерами нет нужды его иллюстрировать. Мы имеем в виду правило относительно места избрания, поставления и рукоположения епископа. Все это, как видно из предыдущего, должно было совершаться в той общине, для которой избирался епископ. Этим имелось, конечно, в виду дать возможность всем членам епархии голосовать на выборах. Другим правилом, которое, как и первое, иногда у Сократа не формулировано, но само собой вытекает из избирательной практики того времени, требовалось, чтобы никто, без своего собственного согласия и воли, не посвящался в архиерейский сан. Можно положительно сказать, что это требование в подавляющей массе случаев всегда исполнялось, так как очень немногие допущенные отступления от него, как мы ниже увидим, тщательно отмечаются историком. Третье правило касается самого поставления и рукоположения в епископский сан. Поставлять и рукополагать епископа всегда должно было несколько архиереев, а не один, каковая практика церковная, без сомнения, основывалась на 4-м каноне 1-го Всел. Собора. Иногда число рукополагавших было очень большое. Так, Нектария, нареченного в епископа Константинопольского, рукополагает 150 архиереев⁵⁵. О Св. Иоанне Златоусте, возведенном на ту же кафедру, повествуется, что при его рукоположении „присутствовали многие епископы и между прочими Феофил Александрийский“. И, конечно, все эти иерархи были не простыми зрителями, а участниками рукоположения, ибо об упомянутом Феофиле немного ниже прямо сказано, что он „рукоположил Иоанна“⁵⁶. Св. Амвросия Медиоланского посвящает несколько епископов⁵⁷. Пресвитер Новацианский Савватий, постоянно домогавшийся епископства, достигает, наконец, того, что несколько епископов возлагают на него руки⁵⁸. Урсин, диакон Римский, не избранный народом, но сильно желавший получить епископство, добивается того, что несколько епископов рукополагают его⁵⁹ и т.д. Следует еще заметить, что в рассматриваемое время строго держались и того правила, чтобы в каждый город поставлялось не более одного епископа. (Несомненно, в основе этого правила лежало требование 8-го канона 1-го Всел. Собора, которое гласило: „да не будет двух епископов во граде“). На это правило ссылался, между прочим, св. Иоанн Злат. в разговоре с Новацианским епископом Сисинием, когда сказал: „один город не может иметь двух епископов“⁶⁰. Наконец, необходимо отметить, что в данную эпоху устанавливается практикой новое, чуждое древнейшему времени правило, разрешающее замещать вакантные кафедры такими архипастырями, которые раньше были епископами в других епархиях. Проще сказать, устанавливается обычай переводить епископов с одного престола на другой, если от этого могла последовать польза для церкви⁶¹. Правда, и в рассматриваемое время раздаются еще голоса против такого нарушения древнего обычая⁶², но голоса эти были единичны и редки; общий же церковный взгляд по этому вопросу теперь был тот, что перемещение епископа с одной кафедры на другую, в видах пользы для церкви, всегда может быть допускаемо⁶³. Установив себе такой взгляд, церковь, как видно из нашего источника, проводила его в жизнь, допуская перемещения иерархов с одного престола на другой. Поэтому переходы епископов в данное время из города в город, раз они совершались с должного разрешения церкви, не могут быть рассматриваемы, как уклонение от господствовавшего тогда порядка. Это явление должно быть названо отступлением от порядка древнейшего времени, но в период истории Сократа оно уже становится нормальным и получает свою санкцию на основании общего правила: замещать престолы не только новопоставленными епископами, но и переведенными с других кафедр, раз от этого ожидается несомненная польза для церкви.

Священник Стефан Богданович

(Окончание).

Из многочисленных фактов насилий и надругательств над духовенством мое внимание остановил один поразительный факт, о котором было напечатано в „Орлов Вестн.“. Факт не только ужасный, но и типичный для нравов времени.

В с. Воине прихожане вызвали волостного комиссара, собрали сельский сход, привели на него священника и потребовали у него объяснения, на каком основании он взял у одной женщины рубль. Священник ответил, что ему жить нечем, и что крестьяне и так заставили его в отношении треб принять драконовские меры. Волостной комиссар счел слово «драконовские» оскорбительным как для себя, так и для всего общества. Священник хотел объяснить им это слово, но комиссар выхватил револьвер, и приставил его к груди священника и заставил его молчать, а затем арестовал его. Не давая ему ни пить, ни есть, повели его пешком в г. Севск, за 30 верст, и только на полпути жена священника упросила конвоиров разрешить сесть мужу на собственную лошадь. Севский уездный комиссар передал священника судье, который ничего преступного в словах священника, сказанных на сходе, не нашел и отпустил его.

Вот это сообщение! Можно ли читать его без содрогания и негодования! И чему здесь удивляться, – тому ли, что священник остался еще жив, или тому, что этот факт произошел с священником не в плену в Германии, а в России, в русской деревне?

В самом деле, если здесь русские имена, города, деревни, отдельных лиц заменить немецкими, то представится типичная для немецких нравов картина. Русские люди в русской деревне с своим русским священником поступили так же, как поступили бы с ним немцы в порыве злобы и презрения к русским „свиньям“.

Но это происходит на Руси, которую именовали „Святой Русью“, где такое множество храмов Божиих и такая крепкая привязанность к вере православной, преданность церкви родной.

Читая о подобных фактах, даже отказываешься верить своим глазам, понимать это здравым смыслом. Когда это было видано на Руси? Не в дикие ли времена сплошного язычества, когда на месте нынешних городов и деревень стояли дремучие, непроходимые леса, когда славяне „живяху звериными обычаями“?

Правда, народ долго держали во тьме, в невежестве, искусственно поддерживали его неграмотность, неведение. Но в самые мрачные эпохи, при самых тяжелых условиях кто подкреплял и освещал душу народную, как не церковь, ее подвижники, святители и рядовое духовенство? Этого как будто не желают признать, и этого не думают, что было бы с народом, до чего бы опустился он, до какой степени одичания дошел бы, если бы с самой его колыбели не звучал голос Церкви, не напитывалась душа его благочестием, не сдерживались дикие движения его сердца веригами подвига, которые налагал на себя наш народ в лице своих святых и подвижников.

Века жило наше духовенство, в особенности сельское, рядом с народом, в той же простоте и бедности, под тем же гнетом. Как народ представлялся запуганным и забитым, так и духовенство, в особенности сельское, носило ту же печать запуганности, забитости.

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа…

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа…

Разве об одном простонародье сказаны эти слова? Не в той же ли степени они относятся и к русскому духовенству, которое до сих пор ходит в рубище бедности и нужды и низко склоняет голову. Народ 50 с лишком лет освободили от крепостной зависимости, а духовенство сельское и городское и посейчас еще живет в этой зависимости, принужденное нищенствовать, питаться подаяниями народными. Горек его хлеб насущный, горькими слезами омыт он, со скорбью и обидами достается.

Вы помните рассказ Чехова „Кошмар“, где так ярко и трагически представлена голая нужда сельского священника, граничащая с нищетой. Устами своего героя Чехов, вероятно, рассказал о своих собственных впечатлениях от этой, похожей на кошмар, бедности забитого, деревенского священника.

А теперь что? Сказочная дороговизна жизни, ударившая по всем классам общества, сильнее всего ударила по нищему, забитому духовенству русскому. Еще ниже склонила его голову, еще беспощаднее согнула его. Всем пришли на помощь, у всех явились средства помощи, одно духовенство осталось при прежнем. Ему нет прибавок, оно поставлено как бы вне жизни. Если бы было по прежнему, но стало хуже: тем, чьими подаяньями живет наше духовенство, не только не прибавили ему на дороговизну, но стараются отбавить, отнять от обычных подаяний мирного времени.

Несомненно, доходы духовенства во время войны сократились, и к этой трагедии присоединилась новая: в ослеплении своего гнева, народ бьет первого попавшего под руку. Кто же этот первый попавшийся под руку? Это духовенство, и на нем сильнее всего отразились революционные удары. Месть за прошлый гнет больше, чем на кого-либо, направляется на духовенство. Над ним смеются с особенным привкусом, с ним расправляются особенно охотно.

Это правда, хотя бы и горькая, печальная правда; но духовенство, как сказал на всероссийском съезде духовенства и мирян кн. Трубецкой, должно говорить народу открытую, хотя бы и неприятную правду, но ни в коем случае не льстить, не умалчивать.

Здесь бросается в глаза и другая несправедливость. В печати много говорят и достаточно осуждают жестокость самосудов над ворами, укоряют, вразумляют, стыдят участвующих в этом. Но почему же не слышно в печати осуждения народных самосудов над лицами из духовенства, не слышно протеста против этого?

Вот факт, оправдывающий поставленный мною вопрос. В Австрии был приговорен к смертной казни русский священник за проявленный им во время служения в посольской церкви русский патриотизм.

В нашей печати, за исключением „Русс. Слд.“, я нигде почти не прочитал протеста против этого приговора, тогда как протесты против смертного приговора, вынесенного в Австрии немецкому социалисту Адлеру, слышались у нас везде, – и в печати и на митингах.

Где же здесь справедливость? Если протестовать, то протестовать против смертной казни всякого человека. У нас же как будто получается иначе: против казни немецкого социалиста протестуют, – смертный приговор русскому священнику как будто никого не волнует. Неужели потому, что он «поп»?

Будем говорить правду: у нас заметно ироническое, насмешливое «хихикающее» отношение к «попу» и к его положению. Вполне возможно, что вышеприведенная заметка о насилии над священником для некоторых послужила поводом лишний раз позлорадствовать, поиронизировать над «попами». Приходится уже читать, а может быть придется и услышать насмешливые анекдоты, как крестьяне вели или везли в телеге арестованного „попа“ или дьякона.

Было бы это смешно, если бы не было позорно и грустно. Чтобы сказали иностранцы, если бы кому-нибудь из них случилось наблюдать подобную сцену? Они бы сказали: у этого народа нет ничего святого, и если он так обращается со своими священнослужителями, то значит он также относится и к своим святыням. А может ли устоять народ, у которого нет ничего святого? Не было еще примера, чтобы такой народ устоял.

Мы верим, хотим верить, что наш народ – не такой народ, что жива его связь с церковью, что неизменно его преклонение перед своими святыми и подвижниками, а значит должно быть у него и уважение к служителям церкви, к хранителям ее святынь.

Совершающиеся случаи насилий над духовными лицами, надругательства, как это было в некоторых местах, над иконами и мощами, страшны по своему смыслу и значению. Здесь открывается какой-то темный лик России, изуродованные, искаженные черты доброго русского лица. Здесь пример того падения, на какое способен русский человек также, как он способен к великим взлетам к величайшей святости.

Об этом говорил еще Достоевский, но он верил в победу святости над подлостью в нашем народе, в его преданность Христу и всему Христовому. Мы должны верить в это, потому что без такой веры нельзя было бы жить, нельзя было бы оставаться русским.

В. Азбукин

Если для народа в настоящее время является основной темой земля, то для сельского духовенства вопросом его жизни оказывается теперь гораздо большее – право на существование под солнцем вообще.

„Не имамы зде пребывающаго града“, – так говорят теперь многие священники.

Из Харьковской, Воронежской, Саратовской губерний идут тяжелые вести о «массовых» изгнаниях духовенства. Я думаю, что эти вести – результат воспаленного воображения современной публики.

Вообще мы теперь переживаем время сознательных или бессознательных преувеличений. Напр., „украинцы“ нарочно говорят о „стихийных“ движениях в народе, на местах. Я побывал в некоторых из таких мест преувеличенной стихийности, и мне теперь ясно, что разговоры о возможных „стихийностях“, неотвратимых „волнах“ народного движения, пред которым должно спасовать Временное Правительство, – результат хитрого запугиванья со стороны зулусов „украинства“, которые заседают в Киеве. Вот вам пример сознательного преувеличения.

Интересны другие действительные факты „украинского“ движения, которые должны символизировать все ту же его «стихийность». «Украинская пресса», оказывается, имеет крайне ограниченный сбыт. „Нова рада“ печатается всего в 3000 экземплярах. В Киеве разносчики ее не держат за отсутствием покупателей, а в провинции народ читает русские газеты Киева. В Звенигородке издается „украинский“ листочек, но его трудно достать, – так мало выходит экземпляров этого доказательства „стихийности“..

Стихийна только ожесточенность учащих, которых собирают на курсы и настойчиво шпигуют новой наукой, а еще больше настроением самой первобытной злобы ко всему русскому.. Последнее удается, а относительно новой науки дело обстоит пока плохо. Читалась, напр., украинская литература на курсах для учащих киевского уезда.. Учитель второклассной школы, послушавший „украинского“ приват–доцента, с горечью увидел, что „ученый“ перелицовывает на украинскую „мову“… учебник Незеленова. Знаменитость из Галичины читала украинское языковедение и получала по 30 руб. за час... Но слабая аудитория или спала, или плохо понимала, или – попросту исчезала на улицу.. Одна из учительниц, не попавшая на курсы, зашла послушать лекции на новой „мове“ и как раз попала на эту горькую для просветителей села филологию.. Видит, что «профессор» пишет на доске какие-то слова: ’Esti – est – е.. „Что это за науки?“ – спрашивает посетительница соседку. – „Это – лекция по литературе!“ Такой категорический ответ не удовлетворил любопытную учительницу, и она обратилась с прежним вопросом к соседке справа. – „Это кажется, языковедение!“ – ответила та. Бедные учительницы! Бедные дети!

Вначале предполагалось, что курсы будут сопровождаться экзаменами. Кто не выдержит последних, тому предполагали не давать учительских мест. Теперь, по-видимому, это намерение оставлено, потому что школы могут оказаться без учащих. Если курсы дадут хотя бы уменье вести с детьми „украинское“ объяснительное чтение, то и это будет счастьем. Народный язык несравненно беднее кованого, сочиненного за последние тридцать лет, «украинского» „литературного“ языка. В последнем много старинных западно–русских слов, много слов, придуманных на смех, немало взятых из немецкого, польского и венгерского языков… Поэтому объяснительное чтение такой «мовы» потребует от учащего прямо героических усилий..

Вот почему курсы оказывают свое влияние только в направлении настроения. Бесконечно поется „Заповит“ «батька» Шевченко, где его дети призываются «окропить вражьей кровью» (т.е. русской) свою несчастную долю озлобленной «самостийности»… Немало в этой толпе шпигуемых просветителей и таких, кого гонит на курсы просто горькая нужда, – страх потерять место.

Единственно стихийной основой „украинского“ движения „прочь от России“ является дезертирство. „Среди нас, – говорит „украинский“ „социалист“ Винниченско, – немало течений, толкающих украинскую „демократию“ на путь авантюр, насилий и захватов. Есть среди нас и такие, которые убеждали центральную раду отозвать с фронта украинские войска, чтобы открыть фронт. Они рассуждают так: от России „Украина“ никогда не добьется независимости, а немцы, если они оккупируют наш край, объявят его „независимым“, как они объявили „независимой“ Польшу. И вы русские должны знать, что солдаты-украинцы нас послушали бы, – не по идейным побуждениям, а скорее – из малодушия“… Да, на дезертирстве „украинская“ центральная рада играет давно.

Теперь возвратимся к сельскому духовенству. Описанная „стихийность“ одного из современных движений, как видит читатель, является больше натянутой, чем действительной. Надо побывать на лоне народной жизни, чтобы утверждать это с полной уверенностью. В таком же роде оказывается и движение против духовенства.

Народ в полной мере сохраняет свою православную религиозность. Он чаще всего спокойно ожидает земельной реформы. Поэтому говорящие о „стихийных“ движениях по селам или уж слишком обобщают, или касаются прямо – отдельных случаев.

В частности, отношения к духовенству изменились лишь в мелочах. Народ потребовал себе больше прав в заведовании церковным имуществом, переизбрал прежних церковных старост. В одном месте прихожане отдали в наем церковную площадь с травой тому лицу, которое предложило большую, чем священник, плату. В другом приходе прихожане сократили церковные сборы, которыми церкви буквально обирались. В третьем приход стал более активно распоряжаться порядками в церкви, но – в лице своих новых представителей…

Что же тут страшного? Все это – естественный результат преувеличенного начальствования духовенства в приходах, от которого народ духовно страдал; затем, – настойчивой эксплуатации церковных доходов со стороны нашего былого центрального управления.

Надо сказать правду, – духовенство к проявлениям приходской инициативы не привыкло. Оно стало нервничать, сердиться, ссориться с прихожанами.. Последние, конечно, не уступали, говоря, примерно, так: „Теперь, Николая Александровича уже нет, – не те времена!“ Понятно, что священники, не понявшие духа времени, чувствуют себя нехорошо. Прихожане им ничего не делают, они заявляют только о своих правах, а осуществляют их там, где управомочены, а духовенство с непривычки капризничает и вздыхает. Между тем, надо бы только радоваться тому, что религиозная жизнь и сельский быт народа нисколько не рушатся, что следовательно, стоят твердо интересы церкви, а также самого духовенства.

Приведу такой эпизод. Рабочие одного завода (в селе) и крестьяне захотели праздновать первое мая (18 апреля). Они заранее обратились к местным священникам с просьбой отслужить в церкви литургию, молебен, устроить крестный ход. Что же, – разве это не светлое явление! Рабочие, – эти поклонники социализма с его равнодушием к религии, – сами идут к церкви с желанием освятить ее молитвой свой пролетарский праздник. Понимает ли духовенство это знамение времени? Ценит ли оно его? Знает ли оно, что придут времена, когда рабочие уже не обратятся к церкви? Идет ли оно, поэтому, навстречу народному чувству?

Я боюсь ошибиться, – но мои случайные наблюдения говорят мне, что духовенство нередко слишком далеко от народа, не всегда ценит его интересы. Благодаря этому, взаимная отчужденность не устраняется и теперь.

Приведу свежий пример. В приходе умерло три взрослых человека. На завтра назначены похороны покойников. Но местный священник задумал с вечера ехать на базар и на почту, чтобы к 12-ти часам завтрашнего дня вернуться поездом.. С явившимися родными покойных ему удалось уговориться, что похороны состоятся после 12-ти. Надо, однако, заметить, что поезда в этих местах могут ходить и с опозданием на час-два. Представьте теперь положение прихожан, имеющих троих покойников и проводивших священника.. на базар! Нет ничего удивительного, что они явились с утра к матушке с вопросом:

„– Як же це буде, шо у нас тры покойныка, а батюшка прииде о пивдня? Матушка, конечно, в неприятном состоянии.. Между тем, пришедшие начинают повышать голос, постукивать посохами в землю и упоминать про комиссара… Крестьяне ушли ни с чем, дождались батюшку, дождались и своих похорон.. Но представьте себе, что они говорили о священнике на протяжении полудня и какой след оставили эти разговоры в душах людей, еще не тронутых отрицанием и критикой?!

Отцы и братия! Не обижайтесь на меня за мое направление размышлений! Позвольте верить, что еще не угас идеализм священства; пастырства! В приходе умерло три человека. Семья христиан лишилась троих членов. Ведь только священнику этот факт может, к сожалению, представляться лишь в виде „трех треб“. А в приходе смерть взрослого собирает целую группу людей, живущих в течение 1–2 дней общим настроением, одной мыслью об умершем.. И вот, в селе ждут священника, поехавшего на базар, три таких группы, – ждут с опасливой мыслью: „когда бы не опоздал поезд!“ „когда-то придет наша очередь!“ Другие же, вполне естественно, протестуют: „разве нельзя отменить поездку на базар ради трех усопших?!“

Я сообщу несколько более горьких примеров того, почему удалялись народом священники. Вообще надобно отметить, что в той местности, которую наблюдал я, народ беспричинно священников не удалял. Повторяю, чувство меры и твердая религиозность народа меня прямо тронули. Удалялись только явные наемники. Один священник, обязанный своим священством непонятному великодушию покойного митрополита Флавиана, поражал своих знакомых, сослуживцев и прихожан полнейшей безграмотностью (он не в состоянии составить самой пустой бумаженки, ошибается в церковном чтении, неблагозвучно читает и поет), внешней неряшливостью одежды, поведения, обращения; умственным убожеством, которое, однако, уживалось невоздержностью капризного властительства в приходе… Другой священник отличался, наоборот, большой интеллигентностью умственной сферы, но ему совсем не доставало духа миролюбия и спокойствия в обращении с прихожанами. На вербное воскресенье, при раздаче ветвей, этот священник не выдержал натиска деревенской толпы, исчерпав все бесполезные увещания (которые, кстати сказать; можно было заменить предварительной организацией порядка с помощью представителей прихода), приказал сторожу вынести охапку ветвей за церковь, а сам удалился в алтарь. Это обидело прихожан. Ряд подобных фактов привел к тому, что прихожане попросили заносчивого пастыря удалиться. Третий священник известен своим нецеломудрием, которое носило довольно разнообразный и откровенный характер. Вот вам три изгнанника на весь благочиннический округ. Вы видите, что народ даром своим правом не пользуется, что он прибегает к нему в исключительных случаях и теперь. Преувеличивать, поэтому, стихийность удалений нет оснований.

Надо, читатель, стоять на высоте своего служения. Это, как видите, не так уж трудно, потому что народ невозможного не требует.

Мы, конечно, не допускаем, что это „надо“ так сейчас и осуществится. Уже вырисовываются факты, которых приветствовать нельзя, напр., духовенство иногда обнаруживает желание забежать вперед с услугами, чтобы спасти свое положение. В одном уездном городке Киевской губернии проживает некий протоиерей. Еще недавно он служил „видам правительства“, держа в руках уездное духовенство во время выборов в Государственную Думу, сближая его с дворянством, распоряжаясь в церковно-школьном деле, являясь проводником всего, что скажет епархиальное начальство, простирая свою угодливость даже до приемной всесильного В.К. Саблера (за счет, впрочем, церковно-школьных сумм). Теперь этот наперстник старой власти уже успел понравиться „украинской“ раде: торжественно огласил ее «универсал», сказал речь перед молебном, вообще – угодил. „Кто вас заставлял это делать?“ – спрашивают его коллеги. Но в ответ они ничего не слышат, – уездный протопоп только беспомощно разводит руками.

Еще пример. Из богатого местечка удален прихожанами гордый, неуживчивый священник.. На его место прислали временного священника, – тоже пострадавшего. Последний – человек небольших наук, но с большими претензиями. В его грешную душу вошла смелая мысль – занять место, на которое может рассчитывать солидный священник из семинаристов, а то даже академист. Местечко – городок с гимназией и уже по тому самому нуждается в более образованном священнике. Но наш батюшка – человек смелый. Он сумел настроить в свою пользу местечковых крестьян, на свой счет свозил их депутатов в губернский город к епископу… Епископ дал понять им, что в местечке нужен более солидный человек, и депутаты вернулись ни с чем.. Наш батюшка, однако, не унывает. Он продолжал напрашивать прихожан, прибегая уже к грубой демагогии:

– „Чего вы смотрите на митрополита? Вы теперь маете полное право выбирать кого угодно!“

– „Хотя и пастуха?“ – невольно напрашивается.

Неужели и духовенство нашего времени будет состоять из наемников? – Из наемников темной крестьянской массы, «украинской рады, рабочих советов?! Неужели и теперь вместо церкви будут разные режимы?

„Не имамы зде пребывающаго града!“ – говорят современные священники. Я боюсь, что они не склонны, хотя бы и в уме, добавлять:

– „Но Грядущаго взыскуем!“

Трудно, очень трудно, священнику подняться мыслью к Грядущему! Снова и снова рвут русского священника на части, заставляя его думать о благополучии, о семье, и забывая о Боге. Вот полюбуйтесь, какие деликатные предложения делаются современному священнику. Копируем одно из них (номер и адресат не указаны нами)… М. В. Д. Стецовский Волостной Исполнительный Комитет. № . . . 23 июня 1917г. О. приходскому священнику села…

Прилагая при сем один экземпляр Универсала центральной украинской рады к украинскому народу, комитет просит вас объявить таковой народу в воскресенье 25 сего июня, с подробным разъяснением.

Следуют подписи волостного комиссара и писаря.

Волостные исполнительные комитеты на местах всесильны. Получивши такое предложение, каждый сельский священник, конечно, оповестит прихожан о чем угодно, а не только об универсале. Одной рукой он будет благословлять «Благоверное Временное Правительство; а другой, – читая народу универсал, – чуть не предавать его анафеме. Таким противоречием создается в народных умах явный соблазн. Православная Церковь и теперь оказывается не только слугой государства, отдельных партийных кучек. Это зло доходит и до тех священников, которые забегать вперед не хотели бы, но которых заставляют плясать под дудку партий. Даже отдельные лица для провинциальных священников оказываются выше, напр., Св. Синода. Напр., один уездный комиссар выразил свое неудовольствие по поводу того, что в церкви поминался сначала Св. Синод, а затем Временное Правительство. Нашлись священники, которые, не медля, приняли комиссарское неудовольствие „к сведению и исполнению“.

Церковь Божия, Церковь Христова! Где мы найдем тебя? – В единении ли с государством и его грехами, или же – в святом обособлении от его изменчивых «видов»? Что примет Всероссийский Собор, – вековое ли служение земному, или же – новое, истинно-святое, – Грядущему.

