№ 3. Февраль. Книжка 1

Волей Государя Императора Святейшему Синоду передано заведование фондом церковного и школьного строительства в Сибири.

Фонд этот, основанный в 1894 году при Комитете сибирской железной дороги, в Бозе почившим Императором Александром III, – имеет целью прийти на помощь сибирским переселенцам в удовлетворении их религиозных и просветительных потребностей путём изыскания средств на устройство церквей и школ в переселенческих посёлках Сибири.

Число переселенцев на свободные сибирские земли в последнее десятилетие превысило 2 миллиона душ. Велик труд переселенца на новом месте. Тяжело положение его, особенно на первых порах. Всё приходится купить, всем обзавестись: нужно устроить и дом, и службы, нужно купить и лошадь, и соху, и телегу, и всякий домашний скарб... Много нужно ему положить труда, упорной борьбы с природой, чтобы устроить своё благополучие на далёкой чужбине. Тяжесть положения усугубляется отсутствием у переселенцев всяких запасных средств, так как в переселение идут большей частью бедняки, которых малоземелье и нужда вынуждают оставить родину.

Не менее тяжелы условия нравственно-религиозной жизни переселенца в новом крае, ибо возможны ли благополучие, радость и мир душевный для православного христианина, воспитанного в вере и добрых обычаях христианских, – без храма Божия? А между тем, доступ к храму Божию для переселенцев Сибири крайне затруднителен. Церкви весьма редки в Сибири; а там, где они есть, так малы, что едва вмещают старожилов. В добавок, переселенцам в настоящее время, когда ближайшие к старожильческим деревням земли большею частью уже заселены, – приходится удаляться за 30–80 вёрст от жилья, в глухую тайгу или безбрежную степь. На родине они могли также, при желании, посылать детей своих в школу, которая была им доступна, по незначительности расстояний, и знали, что здесь дети будут воспитаны в духе родной им веры Христовой. В Сибири же школ нет на десятки вёрст кругом, и подрастающим поколениям грозит опасность духовно одичать без школы и церкви, без наставления в законе Христовом и без света знания.

Понятно, что при таких условиях, устройство каждой новой церкви в Сибири или школы при церкви, даже самой небольшой, приносит великую радость и пользу многим тысячам бедняков новосёлов.

С помощью Божией и добрых людей, за время своего 12-летнего существования, фонд имени Императора Александра III собрал свыше 2 миллионов рублей, причём в этом числе только 275.000 руб. получено в виде ежегодных пособий из государственного казначейства, остальная же сумма образовалась из добровольных приношений частных жертвователей. На эти средства по линии сибирской железной дороги и, главным образом, в переселенческих посёлках возведено и ещё строится более 225 церквей, и при них, по возможности, устраиваются школы. Недавняя война и её последствия тяжело отразились на успехе церковно-строительного дела в Сибири. Дороговизна рабочих рук, ослабление притока пожертвований, направленных на другие потребности времени, – всё это привело к тому, что за последние годы деятельность фонда сократилась и сеть новых церквей и школ увеличивается лишь в самых незначительных размерах. Между тем, нужда в построении новых церквей и школ для переселенцев Сибири, конечно, не миновала. Напротив, ныне она более настоятельна, чем когда-либо. Задержанное на время войной переселенческое движение в Сибирь вновь разрешено и, несомненно, тысячи и десятки тысяч новых переселенцев устремятся вновь на свободные земли Сибири, ища возможности более сносно, чем на родине, устроить своё благополучие.

Придём же на помощь братьям нашим по крови и вере, не оставим их без поддержки в удовлетворении самой священной и первой потребности христианина – возносить молитвы и освящать себя таинствами в храме Божием! Придём на помощь им в воспитании их детей в духе веры Христовой и в научении их начаткам необходимых житейских знаний. Что может быть священнее этого поприща благотворительности: доставить возможность религиозного утешения и просвещения труженикам-переселенцам!

Принесите, добрые люди, свою посильную жертву на это святое дело.

Пожертвования можно направлять в Хозяйственное управление при Святейшем Синоде, в С.-Петербург.

С первых же дней дав правильную постановку Русской миссии в Корее, как миссии православной в отличие от иноверных, – Владыка старался на пути развития этой миссии отсекать всё несовершенное и, наоборот, вводить всё благоприятное для правильного и успешного хода миссионерского дела. Зная как плохо и несовершенно ведение огласительных бесед при помощи малопросвещённых переводчиков, покойный основатель миссии, допустив такой способ в виде крайней необходимости, тотчас же для устранения его в возможно близком будущем употребил два действительных средства: с самого же начала дела он сам и его помощники усердно принялись за изучение корейского языка, пригласив к себе в качестве учителей корейцев, более или менее знающих русский язык. Начали они составлять словарики, сборники фраз, принялись за чтение Евангелия, переведённого протестантами... Затем, желая иметь подготовленных и достаточно образованных катехизаторов, еп. Хрисанф отправил двух корейцев – мальчиков в Ардонскую семинарию и через год отвёз ещё двух корейцев в г. Казань. Имея надежду, что «Господь поможет воспитать из них хороших делателей», всё же на это предприятие еп. Хрисанф смотрел как на риск и относился к нему с не малой долей сомнения: «это слишком дорогая затея, да производительна ли она? Не выйдет ли из этого то же, что у влад. Николая (Япон.) с академистами? Если бы семинария была во Владивостоке, то они (корейцы) всегда бы жили в своей среде, а во время каникул и – в домах своих родителей, – если же оторвать мальчика на 5–6 лет от своего народа, то с ним произойдёт перемена во всём, до забвения своего родного языка»⁵⁸.