Ей, гряди, Господи Иисусе!

Г.

– Батюшка! Вот у тебя церковная земля. Вот ты своими руками ее не пашешь, а работника содержишь? Значит, у тебя земли не должно быть. Так я говорю, али нет?

– Да, Михаил Кузмич, ты правильно сказал. И знаешь, что я тебе еще скажу: я был бы очень рад, кабы у меня не было земли!

– Ну, да, батюшка, скажешь! Ра-ад! Всякий земле рад!

Почему же ты говоришь „рад“?

– А вот почему. Я тогда получу волю!

Волю? Это без земли-то!?

Мы вон волю-то получили когда. А земли царь не дал, – он и воли все не были! Чудное ты говоришь!

– Нет, Михаил Кузмич.

Ты мой хороший прихожанин, умный, рассудительный и религиозный. Ты подумай. Вот я служу обедню. Мне нужно благословлять Святые Дары, – а тут туча заходит. У меня же сено скошено, почти высохло!

Как думаешь, свободно я Богу-то молюсь? Нет! Сено свободу-то у меня отняло.

Так или нет?

– Так-то, так!..

– Ну, что же?

– Да, что! Да ведь это сено. – Только. Да лугов-то вон у многих духовных и нет. Нет, ты мне про пахотную землю-то скажи, как ты рад?

– Ну слушай. Лугов, скажу, у меня нет. А земля есть.

Должен я скотину для земли держать?

– Должен.

– Так. А сено должен иметь для скотины?

– Ну, так.

– Должен я тебе поклониться, что мол, подайте православные, мне сена?

– Верно!

– Ну, а православные подать то подадут. Да уж бывало на лугах-то тебе и зададут!

На миру-то чего чего не наслушаешься!

– Да мы тебя, батюшка, уважаем.

– Знаю! А все-таки разные люди-то.

Что и говорить! Народ на покосе, – так тебе в уши-то наносит! и тебе, и мне, и всякому другому. Это уж положение.

– Ну вот видишь; воли-то у меня и нет, потому что земля есть. Иди да кланяйся, да моргай ни за что ни про что. А не будь у меня земли – сена-то для скотины мне и не нужно было бы.

– Да, выходит так.

– А то вот еще тебе скажу.

В рабочую пору надо мне поденщиц искать, за возчиками посмотреть, за косцами, сколько косили – связывали. А тут тебе в деревню – приобщать! Или опять, скажем, обедню служить. Поле-то и остается без хозяина. Как думаешь? Хорошо я буду Богу молиться? Спокойно? Душу-то на тот свет снаряжать буду я по-христиански? Таким-то я в избе у больного. И Святые Дары со мной. А душа-то моя витает в поле.

Нет, брат, хорошо для причта, кабы земли у него не было. Одно жить плохо, что далее церковной земли-то вы не смотрите. Отнял, мол, и ладно.

– Скажи батюшка, послушаю.

– Не ладно-то вот. У причта земля – как у рабочего жалованье. Там за труд платят деньгами, а тут землей.

Погоди, батюшка! Это ты сравнил верно, что земля у вас то же жалованье.

Да ведь мы вам за крестины-то, за похороны платим?

– Платите! А за воскресную заутреню и обедню-то вы нам платите?

– Да ведь это уж не положено.

Нет, положено. За это-то и за все другое и положен надел 33 десятины на всех.

– А что же другое?

– Другое-то? Вот, скажем, нынче умер покойник. Хоронят послезавтра, – а я сиди дома, дожидайся три дня. Или я лег отдохнуть, – а тут: батюшка! Там с крестинами пришли! Крестить-то – минутное дело! А отдохнуть не пришлось. А там к вечерне. Так и вертись целый день. И дела нет, и отдохнуть нельзя. А ночью-то сколько раз меня поднимают!

– Ну когда тебя поднимают!

Раз–два в год.

– Нет, Михаил Кузьмич! Ночь-то темная, тебе и не видно всего-то. Да еще иной раз как! Вот в Разностаевке о Рождестве двое в деревне поспорили на полбутылки: поедет поп ночью во вьюгу к ним причащать или нет? Запрягли да приехали. Ведь так съездил отец Петр ночью за семь верст! Да чуть не замерз. Вот, что бывает!⁶⁴

– Да, это пожалуй так.

– И разные заразные. А ты иди. На то и пастырь. А получаю-то я за напутствие и заразного, скажем, в оспе или в скарлатине, в горячке, все равно только пятачок! Да иной раз и тот рука не налягает брать. И откажешься.

Вот, милый мой, что такое другое-то.

– Так как же по твоему быть-то, батюшка?

– По моему нужно бы так: землю-то церковную пусть возьмут, да только всему причту вместо нее жалованье положат в том размере, сколько она доходу давала.

– Ну, а за землю-то платить?

Зачем же? Причт переведите на жалованье, а землю задаром. И будет всем воля, вам с землей, а нам без земли. А сейчас пока ни то ни се. Одно зло от этой земли.

(Гол. Своб. Церк.)

Одесский книжный магазин „Новое Время“ только что выпустил в свет „Краткий молитвенник для учеников народных школ и младших классов средних учебных заведений“, составленный священником Н. Крыжановским.

Издание это – единственное в своем роде, почему и считаем своим долгом обратить на него особенное внимание.

Прежде всего, молитвенник напечатан крупным, четким шрифтом с ударением на каждом слове, каковых ни в одном из существующих изданий молитвословов и не было и нет. А это в значительной степени облегчает работу и законоучителя и учеников в деле правильного заучивания текста молитв.

Затем, молитвослов снабжен прекрасными рисунками, принадлежащими кисти лучших художников, как-то: Васнецова, Плокгорса и мн. др., что выгодно выделяет молитвенник из ряда существующих изданий и делает его близким и дорогим для каждого школьника и для каждого малыша.

Кроме того, вначале помещено огромное во всю страницу изображение перстосложения, которое особенно необходимо в настоящее время, когда и взрослые и дети так небрежно и так неумело складывают свои персты для крестного знамения.

Наконец, что особенно важно в наши дни, в молитвеннике помещена молитва о больных, раненых, убитых и без вести пропавших воинах“. Эту молитву мало кто знает, и среди населения она совсем не распространена.

И потому от души приветствуем и автора и издателя рекомендуемого молитвослова за то, что они извлекли из-под спуда эту забытую и всем нужную теперь молитву и пустили ее по белу свету.

С внешней стороны издание прекрасное. Со стороны порядка молитв и расположения тропарей и кондаков – безукоризненное. По цене – весьма доступное.

Свящ. Ал. Введенскій

Деревня в первые дни революции

Первое известие о революции и перемене правительства в России застало меня, говорит в „Екат. Епар. Вед.“ прот. Ал. К. – в селе Шайтанском, Екат. уезда, куда я прибыл на ревизию цер.-пр. школы. Долг службы и желание узнать и лично убедиться в том, как отнесутся к государственному перевороту деревня и завод, как дело революции пойдет далее, не будет ли буйных эксцессов и выступлений против веры, церкви и ее служителей, заставили меня продолжать объезд заблаговременно намеченного района, а не возвращаться, как мне хотелось, в город Екатеринбург.

В первом же по пути Режевском заводе, где так много было волнений и даже несколько случаев пролития человеческой крови в дни революции 1905–6 гг., в школу, в которой я производил ревизию, явилась депутация от жителей завода; вызвала к себе о. заведующего, свящ. А. К. и, показывая ему телеграмму, в которой был отпечатан текст манифеста об отречении от престола Николая II и великого князя Михаила Александровича, просила отслужить в храме молебен, пред началом коего выяснить народу великое значение для России происходящих событий, а также призвать народ к миру, единению, спокойствию и безусловному подчинению временному правительству. Через некоторое время торжественные удары колокола потрясли воздух и понеслись над заводом и его окрестностями. Скоро в храме, наполненном народом, раздалось и понеслось ввысь молитвенное благодарение Тому, Кто неисповедимыми путями привел Россию к новому направлению в государственной жизни: свободе, равенству и братству.

Слушая рассуждения представителей населения и смотря на толпы идущих в храм людей, из которых, по словам батюшки, некоторые годами не бывали в церкви, невольно думалось мне: «Русская революция, сопровождающаяся молитвой и благодарением Богу, не похожа на французскую, разразившуюся страшными, безумными и буйными нападками на веру Христову, также разрушением и разграблением церквей. Нет, русский народ – „богоносец“, так спокойно расставшийся с отрекшимся от престола царем и с готовностью подчиняющийся новому правительству, не замарает своих рук грабежом храмов и кровью священнослужителей их. Свободный гражданин Руси не позволит никому нечистыми руками прикоснуться и осквернить свое „святое-святых“ – веру Христову.

Еще более пришлось убедиться мне в этом, когда приехал в село Липовку. Пока перепрягали лошадей, в здании земской станции собралась кучка (6–7 чел.) людей куда-то собирающихся. „Куда едете, что ли? спросил я. «На Белые горы» помолиться… Было обещание… да, видишь, какое время переживаем. Авось, Господь Бог даст, при новом правительстве жить будет легче и лучше, сказала старшая из собиравшихся. Поговорили еще кое-что про политические события, дали домашним распоряжения, сели на лошадей и поехали на станцию железной дороги.

И хотелось мне земно поклониться этим милым, простым, верующим людям и крикнуть: «Вот чем жива была и будет впредь жить Святая, а ныне и свободная матушка Русь!»

Проезжая далее по селам, деревням и заводам, я воочию убедился, с каким спокойствием и сознанием необходимости сохранения мира между собою в эти дни отнеслось население провинции к великому и знаменательному историческому перевороту государственной жизни. Как правильно оно поняло дарованную народу свободу совести и вероисповедания!

Корреспондент «Сибири» рассказывает о попытках организации кинематографов в деревнях Средне-Ангарского края. Начало принадлежит частным предпринимателям. Как и следовало ожидать, картины вызывают толки.

Смотрят с захватывающим интересом. Посмотреть невиданную диковину приезжают из всех соседних деревень. Среди присутствующих нередко встречаются старики и старухи.

– Ты куда это, мать моя, на старости лет, идешь? – спрашивает кто-нибудь из молодежи старуху.

– Да как не итти; больно, слышь, дивно показывают. Надо хоть, может, в последний разок, поглядеть, а то умрешь, – так ничего и не увидишь, – защищается старуха.

Нельзя обойти молчанием характера картин. Наиболее приличные по содержанию картины в Никольском заводе, где наряду с комическими имеются видовые и бытовые. Но в других селениях сплошная пошлость, как „Макс-Педикюр“, „Месть лакея“ и т.п.

Восхищаясь кинематографом, как „чудом“, после второго или третьего сеанса многие крестьяне нередко делают такие замечания о картинах:

– Что это показывают только как целуются да в одних рубашках валяются на кровати, неужели лучше-то нет?..

„Больше всего люди нуждаются в любви;

ни в чем мир так не нуждается, как в

истинной любви. Оказывайте ее, сколько можете

и где можете – всем людям без разбора

(Из отрывн. календаря).

Говорить о любви в наши дни особенно нужно.. Кругом нас так много вражды, взаимного недоверия, – зависти, так часты насилия и даже убийства! Нельзя быть спокойным за свою безопасность. Пастырям Церкви Божией особенно тяжело в настоящее время. «Вопреки возвещенным началам свободы, равенства и братства в деле установления желательных отношений между классами и лицами населения великой родины, – читаем мы в Воронеж. Епарх. Ведом., – в одних местах епархии пастыри и члены клира изгоняются из своих приходов, в других они лишаются и гражданской свободы – арестовываются в домах, заключаются в тюрьмах, препровождаются под стражею из сел и деревень в уездные города, в третьих подвергаются глумлениям словами и оскорблениям действиями, в четвертых лишаются средств к содержанию»... (Ц. О. В., 12 июля 1917г.). Даже высокочтимый верующими сан православного архиерея не свободен от насилий. Так, архиепископ Воронежский Тихон в наши дни за то „лишь, что отказался удовлетворить настойчивому домогательству в получении места какого-то священника очень сомнительной репутации“, был арестован советом рабочих и солдатских депутатов и доставлен в Петроград (Ц. О. В., 25 июня 1917г.)… О чем говорят такие печальные явления текущего времени, как не об оскудении любви. «Любовь, поучает нас святой Апостол, долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит“ (1Кор.13:4–7).

Пока не возгорится вновь среди нас любовь, до тех пор не прекратятся мятежные дни в нашей родине. Есть любовь, – пусть будут даже и непорядки общественные и государственные, – будет у нас мир в стране. Нет любви между нами, – и при идеальном устройстве общества и государства, – будет у нас вражда друг против друга. „Несчастного босяка, говорит один исследователь, бесприютного калеку, больного пропойцу мало обуть, одеть, накормить, полечить, – его еще важнее обогреть любовью, подойти к нему с братским участием. В лесу тысячи деревьев и люди мерзнут среди них; в костер сложат десять полен, подложат огня – и сотни людей согрелись. Дело в огне, – в горящей любви к добру, в теплом сердце“. Как здание не устоит без цемента, так нет мирной жизни без любви. Православный гражданин не мыслим без любви. „Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, говорит Спаситель наш; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга; по тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою“ (Ин.13:34–35).

Конечно, мы хорошо знаем, что без любви нет мира в нашей стране. Но мы часто забываем про любовь. Нужно нам постоянно помнить о любви и стараться возгревать в себе эту великую Божию силу. Как же стяжать себе дух любви? Есть очень простое, но верное средство, на которое часто указывают богомудрые пастыри и отцы, – средство, особенно уместное ныне: это – неосуждение ближних. Опыт может убедить каждого из нас, что охлаждение в любви начинается у нас с того момента, когда мы осуждаем своего любимого друга. Тогда устанавливается у нас с ближними нашими какое-то разъединение. Когда же мы гоним от себя всякое осуждение ближнего, то и сердце наше чувствует расположение к нему. А чтобы не осуждать нам ближних, нужно поменьше нам заниматься чужими делами и словами, а побольше углубляться в свои собственные дела и слова. Мы главным образом живем, так сказать, вне себя: устремляем свое внимание на все, что около нас совершается: что говорят и делают люди, что творится в мире. О собственных своих делах и мыслях мы почти не думаем. „Нужно, говорит богомудрый киево-печерский иеромонах Николай, „стараться и не смотреть за тем, как другие живут и действуют, а непрестанно следить за собой, что и сам делаешь. А если человек перестает строго следить за собой, то естественно сейчас же обращает внимание на других и начинает судить их: тот или этот не так живут, как следует, а вот сей не так, как подобает, действует“ („Рус. Инок“, 1916, №14, 647).

Однако, как бы мы ни наблюдали только за собою, грехи людские станут пред нами. Надо нам тогда прощать людские немощи, помня что и мы – немощные люди, что „несть человек, иже не согрешит“. „Братие, призывает нас святой Павел, аще и впадет человек в некое прегрешение, вы духовнии исправляйте такового духом кротости, блюдый себе, да не и ты искушен будеши. Друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов“ (Гал.6:1–2). „Возлюбленные! – зовет нас другой святой Апостол, Иоанн Богослов – будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога; кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь“ (1Ин.4:7–8).

Иеромонах Онуфрий

Как бы ни был плох человек, но в страдании он внушает только сочувствие к себе, а особенно если человек несет страдания поневоле, незаслуженно.

Я, грешный человек, люблю посудить пастырей, забывающих свой идеал слишком прямолинейно. Но встреча с теми, кто, официально говоря, „не был на высоте своего призвания“, разговоры с ними, непосредственные наблюдения над фактами изгнания пастырей, – все это позволяет сказать, что у нашего народа поводы для удаления священников не так уж криминальны, как это представляется на отдалении. И это тем более располагает в пользу пострадавших.

Судите сами по следующему факту. В один приход, откуда священник должен был уйти по требованию прихожан, возвратился, – по желанию тех же прихожан, – прежний священник, удаленный епархиальной властью не только от места, но и от благочиния за явно соблазнительное поведение… У всех это возвращение во дни особой строгости и демократических начал вызвало крайнее удивление…

Я пытался выяснить психологию избрания такого священника и, по-видимому, добился сути. Как увидит читатель ниже, поводы для изгнания священников чаще всего крайне просты. Храбрец – батюшка отличается уменьем ладить с прихожанами, скорее – подлаживаться к ним. Увидит, напр., он торговку с лотком, – хватается за шляпу и шлет ей свое нижайшее почтение.

– „А, Федосья Петровна, как торговали?“…

Это обеспечивает батюшке и расположение, и щедроты прихожан. А в этом все. Душепастырство, душепопечение – явления ведь редкие.

Таковы-то пружины современного народного вотума в делах иерейских. Куда бы вы ни посмотрели, везде стоит на первом плане, помимо специальной агитации, неуменье священников подойти к прихожанам в самых невинных вещах.

Захотел, примерно, новый батюшка ввести свои порядки. У него крестьяне валят в кучу шапки на солею, а потом шумно разбираются в них. Там же было в обычае входить в алтарь с заказами на молебны, причем посетители нечистыми руками касались престола. В Малороссии алтарь не всегда пользуется неприкосновенностью святого места. Напр., крестьяне иногда вереницей входят в алтарь, чтобы попросить иерея вынуть частицу… Новый батюшка начал бороться с шумом в церкви, с посещениями алтаря… Быть может, он сделал это неловко, с некоторым подъемом в настроении, который задевает… Для того, чтобы испортить отношения, достаточно неудобного начала, достаточно раз рассердить людей. Потом пойдут другие мелочи, вражда будет расти и при удобном случае примет размеры, не соответствующие причинам.

Другой батюшка, нервный и настойчивый, стал бороться в новом приходе с ничтожным обычаем – облеплять гроб с покойниками свечами.

– Свечи ставятся пред иконами, пред святыми!“

Это было сказано нервно и желчно. Прихожане стали злиться.

Дальше, батюшка стал требовать, чтобы огарки с гробов не забирались, а отдавались церковному старосте. Последний стал сам снимать свечи с гроба после отпевания. Тогда прихожане начали свечи держать в руках и уносить домой, т.о., борьба, хотя и на пустяках. Всякий заинтересованный человек может в такой ничтожной по содержанию борьбе сыграть себе в руку. Таким заинтересованным лицом у нашего батюшки оказывается его диакон – псаломщик. Ему пришла в голову мысль занять место своего настоятеля. Для этого диакон стал на сторону крестьян. Из пустяков, вроде приведенных выше, создался приходской кошмар, от которого священник прежде всего заболел, а потом превратился в кочующего человека.

Вот она подоплека современных изгнаний! Редки пастыри, но не высоко стоят и ревнители приходской правды. Чаще дело объясняется неумелостью обращения, неудачными начальническими выступлениями, отсутствием внешней авторитетности (невысокий рост, мягкий нрав, тихая речь)… Я, конечно, не отрицаю возможности случаев вопиющих.

Жертвы приходской революции привыкли ко всему. Они знают запечатыванье церквей, насильственное отобрание засеянных полей, огородов, насильственное удаление прислуги с поля, постоянную слежку за всеми действиями гонимых. Они хорошо знают жизнь в бегах, на подводе, когда священнику, во избежание преждевременного выселения под открытое небо, необходимо быть в разъездах.

Эти печальные факты, не соответствующие, как мы сказали, их мелким причинам, надо дополнить еще более печальными проявлениями несолидарности и явного подставливанья ноги собрату со стороны соседей из духовенства. Священник узнал, что его соседа прихожане прогоняют. Приход у соседа хорош, а у нашего героя дня с прихожанами трения. Пользуясь положением члена исполнительного комитета, он является в приход соседа, собирает сход и делает такое заявление: «если вы в течение трех месяцев вашего батюшку не скинете, то он у вас останется навсегда». Из этого получилось только одно: прихожане всеми правдами и неправдами выселяют своего священника к известному роковому числу.

В последнее время, впрочем, наблюдается обратное явление – своего рода забастовка священников. Соседние священники сговорились не совершать треб в приходах с изгнанием. В результате вышло следующее… Одному батюшке запечатали церковь. Но тут же вышло так, что у богатого крестьянина умирает взрослая дочь. Он едет к соседу священнику…

– „А где же ваш батюшка?“ – спрашивает крестьянина батюшка.

– „Та отстранылы“!..

– „Ну, в таком случае, я не поеду!“ Крестьянин едет к новому священнику и встречает тот же прием. У третьего священника та же картина… Обескураженный крестьянин является к своему комиссару и кричит:

– „Одпырай церкву и клычь попа, бо я привезу тоби тило у двир!“ Священника должны были пригласить к погребению, и дело об удалении его осталось без последствий.

Забастовки священников – опасный путь. С молитвой нельзя поступать так, как делают с физическим трудом. Из этого рода забастовок в деле церковном могут родиться горькие последствия для Церкви. Но факт остается фактом. Священники, рискуя интересами Церкви, должны поддерживать друг друга и бойкотировать строптивые приходы. Таково последнее слово жестокой действительности, где церковно-религиозное подменено мелочным, случайным. На поверхность революционной накипи всплывают чаще всего обрывки честолюбий, самолюбий, сердитой и мстительной мелочности.

Г. П.

Глава 3-я

Отступления от установившегося порядка избрания и поставления епископа, которые были допущены в период, обнимаемый „Церковной историей“ Сократа.

Изображенный нами выше порядок замещения епископских кафедр найчаще нарушался в рассматриваемое время в той своей части, которая касалась прав и полномочий мирян. Нарушения эти совершались царями и епископами и заключались в том, что народ нередко совершенно устранялся от участия в выборах, и, таким образом, дело избрания епископа превращалось в простое назначение его. Случаев такого отступления от господствовавшего тогда порядка было немало, – особенно к концу данного периода. Укажем, прежде всего, на те из них, которые допущены были епископами. Антиохийский собор, составленный из епископов, склонных к арианству и частью из открытых ариан⁶⁶, назначает Евсевия епископом сперва в Александрию, а затем ввиду его нежелания ехать туда, – в Элиссу; в Александрию же вместо Евсевия, тот же собор посылает Григория⁶⁷ и все это делает без ведома и согласия местных паств. Два арианские епископа Акакий и Патрофил изгоняют Иерусалимского предстоятеля Максима и, по собственному произволу, поставляют на его место Кирилла⁶⁸. Известный еретик, епископ Константинопольский Македоний столь же произвольно назначает епископов в Кизику (Элевсия) и в Никомидию (Марафония)⁶⁹. Несколько архиереев, помимо согласия народа, рукополагают в Риме упоминавшегося уже Урсина⁷⁰; подобный же случай происходит и в Константинополе среди новациан, когда, без народного избрания, некоторые архиереи посвящают Савватия⁷¹. Но если в разных церквах избирательные права народа нарушались теми или другими архиереями спорадически, то на Востоке эти права урезывались епископом церкви Константинопольской систематически. Епископ этой церкви на 2-м Всел. Соборе получил преимущество чести после предстоятеля Римского⁷² и, сделавшись, таким образом, первым и старейшим на Востоке, приобретает большое влияние на замещение епископских кафедр. История Сократа сохранила нам несколько примеров того, как Константинопольские иерархи широко пользовались своим преимуществом, назначая епископов только одной своей властью, не справляясь с волей и желанием народа. Так, Евдоксий, игнорируя избирательные права мирян, поставляет в городе Кизике епископом Евномия⁷³. Несколько позже на кафедру того же города Константинопольский еп. Сисиний, без народного избрания, возводит Прокла⁷⁴. Св. Иоанн Златоуст поставляет собственной властью на кафедру в город Ефес своего диакона Гераклида, хотя, впрочем, после того, как местные христиане никак не могли столковаться относительно достойного кандидата на кафедру⁷⁵. Аттик, еп. Константинопольский, своей личной властью назначает в г. Филиппополис еп. Сильвана, а Троадяне даже сами уже обращаются к Аттику с просьбой о назначении им архипастыря, которого Аттик не замедлил, конечно, поставить⁷⁶. С подобной же просьбой обратились к Константинопольскому епископу Проклу и христиане Кесарии Каппадокийской, и Прокл, по своему усмотрению, назначил им епископа Фалассия⁷⁷. Пример Троадян и Кесарийцев чрезвычайно характерен: он с ясностью показывает, что сам народ к концу данного периода постепенно теряет сознание своих избирательных прав, вероятно, вследствие того, что императоры и константинопольские иерархи очень часто отстраняли мирян от участия в епископских выборах.