Действительно, предчувствия и опасения еп. Хрисанфа оправдались: отправленные в европ. Россию, мальчики причиняли ему только одни огорчения, так что он впоследствии на них «махнул рукой...» Но зато вблизи еп. Хрисанфа в Сеуле уже было начато, хотя и медленное, но более верное средство для подготовки юных христиан, а из среды них – и нужных катехизаторов. Мы говорим об открытии при духовной Миссии начальной школы, где дети воспитывались в строго православном духе, изучая краткие рассказы из Св. истории Ветхого и Нового Заветов, «Символ веры», заповеди, молитвы. Во время богослужения школьники пели общим хором: «Верую», «Отче Наш» и «Господи, помилуй».

Учителем при школе состоял кореец М.П. Лян, окончивший курс в Казанской инородческой семинарии. С открытием же школы и вообще с началом огласительных бесед, во всей своей величине восстал вопрос о переводческой деятельности: нуждались в христианских книжках школьники для того, чтобы из своих учебников, начиная с первоначального «Чхень-чжа-мунь», усваивать не конфуцианские доктрины, а христианские истины; нуждались в переводах оглашаемые корейцы, нуждались и сами миссионеры. Всё это живо чувствовал и во всей полноте сознавал еп. Хрисанф: «Большой и весьма чувствительный недостаток нашего миссионерствования в том, что у нас нет переводов: после устной проповеди непременно нужно оставлять книги, ибо при любви корейцев к книжным занятиям и при всеобщей их грамотности, большую пользу могли бы принести книги в нашем деле»⁵⁹.

И вот, снедаемый ревностью устроить поскорее дело миссии в Корее на прочных началах, устроитель её начинает работать сверх сил: главным помощником еп. Хрисанфа был трудолюбивый И.И. Левченко, но и он, как и сам Владыка, несмотря на всю талантливость и напряжённость работы, всё же не знали пока корейского языка, а были лишь усердные ученики... При том И.И. Левченко, к глубокому прискорбию, вскоре скоропостижно умер. Учитель же М.П. Лян не только не знал китайских иероглифов, но и местного столичного наречия, которое сильно разнится от родного его наречия Уссурийских корейцев, поэтому он пока усиленно занимался изучением иероглифов, сеульского наречия и подготовкой к школьному делу. Таким образом тяжесть всей переводческой работы легла на еп. Хрисанфа, который и нёс её до самого последнего времени при помощи некоторых корейцев. Более или менее образованные корейцы охотно взялись помогать еп. Хрисанфу, но в первый период времени дело подвигалось очень медленно, ощупью. «Славянский текст молитв переводился на русский язык, каждое слово объяснялось отдельно и в связи с последующим; когда таким образом текст молитвы становился ясным и понятным для переводчика, последний старался буквально перелагать его на корейский язык. При помощи англо- и французско-русских словарей проверялось каждое слово».

... Впрочем, «скоро переводческое дело упростилось и стало на верную дорогу. Между нашими слушателями нашлись некоторые, хорошо знавшие китайские иероглифы... Тогда мы приобрели переведённые (Пекинской миссией) на китайский язык богослужебные и вероучительные книги... Корейцы весьма обрадовались, когда увидели книги, в которых они сами могли находить всё то, о чём беседовали с ними через переводчика⁶⁰. Под непосредственным нашим руководством они принялись за перевод с китайского на корейский язык, и труд значительно упростился...»⁶¹.