Выше несколько мы говорили, что участие царя в выборе архипастыря, коль скоро оно не нарушало прав мирян, епископов и клира, было вполне законным и естественным, особенно в отношении к столичной кафедре. К сожалению, императоры довольно часто злоупотребляли своим правом участия в епископском избрании, устраняя совершенно от этого дела народ и епископов и действуя здесь по собственному произволу. Констанций, напр., изгоняет из Константинополя еп. Павла и возводит на его место Евсевия Никомидийского⁷⁸; так как тот же Павел, после смерти Евсевия, снова занимает престол, то Констанций, через посредство префекта Филиппа, опять выгоняет его из Константинополя и поставляет на его место Македония⁷⁹. В Антиохии тот же император своей властью назначает епископа Леонтия⁸⁰, а позже несколько – Эвзоя⁸¹; во все же италийские церкви он посылает распоряжение, чтобы все епископы, которые не подпишутся под читанным на Ариминском соборе полуарианским исповеданием веры, были низлагаемы, а на их места были поставляемы другие. На основании такого указа, многие епископы были погнаны и замещены новыми⁸². В Александрии, по полномочию царя Валента (арианина), низлагается еп. Петр и на его место поставляется Лукий⁸³. В Константинополе, по смерти епископа Сисиния, „самодержцы“ (Феодосий I и Валентиниан II), вопреки желанию „многих“ иметь предстоятелем Филиппа или Прокла, вызывают на кафедру, «иноземца» из Антиохии Нестория⁸⁴. А Феодосий Младший в преемники еп. Максимиану приказывает поставить Прокла⁸⁵. Итак, мы видим, что в данный период, в особенности же к концу его, довольно часто народ не пользуется своим исконным избирательным правом и оттесняется епископами и царями от участия в избрании архипастыря. В чем же кроются причины подобного явления? Из вышеприведенных примеров легко можно видеть, что, в большинстве случаев, народ устранялся от участия в избрании теми епископами и царями, которые принадлежали к арианству. Следовательно, главнейшая причина игнорирования народных прав лежала в ереси: арианствующие цари и епископы прекрасно знали, что православный народ не выберет для себя архипастырем арианина и потому силой назначали на кафедры своих единоверцев. Но ведь нарушали избирательные права мирян не только арианствующие цари и епископы, но и православные. Где же искать причину последнего явления? Проф. Павлов, по отношению к Востоку, усматривает ее в сильном увлечении народа разного рода ересями, при каковом увлечении всегда мог оказаться народным избранником на кафедру какой-либо еретик. Видя такую опасность, восточные иерархи и стремились сосредоточить в своих руках все дело назначения епископов, оттеснив совершенно от него мирян⁸⁶. Такое мнение проф. Павлова подтверждается и историей. Факт избрания Антиохийским народом на местную кафедру епископа Берийского Мелетия, который в то время принадлежал к арианской ереси, равно как и рукоположение свое получил от арианских епископов⁸⁷, служит одним из таких подтверждений. Но кроме указанного обстоятельства, причинами к устранению мирян могли служить и те народные волнения, доходившие иногда до кровопролития, которые позволял себе народ при выборе предстоятелей церкви. Случаи таких волнений народных не редки. В Антиохии, напр., народ подымает волнение, когда местный епископ Павлин на законном основании не желает принять в Антиохию другого епископа (Мелетия), в качестве своего соправителя, рукоположенного к тому же арианскими архиереями⁸⁸. В той же Антиохии, во время выборов преемника еп. Евстафию, произошел столь сильный мятеж, что народ „едва не разрушил всего города“, и это, вероятно, и произошло бы, если бы не вступил в город военный отряд, для усмирения разбушевавшейся толпы⁸⁹. Что подобные беспорядки при епископских выборах служили одной из причин того, что императоры лишали народ избирательных прав, это подтверждает и Сократ. По смерти Константинопольского епископа Максимиана, император Феодосий II, во избежание народного волнения, приказывает епископам возвести на престол Прокла, не прибегая вовсе к народному избранию⁹⁰. Немало, конечно, способствовали устранению мирян от участия в выборах и те отступления от установившегося порядка, которые, зачастую, допускались народом. Случалось, напр., что народ, не справляясь с тем, согласен или нет его избранник принять епископство, насильно влек этого последнего, против его собственной воли, к архиереям для поставления и посвящения. Таким вот именно образом был избран народом и поставлен на Константинопольскую кафедру еп. Нектарий⁹¹. Против собственного желания был избран народом и еп. Амвросий Медиоланский⁹². В этих двух случаях порядок нарушался не только тем, что избрание совершено против воли самих кандидатов, но и тем, что оба избранные были люди светские, не проходившие ранее церковных должностей, а св. Амвросий, кроме того, был даже тогда еще не крещен. Стало быть, избрание здесь произведено вопреки 2-му канону 1-го Всел. Собора. В Антиохии православная паства нарушила и то важное правило, по которому в одном городе не могло быть двух епископов, и при наличности одного епископа поставила наряду с ним еще и другого (нарушение 8-го канона 1-го Всел. Собора). «Исповедники единосущия, говорит Сократ, разделились: у одних предстоятельствовал Павлин, а у других Мелетий“⁹³.

Но самую видную роль в частом устранении народа от дела епископского избрания играл, конечно, тот бюрократизм, которым проникнут был весь государственный строй Греко-Римской империи. Бюрократизм этот, не терпя какого бы то ни было народного участия в государственном управлении, не мог примириться и с активным участием народа в чисто церковном деле избрания предстоятеля. Вот почему мы видим, что цари, а равно и Константинопольские митрополиты, старавшиеся, очевидно, перенести черты государственного бюрократизма в церковную жизнь, устраняют народ от дела избрания уже и в данный период. Конечно, цари и Константинопольские митрополиты думали, что таким путем они застрахуют назначения епископа от всяких злоупотреблений, выражавшихся в нарушении канонов. Но, понятно, эти надежды не оправдались. Завоевавший себе место и в церковной жизни бюрократизм освободил дело епископского избрания только от злоупотреблений со стороны народа, но не спас от злоупотреблений, вообще. Напротив, мы видим, что участившиеся случаи поставления епископов без народного избрания сразу же повели за собой нарушение двух, указанных нами ранее, правил: епископы, вопреки этим последним, поставляются вне той епархии, куда назначаются и избираются не из среды ее, а из людей чуждых этой епархии, неизвестных ей⁹⁴. Сами архиереи, далее, позволяют себе те же самые злоупотребления, которые иногда допускал и народ. Так, Александрийский архипастырь Феофил насильно поставляет в епископы подвижника Диоскора, вовсе не желавшего оставлять свою пустыню⁹⁵, Константинопольский предстоятель Прокл посвящает в епископы префекта Фалассия, не проходившего ранее служения в клире⁹⁶. Наконец, следует отметить и еще одно крупное злоупотребление, допускавшееся епископами при занятии кафедр, – злоупотребление, которое не в малой степени обусловливалось устранением народа от участия в избрании. Надобно сказать, что на занятие богатых кафедр было, вообще, много охотников. Константинопольской, напр., кафедры, по возражению Сократа, «домогались многие»⁹⁷. И вот некоторые недобросовестные епископы, пользуясь теми случаями, когда народ почему-либо лишался возможности избрать для себя достойного архиерея, захватывали, при помощи разных средств, богатые кафедры. Еп. Евдоксий, напр., оставляет свою Германтийскую кафедру и, опираясь на помощь царских постельничих, „лукаво“ овладевает Антиохийским престолом (нарушение 15-го канона 1-го Всел. Собора, 21-го Антиохийского и 14-го правила апостольского). Скоро, однако, он оставляет и эту епархию и, „польстившись на богатство церкви Константинопольской“, переходит туда⁹⁸. Арианский епископ Григорий захватывает Александрийский престол с помощью пяти тысяч вооруженного войска⁹⁹, а еп. Македоний – Константинопольский престол при помощи префекта и солдат¹⁰⁰. Еп. Феофил Александрийский пытается возвести на Константинопольский престол своего пресвитера, во внимание не к личным его достоинствам, а просто за услуги, оказанные этим пресвитером Феофилу¹⁰¹.

Итак, некоторые епископы не брезгали никакими средствами, чтобы доставить богатую кафедру себе или своим присным, и, в погоне за ней, прибегали к помощи царских вельмож и, вообще, сильных мира сего (нарушение 30-го апост. правила). Результатом этой их тактики получилось то, что влиятельные светские люди начали оказывать сильное давление на епископское избрание даже тогда, когда в последнем участвовал народ. В Александрии, напр., при выборе преемника умершему еп. Феофилу, сторону одного из кандидатов (Тимофея) сильно поддерживает военачальник Абунданций, хотя и безуспешно, так как народу удается-таки провести своего избранника Кирилла¹⁰². В Константинополе же „люди сильные“, при выборе епископа на место низложенного Нестория, берут верх, вследствие чего, вопреки желанию народа избрать Прокла, проходит в епископы Максимиан¹⁰³. Стало быть, к числу и без того многих отступлений от установившегося порядка избрания присоединяется и еще одно: в епископы проводятся не те люди, которые за свои личные достоинства избираются народом, а те, которые чем-либо стали угодны сильным мира сего.

Таковы были отступления от того порядка избрания и поставления епископов, который господствовал в период церковной истории, описанный Сократом. Вдумавшись в эти отступления, легко сразу сказать, что главнейшим из них было: устранение епископами и царями народа от участия в епископских выборах. Ведь это участие было запечатлено авторитетом древности, освящено примером апостолов и апостольских мужей, санкционировано на 1-м Вселенском Соборе и приносило, как мы говорили в 1-ой главе, благие и обильные плоды для Церкви. Ясно, что отнимая у народа это его исконное право, епископы и цари допускали главнейшее отступление от выработанного порядка избрания, наносили Церкви существенный вред, который и не преминул выразиться, как мы только что показали, в появлении других отступлений и злоупотреблений. Правда, путем устранения народа достигалось спокойствие при поставлении епископа, уничтожался один из поводов к волнениям и бунтам народным, но та цена, которой куплено было это спокойствие, оказалась слишком дорогой, слишком высокой. Она внесла в дело епископского избрания новые настроения, новые неурядицы, равно как и не избавила от большинства прежних злоупотреблений. И вот это то характерное обстоятельство мы еще раз подчеркиваем в заключение своей статьи.

История – великая учительница. Пусть же она беспристрастно скажет, правилен ли был в каноническом отношении тот порядок замещения епископских кафедр, который господствовал до последнего времени в Русской Церкви, и пусть она покажет нам, как следует поступать и чего избегать при поставлении епископов, чтобы это важное дело было в полном согласии с канонами и было способно принести Св. Церкви возможно большую пользу.

С. Б.

В газетах появилось следующее краткое известие. Временное Правительство (2-е так наз. коалиционное министерство Керенского) постановило: упразднить должность обер-прокурора Синода и заменить его министром вероисповеданий с выделением департамента духовных дел из министерства внутренних дел и передачей его министерству исповеданий. До выработки нового положения о духовных делах, что поручено юридическому совещанию, министр исповеданий сохраняет за собой полномочия обер-прокурора Синода.

Известие, повторяем, краткое, но очень любопытное и знаменательное в некоторых отношениях. Временное Правительство приучает население к очень своеобразной законодательной практике. Некоторые постановления им рассылаются по телеграфу с приказом ввести в действие до опубликования их сенатом. В том случае, когда такая быстрота требуется обстоятельствами переживаемого момента, в своеобразном законодательстве Врем. Правительства нет ничего удивительного или странного. Но некоторые распоряжения, сообщенные на места по телеграфу или по почте и опубликованные не сенатом, вовсе не вызываются какими-либо экстренными обстоятельствами и легко могли бы обождать законной санкции сената. Вот один из особых способов современного законодательства.

В приведенном выше распоряжении мы имеем другой образчик иного способа законодательствования Временного Правительства: учреждается особая, совсем новая должность, а регламента, по которому эта должность будет действовать, пока еще нет – регламент еще поручается выработать юридической комиссии. Есть министр исповедания, а почему, зачем и как он должен действовать – никому неизвестно. Опять та же странная, непонятная торопливость. Временное Правительство что-то хочет как можно скорее сказать обществу, поставить его пред совершившимся фактом, а там общество пусть рассуждает, как хочет: дело сделано… А общество просто недоумевает, потому что ему вовсе неизвестны все ходы „высшей“ политики и только долго спустя догадывается, „где закрыта собака“.

Нам кажется, что новое мероприятие правительства об уничтожении должности обер-прокурора Св. Синода и об учреждении должности министра исповеданий относится к разряду тех же мероприятий, которые послужили основной причиной распада 1-го министерства Керенского и удаления из этого министерства кадетов. А кадеты ушли потому, как они заявляли, что министерство „спасения революции“ начало законодательствовать по таким вопросам, которые подлежат ведению исключительно Учредительного Собрания и могут быть разрешены только им одним. Между прочим, это вопросы „автономии“ Украины, о запрещении земельных сделок и т.п. Попробуйте вдуматься в эти вопросы… С разрешения министров Украина стала не просто автономной, а стала самостоятельным государством, с собственным правительством, – государством, находящимся в унии с Великороссией. Иначе говоря, Временное Правительство признало если не право, то возможность и для всех других окраин России такой же возможности превращения их в особые государства, лишь союзные с Россией, т.е. фактически ввело федеративное устройство в Русском государстве. Не знаем, найдется ли в России хоть один честный и искренний беспартийный человек, который не сказал бы, что Временное Правительство не вправе предрешать до Учредительного Собрания вопроса о будущем государственном устройстве России. То же самое приходится сказать и о запрещении земельных сделок. Право собственности на что бы то ни было может быть уничтожено или утверждено одним Учредительным Собранием. Временное Правительство теперь уже признало, что право собственности на землю уничтожается, и нынешние земельные собственники уже не имеют права распоряжаться тою землею, владельцами которой они считались до данного момента. Мы вполне согласны, что крестьяне вправе получить землю, в которой нуждаются, но получить из рук Учредительного Собрания и – никого более.

Думаем, что и само Временное Правительство это прекрасно понимает, но оно есть правительство прежде всего спасения и углубления революции и иначе поступать не может. Его ряды наполнены партийными работниками, за его спиной стоит партийная организация советов раб., кр. и солд. депутатов. А эти партийные работники и организации требуют одни – федеративного устройства России, другие – уничтожения права собственности на землю. Может ли правительство, комплектующее свои ряды из партийных работников и руководимое партийными организациями, – может ли оно действовать иначе, как не по партийным программам? Очевидно, не может и не станет. Партии совершили революцию, т.е. насильственный государственный переворот, и теперь, закрепляя свою позицию, насильственно же частично выполняют требования своих партийных программ. Это вполне понятно.

Учреждение должности министра исповеданий и уничтожение должности обер-прокурора Св. Синода явление того же порядка – это начало формального отделения церкви от государства¹⁰⁴. Русская Церковь, разумеется, не будет скорбеть об уходе с исторической сцены обер-прокуроров: то доброе, что они ей принесли, с избытком покрывается тем злом, которое они ей причинили. Паралич церкви причинило государство, но при ближайшем участии и более чем усердном содействии обер-прокуроров. Повторяем, Русская Православная Церковь скорбеть и плакать об уничтожении обер-прокуроров не станет, но она больно будет задета этим экстренно изданным, можно сказать, стремительным распоряжением об учреждении министра исповеданий, чрез которого ей придется сноситься с русским православным в своей массе государством. По существующим основным законам Православной Церкви, насчитывающей из 160-ти миллионного населения России 120 мил. своих членов, принадлежало первое место среди всех других религий и исповеданий России. Прав. Церковь не равнялась с ними; Министр исповеданий г. Карташов будет равно ведать все религии и все исповедания – Православие, хлыстовщину, малеванцев, евреев, язычников, магометан и т.д. Он будет говорить, или лучше сказать, Временное Правительство через г. Карташова будет говорить, что для него одинаковы все религии и все исповедания, что заботиться или не заботиться оно будет одинаково о всех. Несомненно, это вполне естественно и для г. Карташова, сторонника отделения Церкви от государства, хотя почему-то выдаваемого за кадета, и для министров социалистов-революционеров, социал-демократов и радикал-демократов, в партийных программах которых одинаково требует отделение Церкви от государства. Естественно, повторяем, но вполне естественно 120 милл. русских, православных сказать: не мешало бы и нас спросить о том, хотим мы или не хотим такого уравнения Православия со всеми религиями, а чрез уравнение и отделения Православной Церкви от государства. Может быть, мы именно этого и хотим, но пусть мы это сами скажем, а не кто-либо другой, кого мы на это не уполномочивали. Ведь, Учредительное Собрание не за горами. Зачем же нас ставить пред совершившимся фактом и сводить всю работу Учредительного Собрания к простому штемпелеванию тех распоряжений, которые издаст Временное Правительство? Конечно, оно диктатор, а у диктаторов кто же требует отчетов в чем бы то ни было? Но если вся роль Учредительного Собрания будет сведена на простое закрепление того, что придумано и выполнено Временным Правительством, каким же авторитетом это собрание будет обладать? Нам кажется, что 120 мил. православных это или нечто подобное должны будут подумать, а потом и сказать Временному Правительству, когда вникнут в суть его теперешних распоряжений. А если скажут, то мы не можем и представить себе более горькой участи, чем какая ожидает нашу многострадальную родину: вечное недовольство, вечные раздоры, свержение одного правительства другим, одержимым духом самодержавия и не желающим справляться у народа о его подлинных нуждах и требованиях, да у настоящего, доподлинного, и не фальсифицированного народа, обретающегося в различных партийных организациях.

(П. Е В.)

(Факты и наблюдения).

Читают ли крестьяне? Что, вообще, читают в деревне? Существует ли у деревенцев потребность в чтении? Какие книги, брошюры, газеты и журналы они выписывают. Чем, глав. образ., сельские обыватели руководствуются при выписке газет и покупке книг?

Эти вопросы должны бы интересовать общество, волостное земство и лиц, принимающих более-менее близко к сердцу дело народного образования. На чем воспитывается народная мысль, народное чувство, с какими вопросами подходит грамотный крестьянин к печатному слову – эти вопросы должны бы, как нам думается, приобрести, ввиду повсеместного обучения, ввиду утверждения волостного земства, которое обязано заботиться о народном просвещении, – общее внимание, и на вопрос о народном просвещении следует смотреть, как на самый жизненный и животрепещущий.

И нужно ли говорить о том, что положение народного образования в России теперь совсем не то, что было прежде. Теперь у крестьян и школ много, есть библиотеки, есть книги.

Но справедливость требует сказать, что у крестьян книжки и брошюры, какие и есть, бол. ч., без системы, без выбора; покупают они их на базарах и у разносчиков, какие попадутся, – будь это священная история или сытинские календари, окафистики и про „гришку распутина“. Рядом с книгами церковно-религиозного содержания читают и Бову – Королевича, и Английского Милорда, и песенники и другие издания книгопродавцев Никольской улицы (в Москве), распространенные на наших деревенских базарах и ярмарках по дешевому тарифу. Книги у крестьян берегутся от всего в отдельности, в небольшом деревянном сундучке, где хранятся и документы – векселя, расписки, – или же лежат на „божнице“ в „красном“ углу. Тут и псалтырь, и „оракул“ – сонники, и поучения – „проповеди“ пр. И. Кронштадтского, и газ. „Земля и Воля“, и брошюры о социализме и Учредительном Собрании.

Факты и наблюдения из деревенской жизни говорят, что люди старого поколения любят читать про „божественное“; другие – люди старой веры, кроме „божеских“ книг – Евангелия, псалтири, святцев – охотники читать и слушать книги, предназначенные церков. Уставом для учения при богослужении, в назидание: Пролог, Синаксарий, Патерики, Благовестник; попадаются в деревне у крестьян и святоотеческие творения св. Дмитрия Ростовского, Тихона Задонского и др.

Любовь крестьян к „старинным“ книгам основывается на их любви к „старине“; в книге „старинной“ они видят, вообще, как бы священный завет предков к потомкам. И как предки наши, по преобладанию в их жизни церковно-религиозного направления, упражнялись, преимущественно, в учении духовно-религиозных книг, так и современные грамотники – люди „старого“ поколения, отличаясь, так сказать, особенною любовью к церковной грамоте, пользуются последней, как средством к воспитанию в себе „духа благочестия“.

В руки „божеские“ книги крестьяне берут с благоговением, осеняя себя крестным знамением; это опять выразительный остаток древнего благочестия. И заметим: – в старину и самая „грамотность“ считалась душеспасительною вещью, даже более – в „грамоте“ наши предки видели могучее средство к душевному спасению.

Самое чтение книг – как в старину, так и теперь деревенцы считают делом серьезным, полезным. В книге, вообще, они видят не забаву, а поучение. Любят они читать – скорее – слушать книги, в которых рассказывается о „чудесном“, хватающем за „душу“, и крестьяне наши с душевным спокойствием и наслаждением слушают про события из жизни святых, чудеса и строгость жизни, наприм. свят. и чудотворца Николая, Алексия Божия человека, св. Евстафия Плакиды, препод. Макария Египетского. Из «житий» любят читать: св. великом. Георгия Победоносца, св. чудотворца Пантелеймона, св. великом. Евдокии, Варвары, Екатерины и др.

Охота к чтению, особенно, видна в более достаточных семействах (дети бедных родителей, за неимением одежды и обуви, и в школу мало ходят). У кого есть книжки, брошюры и газеты, к тому и идут; один кто-нибудь читает, а прибывшие слушают. Чтение книг и газет развито среди крестьян с русским населением (у инородцев, наприм., Мордвы, меньше читают, а у Татар русских книг и газет, кажется, и совсем нет) и преимущественно в больших и привокзальных торговых селениях, где давно открыты школы.

Молодое поколение любит читать что пострашнее или посмешнее, и только наиболее старые члены семьи к такому чтению относятся несочувственно.

Со сказками Андерсена и Льва Толстого наши деревенцы, кажется, мало знакомы; большею популярностью пользуются сказки с вычурными названиями и с пестрыми картинами; бывшие школьники знают сказки Пушкина и Жуковского.

Сказки наших лучших писателей далеко не имеют такого распространения среди крестьян, как сказки лубочного издания Никольского рынка. В чтении предпочитается проза, чем стихи, а драматическая форма совсем им неизвестна. С стихотворениями: Сурикова, Никитина, Огарева, гр. Алексея Толстого, Надсона, Навроцкого, Мережковского и др. деревенцы совсем незнакомы. Из Некрасова знают „Коробейники“, из Кольцова – немногие стихотворения. Любят читать книги и брошюры про войны: Мамаево побоище, Куликовскую и Полтавскую битвы, Французскую 12-го года, Севастопольскую кампанию, Турецкую и Японскую. Интересуются чтением про полководцев: Суворова, Кутузова, Скобелева, Брусилова, Корнилова и др.

Книги по сел. хозяйству, естествознанию, медицине, географии почти не встречаются в деревне. Есть у немногих – любителей брошюры по пчеловодству и садоводству.

Рассказы и повести новейших писателей: Андреева, Куприна, Горького и др. почти что неизвестны в деревне. Достоевского, Писемского, Гончарова тоже мало знают в деревне. С рассказами и повестями – Григоровича „Прохожий“, „Пахарь (Гоголя), „Майская ночь“, „Сорочинская ярмарка“ (и Тургенева) „Бирюк“, „Бежин луг“, „Хорь и Калинич“) – знакомы только ученики школ.

При покупке книг наши деревенцы стараются сперва перелистовать страницы, чтобы убедиться: есть ли в них «картинки», хотя бы и самой неприхотливой „лубочной“ отделки, и, если есть, то охотнее покупают такие книги.

Встречается в избах зажиточных крестьян – грамотников, сел. писарей, волост. старшин и церков. старость проповеди – „поучения“ (получили. „Сеятель“, соч. прот. Иоанна Кронштадтского) духовного журнала: – „Воскресный День“, „Русский Паломник“ и др.; но все это в отрывках, экземпляры неполные; есть и светские иллюстрированные журналы: „Родина“, „Нива“ и др.

В „глухих“ деревнях еще доселе можно найти апокрифы в рукописях: „Святое Письмо“ (молитва), „Сон Богородицы“, и „Сказания, киим святым каковыя благодати от Бога даны и когда памяти их“ и пр. Распространяясь в массе простого полуграмотного народа, рукописи эти смешивались с преданиями языческой старины; породили у нас обширную апокрифическую литературу, известную под названием „отреченной“. Цикл этой литературы был весьма широк, как об этом свидетельствуют „Памятники старинной литературы“, изданные Костомаровым и Пыпиным и „Отреченные Книги“ Тихонравова.

Свящ. Ник. Несмелов

„Марфо, Марфо, печешися и молвиши

о мнозе, едино же есть на потребу.

Мариа же благую часть избра, яже

не отымется от нея“ (Лк.10:41–42).

При новом положении вещей особенно ярко выступает увлечение общественными делами. Митинги, съезды самые разнообразные составляются почти каждый день. И достойно замечания, что общественные дела поглощают всего человека, так что о чем-либо другом некогда и подумать.

Конечно, нельзя порицать такого увлечения общественностью. Много было нестроений при прежнем строе: кто будет отрицать, что устранить их нужно. Притом, люди, отдающиеся общественному делу, работают, бесспорно, искренно и с желанием сделать добро ближнему. Но при всем том, такое увлечение общественностью нельзя оправдать православном христианину именно потому, что отдаются этому увлечению всецело. Как бы ни было хорошо какое-либо дело, христианин всецело отдаваться ему не должен, ибо только есть одно дело, которому можно отдаться всем своим существом: это – любовь к Богу. „Возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею мыслью твоею: сия есть первая и большая заповедь“ (Мф.22:37–38). Общественное служение есть служение людям, исполнение закона любви к ближнему. Поэтому-то общественное служение так высоко ценится людьми. Но отдавать всю свою душу общественному делу нельзя, ибо любовь к ближним есть, все же, не первая, а вторая заповедь, – после любви к Богу. „Вторая (заповедь) подобна ей (заповеди о любви к Богу): возлюбиши искреннего твоего яко сам себе“ (Мф.22:37–39). Притом, и общественное служение, к сожалению, понимается у нас не как забота о духовном преуспеянии и спасении христианина, а как служение материальному благополучию людей. Дать людям права и средства вольно и удобно жить здесь на земле – вот к чему сводится главным образом у нас общественная деятельность.

Итак, что же делать? – Искать главным образом и прежде всего единого на потребу. Что же такое „едино на потребу?“ – „Мариа…, седши при ногу Иисусову, слышаше слово Его… Иисус рече.. Мариа благую часть избра, яже не отымется от нея. „Быть в общении с Богом, думать о Боге, проверять каждую свою мысль, слово, дела памятованием о Нем, ходить пред Богом, – значит иметь едино на потребу. И так как Господь благоволил обитать особо таинственным благодатным образом в Своей только Святой Церкви, – то нужно обращаться к Церкви Христовой и здесь искать благодатного общения с Богом. Бог должен быть центром всей нашей жизнедеятельности: от Господа через молитву к Нему и святые таинства Церкви мы должны почерпать для себя, своей деятельности благодатные силы (Ин.15:5); к Господу же мы должны направлять свою всю деятельность, по Апостольскому слову: „аще… ясте, аще ли пиете, аще ино что творите, вся во славу Божию творите“ (1Кор.10:31).

Стараться благоугождать Богу прежде всего и больше всего необходимо нам и потому, что без истинной любви к Богу нет и истинной любви к ближнему. Кто возлюбил Бога всем сердцем своим и паче всего, у того и любовь ко ближнему чиста, широка и глубока. Сравните отношение к людям святых угодников Божиих и людей мирских – думающих только о любви к ближнему, минуя любовь к Богу. У Достоевского один доктор говорит: „я люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко доходил до странных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если бы это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем и двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта. Чуть он близко от меня, и вот уже его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу. В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается. Я становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся“ (Бр. Карамаз., 68–69). О святом же Серафиме Саровском так повествует житие его… „Кто бы ни был приходивший к нему: бедняк ли в рубище, или богач в светлой одежде, с какими бы кто ни приходил нуждами, в каком бы греховном состоянии ни находилась его совесть, – он всех лобызал с любовью, всем кланялся до земли и, благословляя, сам целовал руки даже у непосвященных людей. Никого не поражал он жестокими укоризнами или строгими выговорами… Народу, особенно в последние десять лет его жизни, к нему стекалось ежедневно целые тысячи. Ежедневно у него бывало в келии около 2000 человек и более. Он не тяготился и со всяким находил время побеседовать на пользу души” (Житие, Изд. 6-е, М. 1903, 97–98). Святая Церковь воспевает о дивном угоднике этом – преподобном Серафиме: „От юности Христа возлюбил еси, блаженне, и Тому Единому работати пламенне вожделев, непрестанною молитвою и трудом в пустыни подвизался еси, умиленным же сердцем любовь Христову стяжав…“ Стяжавший любовь ко Христу стяжал и Христову любовь к ближним: любовь всепрощения и сострадания к слабому человеку. Много есть прекрасных юношей, которые отдались всей душой служению общественному для блага людей, минуя Бога. Разве нашли они у себя такую мягкость и всепрощение, какие были у святого Серафима? О, если бы они прежде и больше всего возлюбили всей своей чистотою Господа. Как много любви оказали бы тогда они ближнему!..

Иеромонах Онуфрий

Государственный Комитет по народному образованию выступил с проектом о низведении Закона Божия в низшей и средней школе на степень необязательного предмета. Разумеется, это только первый этап в походе против религиозного обучения в школе. В случае его удачи за ним последует и совершенное изгнание Закона Божия из школы. Тенденция этого проекта – понятна: сначала понизить, а потом и совершенно убить религиозное образование народных масс. Так требуется логикой социализма (см. ст. Что делать? Еп. Вед. № 27–28).

А социалистические партии в настоящее время являются хозяевами положения в стране. Они черпают свою силу в народных массах, примкнувших к ним по недоразумению, в ожидании тех благ, которые так щедро наобещаны им. Разумеется, сам социализм, при столкновении с действительностью, обнаружит всю фантастичность своих утопий. Но пока что, социалистические партии производят страшное давление на все. К их идеологии приспособляется, к сожалению, и Временное Правительство. Не считаясь с общегосударственными и национальными интересами, оно нередко дает свою санкцию тенденциям чисто партийного характера. К таким тенденциям нужно отнести и проект о необязательном преподавании Закона Божия в школах.

Допустимо ли это? Никоим образом. Вопрос о преподавании Закона Божия в школах не партийный. Это, если хотите, вопрос чисто родительский. Единственно правомочный голос в решении его – это голос родителей учащихся. Кто более родителей заинтересован в том или ином обучении и воспитании своих детей? А между тем осведомились ли с их настроением по этому вопросу г.г. выступающие в поход против Закона Божия? – Ведь православного населения более 70% в общем народонаселении России. Кто же смеет распоряжаться судьбой его детей? Кто вправе разрешать за него вопрос обучать ли его детей обязательно Закону Божию, или предоставить это усмотрению самых детей?

Что же нужно делать, чтобы не допустить совершиться беззаконнейшему акту бесцеремонного насилия над совестью родителей учащегося поколения?

Нужно сделать то, что сделано, по сообщению Всерос. Ц. Общ. В. по этому вопросу в Казани.

«25-го июля в г. Казани на собрании объединенного духовенства и мирян было единогласно постановлено послать телеграммы председателю Комитета Государственной Думы М.В. Родзянко, министру народного просвещения и обер-прокурору Св. Синода телеграммы следующего содержания: «Общее собрание духовенства и мирян города Казани решительно протестует против проекта Государственного комитета по народному образованию о низведении Закона Божия в низшей и средней школах на место необязательного предмета, а может быть даже и совершенного изгнания его из школ. Такой проект является недопустимым, как с точки зрения нравственного воспитания, так и с юридической – нарушением права верующей демократии. Нам, родителям, принадлежит право определять направление школы и ее воспитывающее значение. Просим со всею силою защитить дорогое детище, нашу родную школу, и предоставить Закону Божию и законоучителю подобающее место в ней».

Таким путем получается внушительная анкета по данному вопросу, с которой обязательно должно посчитаться Правительство.

Не может быть, чтобы многомиллионная масса православных русских людей пожелала изгнать из школы религию Христа или отнести ее на задворки необязательных предметов. Не может быть, чтобы родители пожелали, чтобы их дети вышли безрелигиозными. А такими они и выйдут, если Закон Божий не будет предметом обязательного обучения в школе, потому что получить другим путем религиозное образование им будет негде. Не создавать же для этого особых специально-религиозных школ вроде еврейских хедеров. Это потребовало бы и лишних расходов, а главное у детей, занятых обучением в общих школах, не нашлось бы и времени для обучения в этих школах.

Итак, голос родителей должен громко прозвучать по этому вопросу. – Но кто же должен взять инициативу в этом своего рода крестовом походе в защиту религиозной школы? Разумеется, люди, руководящие религиозной совестью православного населения – законоучители и приходские священники и особенно последние. Они должны в своих приходах разъяснить своей пастве, какая опасность грозит религиозному образованию ее детей и поставить ей прямо вопрос, желает ли она, чтобы обучение Закону Божию было необязательным в школах? – В положительном и твердом ответе на этот вопрос сомневаться не приходится, и ответ этот нужно направить туда, куда направило его объединенное собрание духовенства и мирян в Казани. И это нужно сделать повсеместно всей массе православно-русского населения. Тогда услышан будет правительством голос всей православной русской демократии, и оно не должно будет принести его в жертву партийным течениям.

Что касается до родителей, сочувствующих удалению Закона Божия из школы, то им стоит только заявить, чтобы их детей не обучали Закону Божию, и их желание будет исполнено. Но было бы беззаконно насиловать совесть большинства верующей демократии ради осуществления партийной программы меньшинства увлекающихся теоретиков – утопистов. Этого не должно быть и этого не будет, если только указанным порядком мощно прозвучит голос православного населения в защиту обязательного преподавания Закона Божия в школах. А прозвучать он должен! Инертность в таком вопросе не допустима.

Н. Малицкий

(Письмо старших воспитанников 1-й Рязанской гимназии в газету „Голос Свободной Церкви“.)

В последнее время, когда все слои населения с лихорадочной поспешностью взялись за ликвидацию старого строя и создание новой жизни на началах духовной свободы, на многочисленных собраниях при различных составах их часто принимались опрометчивые решения, что, конечно, свидетельствует об общественной неподготовленности и неправильном понимании свободы.

Примером такого поспешного и необдуманного решения является резолюция Губернского Съезда относительно отмены преподавания Закона Божия в народных школах.

Умалчивая о том, что Съезд взялся в данном случае не за свое дело, воспитанники старших классов 1-й Гимназии на общем собрании 16 апреля с. г., видя в решении съезда принципиально отрицательное отношение к Закону Божию, как обязательному учебному предмету свободной школы, и принимая близко к сердцу интересы школы, постановили – выразить через печать свой протест относительно вышеуказанного постановления Съезда.

Не знаем, каковы были истинные побуждения участников Съезда, ополчившихся на Закон Божий, но, будучи знакомы из газет с ходом прений, мы заявляем, что достаточно убедительных доводов не было, да их и не могло быть, ибо отрицать нравственно-воспитательное значение Закона Божия едва ли кто станет, и отмена Закона Божия, как обязательного предмета, по нашему мнению, лишит школу сильного воспитательного средства, а в дальнейшем грозит появлением распущенности среди нуждающихся теперь более, чем когда-либо, в нравственной узде детей. Не будем распространяться о значении Закона Божия, но скажем, что нам в высшей степени больно видеть такое отрицательное отношение к предмету, несомненно имевшему всегда громадное воспитательное значение, и мы, не соглашаясь с Съездом, с своей стороны изъявляем готовность приложить все усилия для того, чтобы Закон Божий в интересах самих учащихся, сохранился в числе обязательных предметов школы.

Реформа дух. учеб. заведений 1808г. и открытие Киевской дух. Семинарии. История наших духовно-учебных заведений начинается с первой четверти XVIII в. Это было время, когда великий реформатор открыто и смело поставил Россию на широкий путь общеисторического развития, когда стесненный дотоле дух народа получил первый сильный толчок к выявлению своих богатых задатков. Конечно и русская православная Церковь не могла остаться в стороне от этого движения, и в ней началась, хотя сначала в слабой степени, просветительная деятельность, появились церковные школы, заработала научно-богословская мысль.

Правда, у нас, в России, сейчас же после просвещения народа светом Христовой веры появились и не переставали существовать церковные школы, а впоследствии, гл. обр. на юге России, школы братские, но все они не были школами в собственном смысле духовно-учебными, специально назначенными для подготовки кандидатов священства. Только со времени учреждения Св. Синода и издания Духовного Регламента вопрос об учреждении духовных школ был поставлен определенно и решительно. И Регламент, и Св. Синод настойчиво требовали от всех архиереев открывать по епархиям школы для обучения детей духовенства „в надежду священства“. В течение всего XVIII в. школ было открыто, однако, немного. Ко времени Екатерины II-й школ насчитывалось всего 26, и все они влачили жалкое существование, за недостатком духовных и материальных средств.

С воцарением Александра I, началась довольно оживленная работа в области народного просвещения; в ряду новооткрытых министерств учреждается министерство народного просвещения; появляется целая сеть новых высших, средних и низших школ; изыскиваются средства на содержание этих школ. Широко и энергично начатая просветительная деятельность Александра I-го и его главных сподвижников не могла не затронуть и духовное ведомство, школы которого нуждались в существенном улучшении и даже коренном преобразовании. Сам император искренно сочувствовал делу реформы духовных школ, а в среде высшей духовной иерархии было немало лиц, готовых и способных послужить этому делу. В 1805г., действительно, были составлены два проекта реформы духовных школ – Анастасием, архиепископом Могилевским и Евгением, викарием Петроградским. Оба проекта, и особенно последний, одобренный Синодом и государем, хотя не были осуществлены, легли в основу нового проекта, выработанного особым комитетом.

В конце 1807г. высочайше был утвержден особый комитет для составления проекта преобразования духовных школ. В состав комитета вошли – митроп. Петроградский Амвросий, архиепископ Рязанский Феофилакт, обер-прокурор Св. синода В.А. Голицын, М.М. Сперанский и др. Из всех членов комитета более других потрудился Сперанский, человек обширного государственного ума и необычайной энергии, сам воспитанник духовной школы и потому близко знакомый с ее нуждами и недостатками.

Через полгода, в июне 1808г., комитетом был составлен проект реформы и представлен на утверждение государю. Проект носил название: „Доклад о усовершении духовных училищ“ и „Начертание правил для образования сих училищ и составления капитала на содержание духовенства при церквах служащего“. Доклад был утвержден государем в 1808г. и напечатан с приложением именных высочайших указов в 1809г.

Согласно докладу, во главе дух. учеб. заведений становилось центральное учреждение – комиссия дух. училищ, на которую возлагалась обязанность составления уставов и проведения всех комитетских предположений в исполнение. В 1809г. были составлены проекты уставов академического, семинарского и училищных – уездного и приходского. Введение к уставам и первая часть академического устава были составлены Сперанским, а все остальное принадлежало перу архиепископа Феофилакта.

Следующей инстанцией в управлении духовными школами, после Комиссии, были поставлены духовные академии, при которых, кроме внутренних правлений, были учреждены еще конференции, а также внешние правления для заведывания семинариями округа, назначенного для каждой из четырех академий. Что касается низших дух. училищ – уездных и приходских, то они были поставлены в такую же зависимость от семинарских правлений, в какой семинарии находились от академических правлений.

Предполагалось открыть в каждой епархии по одной семинарии, по десяти уездных и по тридцати приходских училищ, но в действительности открыто было значительно меньше и то не сразу, а постепенно.

Открытие Киевской семинарии последовало в 1817 году. Киевская семинария была не вновь образована, а преобразована из прежде бывшей, как тогда выражались, Киевской академии, помещавшейся в Киево-Братском монастыре и вступавшей в это время в третье столетие своего существования.

Появление на свет Киевской семинарии не было встречено в Киевском обществе, да и вообще в епархии, чувством радости, не было приветствовано искренними благопожеланиями: семинария являлась вопреки желаниям тогдашнего Киевского общества и всей епархии. Дело в том, что открытие семинарии связывалось с закрытием старой академии, а между тем самая мысль о преобразовании старой академии встречена была в Киеве крайне несочувственно. Выразителем этого настроения был Киевский митрополит Серапион. Его несочувствие преобразованию академии выразилось в таких фактах: получивши еще в 1804г. предписание составить проект преобразования академии, митрополит не спешил с исполнением предписания и, составивши проект, он отправил его уже после назначенного срока, а затем, когда в 1817 году было получено в Киеве определенное сообщение о закрытии старой академии и открытии вместо нее семинарии, митрополит Серапион подал на высочайшее имя прошение, в котором по поводу предполагаемой реформы академии писал: „как при сей перемене, хотя все и наилучше изъявляющей, академия Киевская, целые столетия существовавшая, как бы перестает, хотя и на время, существовать, но примечательно оказываемое в ученом кругу Киева и от всех и самых знаменитых лиц, воспитывавшихся в оной и ко ея древности и даже к самому ее имени особенное уважение имеющих, не малое сожаление“. В заключение своего прошения митрополит писал, чтобы вновь учреждаемой семинарии, по крайней мере, оставить имя академии, чтобы семинария именовалась – Киевской академии духовная семинария. Означенное прошение от государя поступило к обер-прокурору Св. Синода, а последним было передано на рассмотрение в Комиссию дух. училищ. Здесь просьба митрополита была найдена несообразной с училищным уставом.

Просьба, действительно, не могла быть удовлетворена. Старая академия в том виде, в каком застало ее начало XIX столетия, отжила свое время. Заслуги ее в прошлом были велики. Она справедливо пользовалась уважением не только Киевского, но и всего русского духовного и светского общества, однако, наступивший новый век предъявлял академии новые требования, каким она при старых ее средствах удовлетворить не могла. Она, так сказать, от времени и многих трудов заматерела во днях своих, потеряла способность к живой, творческой работе. Требовалось в самое ее существо влить новые силы, чтобы она смогла и при новых условиях стоять во главе школьного и просветительного дела для всего Юго-Западного края. Словом, реформа академии необходима была как сама жизнь.

Открытие Киевской академии, преобразованной по новому уставу, было отложено на два года – „до совершения двухгодичного курса в семинариях Киевского округа по новому их образованию“. Таким образом для Киевской семинарии, при самом ее открытии, имелось в наличности все необходимое – и помещение, и книги, и ученики в количестве вполне достаточном для составления классов.

Указ комиссии дух. училищ от 24 июня 1917г. был своего рода учредительной грамотой для Киевской семинарии. Указ предписывал „из классов существующей ныне Киевской академии, по примеру прежде бывшей Московской славяно-греко-латинской академии, образовать классы семинарии, уездного и приходского училищ посредством экзаменов, которые должно произвести имеющее открыться правление семинарии. Новоучрежденному правлению Киевской семинарии принять от начальства прежней академии в свое ведомство принадлежащие академии здания, суммы, архив, библиотеку и всякого рода собственность и о всем донести Комиссии дух. училищ чрез посредство Петроградской академии. Принятое имущество имеет быть в хранении и употреблении Киевской семинарии впредь до распоряжения, каковое должно быть сделано к открытию Киевской академии“. В этом же указе Комиссии дух. училищ был поименован и новый состав начальствующих и учащих в Киевской семинарии: ректор, он же и профессор богосл. наук, иером. Моисей; инспектор и профессор церк. истории и греч. яз. магистр Михаил Леонтович; профессор философских наук, математики и физики магистр Иван Скворцов; профессор всеобщей и российской гражд. истории и языка еврейского магистр Александр Максимович, учитель российской и латинской словесности соборный иеромонах Кирилл (из профессоров старой Киев. академии).

Правление семинарии открыло свои действия 28 сент. В состав правления, согласно уставу семинарии, входили: ректор, инспектор, эконом и секретарь.

Испытания воспитанников старой академии произведены были в течение октября. По окончании испытаний и обсуждении результатов испытаний, из воспитанников старой академии уволено было 155 человек по малоуспешности их и великовозрастию, остальные были распределены по отделениям следующим образом. В высшее богословское отделение принято было 45 человек, из которых 13 были уже окончившие курс старой академии, они были оставлены временно, с тем, чтобы из них избрать учителей для уездных и приходских училищ; в среднее отделение принято было 60 человек и в низшее отделение 136, а всего 273. Таким образом, число учеников, принятых в семинарию было невелико, зато много принято было в уездное училище: в высшее отделение 167 духов. звания и 31 светского звания и в низшее отделение 271 духовн. звания и 34 светского, а всего 503 ученика. В приходское было принято около 40 учеников. В общежитие на полное казенное содержание было принято 64 ученика и на половинное 68, а всего 132 ученика.

К концу октября устройство семинарии было закончено и 27 октября состоялось торжество открытия семинарии. Торжество происходило по следующему порядку. По совершении Божественной литургии ректором семинарии, возведенным 1 ав. в сан архимандрита, Моисеем, и по отправлении благодарственного молебна, учащие и учащиеся и почетные гости из городского духовенства и светского общества проследовали в училищный зал. Здесь пропет был хором воспитанников сочиненный на день открытия семинарии кант. Торжественное собрание было открыто чтением высочайшего указа, данного комиссии дух. училищ в 30-й день августа 1814 года. По прочтении указа провозглашены были многолетия Синоду, государю и митрополиту. Затем были произнесены речи: ректором – о свойствах преобразования духовных училищ; инспектором – о том, каково должно быть воспитание юношества вообще и в частности духовного; профессором философии – об отношении философии к религии; учителем словесности – о пользе словесных наук, и учителем истории – о средствах, служащих к духовному просвещению. После речей были прочитаны списки учеников, принятых в семинарию, и торжество заключилось духовным пением.

История семинарских зданий. В первые два года своего существования семинария не испытывала никаких затруднений относительно помещений; она получила в свое распоряжение все здания старой академии: помещений было вполне достаточно. В зданиях, расположенных в монастыре, устроены были классы и отведены квартиры для начальствующих и учащихся, а общежитие, по-прежнему, было помещено в сиротском доме или, как тогда называли, – бурсе.

С открытием академии в 1819г., экономическое положение семинарии резко изменилось к худшему, особенно в отношении помещений. Все лучшие здания, большая часть денежных средств и имущества поступили в распоряжение академии. Семинария получила только один, сравнительно небольшой, хотя и двухэтажный сиротский дом. Здесь же должны были поместиться и низшие училища – уездное и приходское. Здание это в 1819 году было приспособлено для нужд семинарии и училищ следующим образом. Внутренняя лестница была вынесена наружу, благодаря чему прибавилось две комнаты; из залы была вынесена церковь¹⁰⁵; были освобождены четыре больничные комнаты, а семинарская больница соединена была с академической. После всех этих перестроек и перемещений в семинарском корпусе получилось в нижнем этаже 14 комнат и в верхнем – одиннадцать, кроме залы собраний. Все эти комнаты распределены были так: в нижнем этаже устроены были классы или учебные комнаты, а в верхнем – жилые комнаты, которые служили и спальнями: бывшие больничные комнаты были отведены под квартиры начальствующих недоставало и учащих; учебных комнат для высш. отделения семинарии и двух отделений приходского училища, а также помещения для библиотеки. Из этого затруднения прав. сем. вышло таким образом: зал общих собраний был сделан вместе с тем и классной комнатой высшего отд. семинарии, столовая и одна жилая комната во время уроков были классами двух отд. приходского училища, а библиотека помещена была в квартире библиотекаря.

Кое как разместившись в сиротском доме, семинария и училища не могли успокоиться на этом. Число учеников ежегодно возрастало, а вместе с тем увеличивалось число и казенно-коштных и вообще живущих в общежитии (так, в 1817г. – в общежитии было 132 ученика, а в 1823г. уже – 252). Следствием крайней тесноты была страшная грязь и духота в сем. помещении особенно в осеннее и зимнее время. Загрязнялась даже столовая, так как в ней занимались до обеда ученики приходского училища. Ревизоры 20-х годов все отмечали тесноту и загрязненность семинарских помещений. Правление семинарии употребляло, можно сказать, героические средства, чтобы выйти из затруднения: ежегодно составлялись сметы и планы новых зданий, посылались ходатайства об отпуске нужных средств и т.п., но все эти попытки долго оставались безуспешными; впрочем, нужда в помещении частично удовлетворялась: в 1824 году академия уступила семинарии одноэтажный дом, в котором жили бакалавры; сюда, после ремонта здания, переселились начальствующие и учащие семинарии и училищ; в 1828 году, с целью расширить общежитие, нанят был двухэтажный дом Киевского войта Кисилевского за 1600 р.; здесь поместилось более 80 казеннокоштных учеников.

Наконец за дело постройки нового семинарского дома взялся митрополит Евгений и довел это дело до благоприятного конца. В 1826 году, благодаря ходатайству митрополита, комиссия дух. училищ отпустила на постройку нового здания для семинарии 170910 р. 55 к. Местом для постройки был избран Киево-Подольский Петро-Павловский монастырь.

Судьба этого монастыря до перехода его во владение семинарии довольно любопытна. Начало его относится к 1599 году. Фундаторами его были католические монахи доминиканского ордена. Они устроили в монастыре великолепный костел, в котором генерал – викарий русской доминиканской провинции Иероним Грабов–Грохольский открыл свой капитул. Монастырь существовал недолго. Во время восстания казаков при Богдане Хмельницком монастырь был сожжен и разрушен и спустя некоторое время заброшенный костел был обращен Киевскими мещанами в шинок. В правление Киевской митрополией Варлаама Ясинского доминиканский костел был обновлен и переименован в Петро-Павловский. В 1787г. по высочайшему указу церковь с усадьбою была отдана в пользу греческого монашества и приписана к Екатерининскому греческому монастырю. В 1811г. Петро-Павловский монастырь сгорел, так что ко времени перехода его во владение семинарии в нем находились церковь и небольшая деревянная изба. Церковь была в полуразрушенном виде, так что чрез щели в крыше протекала в храм вода и чрез разбитые окна влетали голуби. За место, занимаемое монастырем, было заплачено грекам из дух. учебного капитала 5,320 р.

Летом 1830г. постройка новых семинарских зданий была закончена. Главный корпус был трехэтажный (размер в саженях: 22×9×6). В первом этаже: 8 комнат для начальствующих и учащих (для всех по одной комнате); во втором: 7 классных комнат, одна комната для правления сем. и зал собраний; в третьем: 10 спальных комнат и две умывальных. Кроме главного корпуса, был устроен еще одноэтажный флигель (размер в аршинах: 20×6×7). В этом корпусе, соединенном с главным галереей, помещались: столовая, кухня, пекарня, служительская, кладовая и два амбара.

Как только окончилась постройка новых семинарских зданий, в Киеве началась сильная эпидемия холеры и здания семинарии были взяты комитетом по борьбе с холерой под больницу. По прекращении эпидемии, здание было ремонтировано, и в августе 1831 года семинария переселилась из старого помещения в новое. После этого семинария в своей экономической жизни совершенно отделилась от училищ, оставшихся в старом сиротском доме.

Новое здание семинарии, собственно говоря, не устранило всей нужды в более обширных помещениях. Значительная часть учеников по-прежнему оставалась вне семинарского общежития и ютилась в жалких мещанских домишках; даже некоторые из казенно-коштных воспитанников получали стипендии на руки, так как свободных мест в общежитии недоставало. Но, все же, с устройством нового дома, семинария приобретала тот основной капитал, обладая которым, она могла увереннее смотреть в будущее. Действительно, мы видим, что в последующее время здания семинарии расширяются, приобретаются соседние дома и дворы и таким образом семинарские владения все более и более округляются. Так, в 1849г. семинария приобрела на отпущенные Св. Синодом 6000 руб. подворье Киево-Печерской Лавры, состоявшее из двух флигелей. В одном из них были устроены квартиры ректору (из пяти комнат), двум наставникам и священнослужителям Петро-Павловской церкви, а в другом флигеле помещена была больница. В 1867г. устроено было здание из конюшни и сарая для больницы, но это здание оказалось крайне сырым и неудобным по расположению комнат, поэтому в 1871г. был куплен на отпущенные Св. Синодом 16,800 руб. дом Медынцевой и приспособлен под больницу, а прежнее помещение больницы было совершенно разобрано и место засажено деревьями. Улучшение и расширение семинарских зданий было произведено в 1874–78 г.г. В этот раз было отпущено семинарии 159,889 р. На эти деньги к главному корпусу был пристроен новый корпус, в котором отведены были помещения для классов и спален. В это же время в здании было устроено газовое освещение и проведена вода.

Эта последняя капитальная перестройка с целью расширения здания семинарии вызывалась между прочим требованием семинарского устава 1867 года, чтобы семинарские здания были приспособлены к новым учебным планам. Одновременно с этим возник вопрос о расширении семинарских общежитий в целях воспитательного характера. Эта мысль об устройстве общежития для всех воспитанников семинарии с целью не только удешевить содержание своекошт. воспитанников во время учения, но и в целях главным образом воспитательных начинает занимать и правление семинарии и епархиальное духовенство. Духовенство с самого начала 70-х годов стало собирать для устройства общежития средства¹⁰⁶ и несколько раз обсуждало этот вопрос на своих епархиальных съездах. По этому вопросу создано было немало проектов. Был, напр., проект устроить общежитие для воспитанников семинарии в собственном доме свящ. В. Фоменкова. По другому проекту предполагалось устроить общежитие в усадьбе Трехсвятительской церкви. В 1881г. на епарх. съезде рассматривался проект устройства семинарского общежития, составленный архитектором Николаевым. Здание предполагалось строить на месте семинарской больницы. Стоимость постройки была определена в 135000 руб. В 1892г. епарх. съезд сам высказал предположение о постройке семинарского общежития на месте здания, приобретенного от лавры. Правление семинарии не согласилось с этим предположением, и с своей стороны предложило проект о покупке двух соседних с семинарией усадеб – Кисловой и городской прогимназии, с тем, чтобы постройки на усадьбе Кисловой были разобраны, а здание прогимназии соединено посредством пристройки с семинарским корпусом. Сумма всех расходов по этому проекту определилась в 135000 руб. С этим проектом не согласился митрополит Иоанникий, потому что нашел цену усадьбе очень высокой. Митрополит Иоанникий, нужно заметить, сам держался того убеждения, что общежития должны быть устроены при всех семинариях для всех воспитанников, так как такие общежития являются важнейшим условием наилучшей постановки семинарии не только в материальном и учебном, но и воспитательном отношении. Эту мысль митрополит Иоанникий, будучи еще архиепископом Нижегородским, подробно раскрыл в своей речи при открытии общежития при Нижегородской семинарии. Эта речь тогда же была напечатана во многих свет. и духовн. журн. и газетах („Москов. Вед.“, „Душен. Чт.“, „Руков. для с. п. и др.). У митрополита Иоанникия слово не расходилось с делом: во всех епархиях, где он был архипастырем, были устроены общежития при семинариях, именно: в Нижегородской, Московской и Киевской. В 1892г. митрополит Иоанникий предложил семинарскому правлению разработать проект об устройстве нового семинарского здания с общежитием для всех воспитанников (на 500 чел.) в местности, называемой Кудрявец. В 1894г. проект был готов, был одобрен митрополитом и отослан в Хоз. Упр. при Св. Синоде. После рассмотрения проекта синодальным архитектором Н. Чагиным проект был несколько изменен. Стоимость главного корпуса по первому проекту исчислена была в 469,611 р., а по новому в 416,400 р. и остальных зданий (больницы, бани, амбара и конюшни) по первой смете – 116512 р., всего 532,212 р. Постройка новой семинарии началась в 1899г. и закончилась в 1901 году. В том же году семинария переселилась из старого (Подольского) здания в новое. 11-го окт. 1901г. состоялось освящение новых семинарских зданий. Семинарский храм устроен в актовом зале и посвящен имени трех вселенских святителей: Василия В., Григория Богослова и Иоанна Златоустого. В 1914 году здание семинарии было занято на все время войны под лазарет для раненых воинов, а семинария была временно перенесена к зданию первого епарх. ж. училища. Нынешнее семинарское здание одно из самых лучших семинарских зданий, существующих в России: обширное и красивое, с массой света и воздуха, с паровым отоплением и электрическим освещением и расположено на красивой возвышенной местности, но и в нем есть свои недостатки: отсутствие актового зала и разбросанность классных помещений; это последнее обстоятельство представляет много неудобств для инспекторского надзора за воспитанниками.

Семинарские штаты. Содержание учащих. Комиссии духовн. училищ, назначая штатное содержание семинариям, разделила их на три разряда, соответственно стоимости содержания в тех или других местах. Киевская семинария была отнесена к третьему разряду, т.е. самому низшему, по этому разряду полагалось на содержание семинарии 12.850 р. ассигнациями в год.¹⁰⁷ В частности, начальствующие и учащие семинарии получали с 1817г. по 600 руб., а с 1836 года по 900 р. в год, причем ректор и инспектор получали отдельно жалованье и как наставники. В 1814 году счет на ассигнации был заменен счетом на серебро и жалованье наставников выразилось весьма скромной цифрой 257 р. в год. Пособием для наставников служил классный оклад за ученые степени магистра и кандидата, а для некоторых еще небольшое жалованье за исполнение обязанностей эконома, секретаря правления или библиотекаря. Назначенное преподавателям жалованье в 1836 году оставалось неизменным до 1867 года. Если в 30-х годах это жалованье было недостаточным, то в 50-х и 60-х годах, когда жизнь в Киеве стала дороже, это жалованье оказалось в буквальном смысле нищенским. Достаточно сказать, что учителя уезд. училищ, получавшие меньше 100 р. в год, за неимением казенных квартир и недостатком средств, случалось, жили в помещении училищных служителей. (Такой факт имел место в Богусл. д. училище). В 1867 году для семинарий были изданы новые устав и штаты, но они вводились в семинариях не сразу во всех, а постепенно; в Киев. семинарии они были введены только в 1878 году; до этого времени на помощь служащим в семинарии пришло Киевское духовенство: в течение десяти лет оно отпускало им на добавочное содержание более 10.000 руб. в год и таким образом сравняло их жалованье с назначенным по новым штатам; в общем жалованье наставника с 1867г. выражалось суммой от 750 р. до 1500 р. в год. Более существенным образом было улучшено материальное положение служащих семинарии в 1913г., когда введены были прибавки за пятилетия службы. К сожалению, вследствие наступившей во время войны необычайной дороговизны на все товары и припасы, это повышенное содержание сейчас же оказалось недостаточным.

Содержание учащихся. Столь же малоутешительным и далеко не отрадным было материальное положение и воспитанников семинарии, с одной стороны, вследствие крайней бедности Киевского духовенства, к началу XIX века едва успевшему освободиться от польско-латинского гнета, а с другой стороны вследствие недостаточности и скромных размеров казенных стипендий. В 1818г. Ком. дух. училищ назначила для Киев. семинарии с училищами 88 полных и 88 половинных стипендий, полная в 56 р. и половинная в 28 руб. ассигнациями. При этом Комиссия поясняла, что казенные оклады правлению семинарии должно назначать с строгой разборчивостью, на остаточные суммы приобретать необходимые для общежития вещи, в случае недостачи стипендий, было разрешено на одну полную принимать двух и даже трех учеников, давая им только пищу и помещение. Число стипендий и их размер несколько раз менялись, но во всяком случае оставалось неизменным то, что и число стипендий было всегда недостаточным и размер их не соответствовал действительным потребностям. В настоящее время число казенных стипендий 140 в размере 140 руб. каждая, и 21 частная стипендия различной величины.

О том, как воспитанникам семинарии жилось в старые годы, мы приведем здесь краткую выдержку из воспоминаний бывшего воспитанника семинарии 30-х годов прошлого столетия. Картина рисуется им такая: „Давали на обед одну чашку щей на 4 человека, без мяса и рыбы, порцию в полфунта хлеба и жидкую кашицу, вместо которой в воскресные и праздничные дни подавался иногда вареный жидкий горох; на ужин подавалась жидкая кашица и полфунта хлеба; о завтраке не было и помину… Была попытка слезами, а не грубостью умилостивить начальство улучшить пищу, не по качеству, а по количеству – прибавкою хлеба на завтрак, хотя бы по полуфунту на особу. И вот чем однажды разрешилась подобная затея: явились выборные, в числе четырех старших, к ректору Иустину, который, выслушав о цели явки депутации, сквозь слезы сказал, приблизительно, следующее: не могу, друзья мои, исполнить вашей просьбы; казна отпускает на каждого из вас в год по 20 руб. ассигнациями. На эти деньги нужно вас одеть, обуть, прокормить, хоть как-нибудь, дом отопить и осветить зимой и проч. На сии деньги содержатся и слуги, а теперь один пуд ржаной муки 2 р. ассигнациями (50 к. сер.). Я и сам питаюсь от вашего котла. Потерпите. Nemo Sapiens, nisi patiens. И после этой фразы благословил всех порознь и отпустил с миром. Выборные явились в зал к ожидавшим милостивой резолюции, по выслушании оной, громогласно пропели: „Под твою милость прибегаем, Богородице Дево…“ и успокоились, порешив благоразумно – будет же и на нашей улице праздник когда-нибудь, и мы заживем, как следует“.

Жизнь квартирных учеников была не лучше казенно-коштных. По словам автора приведенных выше воспоминаний: „и там (т.е. на ученических квартирах) царила сплошная нищета и безденежье. Мы знали одну квартиру близко, посещали ее не раз. Квартира состояла из одной комнаты, в коей помещалось пять человек; при оной ютилась небольшая кухонька и кладовая в сенях. За сие обиталище платили 5 руб. ассигнациями на целый год; кухарка привозилась из села; из домов же привозились: мука, пшено, сало, олея и прочее снадобье; дрова брались безмездно за Днепром по лугам, нанесенные весенним разливом в таком изобилии, что их, кажется, доставало для всего тогдашнего (30,000 жителей) Киева… Бывало, семинаристы, одолжив у благостнейшего мещанина сапожника Х.И. Ковбы, дорожившего своим, будто бы, происхождением от духовного рода, лодку, отправлялись за Днепр, где без топора, набрав, сколько могло вместить судно, дров, отправлялись на свой берег, откуда, как недалеко были и квартиры, сами на себе и переносили сей неоплаченный товар в свой двор. Таким способом заготовлялось отопление на зиму. Пансионеры, по крайней мере, не заботились о дровах, имели хотя скудное питание, но оно было постоянным, а квартирные, истощ. привезенный запас, доставленный из сел, до получения нового терпели иногда невыносимую нужду. Тут уже бурса последними ломтями хлеба делилась с нуждающейся братией¹⁰⁸“.

Чтобы дорисовать картину экономической жизни семинарии и ее питомцев за старые годы, скажем несколько слов и о внешнем виде воспитанников. Своекоштные воспитанники, особенно дети состоятельных родителей, одевались в общем так же, как и дети светских интеллигентных людей того времени, но казна в этом отношении не считалась ни с требованиями моды, ни эстетики, ни гигиены, а заботилась об одном, чтобы одежда была как можно дешевой, поэтому очень долго, почти до 50-х годов, одеждой воспитанников служили неизменные халаты из нанки или пестрядины, а для воспитанников старшего класса – шлафроки из той же материи. Верхней зимней одежды казна не давала воспитанникам, они должны были иметь собственные тулупы, шинели, шубы или же обходились без них. Картузы и обувь выдавались казенные. Однообразная одежда (форма) была введена в семинарии в 1901 году.

Внутренняя жизнь семинарии. Административная часть. Такова была внешняя жизнь Киевской семинарии за истекшее столетие ее существования. Как видим, жизнь эта протекала, в общем, довольно спокойно, без особых каких-либо выдающихся потрясений или событий; однако эта жизнь, мало любопытная сама по себе, важна для нас тем, что за ней стоит тесно связанная с ней другая жизнь – внутренняя, духовная, от которой и зависит значение семинарии, как одного из наших общерусских просветительных учреждений.

Что же представляет собой семинария в этом отношении? Каково было ее внутреннее устройство? Какая господствовала в ней система образования и воспитания? Что, наконец, внесла семинария, как рассадник образования, в общую сокровищницу русского просвещения?

Внутренний строй семинарии рисуется в таком виде. Кроме главного центрального управления, сначала называвшегося Комиссией дух. училищ, затем дух. учеб. управлениями и наконец учебным комитетом, высшая местная власть над семинарией принадлежала академическому правлению и епархиальному начальству. Права и власть епископов в отношении семинарии были точно определены уставом. В Киеве, впрочем, не были забыты и старые традиции, так как здесь они вырабатывались веками и не могли скоро потерять своей силы. Новый устав, хотя и ослабил до некоторой степени зависимость духовных школ от власти епископов, но в то же время он открывал им полную возможность для самого широкого влияния на все стороны жизни дух. школы – учебную, воспитательную и особенно экономическую. Непосредственный надзор за семинарией принадлежал ректору вместе с правлением семинарии. Состав правления долгое время оставался немногочисленным: ректор, инспектор, эконом и секретарь, и два необязательных члена по учебной и хозяйственной частям. Так было до 1867 года, когда новый устав ввел в учебно-административную жизнь семинарии выборное начало, а вместе с этим предоставил право участвовать в педагогических собраниях правления всем наставникам. В это же время семинарии освободились от подчинения академическому правлению.

Учебная часть семинарии. Учебный строй, установленный в семинарии уставом 1808 года, менялся несколько раз, причем достоинство каждого нового устава стояло в прямой зависимости от того, насколько он приближался к первому уставу. Наиболее удачной частью первого устава семинарий нужно признать учебную часть, по ее определенности и разработанности. Известный историк духовной школы проф. Титлинов так определяет достоинство устава 1808 года: „Ставя классицизм во главу образования и принимая, стало быть, все принципиальные недостатки классицизма, устав 1808г., надо отдать ему справедливость, организовал духовное образование весьма умело и разумно. Он не наполнял учебных курсов массой предметов, а вводил сравнительно немногие, но строго выбранные и согласованные с общею целью школы науки.“ К этому отзыву добавим, что все частные указания устава 1808г. относительно постановки учебной части в семинарии настолько разумны и практичны, что не потеряли своего значения и в настоящее время. Для примера приведем следующие методологические указания устава: наставникам внушалось – „заставлять учеников самих изъяснять истины, им открытые, вызывая их к тому задачами и вопросами и исправляя тут же их погрешности“; самим наставникам рекомендовалось – „всегда держаться на одной линии с последними открытиями и успехами в каждой науке:“ разрешалось наставникам „учебный материал распределять по своему усмотрению, сокращать и расширять его.“

По уставу 1808г. учебный курс семинарии распадался на три двухгодичные отделения. В каждом из отделений проходилось несколько предметов, из которых один был главным, от которого и каждое отделение получало свое название: высшее отделение – богословское, среднее – философское и низшее – риторика. В высшем отделении, кроме богословия, изучались еще церк. история и языки – греч., лат., франц., евр. и немецкий; в среднем, кроме философии, математика и языки; в низшем, кроме риторики, гражд. история и языки¹⁰⁹. Преподавание всех предметов шло на латинском языке, учебники были латинские: по богословию – Theologia hermenevtica Rambachii, Theologia dogmatica Theophylacti, – Irinei Falcovsci. Theologia moralis Budlai, Antiquitates ecclesia ethicae Bingami и др. по философии – знаменитый старинный учебник, употреблявшийся еще в дореформенное время, – Baumeisteri и др., а несколько позже учебник, составленный И.М. Скворцовым; Totum Systema philosophicum по риторике – Burgia (Elementa oratoria) и Правила пиитики, преосв. Аполлоса Байбанова. По некоторым предметам долгое время совсем не было учебников и предметы изучались по запискам, составленным наставниками¹¹⁰.

Учебный строй, введенный в семинариях уставом 1808г., оставался без всяких изменений до 1840 года, когда семинарии получили новый устав, выработанный соответственно взглядам обер-прокурора Св. Синода графа Протасова. Задачи дух. школы Протасов понимал так: „Духовная школа, не теряя прежнего характера общенародности и достоинства учения классического, должна давать воспитанникам умение нисходить к понятиям простого народа и беседовать с ним о спасительных истинах веры и христианских обязанностях языком простым и вразумительным, чтобы воспитанники получали в школе такие познания, которые могли бы с пользою для себя и для будущих своих прихожан прилагать к пастырскому быту и т. обр. могли бы содействовать их благосостоянию и усиливать свое нравственное влияние на прихожан“. Соответственно такому взгляду Протасова на задачи дух. школы, основные положения реформы были следующие: Из главных, собственно духовных, предметов семинарского курса должно быть приспособлено к обязанностям сельского священника богословие пастырское и собеседовательное. В число предметов вспомогательных, кроме общеобразовательных, должны быть введены еще специальные, особенно полезные в общежитии и житейском быту у священника: естественные науки, начала медицины, сельское хозяйство и землемерие (геодезия). Учредить в семинариях приготовительный класс для кандидатов священства, с тою целью, чтобы окончившим курс воспитанникам дать способ сколь возможно ближе знакомиться с существенными обязанностями приходского священника под руководством просвещенного и опытного наставника и под ближайшим надзором епархиального архиерея.

Особенно жестокому гонению со стороны Протасова подвергалась философия, эта, по его словам, наука неверия; из всех философских наук оставлена была только логика; зато Протасов обращал исключительное внимание на лучшую постановку преподавания в семинариях сельского хозяйства, землемерия и Православного исповедания Петра Могилы. Последний предмет основательно проходился в низшем отделении и повторялся в следующих отделениях.

Протасовская реформа не достигала предположенной цели – сокращения количества предметов семинарского курса и приспособления их к нуждам сельского быта: предметов стало более, чем было раньше, а теоретическое изучение медицины, сельского хозяйства, геодезии было ясно бесполезным; кроме того перенесением богословских предметов во все отделения – нарушалась стройность и выдержанность устава 1808 года.

Духовно учебная реформа 1840г. при самом своем появлении встретила общее недовольство, и потому неудивительно, что сейчас же после смерти Протасова начались довольно существенные изменения в семинарском уставе, а в конце 50-х годов прямо был поставлен обер-прокурором Св. Синода Толстым вопрос о разработке нового проекта реформы духовноучебных заведений. Новый устав вышел в свет в 1867 году, но в Киевской семинарии устав был введен в полном виде только в 1878 году. Особенности устава 1867 года сравнительно с уставом 1840 года были следующие: усилено преподавание древних языков даже за счет главных предметов, преподавание богословских предметов сосредоточено гл. обр. в старших классах, введено выборное начало при замещении административных и преподавательских мест, вместо трех отделений с двухгодичным курсом установлено шесть классов с одногодичным курсом в каждом классе.

Новый устав 1884 года был возвращением к неудачной реформе 1840 года. Новый устав сократил программы по общеобразовательным предметам, снова перенес преподавание богословских предметов в низшие классы, уничтожил выборное начало и усилил власть ректора.

После устава 1884 года в учебном строе семинарии существенных изменений не было, а если и были, то они касались отдельных предметов и в общем имели целью восстановить лучшие стороны уставов 1808г. и 1867г., т.е. ослаблено было преподавание древних языков, усилено преподавание математики, литературы, словесности и новых языков, богословские предметы сгруппированы в старших классах, обращено внимание на эстетическое и физическое развитие воспитанников, с этой целью введено преподавание рисования, гимнастики и ремесел. В Киевской семинарии по желанию епархиального духовенства введено было преподавание медицины и как необязательное – преподавание пчеловодства.

Из представленного выше краткого очерка учебно-административной жизни семинарии видно, что Киевская семинария, как все вообще наши семинарии, была школой сословной и специально назначенной для подготовки кандидатов священства, но и сословность ее была исключительной и специальная ее задача не понималась узко; семинария всегда была школой общеобразовательной и по своим учебным курсам она ничуть не стояла ниже других сред. учебных заведений, а в некоторых отношениях она превосходила их. Затем, хотя семинария не была школой общенародной и общедоступной, но двери ее не были закрыты и для детей светских лиц, а в последнее время им разрешено поступление без всякого процентного ограничения.

Воспитательная часть семинарии. Что касается постановки воспитательной части в Киевской семинарии, то эта часть семинарской жизни определялась, с одной стороны, семинарским уставом и составлявшимися на основании устава инструкциями, а с другой, духом времени и среды, в которой вращались и из какой выходили воспитанники семинарии.

Более подробно и обстоятельно была разработана воспитательная часть в уставе 1808г., так что последующие уставы ничего существенного не прибавляли к ранее сказанному. В уставе 1808 года воспитательная часть была разработана в новом духе, в духе той гуманности, какой так мало было в школах дореформенных, но при этом не забывалась и главная задача духовной школы. Строй и распорядок семинарской жизни был указан такой, который мог бы внедрять и воспитывать в учениках духовной школы правила и навыки, свойственные кандидатам священства, обращено было внимание на участие воспитанников в домашней молитве, в церковном богослужении и в самом совершении богослужения (чтение, пение, прислуживание в алтаре, проповедование и т.д.), на говение и исполнение других церковных обрядов. Школьная дисциплина выработана была также в духе гуманности, в числе наказаний телесные не упоминаются, а указаны следующие: увещание, выговоры, назначение особого места за столом, осуждение на хлеб и воду, заключение в карцер и исключение из школы. Разрешалось применять и другие наказания, но „в духе отеческого попечения, составляющего истинный характер начальства училищного“. Воспитательная часть семинарии всегда находилась в ведении инспектора и его помощников. Приблизительно до половины 40-х годов прош. ст. у инспектора были еще сотрудники из числа учеников, так называемые, старшие (сеньеры), цензоры и аудиторы.

Каких же результатов достигала эта сложная система воспитания? Увы, та гуманность, какой был проникнут устав 1808 года, долгое время оставалась неосуществимой мечтой, слишком далекой от той грубости, а подчас и дикости, какой проникнута была действительная жизнь. Не будем говорить о тех печальных явлениях пьянства, распущенности, даже случаев убийств, о каких повествует нам летопись семинарской жизни. Довольно сказать, что даже попечительное начальство гуманность понимало довольно своеобразно и предписание устава об «отеческом попечении» поняло как предписание телесных наказаний¹¹¹. И эта, по старинному выражению воспитанников, – «правленская баня» существовала в нашей семинарии до конца 50-х годов и процветала даже при лучших начальниках, но отличавшихся особенно строгим аскетизмом (архим. Антоний). Таков был дух тогдашнего времени. Что касается дальнейшего времени, более близкого к нашему, то по словам одного питомца нашей школы, имевшего возможность сравнивать современное состояние школы с прежним (70-е годы пр. ст.): «теперь дело воспитания далеко шагнуло вперед по пути гуманности; однако, по словам того же наблюдателя, и теперь ребяческие шалости нередко ставят в тупик воспитывающих. Недаром говорится: гони природу в окно, она ломится в дверь“ (Из «Восп. прот. Руткевича»).

Вместо заключения. Много было пережито семинарией в течение прошлого столетия. Много было перемен в ее судьбе. Какой же общий итог всего векового ее существования?

Чтобы получить ответ на этот вопрос, войдем мысленно в классы старой семинарии, какой она была в начале прошлого столетия. Мы видим здесь тесные, темные, неуютные помещения, сплошь набитые учениками, бедно, даже нищенски одетыми; слышим речь исключительно на латинском языке… Сколько требовалось напрасного труда, сколько непроизводительно тратилось времени, чтобы одолевать сухие схоластические трактаты, изложенные на мертвом языке. Не то теперь. В нынешнем семинарском здании мы видим прекрасные классные помещения, хотя и значительно наполненные учениками, но без прежней тесноты, слышим речь на родном языке, видим учеников в приличной однообразной одежде. Ясно, что семинария сделала громадный шаг вперед, что существование ее не было бесплодным. Но конечно, смысл существования семинарии не в одном улучшении внешних условий жизни. Семинария – одно из наших общерусских просветительных учреждений, предназначенное служить Церкви, обществу и государству. Что сделано семинарией в этом отношении?

Глубокое исторически-образовательное и религиозно-просветительное значение Киевской семинарии для Киевской епархии, для всего юго-западного края и даже для всей России понятно само собой. В течение ста лет Киевская семинария давала всей Киевской епархии священно и церковно служителей, а юго-западному краю общественных деятелей на различных поприщах. Мы не знаем ни одной отрасли человеческого труда, ни одной области общественного служения, где не подвизались бы с честью питомцы нашей школы. На церковном поприще, в области науки, искусства, в деле военном и врачебном, в изучении родной страны, в обучении юношества – на всех этих поприщах в числе других тружеников значительное число было из питомцев нашей семинарии, причем имена некоторых из них стали достоянием истории, известны всему русскому обществу. Антонович, Алышевский, Гулак-Артемовский, Сикорский, Якубович и мн. др. – питомцы нашей семинарии; ими может гордиться наша школа, как и всякая мать своими знаменитыми детьми.

Нужно иметь в виду, что семинария всю первую половину своего векового существования прожила в эпоху, когда на юге России народное самосознание было совершенно подавлено после векового польского засилья, когда борьба Православия с воинствующим католицизмом едва только прекратилась и еще остро чувствовалась нужда в защите Православия и народности. И в этом великом деле много потрудились питомцы семинарии, которые в качестве пастырей и учителей несли в народ свет веры и просвещения.

Мы считали бы свою задачу невыполненной, если бы сказанное о значении и заслугах семинарии в области просвещения не пояснили примерами из живой действительности. Имеем в виду учено-литературную и публицистическую деятельность наставников семинарии, а также участие их в церковно-просветительной деятельности Киевского духовенства.

С первых годов существования семинарии начальствующие и наставники, за малочисленностью городского духовенства в то время, несли обязанность проповедников Слова Божия в Киево-Софийском соборе и Киево-Братском монастыре. Эту обязанность они исполняли усердно и почитали исполнение ее для себя великой честью. В 20-х годах прошл. столетия в семинарии трудилась комиссия, под председательством преподавателя Ст. Бенедиктова, по переводу книг Св. Писания с евр. на рус. язык; были переведены 4 кн. Царств, кн. Товита. В 1848г. комиссия из наставников, под председательством ректора сем. архим. Антония, составила латинскую хрестоматию. Ректор архим. Евсевий, по поручению начальства, составил книгу – историческое учение об отцах Церкви. Ректор архим. Антоний составил учебник по догмат. богословию. Из наставников известны как составители учебников: Белоруссов – по философии, Х. Орда и Кохомский – по Свящ. Писанию, Забелин – по пастырскому богословию, Калачинский – по музыке и пению, Гумилевский– по облич. сектантства. В 40-х годах, когда в Киеве только что стала зарождаться публицистическая литература, наставники семинарии принимали живое участие в повременных изданиях; препод. И.А. Игнатович долгое время был редактором „Киев. Губ. Ведомостей“, а сверхшт. преподаватель Говорский редактором „Вестника Ю. З. России“. Эти издания имели целью защищать русские начала и проводить их в народное сознание в противовес сильному тогда польскому влиянию. В наше время многие наставники были сотрудниками лучших наших духовных журналов.

Начиная с 60-х годов пр. ст. значительно оживилась деятельность нашего духовенства. Это оживление вызвано было сначала освободительными реформами того времени, а затем появлением и широким распространением у нас на юге сектантства. В 90-е годы сектантство особенно широко стало распространяться в Киевской губернии. Киевская семинария, в лице своей педагогической корпорации, не осталась в стороне от тех трудов, которые выпали на долю духовенства Киевской епархии в деле борьбы с сектантством, тем более, что именно в 90-е годы в составе семинарской педагог. корпорации были люди вполне пригодные для миссионерского дела. Под руководством наставников семинарии (Скворцова, Волнина и др.), с разрешения правления семинарии, стали устраиваться в семинарском зале собеседования с сектантами; в собеседованиях принимали участие и воспитанники. Подобные собеседования устраивались и в Киевских приходских храмах. После второго всероссийского миссионерского съезда (в Москве) наставникам Киев. семинарии было поручено принять участие в составлении и печатании списков выходящих в свет книг и статей по сектантству, в издании толковой Библии, с краткими изъяснениями текстов, извращаемых сектантами. В этом деле потрудились преподаватели – Кохомский, Дмитрев, Едлинский и др.

Наконец, весьма важным и полезным делом семинарской педагогической семьи было издание в течение более 50-ти лет журнала «Руководство для сельских пастырей». Учредителями журнала были: ректор сем. архим. Иоанникий (Руднев), инспектор архим. Феоктист, наставники Лебединцев Ф.И., Крыжановский Е.М., Ильинский Г.А. и др. Программа журнала была выработана очень обширная применительно к нуждам сельского священника, как проповедника, законоучителя и вообще пастыря прихода. Для улучшения издания много потрудился ректор сем. архим. Ириней. При нем журнал получил особенно широкое распространение. В разное время редакцией журнала было издано много полезных книг, сборников, брошюр и листков. Этим делом Киев. семинария сослужила великую службу делу духовного просвещения не только местной епархии, но и всей Русской Церкви.

В настоящее время наша семинария, вступая во второе столетие своего существования, стоит на распутии, в раздумье, ожидая новой коренной реформы. Верится, что из крепкого и здорового корня в прошлом для нашей семинарии должно вырасти новое светлое будущее. Да будет же – вечная благодарная намять всем почившим руководителям, наставникам и питомцам семинарии! Многая лета ныне здравствующим!

П. П.

„Помни, что человек великое, дорогое

существо у Бога“ (о. Иоанн Кронштадтск.

„Моя жизнь во Христе“, т. 11 стр. 413).

Личность Всероссийского Пастыря о. Иоанна Ильича Сергиева – Кронштадтского есть исключительное явление русской жизни. Это был великий светильник Православной Церкви, необыкновенный молитвенник, великий труженик и благотворитель, смиренный и любвеобильный праведник, смелый учитель христианской истины и правды, дерзновенный ходатай пред Богом¹¹². В течение четверти века он занимал более, чем кто-нибудь психологический центр русской народной жизни; около его личности и его имени образовалось даже своеобразное народное движение на религиозно-церковной и морально-бытовой почве: разумеем, конечно, ту притягательную силу, которая влекла к Кронштадтскому Пастырю миллионы людей различного социального положения, вероисповедания, национальности, умственного и нравственного уровня развития.

Такое беспримерное тяготение народа к о. Иоанну имело в своей основе, несомненно, исключительную близость о. Иоанна народному духу и сердцу и народным идеалам. Уже светская пресса в свое время отметила тот факт, что о. Иоанн властно управлял Россией, т.е. ее душою, ее сердцем и разумом и подчинял своему влиянию миллионы людей только верою¹¹³, и что никто за последнее время не сосредоточил на себе такого всеобщего поклонения, как „Кронштадтский батюшка“¹¹⁴. Недаром же он был назван одним современным ему церковным оратором – „совестью народа“…

Путей, которыми проникал о. Иоанн в сердца народные было четыре: молитва, благотворение, чистота жизни и проповедничество с законоучительством. Личность о. Иоанна как молитвенника, благотворителя и проповедника так прекрасно и всесторонне изучена, ей так много посвящено печатных трудов, что духовный облик „вселенского“ Пастыря встает со всеми характеристическими особенностями во всей своей высоте и красоте. Но изучая литературу об о. Иоанне, мы, среди различных сочинений, имеющих своим предметом и содержанием освещение личности, жизни и деятельности великого пастыря, – к своему удивлению должны констатировать тот факт, что в этой литературе не имеется никаких исследований об о. Иоанне, как педагоге. Правда, в различных биографиях, мелких и крупных статьях и сочинениях, посвященных о. Иоанну, наряду с другими имеются и такие данные, которые освещают и его педагогические взгляды и педагогическую деятельность, но все эти данные имеют отрывочный характер, помещены авторами как бы мимоходом, очень сжато, в иных же произведениях педагогическим взглядам и деятельности Кронштадтского Пастыря и совсем не отведено места. Между тем известно, что каждый священник есть, или по крайней мере должен быть педагогом, призванным воспитывать в христиански-православном духе детей, этих будущих членов Церкви. Поэтому школа и ее питомцы близки священнику, как орудие проведения в сознание народа христианских идей. А если каждый священник не чужд известных педагогических взглядов и убеждений, то тем более мы их должны искать в том, который более чем четверть века был «учителем жизни» всего народа и который двадцать семь лет отдал школе в качестве законоучителя.

За долгие годы своей педагогической деятельности в о. Иоанне, естественно, выработались определенные принципы воспитания и образования, каковые и проводились им в жизнь школы, в виде единой, цельной системы. Но было бы ошибочным предполагать, что выработке известных педагогических воззрений о. Иоанн обязан исключительно одной своей законоучительской деятельности. Последняя не была причиной следствия, а являлась только деятельным и реальным подтверждением истинности тех педагогических убеждений, с которыми, как с готовыми, Пастырь вошел в жизнь школы. Фундамент и основание этих убеждений были заложены тем воспитанием, а потом и самовоспитанием о. Иоанна, которое он получил в семье и школе до своего выступления на церковно-общественное служение. А это обязывает нас посвятить несколько строк описанию тех условий, среди которых воспитывался сам великий Пастырь, насколько эти условия способствовали выработке его педагогических воззрений.

Сын бедного дьячка, далекой, суровой, бедной деревни, о. Иоанн (рожден в 1823г.) воспитывается не по каким-либо научным системам, а по тем добрым, трезвым семейным традициям, которыми так богато было наше духовенство. В основе этих традиций лежали великие понятия: Бог, Церковь и ближний. С самых ранних лет мальчик Ваня привыкает быть всегда с отцом в храме. Храм для него становится тем святейшим местом, где детская душа его получает святые настроения, где благоговейность, торжественность и святость обстановки позволяют ему восхищаться и переноситься в потусторонний мир – к Богу¹¹⁵. Бог становится таким близким для чистой души ребенка, что Ваня как бы „ощущает“ присутствие Бога. А этим кладется уже прочное основание дальнейшему доброму направлению ребенка. Он постепенно слышит от отца, – хотя необразованного, но сильного верой, – рассказы, или чтения „о божественном“. Детскому духовному взору предносится образ Христа – Спасителя, пострадавшего за людей, Богоматери, угодников, живших в лесах, среди зверей, мучеников, не боявшихся самых страшных мучений и презиравших смерть за Христа. Образ Христа постепенно входит в душу доброго дитяти и делается неразрывной принадлежностью ее. Его мысли и чувства всегда находятся в религиозной атмосфере, около Бога. Даже суровая красота природы, леса, река, травка, цветы, – все это заставляет детский ум мальчика доискиваться причины всего существующего. И каждый предмет природы как будто шепчет ему „тут Господь – молись“, и возводит его мысль к Богу… Такое постоянное религиозное настроение находит сильную поддержку в матери, которая примером своей твердой религиозности и усердной молитвы закрепляет в сыне то, что дали ему храм, природы и отец¹¹⁶. С такими, заложенными семьей настроениями, мальчик проходит букварь, а десяти лет поступает в духовное училище. Здесь учение туго дается Ване. Целые дни работы ни к чему не приводят. Мальчик был уже близок к отчаянию, но прочно наученный в семье всегда прибегать за помощью к Богу, он и тут находит себе утешение в молитве. – „Плохо я читал, – пишет впоследствии сам о. Иоанн, – не понимал и не запоминал ничего из рассказанного. Такая тоска на меня напала… Все спят – тихо, а я упал на колени и принялся горячо молиться… Не знаю, долго ли я пробыл в таком положении, но у меня точно завеса спала с глаз, как будто раскрылся ум в голове, и мне ясно представился учитель, его урок; я вспомнил даже о чем он говорил… И легко, радостно так стало на душе“¹¹⁷. Эта религиозная настроенность не покидала мальчика во все годы его школьной жизни и поддерживалась чтением Евангелия. „Евангелие, – пишет он, – было спутником моего детства, моим наставником, руководителем, утешителем, с которым я сроднился с ранних лет“¹¹⁸.

В духовной семинарии под влиянием изучения богословия, религиозная настроенность юноши крепнет еще более. Он кончает семинарию первым в разряде, что приписывает не своим силам, а помощи Божией и силе молитвы.

В годы своей студенческой жизни, в Академии, о. Иоанн прежде всего питает себя чтением Библии и творений свв. отцов. А благоприятное стечение условий студенческой жизни позволяет ему помещаться в Академии в особой от товарищей комнате, где в уединении он много подвизается в молитве и размышлении, плодом чего явилось решение посвятить свою жизнь служению Церкви и ближнему.

Академией заканчивает о. Иоанн свое школьное образование, которое дало ему возможность создать в себе твердые жизненные убеждения, основанные на истине и правде Божией. С этими твердыми убеждениями, что Бог, церковь, молитва, любовь и добродетель есть основа и центр всей духовной жизни человека, о. Иоанн и выступает на путь пастырства, с этими же убеждениями он идет в школу, куда вступает „как делатель в питомник душ“…

Таким образом, еще с детских лет сродненный с Богом, пропитанный религиозными настроениями и взглядами, впоследствии окрепшими чрез богословское образование, о. Иоанн вносит ту же атмосферу религиозности и в педагогию, как теоретическую, так и деятельную. В его педагогических взглядах выявились не идеи известных лиц, или эпох, не частные, или случайные его настроения, нет, а его убеждения, как результат всей его духовной жизни, получившей христианское направление с детских лет.

Правда, педагогические воззрения Кронштадтского Пастыря не блещут оригинальностью и новизной. Если бы интересующийся педагогией о. Иоанна захотел изучать его творения, с целью найти в них какую-либо эффектную, новую систему из области педагогической мысли, – того ждет полное разочарование: о. Иоанн повторяет старую, но вечно новую истину, так игнорируемую современной школой, что первейшей заботой школы должно быть воспитание в человеке христианина, и что начальной и конечной точкой образования и воспитания должно быть ничто иное, как религия, которая только одна дает неисчезающий, прочный фундамент, на котором, впоследствии, ученик и будет строить здание христиански-разумного жизнепонимания. Этот принцип воспитания, исповедуемый о. Иоанном, имеет для нас особую ценность, так как является не теоретической доктриной ученого, а глубоким убеждением верующего сердца маститого пастыря, результатом его богообщения, мудрого опыта, христианского взгляда на жизнь и тонкого психологического анализа человеческой души.

Правда, как мы выше отметили, педагогические воззрения о. Иоанна прошли в литературе неотмеченными¹¹⁹. Быть может потому, что они не составляют целостной, стройной системы, что они разбросаны по всем многочисленным его сочинениям. А вернее всего потому, что народное сознание нашло в лице о. Иоанна, прежде всего, „праведника“, отображение идеала истинного пастыря, молитвенника, чудотворца, близкого к Богу. Эти прекрасные и высокие свойства Кронштадтского Пастыря таким ярким лучом лились от него, что этим лучом как бы поглощались все его другие деятельности, которые были присущи ему и которые поэтому остались как бы в тени. Такой же теневой остались и его педагогическая деятельность и вообще педагогические взгляды. Здесь и кроется решение поставленного нами вопроса: почему общественная мысль не остановилась на изучении личности о. Иоанна как педагога, проводившего в жизнь школы известные педагогические идеи. Да именно потому, что ценность личности всероссийского Пастыря общественное сознание усмотрело ни в чем ином, как в его „близости к Богу“. Поэтому-то все сочинения, посвященные изучению личности о. Иоанна, прежде всего ведут читателя к тому, чтобы он преклонился пред всероссийским Пастырем как пред праведником, богоносцем, молитвенником, благотворителем. Правда, в последнее время стали появляться и монографические исследования об о. Иоанне, как напр. – изучение личности о. Иоанна как учителя жизни, как проповедника и проч. Мы же берем на себя задачу собрать в одно целое, на основании имеющегося под руками материала, педагогические воззрения о. Иоанна Ильича, насколько они отобразились и в его сочинениях и в его деятельности, к чему мы и приступаем.

(Продолжение следует).

Александр Федорович!

Я не решился бы беспокоить вас этим экстраординарным обращением, если бы не верил в ваш глубокий патриотизм, я не стал бы писать вам этого письма и в том случае, если бы не был с вами знаком, хотя бы в течение 25–20 минут, когда Вы не только согласились меня выслушать, но даже теоретически и согласились во многом со мною. Теперь газеты сообщают, что 10–11 августа Вы собираете народный совет в Москве для обсуждения создавшегося в России почти отчаянного положения; я не имею никакой надежды быть на этом совещании, но будучи глубоко уверен в правоте своей, после долгого размышления сел написать Вам эти строки.

Я – служитель Церкви и следовательно слуга всех тех, кого Господь пошлет мне на моем жизненном пути. Я – церковник и потому всемерно отрицаюсь клерикализма как гнилой язвы на церковном теле. Я – искренний слуга своей родины и потому, как христианин, желаю всем только всякого благополучия и презираю национализм, как явление антихристианское. Всякое зло, всякое насилие, всякий грабеж, как бы они ни были партийно окрашены и оправданы, – для меня, как христианина, отвратительны, и мне, как русскому человеку, оскорбительны.

А что делается сейчас в России? Во что обратилось наше отечество? Ведь это же ужасно! – но это факт: наша родина – это арена для всяких преступлений и насилий… – Грабят церкви, грабят монастыри, грабят богатых, грабят даже бедных, если у них имеется лишняя корова или лишняя коса… А потом прибавляют: „Благодари еще Бога, что эта коса не прошлась по твоей голове“, а потом с награбленными косой, плугом, сапогами идут не стесняясь и никого не стыдясь рядом в свою деревню – до следующего грабежа.

Это ли не расцвет русского социализма? Это ли не торжество демократии? Такой социализм дикарей скоро может выродиться в коммуну, от которой до людоедства останется только один шаг…

Еще немного и все оружие, находящееся в руках нашего „Христолюбивого“ воинства, обратится только на самоистребление, когда «постановят» сначала истребить буржуев первой степени, а потом будут грабить тех буржуев, у которых только имеются лишние сапоги…

Припомните, Александр Федорович, наш разговор и согласитесь, что случилось сейчас то, о чем я предсказывал Вам в начале мая. Я говорил Вам, что отделение Церкви от государства не страшно для Церкви, но для государства страшно его собственное отделение от Церкви: я передавал Вам просьбу солдат – не уничтожать присяги и не вводить в солдатскую жизнь безрелигиозности. Солдаты чувствовали беду в этом и ее боялись, может быть, бессознательно. И это верно: отделить русский народ от Церкви значит – создать разбойничью толпу из людей, которые еще вчера были уверены в своей совестливости. Православная Церковь – это не католичество с папою, главою мирского государства, хотя и на религиозной почве. Православная Церковь – это царство человеческих совестей; отделить в России государство от Церкви – это значит отделить народ от его совести, лишить его жизнь всяких нравственных устоев. – Это сейчас у нас и произошло: мы переживаем эпоху уродливого отделения государства от Церкви, т.е., всеобщего преступного грабительского настроения с полным забвением всяких нравственных устоев… Грабят и прибавляют без всякой иронии: „Такова народная воля“…

Был у нас один Распутин до 1917 года, теперь мы переживаем целое народное бедствие, – сплошное распутинство. Тот оскорбил народную совесть своим скверным существованием; теперь? – теперь творится нечто ужасное: народная совесть отделилась от народа, от войска, от всей русской жизни; совесть раздавлена, церковные власти по-прежнему позорно молчат… Теперь Церковь фактически уже выкинута из жизни…

Моих слов недостает, чтобы описать весь ужас нашего народного падения. Хочется кричать на всю Россию, чтобы она посмотрела сама на себя, чтобы опомнились русские люди от тяжкого преступного кошмара, который висит над нами, который носит общее имя: бессовестность. В этой безрелигиозности, бессовестности русский человек страшен; стоит только вспомнить одного из героев Достоевского, который расстреливал святое Причастие, унесенное из церкви.

Кто в этом виноват? – Я не буду решать этого тяжелого, почти неразрешимого вопроса. – «Виноваты все, все перед Богом согрешили», так прекрасно в подобных случаях говорит народная мудрость. Но одною из главных причин всех наших народных бедствий является недоверие народа к своему правительству.

В этом отношении русский народ – несчастнейший народ. Ранее, при царском правительстве, народ плохо верил этому своему правительству, – тем псарям, которые окружали царя, ибо «миловал царь, но не миловал псарь». Теперь наше правительство – социалистическое, – и оно окончательно для народа непонятно. Народ ни за что не согласится, что все эти Ленины, Троцкие, Нахамкесы, Даны, Ганы могут быть народными благодетелями. А поэтому – хлеба нет; подчинения власти, даже простого ее признания, нет никакого к ней доверия, а потому нет и поступлений в государственную казну… Поэтому никто не уверен в завтрашнем дне, – никаких гарантий нет не только „конституционных“, – а просто я не знаю, буду я избит вот сейчас ни за что, ни про что или нет… Так жить нельзя! А воевать с таким страшным врагом, как немцы, невозможно при подобных обстоятельствах внутренней жизни.

Нужна власть! Нужна сильнейшая власть! Но эта власть должна быть в руках безукоризненно чистых и в руках людей, понимающих „религиозную психологию народа“. Последние слова в кавычках – не мои, я их только повторяю, – они принадлежат моему собеседнику на Мойке в начале мая. – И теперь уже нельзя гадать, можно ли „пренебрегать религиозной психологией народа“, т.е. просто – народною верою, – а нужно только к этой народной вере и обращаться для спасения родины. Пусть это обращение к народной вере и к Церкви будет полное и искреннее, – тогда оно будет немедленно воспринято народом и им понято. А если подобное обращение произведет переполох в партийной программе наших социалистов, – это вполне неважно. Нужно спасать не революцию, которой народ не понимает, – нужно спасать Россию от внутреннего нравственного разложения и от внешнего, грозного врага.

Александр Федорович! Спасайте Россию! По-видимому, Вас Бог избрал спасти родину; Вам верят ближайшие ваши сотрудники. Теперь идите прямо в народ и к народу, заговорите с ним русским мужицким языком и тогда вы будете сильны. Возьмите себе в сотрудники людей беспартийных и непременно верующих, любящих святую Церковь; берите хоть кого-нибудь из наших старообрядцев с их прекрасными, умными, не надтреснутыми головами... Эта народность министров и любовь их к родине немедленно почувствуется народом, и Россия будет спасена!

Я представляю себе великую, прекрасную, как Божие откровение, картину; 12-го августа собирается в Москве общенародное совещание; на этом совещании создается абсолютно-беспартийное министерство, состоящее из таких прекрасных имен, как Керенский, Самарин, Трубецкой, Карташев, Маклаков (Василий), П.Б. Струве, Родзянко, Шеин и немногие другие, в числе которых должны быть наши мученики-генералы Алексеев, Брусилов, Корнилов. – Это будет блестящее московское русское родное министерство спасения отечества.

Это министерство 15-го августа, в день открытия всероссийского Церковного Собора в полном составе, среди народной толпы, их знающей и их любящей, должно присутствовать в Успенском соборе и на Красной площади на всенародной молитве. Все иерархи русские с новым «московским министерством» преклоняют колена в общей молитве и зовут Русь к мощам ее строителей Петра, Алексия, Филиппа и Гермогена для того, чтобы спасать свою родину от гибели. – Общий святой голос московских богомольцев, церковно-народный набат с Красной площади, может возродить распадающуюся Русь.

Этот час – для России может быть сверхисторическим, потому что он может спасти не только ее, но и все ее сокровище – ее нравственные, религиозные устои.

Я кончил, Александр Федорович, свое послание: моя совесть по-прежнему теперь покойна, как она была чиста и покойна, когда я печатно предупреждал бывшего царя Николая, что Распутин ввергнет Россию в страшную беду. Эту беду мы все сейчас переживаем, и наша обязанность из этой беды распутинства спасать народ и государство.

Поверьте: я говорю правду; и искренне убежден, что в моей программе – спасение России. – Сам Господь да наставит всех нас на путь самоотверженного, беспартийного, истинно-христианского спасения родины.

Епископ Уфимский Андрей

Народное представительство, – особенно в моменты, когда решается вопрос о форме существования государства, – должно выражать волю, живущую в народе; быть зеркалом, отражающим эту волю. Воля народа есть высшая форма власти и независимости (суверенитета) на земле.

Таково старинное, классическое, понятие народного представительства.

Оно лежит в основе дальнейшего требования о необходимости такого избрания народных представителей, при котором ни одна более или менее значительная группа населения не остается без выразителя ее мнения.

Нельзя выбирать по большинству голосов: меньшинство, – и очень крупное, – потому самому, что оно меньшинство, остается обделенным.

В Бельгии (1870г.) за либералов было подано 42,000 голосов, а за католических депутатов 35,000. Однако, у либералов оказалось 52 депутата, а у католиков – 72. Это – вполне естественное следствие применения так называемой мажоритарной (по большинству голосов) системы выборов. Отказ от нее вполне понятен в тех государствах, которые являются демократическими по составу (Швейцария, Бельгия, Болгария)…

Пропорциональные выборы требуют, чтобы определена была цифра голосов, необходимая для избрания одного депутата. В западно-европейской науке эта цифра называется „метром“, своего рода числовой мерой, – „избирательным метром“.

Затем на случай, если известный депутат не доберет голосов, ему засчитываются те голоса, которые были даны за другого депутата сверх нормальной цифры.

Следовательно, право всякой группы избирателей иметь своего депутата не безгранично. Лишь та группа имеет право на участие в законодательном творчестве народа, которая представляет собою известную величину.

Вот почему пропорциональные выборы предполагают существование сорганизованных политических партий. Каждая партия выставляет список кандидатов.

Голосование по этим спискам введется не одинаково.

Наиболее простым является голосование по системе связанных списков (существует в Сербии). Партия выставляет, и член ее голосует за весь список. Избранными окажутся первые по списку в таком количестве, какое придется на данную партию в зависимости от числа поданных ею голосов. Общее количество поданных голосов делится на «избирательный метр»; в частном получается число депутатов партии. По этому числу соответствующее количество первых в списке кандидатов будет считаться избранным. Но кто же определяет порядок кандидатов в списке? – Обычно – центральный комитет партии, и это – безусловно неудобно. Затем, поставленный в кандидаты на первое место может всегда заранее сказать, что на его долю достаточное количество голосов наберется.

Как же определяется при этом «избирательный метр»? – Общее число голосовавших по округу делится на число депутатов от него, которое определяется соответственно населенности округа.

Чтобы предупредить произвол партийных комитетов, которые располагают кандидатов по спискам не без пристрастий, придумана система „свободных списков“ (Бельгия). Каждый избиратель вправе голосовать или за весь список своей партии, или же за желательного ему кандидата, хотя бы он стоял на самом последнем месте. Голоса по каждому списку сводятся в суммы… Эти суммы делятся на 1, 2, 3, 4 и т.д. Например, одна партия собрала по своему списку 6235 голосов, другая 10270, третья 3970. От округа надо избрать пять депутатов. Число голосов каждой партии делим на 1, 2, 3 и т.д., а частные располагаем в порядке убывающей последовательности.

Частные всех трех партий (при делении на 1, 2, 3):

Расположив их в порядке убывающей последовательности, так чтобы у нас получилось (соответственно числу депутатов от округа) пять чисел, мы получим такой ряд:

10270, 6235, 5135, 3970, 3423…

Пятое число, т.е. 3423, и будет „избирательным метром“.

Теперь остается на это число разделить все три количества голосов каждой партии. Окажется, что партия, собравшая 6235 голосов, получит одного депутата; у партии, имеющей 10270 голосов, будет три депутата; наконец, партии с 3970 достанется один депутат.

Следовательно, перебаллотировок не будет; округ получит нужных ему пять депутатов.

Так осуществляется начало пропорциональности по системе «свободных списков». Конечно, полной справедливости (напр., – для первой партии в указанном примере) не может быть и здесь. Но, предоставляя каждой партии возможность увеличить число голосов, каждому отдельному лицу голосовать за излюбленное лицо, эта система дает победу в руки хорошо сорганизовавшимся, сумевшим завоевать симпатии масс. Инертные, непопулярные кружки не выдержат избирательной борьбы при какой угодно системе.

Но и при бельгийской системе имеет значение порядок кандидатов в списке. Первая партия получила одного депутата: им будет первый, поставленный партией в списке, – обычно – лидер партии. Вторая имеет трех депутатов: ими будут первые три в ее списке, и т.д. В Бельгии обычно ставят на первый план лидеров партии, „глав“, а подальше – т.н. „соломенных“, т.е. для виду, кандидатов.

Вот почему и при системе „свободных списков“ избиратель стеснен не только рамками партии, но и положением кандидатов в списке. Правда, он может выбирать из списка кого угодно. Но голосуя за третьего по списку кандидата, он в то же время голосует и за весь список, т.е. за неугодного ему „главу“, лидера. Может случиться, что за его излюбленного, а по списку – „соломенного“ кандидата, соберется мало голосов, и также голосование бесполезно для данного кандидата и безусловно полезно „главе“. Ввиду этого существует система „комбинации кандидатов“ (Вюртемберг). Каждая партия выставляет своих кандидатов в таком числе, какое требуется для данного округа. В свою очередь, каждый избиратель выделяет из всех партийных списков угодных ему кандидатов. Голоса каждого кандидата подсчитываются отдельно, располагаются в порядке убывающей последовательности. Так сами избиратели намечают порядок кандидатов списка. Здесь может получиться „обезглавление“ списка. Зато избиратели, а не партийные комитеты, выскажут свое мнение о достоинстве кандидатов. Голоса, поданные за отдельных кандидатов, считаются и в пользу списков. В результате получаются такие же суммы голосов по отдельным спискам, какие мы видели в бельгийской системе. Описанным выше способом, пропорционально суммам, определяется число депутатов для каждой партии. Уже после этого намечаются и депутаты: кто из списка собрал больше голосов, тот имеет шансы пройти в депутаты.

Во избежание, однако, „обезглавливания“ списков, вюртембергская система допускает избирателю голосовать не за то число кандидатов, которое соответствует числу депутатов от округа, а за число меньшее, соединив трех кандидатов в одного. Если им окажется лидер, то при таком соединении (кумуляции) голосов опасность для «главы» устранится. Но что будет, если, вместо лидера, избиратель соединит свои голоса на „соломенном“ депутате?! Однако и демократический строй без „глав“ не обходится, и лидеры за свое положение обычно спокойны.

Вюртембергская система идет навстречу также тем избирателям, которые не подчиняются определенной партии, но остаются еще в меньшинстве. Она помогает, напр., той партии нашего примера, которая, собрав 6235 голосов, не могла получить двух кандидатов потому лишь, что ей не хватило до двух „избирательных метров“ (3423+3423=6846–6235=611) 611-ти голосов. Избиратели, составившие один неполный метр, оказались без депутата по недостатку 611-ти голосов. В таком положении могут оказаться несколько партий. Это легко предвидеть, судя по возможному направлению голосования. Тогда заинтересованные партии заявляют о своем соединении. У них получается одна общая сумма голосов. Число списков, т.о. уменьшается, „избирательный метр“ подымается, и партия, грозившая своей численностью задавить мелкие партии, получит меньшее число депутатов, отдав часть их объединившимся. Последние, в свою очередь, тем же способом бельгийской системы, распределяют полученное число депутатов между собою. То, что удалось отнять от господствовавшей при множественности списков партии, придется на долю партии обойденного меньшинства.

Вот существенное из учения о т.н. пропорциональной системе выборов. Читатель может видеть, что эта система рассчитана на крепкую спаянность партий, что без партийной организации она немыслима. Не менее ясно и то, что пропорциональная система, особенно в виде вюртембергской, рассчитана на большую сознательность и политическую грамотность избирателя. Если же избиратели представляют из себя бессознательное стадо, то и самые лучшие формы обеспечения прав меньшинства оказываются бесполезными. Надо разбираться в отличиях между партиями, надо уметь ценить политических деятелей, надо иметь их… Небезынтересно, далее, отметить, что пропорциональная система имеет место в маленьких государствах, не достигающих по своим размерам того, чем является наша хорошая губерния. Там избирательные округа крайне малы, населены густо, и возможность партийной осведомленности, общения, обеспечена.

Имеются ли все эти условия в нашей деревенской России?

Г. П.

Интересными и безусловно важными являются вопросы о том: как относится наша деревня к школе, к просвещению, к кооперации, к выборам в волостное земство и к предвыборной кампании в Учредительное Собрание, – не думают ли граждане-деревенцы об открытии народных домов – „клубов“, сел.-хоз. обществ, не стараются ли об улучшении своего быта в санитарно-гигиеническом отношении и т.п.

Все эти вопросы интересны уже потому, что они рельефно обрисовывают общественно-социальный уклад „свободной“ деревни и важны потому, что от того или другого решения их зависит дальнейшая судьба деревни. И если „люди сельские“ сильно тяготеют к просвещению, то они скоро выбьются из мрака „невежества“ и если нет то – наоборот.

Прежде всего, решим интересующий нас вопрос об отношении наших деревенцев к просвещению.

Вопрос этот в своем решении приводит к грустным результатам. В подавляющем большинстве случаев отношение ко всяким попыткам духовного и материального возрождения у „простонародья“ – в особенности у инородцев (например, у Мещеры, Мордвы) почти безучастно и даже отрицательно.

И в самом деле: разве жители глухих „медвежьих углов“ посылают детей своих в школу из сознания пользы просвещения? Нет. Учат они „ребятишек“ потому, что это принято и потому, что читать и писать полезно с практической точки зрения: и деньги сочтешь, и расписаться сумеешь, и вывеску у лавки прочитаешь… А о дальнейшем наши граждане-хлеборобы как-то и мало помышляют, образование же в полном смысле игнорируют. Доказательством этого служит, кажется, тот факт, что в начальных народных школах кончает курс только ¹/₈, а иногда и ¹/₁₀–¹/₁₂ часть поступающих детей.

Да, и откуда у деревни явится сознательное и сильное тяготение к образованию, когда наши „темные“ крестьяне никогда не наблюдали благих результатов этого просвещения. И откуда у наших, например, мордвов, живущих в глухих деревнях, в лесах, – явится мысль о народных домах, когда они не знают сущности, цели и смысла этого прекраснейшего учреждения? Деревня, в общем, мало стремится к „лучшему“, потому что не знает и не видит его…

Дайте „людям сельским“ возможность близко узнать это „лучшее“, просветите их светом образования, постройте в деревне народные дома – „клубы“, покажите великую пользу кооперации, покажите пользу народных чтений и производите их чаще в школе, в церкви и народ пойдет за вами. Распространите в деревне полезную книгу и вы увидите сознательное стремление к свету, – к просвещению.. Ведь, все благомыслящие люди, искренно любящие дело народного образования и желающие культурного роста и процветания граждан, смотрят на книгу, как на могучее духовное средство, способное помочь просвещению и воспитанию народа. „В лучших книгах великие люди беседуют с нами, открывают нам свои заветные мысли… Всякому, кто захочет, как следует, ими пользоваться, – они доставляют лучшее общество, состоящее из величайших представителей человеческой расы… Ничто не может заменить книги. Они – веселые приятные товарищи одинокого, больного, удрученного; сокровища целого мира не могут заменить пользы, какую они приносят“… (В. Чаннинг) „Ничто – говорит С. Смальс – не может заменить нам книги. Никакие богатства в мире не в состоянии окупить те благодеяния, которые нам оказывают произведения великих людей, живых или уже умерших, – людей, искренний и дружеский любящий голос которых достигает до нас и зовет нас к лучшему и благородному, открывает и указывает нам путь к высшему счастью“..

Из приходских наблюдений мы видим, что в деревенской среде есть (хотя и мало) такие „любители“ чтения, что сами, по собственной инициативе, заводят у себя библиотечки, не пропуская удобного и счастливого случая пополнить их покупкою новых или на рынке, в книжных лавках, или же в киосках – на вокзалах (при ж. д. станциях) или же просто на базаре и ярмарках. И, вот, к таким „грамотеям“ собираются нередко местные обыватели послушать чтение, берут к себе книги на дом, и в результате – книга вытесняет народную темноту… И это, ведь, самая благоприятная природными силами почва, которая ждет только приветливых лучей весеннего солнца и обильной дождевой влаги, чтобы, восприняв в свои недра теплоту и влагу, – принести обильную жатву всем разрабатывающим эту почву. Необходимо, кажется, этим моментом дорожить и спешить навстречу деревенскому населению.

Самый выбор книг и брошюр для приходской библиотеки – дело нелегкое. „Каждая книга, прочитанная нами бесцельно, есть безвозвратно потерянное время, которое мы могли бы употребить на чтение другой, полезной для нас книги. Всякое бесцельное сведение, – сведение, забивающее понапрасну голову, вытесняет сведение целесообразное, которое могло бы принести пользу“…

„..Я часто удивлялся, – говорит Д. Леббок, – как мало люди заботятся о выборе того, что они читают. Книг, как известно, бесчисленное множество, но наши часы для чтения, – увы – крайне ограничены. И все-таки „многие читают без разбора, что попало“…

Книг, действительно, для народа издано много, но из них необходимо выбирать пшеницу, а плевелы отбросить. Ведь, есть много в печати „рыночных“ изданий, бессмысленных, безграмотных и даже вредных книг, как плач самой беззастенчивой и возмутительной аферы, прикрывающейся благородной ширмой народности, только в низких цeлях эксплуатации деревенского „кошелька“. Другая масса книг написана и издана для простого народа под влиянием самых разноречивых суждений и противоречивых взглядов на книжное просвещение и цель его.

Да, деревенская Русь находится на „переломе“ – стоит на пороге своего возрождения. Но перестроить этот порог самостоятельно она не в силах.

Протяните ей руки, введите народ в двери культурного здания и покажите деревенцам место в этом здании. И тогда только деревня сделается вполне самостоятельной и спасительной к культурному движению. Тогда уже не будет нуждаться она в чужой помощи и сама займет то место, которое принадлежит ей по праву.

Н. С.

Духовная печать

«Одно дело быть профессором богословия и другое дело быть истинным православным христианином».

– «И говорят и пишут об обновлении, а о спасении никто и не думает, оно никому не нужно».

«Обновление церковной жизни в полном отделении Церкви от государства, в изгнании Закона Божия из школ, в объявлении религии частным делом, в уничтожении авторитета пастыря среди паствы и в постановлении служителя алтаря Господня в полную и оскорбительную зависимость от мирян!!!!!»

«Нам приходилось слышать из уст почтительных людей, несомненно близких к церкви, что речь о подвиге пастыря – речь свалившихся с луны людей».

– „Наш язык обыденный – не язык Собраний. На собраниях мы зовем на жертву, на самоотверженную жизнь, а в жизни говорим на языке расчетливого базара“.

„Найдите вы такой приход, где бы все одинаково любили священника? Это большая редкость“.

„Священнику теперь, как никогда, нужно следить за своею „свободною“ проповедью“.

„И этот старый режим буквально не дает покоя священнику!“

Г. П.

Духовная печать, не в пример светской, уделяет немалое внимание Поместному Собору. Епархиальные журналы успели напечатать ряд статей и корреспонденций о жизни и деятельности Собора. В общем все корреспонденты с горечью отзываются о малой продуктивности Собора, особенно в первые дни его деятельности. Так, „Правосл. Волынь“ поместила следующие пессимистические строки, посвященные первым дням деятельности Собора.

„Точно собор родился неожиданно для всех и остановился на первых же шагах своей деятельности в полном недоумении, что ему делать: заниматься ли ему делами по указке Синода, или же проявить свою инициативу. На лету схватили мысль о молении и обращении и на этом собор пока что удовлетворился.

У собора нет своего лица, своей воли к существованию самодеятельности – необходимых условий работы всякого государственного учреждения. Собор до сей поры – это ребенок, пытающийся с трудом стать на свои ноги.

Делегатов кто-то точно против их воли привез в Москву, посадил в зал, и велел им заседать, решать и творить после неожиданных выборов без определенной подготовки. Как будто делегатам в напутствие только и сказано:

– „С вами только вера наша. Идите, и она спасет вас в государственной работе“.

И они пошли только к вере своей, и единственное, что на соборе внушительно, так это веяние веры, одушевляющее зал в моменты общего торжественного пения перед началом и в конце заседания. Показательны и те дни, когда собор не работает, это кануны праздников, с всенощными и самые праздники с обеднями.

По кремлевским исконным соборам, и по другим московским церквам расходятся тогда архипастыри и священники, принимая участие везде в богослужениях. Одновременно в нескольких церквах Москвы величественно служат в эти дни митрополиты и архиереи. Торжественность богослужениям придают и священники.

И вот в эти моменты поневоле сравниваешь два церковных собора, совершенно друг на друга не похожих.

Какой вялый, полусонный и неоживленный собор в епархиальном доме, какой он там неопытный и как ему там «не по себе».

А под церковными куполами во время богослужения члены собора, особенно духовенство – это другие люди: они здесь у источников православной веры, у мощей святителей, под сводами, пропитанными ладаном нескольких веков, творят свое живое и важное дело, помогают молитвенному настроению паствы, они стоят здесь выше толпы, они пастыри».

„Владим. Еп. Ведомости“ говоря о деятельности Собора, останавливают внимание на вопросе о задачах Собора, выдвигаемых переживаемым нами временем.

„Пред Собором стоят великие задачи благоустроения церковного в разнообразных сторонах церковной жизни, но Собор при этом не может не остановить своего внимания на тех особенных условиях русской жизни, при коих ему приходится работать, он не может остаться безразличным и равнодушным к тому, что вокруг него происходит. Гибнет Россия, гибнет наше отечество, как великое целое. Собор не может не реагировать на эту трагедию русской жизни… Он не может и не должен в этом случае поступить так, как действовали демократические организации на недавнем Московском Совещании: те изложили свои декларации переустройства социальной жизни в таком тоне, как будто в России спокойно течет мирная жизнь, как будто нет в ней ничего такого, что возмущает, огорчает, тревожит и повергает в уныние… Этот отклик Собора на происходящее в русской жизни не будет вмешательством в чужую область. Россия переживает ужасное время в сущности от нравственного разложения ее сынов и спасение ее в нравственном возрождении, и Церковь вправе сказать свое слово, вправе принять какие-ниб. свои меры… Собор отчасти уже и сделал это, решив обратиться от своего лица с особыми посланиями к православному народу и к армии. – Что он сделает еще в этом направлении, пока неизвестно, но он должен сделать. – В связи с этим на Соборе на членских совещаниях высказывалась мысль, что дело спасения отечества в настоящий критический момент должно быть главным делом Собора, перед которым должны отступить все остальные. Некоторые даже говорили, что следовало бы временно прервать занятия Собора и членам его отправиться на места для работы, вызываемой обстоятельствами данного момента, что членам Собора с епископами во главе нужно бы отправиться к отступающей армии и попытаться остановить ее постыдное бегство. Но мысль хотя бы о кратковременном перерыве занятий Собора не встретила сочувствия… Собор, говорили, авторитетен, как целое, и он не должен расходиться до последней возможности… В настоящее время Собор есть единственное правильное представительство всей православной России в эти переживаемые грозные дни.

Что Собор должен сказать свое властное слово о нравственном оздоровлении русской жизни на началах веры Христовой и указать пути этого оздоровления, что в этом главные задачи Собора, так думают главным образом простые православные русские люди из народа, прибывшие на Собор. Суждение их в этом отношении весьма характерно… Один, напр., из далекой Сибири с страстным убеждением говорил, что Собор должен показать и уяснить, как Заповеди Христовы проводить в жизнь, как устроить нашу обыденную жизнь по этим заповедям. – Другие цели Собора – вопрос об отношении церкви к государству, о реформе церковного управления и т.д. – дело второстепенное, мало его интересующее. – Психология этих людей искренней веры для нас интеллигентных людей должна быть крайне интересной и отчасти поучительной. Другая картина из местной жизни на Соборе еще характернее в этом отношении. – Идет частное совещание формирующейся на Соборе группы церковного единения; обсуждаются различные формулы, определяющие взгляды этой группы. Говорят по обычаю много, предлагая разные поправки и дополнения, но все эти рассуждения носят теоретический характер. Встает крестьянин и просит слова и в этом своем слове переводит мысль совершенно в иную плоскость… Он говорит, что в старину при храмах были кельи, где жили нищие и питались подаяниями добрых людей, а теперь этого нет и мы в церковь ходим только молиться… Это слово крестьянина было не на тему, оно не вязалось с предшествующими суждениями, но оно характерно по своему психологическому значению… Для этого простеца в Соборных деяниях важны не вопросы о каноническом устройстве церкви и ее учреждений, а христианизация самой жизни. И нельзя не согласиться с этим: в наши дни великой разрухи это оздоровление души человеческой самое главное.

В „Астрах. Еп. Вед.“ находим любопытную характеристику выдающихся членов Собора. „Среди членов Собора немало встречается людей, которые обладают особым счастливым даром объединять вокруг себя и около своей личности, усилить то или иное течение, выразителем которого они сами являются. Между такими лицами особенными симпатиями пользуются Протопресвитер большого Успенского Собора Н.А. Любимов и Князь Е.Н. Трубецкой. О. Любимов – это высокий, могучий, седовласый старец, обладающий феноменальным басом, отчетливым произношением и каким-то прирожденным добродушием; в этом богатыре невольно видишь настоящего Русского человека, со всеми его природными прекрасными чертами, и любуешься им. Когда о. Любимов говорил проповедь 16 августа в Храме Христа Спасителя, то своею изумительною дикцией, чисто церковными приемами и содержанием проповеди вызвал всеобщее восхищение среди членов Собора. На заседаниях Собора о. Любимов обычно „выручает“, – и в тех случаях, когда член президиума, руководящий собранием, обладает недостаточно сильным голосом, так что его мало слышно, или когда затрудняются точно выразить формулу голосования, выступает о. Любимов, могучий голос которого достигает до слуха всех и который всегда умеет облечь эту формулу в выражения вполне ясные и точные. Другой любимец Собора – князь Е.Н. Трубецкой. Удивительная логика, точность формулировки и способность убеждать невольно выдвигают его в самые трудные и ответственные моменты. В тех случаях, когда собор, по-видимому, становится в тупик, как было напр. в заседаниях по вопросу об отношении Собора к выступлению Корнилова, князь Трубецкой умеет предложить такую платформу, на которой могут примириться все. Есть и другие представители Собора, пользующиеся симпатиями, – как напр. протопресвитер Г. Ив. Шавельский, прекрасный оратор, произносящий свои речи с сильным подъемом и экспрессией, Арх. Кирилл Тамбовский, человек глубокий и основательный, и многие другие.

По словам корреспондента „Томских Еп. Вед.“ – Хорошо представлены на Соборе и метрические христиане, для которых Церковь Христова – земная организация с задачами углубления в сознании христиан не духа Христова, а „товарищеской“ демократизации. Правда, таких членов Собора немного, а кажется только один, но крупный, видный, властный и самолюбивый. Это бывший обер-прокурор Св. Синода В. Львов. Газета «Московские Ведомости», говоря о бывших обер-прокурорах танцорах, куртизанах, Львова уподобляет гадаринскому бесноватому, который, ворвавшись в ограду Церкви, все рвал и метал. С этим „диким вепрем“ я имел неудовольствие встретиться в первый же день приезда в Москву. Около десяти часов вечера я пошел на собрание мирян – крестьян, где обсуждался вопрос: проводить ли в Совет Собора крестьянина, или представить это место мирянину с высшим образованием. Скоро сюда пришел и Львов. Крупный, породистый человек – с удивительно нехорошим взглядом. В беспокойно бегающих глазах горит действительно какая-то затаенная злоба, дикая и хитрая…

„Я, как член временного правительства, созвал этот собор; я, как избранник народа, и должен буду дать ответ народу за деятельность Собора. Но я знаю, что на соборе присутствуют темные силы, я удостоверяю пред вами, что эти темные силы тянут вас в пропасть. Может получиться, что собор не сделает ничего, и тогда больше собора не будет. Народ хозяин церкви, и он должен взять все в свои руки!…“ Старик священник не выдерживает и замечает Львову: „не народ, а Христос хозяин Церкви“.. „Кто это сказал“, дико водя глазами, спрашивает Львов. Я, говорит, священник. «А почему об этом вы не говорили царю. Вот они темные силы, которые хотят опять захватить власть в свои руки». Но тут, возмущенные крестьяне закричали: а князья мира сего почему молчали?

N.

Христианство имеет своею задачею устроение внутренней жизни духа человеческого и потому оно не разрешает вопросов политических и государственных. Однако, хотя вечного спасения можно достигнуть при любом государственном строе, но все же различные формы государственного устройства являются или более, или менее благоприятными для проведения христианских начал в жизнь; поэтому оценка этих форм с христианской точки зрения вполне уместна. Как же смотреть с этой точки зрения на прививаемый у нас демократический строй?

Когда демократические элементы забрали всю власть в России в свои руки, то у известной части наших богословов обнаружилось стремление доказать, что демократическая форма правления наиболее близко стоит к христианству, чуть ли не совпадает с ним. Конечно, точки соприкосновения с христианством у демократии есть, тем более, что и самые лозунги демократии – братство, равенство и свобода – заимствованы у христианства. Это положение настолько ясно, что подробно доказывать его нет нужды. Однако этой близости не следует преувеличивать, так как при внешнем сходстве лозунгов, самый дух демократии и дух христианства значительно расходятся.

В основе демократического строя лежит мысль, что полнота государственной власти принадлежит народу, тогда как, по христианскому учению, „Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет“ (Дан.4:22). Могут сказать, что без воли Божией даже волос с головы не падает, тем более не без воли Божией происходят выборы правителей в республиках. Но воля Божия в различных событиях проявляется неодинаково. В тех делах, в которых участвует свободная воля людей, Бог, давший человеку свободу, не насилует ее, так что воля Божия сводится здесь только к попущению; – иначе и всякое преступление пришлось бы признать проявлением воли Божией. И можно ли усматривать непосредственное воздействие Божие в выборах, во время которых разгораются партийные страсти, пускаются в ход подкуп, обман, клевета и т.п.!?

Так как власть есть дар Божий, то слово Божие научает нас не домогаться ее, не стремиться к ней – «вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так» (Мф.20:25–26); даже на осуществлении своих естественных прав христианину не следует настаивать (Мф.5:38–41). В противоположность этому, по демократическому представлению, отстаивание своих прав на власть, борьба за власть является одной из главнейших задач народной жизни, так что человек, уклоняющийся от участия в борьбе за права народные, рассматривается почти как предатель. Словом, в основе христианского настроения лежит смирение и самоограничение, в основе же демократического – неуступчивое сознание своих прав и стремление к возможно полному осуществлению, т.е. то самоутверждение, та, выражаясь аскетическим языком, самость, которую христианство признает первым источником греха.

Если от принципиальной стороны мы перейдем к рассмотрению того, как демократические принципы осуществляются в современной жизни, особенно у нас, в России, где из этих принципов сделаны наиболее крайние выводы, то расхождение демократии с христианством окажется еще более значительным. И христианство и демократия призывают помогать несчастным и обездоленным, заботиться об улучшении их участи. При этом и христианство не отвергает телесных потребностей, побуждает облегчать материальную нужду (кормить голодных, одевать нагих и т.п.); но оно ясно говорит, что материальные блага имеют второстепенное значение, что не в них идеал и цель жизни: «не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего во что одеться… ищите прежде царства Божия и правды его, и это все приложится вам“ (Мф.6:25–33). Современная же демократия не только идеалом своим ставит всеобщую сытость, довольство и вообще удовлетворение низших потребностей, но даже прямо пренебрегает высшими запросами духа, исканием царства Божия. Яснее всего такое пренебрежительное отношение проявляется во взгляде демократии на религию. Одним из общепризнанных требований современной демократии является „отделение Церкви от государства“. Под этим термином разумеется мысль, что религия есть дело всецело частное, и что государство должно одинаково безразлично относиться ко всем исповеданиям. Такая мысль может вытекать только из взгляда на религию (которая в глазах ее исповедников является сосредоточием всех высших, духовных ценностей), как на явление совершенно ничтожное, не заслуживающее со стороны государства ни малейшего внимания: если признавать религию силой, способной коренным образом влиять на направление жизни своих последователей в ту или иную сторону, то с такой силой государство не может не считаться.

Особенно ярко указанное пренебрежение высшими, идейными ценностями со стороны демократии проявилось у нас, в России. Если всякое дерево познается по плодам, то как мы должны судить о демократической проповеди, вследствие которой «народ – богоносец» проникся идеями пугачевщины, и известная часть нашей армии, ранее, несмотря на неблагоприятные условия, поражавшей чуть ли не весь мир своим самоотверженным героизмом и добродушием даже по отношению к врагу, превратилась в орду, трусливую пред лицом врага и варварски насилующую неугодных ей офицеров, железнодорожников и даже мирное население? – Возбуждение низменных инстинктов всякого рода обещаниями материальных благ и игра на грубых страстях, очевидно, слишком соблазнительны и заманчивы там, где все вопросы решаются большинством голосов, и потому для торжества той или другой партии необходимо привлечь к ней возможно большее количество приверженцев.

Нельзя, наконец, умолчать и о том, что демократия допускает, или даже прямо рекомендует насилие в качестве средства для достижения своих целей („в борьбе обретешь ты право свое“). Конечно, некоторые из применяемых теперь видов насилия (разгромы имений, самосуды над инакомыслящими, указанная выше игра на низменных страстях толпы и т.п.) не стоят в прямой связи с демократическими принципами. Но все же в основе демократических притязаний лежит именно право силы. Владычество демократии осуществляется при посредстве принципа большинства голосов: иного способа решения вопросов при народовластии нет. Но почему же решения большинства должны быть обязательны для меньшинства? В чем заключается превосходство первого пред последним? Разве большинство обязательно умнее меньшинства? Не оказывались ли наиболее гениальные представители человечества в большинстве случаев одинокими и непонятыми массой своих современников? Или большинство праведнее меньшинства? – На этот последний вопрос непререкаемый ответ дается Самим Сердцеведцем Христом: «входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими, потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их“ (Мф.7:13–14; ср. Лк.13:23–24). Единственное бесспорное преимущество большинства пред меньшинством заключается в том, что первое сильнее и потому может принудить последнее к повиновению; но сила далеко не всегда совпадает с справедливостью.

Из сказанного ясно, может ли искренний и сознательный христианин быть членом демократических партий, по крайней мере, в том виде, в каком они представляются в настоящее время.

Н. Гумилевский

У М. Горького где-то рассказан такой случай. Во дворе строящегося каменного дома в яме разведена водою негашеная известь. Температура в яме достигает точки кипения. Во двор забежала голодная собачонка. Боязливо оглядываясь по сторонам, несчастное животное водит носом то направо, то налево, слыша откуда-то запах съестного. Рабочий каменщик, стоявший около ямы, заметил голодную собачонку и у него явилась мысль потешить себя, товарищей. Он стал манить к себе ее и та доверчиво подошла; очевидно, давно уже она не видала ласки и теперь обрадовалась, встретив доброго человека. Добрый человек, действительно, приласкал наивную собачонку, но затем неожиданно столкнул ее в кипящую известь… Собралась толпа его товарищей и стали любоваться ужасным зрелищем…

Художник Горький показал нам звериный лик… Я хотел сказать: звериный лик народа. Нет, это было бы слишком грустно. Лучше будем думать, что это звериный лик подонков народа. Больше того. Хотелось бы думать, что это лишь художественный вымысел, далекий от действительности, что это клевета на русского рабочего. Да, так хотелось бы думать. Но, увы! Современная действительность чуть не на каждом шагу являет поистине звериный лик… О! Если бы только подонков народа!.. Вот один штрих из кошмарно-ужасной картины современной русской действительности.

В Козловском уезде крестьяне разгромили имение помещика Длугоканского. Вскоре сюда приехал сын помещика, инженер, чтобы узнать о размерах разгрома. День был воскресный. Утром инженер Длугоканский был в церкви, а после обедни мирно беседовал с крестьянами о причинах погрома. А затем произошло следующее. Толпа напала на Длугоканского и принялась его избивать. Предчувствуя близость смерти, Длугоканский попросил погромщиков разрешить ему помолиться перед смертью. Ему это разрешают. Какое великодушие! Не правда ли? Несчастный, коленопреклоненный, молится. Толпа ждет. О ней, быть может, молится приговоренный к смерти, – о том, чтобы Господь не вменил ей греха сего. – Теперь простите меня вы, обращается Длугоканский к мучителям: и делайте со мною, что хотите. – Вы думаете, что эта кротость, покорность, эта молитва обезоружила толпу, укротила ее ярость? О, вы ошибаетесь. Зверь остался зверем. Несчастному накидывают на шею аркан, волокут в поле и там бросают в ручей. Захлебывающийся Длугоканский выплывает на поверхность, но толпа, издеваясь, водит арканом по воде, стараясь повернуть его лицом в воду. Потом несчастного поднимают за ноги и держат его в таком положении погруженного головой в воду до тех пор, пока он не захлебнулся. Одновременно с Длугоканским там же был убит и приехавший с ним товарищ, бывший воспитанник кадетского корпуса, Анц. Изуродованный труп Анца нашли в конопле. Около трупа лежал тяжелый булыжник. Платья и сапог на трупе не оказалось.

Умерщвлять друг друга умеют и звери. Наслаждаться мучительством могут лишь некоторые из зверей, а именно: кошка, лисица и… homo sapiens. Но снимать с убитого платья и сапоги способен только homo sapiens.

Я дал только один штрих картины современной действительности. А сколько их можно было бы найти в газетных сообщениях, идущих из разных мест нашей несчастной родины! Каким ужасом веет от них! Каким позором запятнал себя наш народ! С него спали оковы внешнего рабства. Но какая революция освободит его от рабства более страшного, рабства внутреннего? Какая революция освободит его от лика звериного? О, пусть скорее придет к нам эта революция. Пусть принесет нам истинную свободу! Ее мы готовы восторженно приветствовать. А пока… мы можем только плакать…

X.Г. Орский

Было московское государственное совещание… Гремели славные витии… Рекой лились красивые слова…

Хорошо говорили правые… Еще лучше министры… Но лучше всех левые.

Ах, как хорошо все говорили!

Это было безгранично самоотверженное склонение и спряжение таких существительных, прилагательных и глаголов, при одном упоминании о которых быстрее движется по жилам кровь, а сердце замирает от радостного восторга.

Тут были и „дорогая родина“, и „святой долг“, и „жертвенный подвиг“… „драгоценная свобода“, и „счастье народа“, и „братское единение“… и чего-чего только тут ни было?!

Участники великого исторического совещания трепетали, горели, млели в сладостной истоме. Сознание величия выпавшей на их долю задачи захватывало, поднимало, воодушевляло.

А те, которых не привел Господь лицом к лицу узреть, как чудодейственно, при свете „разума и совести народных“, будет поворачиваться колесо русской истории?

О, они с завистью смотрели на избранников и, с жадностью верблюда, совершившего месячную прогулку по Сахаре, набрасываясь на газетные отчеты, ежеминутно озирались, не начинает ли вертеться! У иных начинались даже галлюцинации.

Конечно, это было наивно и смешно. Колесо истории не так легко, чтобы от одного словоизвержения могло завертеться. Но в этой наивности было столько трогательной веры, столько горячего чувства, столько желания счастья и спасения родной стране, что даже холодный рассудок сдавался и начинал подыскивать кое-какие основания для этой веры.

И вот прошло три дня… и действительно завертелось.

Но, увы и ах! Завертелось не колесо истории, а ручка старой разбитой шарманки. И полились сиплые звуки, казалось бы, забытых после июльского кошмара „интернациональных“ гимнов и хвалебных ораторий в честь разного рода и вида „идейных“ революционных борцов большевизма. Бредовая идея снова понемногу стала охватывать „революционную демократию“. Мартовы, Капланы и Луначарские в огне красной горячки.

Петроградский Совет солдатских и рабочих депутатов, тот самый Совет, который так горячо обещал поддерживать Временное Правительство и так красиво говорил иногда о необходимости оздоровления армии и тыла, который не может не знать, что только введение смертной казни несколько оздоровило фронт, и отлично понимает, что без введения этой меры и в тылу невозможно полное исцеление нашей расслабленной армии, – этот самый Совет, под влиянием немецких шпионов-большевиков, 18-го августа вынес сокрушительную резолюцию с протестом против смертной казни и с требованием полной ее отмены.

А когда с отповедью Совету и в защиту Временного Правительства выступил бывший министр Церетели, некоторые из славных советских „борцов с анархией и разложением на фронте и в тылу“ не устыдились открыто заявить, что для поддержания своих требований они готовы, по примеру „героев“ 3–5 июля, снова вызвать на улицу вооруженную толпу и расправится с „контр-революцией“.

Так создают „единую сильную“ власть революционные организации. Так поддерживают они революционное Временное Правительство.

Но Совет не удовольствовался этой „поддержкой“ авторитета и власти Временного Правительства на фронте.

Он решил „поддержать“ его и в тылу.

Раскрыв книгу русской истории на той странице, которая забрызгана братской кровью, 3–5 июля на улицах Петрограда, „товарищ“ Каплан нашел, что русская история на сей странице „совсем даже осрамилась, подобно невежественному зрителю в театре, перепутав роли действующих лиц.

Она внушила легкомысленному русскому народу, что анархия вызвана большевиками. Тогда как в действительности эти несчастные „непонятые“ люди лишь „жертвою пали в борьбе роковой“… с преступной „улицей“ и не менее „преступным“… правительством. Улица, видите ли, арестовывала, а власть попустительствовала.

„Совет раб. и солдатских депутатов ничего не мог предпринять против них“. И это было, по мнению Каплана, великим несчастием родины. „Необходимо было создать сильный фронт, и для этого сплотить массы вокруг Совета р. и с. депутатов“ – и товарищи-большевики вышли во „всеоружии“…

Выходя на улицу с лозунгом: „Вся власть советам солдатских и рабочих депутатов“, они готовы были душу свою положить за «сильный фронт», а их провозгласили изменниками и стали арестовывать.

Так как 3–5 июля был „такой момент, когда сила и солому ломит“, то „необходимо было допустить аресты и выждать“, пока обессиленные большевистские мученики «снова соберут силы».

Теперь этот момент приблизился. Настал миг „укрепления“ революции. Пора принять резолюцию с требованием незаконно арестованных. Пора исправить ошибку истории.

И вот депутат Каплан со товарищи исправляет…

Он предложил, а преисполненный государственной мудрости Петроградский Совет депутатов принял резолюцию с решительным протестом против „незаконных арестов эксцессов“ 3–5 июля и с настойчивым требованием: 1) немедленно освободить всех арестованных, коим до сих пор не предъявлено обвинения; 2) назначить скорейший суд, с участием присяжных заседателей, над всеми обвиняемыми; 3) привлечь к ответственности всех лиц, виновных в незаконном лишении свободы и 4) дабы не отдать большевиков на „съедение буржуазного суда“, образовать особую революционно-демократическую следственную комиссию с участием Совета раб. и солд. депутатов.

К сожалению, скромность, или иная не менее почтенная добродетель не позволили собранию определить, из кого должны состоять сии представители. Но нужно думать, что для вящего беспристрастия и достойного наказания порока и преступления в сей роли предполагаются товарищи – большевики.

Нельзя же не поддержать славных традиций „кронштадтского судопроизводства“ с другого конца…

Вот как исправляются в наши дни ошибки истории. Один „выверт“ товарища Каплана – и от показаний этой шамкающей старухи остается одно воспоминание. Роли совершенно меняются. Временное Правительство наряду с другими „темными“ силами виновное в лишении уличных рыцарей свободы, шагом марш… под суд, а арестованные революционеры немецкой пломбы – пожалуйте на свободу и снова на улицу с „ружьями и пищалями“!

Пусть льется рекою от руки большевистских фанатиков неповинная братская кровь несчастного русского гражданина, с таким упоением мечтавшего о равенстве и братстве! Пусть приносят в жертву измене или дикому неразумию тысячи жизней! Пусть гремят снова проклятия и братоубийственные выстрелы несутся над страною!

Что за важность? Произойдут на улицах массовые расстрелы и казни людей ни в чем неповинных?

Но товарищ Мартов уверяет, что смертная казнь заслуживает порицания лишь в том случае, если она совершается по суду, так как применяется к человеку уже безвредному.

Что же касается убийства вообще, то оно вовсе не есть зло само по себе, ибо „революционер не может ставить все убийства в одну плоскость“ („Рус. Слово“, №189.

Таковы пока результаты Московского Совещания.

Еще не успели отзвучать торжественные речи спасителей родины. А бедная истерзанная Россия, с такой мольбой обращавшая свой взор туда, где заседали люди, долженствовавшие воплотить в себе „народный разум и народную совесть“, уже кается в своих надеждах…

Четыре дня – и мечты поблекли… Поистине „догорели огни, облетели цветы. Непроглядная ночь, как могила, темна“.

Да что могила? Она темней могилы. Она темней самой тьмы кромешной.. Она хуже смерти, хуже казни, хуже ада. Пока товарищи Мартов, Каплан и Луначарский сочиняют резолюцию с протестом против смертной казни и с требованием освобождения арестованных июльских разбойников, пока товарищ Ангарский кричит о диктатуре пролетариата, а Петроградский Совет раб. и солд. депутатов санкционирует их истерические вопли своим рукоприкладством, враг не дремлет.

Рижский фронт прорван… Рига взята… Полки, получающие укомплектование от тыла, оставляют позиции и уходят.

Рига – единственный почти серьезный оплот для Петрограда.. Дальше Петроград.. А еще дальше? А дальше „страх, смерть и не весть, что будет“.

О, бедная страдалица Россия! Когда же окончатся дни испытания твоего?!

К. Перевозников

Издания Всероссийского Союза демократического православного духовенства и мирян

1. Программа, задачи и цели. «Полное единение народа и клира во всех сторонах жизни». „Заодно с народом“! „Вот почему мы и называемся демократическим союзом“. Частности: 1) демократизация церковная, т.е. полноправное участие в жизни церкви всех ее членов – клира и мирян обоего пола, как это было в древней церкви; 2) демократизация политическая, т.е. предоставление всему народу возможности быть действительным хозяином своего государства; „мы стоим за демократическую республику“; 3) демократизация социально-экономическая (уничтожение сословий, равноправие женщин, абсолютная свобода мысли, слова и совести, справедливое отношение между трудом и капиталом; земля трудящемуся народу); 4) полная автономия в устроении внутренней жизни православной церкви; 5) преподавание Закона Божия, по желанию родителей, может быть не обязательным для их детей.

Председателем союза является член Государственной Думы, свящ. Дим. Як. Попов, секретарем – свящ. Алекс. Ив. Введенский, товарищем его – диак. Сер. Феоф. Палецкий (Петроград, Шпалерная, 60). Членский взнос 1 руб.

2. Диак. Т. Скобелев, Почему я вступил в Союз Всероссийского демократического православного духовенства и мирян? Ц. 10.

Ответ сводится к тому, что Слово Божие стоит, мол, за демократическую республику, как обеспечивающую осуществление евангельского начала: „Все вы братья“ (Мф.23:8).

3. Свящ. Александр Введенский, Социализм и Христианство ц. 20 к.

Автор сближает социализм и христианство по их задачам: «о бедности и богатстве они учат одинаково». В социализме, однако, ложь – насилие; по мнению автора, христианство – против насилия.

4. Свящ. А. Введенский. Паралич Церкви, ц. 25 к.

Брошюра написана остро. Приведем некоторые детали… До революции одного архиерея спросили: «нужен ли собор?» Он ответил: «по моему все в порядке, но позовут на собор – поеду, не позовут – не поеду». Этот архиепископ теперь играет видную роль в церковной жизни… Наше богослужение в храмах превратилось в какую-то магию, opus operandi католицизма, в механическую манипуляцию… Не приписывает ли народное сознание молитве какую-то внешне-принудительную силу? Отслужил молебен, отговел, – и дело сделано. Где у нас в литургии пламень молитвы, – где – мистика, где слияние с Божеством? Один епископ прямо мне заявил, что, например, Иоанну Кронштадтскому «начальство слишком много позволяло“, – это мне в ответ, что Иоанн Кронштадтский действительно умел молиться за литургией. Недавно, по поводу моего предложения приглашать верующих приобщаться возможно чаще (по древнему обычаю), проф. догматики прот. П.И. Лепорский резко протестовал, уверяя, что те, кто у него часто приобщаются, – «самые паршивые овцы», что Евхаристия, по его наблюдениям, действует тогда лишь, когда «жизнь уклоняется от нормы». Мы знаем Типикон, тысячи раз служили, столько же раз соединялись в Евхаристии со Христом, – и ни разу духом не приобщились Христу, не дышали ароматом Его существа, не глотнули воздуха вечности… Лучшие из нас владеют техникой ораторского искусства, но не его душой… Сознания необходимости поработать для церкви, послужить, а не только ставить свечи и класть поклоны, настолько слабо развито среди мирян, что самое понятие церкви чрезвычайно часто смешивается с духовенством… Церковь не только человеческое общество, но и союз с Божеством. Пусть церковь бесповоротно осудит богачей и капиталистов, а станет за пролетариат, за меньшую обиженную братию, за Христа, оскорбляемого и поношаемого в этих обездоленных братьях»…

Среди духовенства о. Введенскому с такими рассуждениями вращаться трудновато.

5. Прот. И. Егоров. Церковь и революция. Ц. 20 к.

Автор доказывает, что церковь – народ; что, следовательно, восставший в феврале народ – восставшая церковь; что христианство революционно (Господь «низложил сильных с престолов и вознес смиренных, алчущих исполнил благ, а богатящихся отпустил ни с чем», – Лк.1:52–53)… Брошюра оригинальна; убедительности ее мешает сильная печать момента.

6. Прот. И. Егоров. Пастырь церкви и политическая жизнь страны. Ц. 20 к.

«Идите же и говорите, убеждайте и умоляйте, – временно и безвременно, – какая форма государственного правления представляет наилучшие условия для успешного проведения и осуществления правды жизни». Таков заключительный ответ на вопрос брошюры.

7. Прот. И. Егоров, нельзя молчать и выжидать. Ц. 10 к.

«Пастыри! Кому же другому, как не нам, провозвестникам и служителям Божьей правды и истины, с большим восторгом надлежит приветствовать рабочий народ и солдат, совершивших своим подвигом великое дело освобождения народа?!»

Не введет ли этот слишком определенный кивок в сторону «рабочего народа и солдат», – не введет ли он многих просто в искушение и в грех лишнего осуждения?

Демократический союз духовенства и мирян, по-видимому, однобок. В деревнях он едва ли понятен.

Г. П.

Двести лет Православная Русская Церковь не имела патриарха. Двести лет прошло с тех пор, как император Петр первый святотатственно присвоил себе верховную власть в Церкви. Двести долгих лет истина была грубо попираема.

Отменяя патриаршество в России, Петр знал, что делал. Проникнутый духом западного протестантизма и сектантства, он не скрывал своей враждебности к Православию и создал для нашей Церкви такую форму управления, при которой не могло быть и речи о церковной самодеятельности, о нормальном ходе церковной жизни вообще. Церковь, при внешне почетной видимости, была скована, закабалена, лишена своих законных прав. Учрежденный Петром Св. Синод являлся только ширмой, из-за которой делами Церкви правили безответственные и часто враждебные Церкви лица. За редким исключением, обер-прокурорами Св. Синода назначались люди недостойные, неверующие, не заботившиеся о благе Церкви и лишь вредившие ей.

Но вот, по воле Божией, в наши дни собрался Церковный Собор, и одним из первых дел его было восстановление патриаршества. Святое воодушевление, с которым члены Собора приняли это решение, бледность выступлений немногих противников идеи патриаршества, свидетельствуют о благодатном веянии Духа Божия на соборе.

Весть о восстановлении патриаршества светлым лучом прорезала ту тьму кровавых ужасов, в которой блуждаем мы теперь, и дай Бог, чтобы этот луч, как некогда в смутное время, вывел отечество наше на путь мира и оздоровления!.. Отныне Ангел Церкви Русской на земле с патриаршим жезлом в руках опять станет на свое место. Отныне верховная исполнительная власть в Церкви будет в руках человека, облеченного доверием всей Церкви, в руках избранника Божия. Это не будет член Синода, вызывавшийся на несколько месяцев в столицу для безмолвного подписывания составленных обер-прокурором бумаг. Это будет верховный страж Церкви, облеченный всей полнотою административной власти, следящий за точным выполнением и проведением в жизнь постановлений высшей законодательной церковной власти Всероссийского поместного Собора. Новому Патриарху предстоит объединить доселе разрозненное, собрать рассеянное, разбудить заснувшее, оживотворить омертвевшее. В этом великом и ответственном деле да поможет ему Всевышний Господь! Молитвою, словом и делом поддержим его! Объединимся вокруг нашего Первосвятителя! А тем, кто вздумает сеять теперь разделение среди нас, кто посягнет на единство святой нашей Православной Церкви, тем противостанем во всей силе нашей любви и преданности ей.

Вслед за решением Собора восстановить патриаршество, в Москве – сердце России 5 ноября были произведены выборы Патриарха. В храме Христа Спасителя пред Владимирской чудотворной иконой Богоматери был поставлен ковчежец, в который положили три жребия с именами кандидатов, выбранных Собором. Старец схимник – затворник, после литургии, в присутствии всех членов Собора и массы молящихся, вынул из ковчежца жребий с именем Митрополита Московского Тихона. Многая лета Святейшему Патриарху всея православныя Руси! Низкий поклон тем Членам Собора, которые на протяжении многих лет в своих сердцах лелеяли заветную святую мечту о восстановлении патриаршества и которые приложили все свои труды к осуществлению ее!

В. Садовничий

Открыта подписка на 1918-й год на ежемесячный журнал „Свободное слово христианина“ (бывший „Проповеднический листок“ с „Пастырским чтением“) под редакцией профессора Киевской духовной академии М.Н. Скабаллановича.

„Свободное Слово Христианина“, оставаясь верным задачам, какие пять лет преследовал прежний „Пропов. Листок“, будет органом свободного от всякой партийности христианского жизнепонимания и христианского жизнеощущения, провозвестником вечной Христовой правды.

Для осуществления намеченных задач „Свободное Слово Христианина“, давая богатый проповеднический материал пастырям-проповедникам, будет предлагать статьи христианско-нравоучительного характера, статьи по изъяснению Св. Писания, по вопросам догматического и нравственного богословия, по изъяснению православного богослужения, по вопросам церковно-общественной жизни, обозрение духовной и светской печати, библиографию и проч.

Первый номер (за январь) выйдет в ноябре текущего года и вперед журнал будет выходить задолго до того месяца, на какой предназначен проповеднический материал. С первым номером будет разослан всем подписчикам „Свободное Слово Христианина“ „Христианский Календарь“ на 1918 год.

Подписная годовая цена 15 рублей.

Рассрочка платежа не допускается.

Адрес: Киев, Редакция журнала „Свободное Слово Христианина“.