Таким образом с великими усилиями за четыре года были переведены: «краткий молитвослов» (напечатан), «Православн. Исповедание» св. Дим. Ростовского, «Часослов», «Чин крещения язычников» и было приступлено к переводу «Литургии» и «Простых речей» Макария, арх. Томского. Но вся эта работа была поистине сверх сил, вынужденная толпой оглашаемых и горячею ревностью устроителя миссии. Ещё недостаточно зная корейский язык (за такой срок его можно было узнать, только лишь обладая «даром языков»), еп. Хрисанф и его помощники могли проверять переводы образованных корейцев только «пословно», пользуясь вышеупомянутыми словарями, но они не могли отличить слово литературное, классическое (употребляемое китайскими классиками) от слова разговорного, – не могли в особенности отличить конструкцию речи китайской от оборотов корейского языка. В результате получилось тоже, что было в первых переводах на татарский язык у Н.И. Ильминского: письмена в переводах Сеульской миссии были корейские, а слова – литературные, взятые из китайского языка, равно и обороты речи были чужды живому языку. Такие переводы могли понимать одни образованные корейцы, требуя всё же местами пояснения путём надписания соответствующих иероглифов. Для народа же, для большинства корейцев эти переводы за редкими исключениями⁶² были или совсем непонятны, или мало вразумительны. Такое странное на первый взгляд отношение к делу со стороны образованных переводчиков корейцев объясняется тем благоговением пред китайским языком, которое чувствует к нему образованный кореец (вся культура в Корею перешла из Китая вместе с иероглифами) и тем высокомерно-пренебрежительным отношением, какое он имеет к простонародному языку и письменам «онмуну», называя его «языком рабов, женщин и детей...» Это страстное поклонение пред китайским языком, сходное с тем, какое некогда было на Руси пред французским, – с появлением европейских миссий в Корее, начинает ослабляться более и более: на простонародном языке уже издаются произведения изящной литературы, издаётся газета и выходят все издания миссионеров, которые широко их распространяют по всей стране.

Всё это, равно и недостатки сделанных переводов были замечены еп. Хрисанфом, и он стал с нетерпением ожидать себе помощника, имевшего вскоре окончить курс по корейскому отделению Восточного Института. Во время каникул он уже поручал проверку некоторых своих работ этому студенту, учившемуся в то время на последних курсах.

Помимо этой духовно-созидательной работы производилась и работа чисто хозяйственно-строительная. Нужно было поскорее приготовить помещения для членов миссии, школы и пр. Домовая церковь, освящённая вскоре по приезде миссии в Корею, временно приютилась в одной из больших комнат дипломатической миссии (посольства), сами же члены миссии пока ютились по разным углам: так начальник миссии очень долго жил в помещении, предназначенном под баню. Со свойственной ревностью и энергией еп. Хрисанф принялся и за строительное дело при помощи И.И. Левченко, надзирая за рабочими, вникая в каждую строительную мелочь... И вот появились на свет: двухэтажный дом для членов миссии, кухня с помещениями для прислуги, школа, амбары, баня. Всё это обнесено кирпичной стеной. Пустыри участка разбиты под сад, цветники и огород. Но, Боже мой, сколько беспокойств, огорчений, порчи крови выпало за это время на долю пылкого, энергичного устроителя миссии! Недаром он после говаривал: «с меня довольно... Больше строиться не буду». Действительно, прежде чем свежий человек привыкнет к китайцам-рабочим, он должен нажить себе неврастению. Так если, напр., у вас работает на большем деле хоть несколько сот рабочих – они по освящённому веками обычаю, во-первых, через известные промежутки времени все разом бросают дело и это затем, чтобы «курить трубку», которую они выкуривают только тогда, когда у надзирающего за работой уже начинает от громкой речи хрипеть голос... Во-вторых, если день пасмурный и моросит дождь, то китайцы, не желая оскорбить бога-плодородия, ни за что не станут работать, хотя бы дождь и начал разрушать постройку... Корейцев же каменщиков и плотников пока в Корее нет, при том они и в другой работе не усерднее китайцев.

Все эти хлопоты, связанные с постройкой и вообще с хозяйством, сильно отражались на впечатлительном Владыке. Позднее, проживая всю осень с миссионерской целью в лачужке среди провинциальных корейцев вдали от Сеула, Владыка писал: «я думаю, что для более успешного миссионерствования нужно быть совершенно свободным от всех внешних забот, даже – о том, во что одеться и что нужно покушать. Теперешняя моя жизнь здесь, как нельзя более подходит к этому: сейчас у меня всё моё на мне и вокруг меня в буквальном смысле, ибо комната, занимаемая мной, размером всего 8*8 фут. Стоит стол, стул, кровать и больше ничего. Внимание моё ничем не отвлекается, мысль моя работает в одном направлении, весь я могу отдаться народу, который постоянно окружает меня. Если люди заняты, – у меня работа в комнате; надоело, – можно пойти погулять, чудные окрестности! Достаточно подняться на любую гору, чтобы с её вершины насладиться восхитительными картинами дивного творения Божия. А сколько при этом мыслей самых чистых, самых возвышенных промелькнёт в голове; сколько самых горячих, восторженных, доходящих до небес чувствований наполнит сердце... Отдых и обновление сил, а там опять та же работа.

В Сеуле, где на моей душе висит забота о каменных хоромах, да о целом дворе с хозяйством, – признаюсь, – не могу я и минуты быть спокойным: всякий шум, стук, крик меня беспокоят» ⁶³.

В этих горячих словах отобразилась вся чистая, восторженная душа инока-миссионера, искавшего тесной кельи, видевшего свой покой и наслаждение в Боге, в прославлении Его чудных дел, а своё делание – в близости к народу, в служении, в благовестии ему.

С благовестнической же целью покойный Владыка предпринял далёкое путешествие, верхом на лошади – от Сеула до границы России и затем для ознакомления с Владивостокской миссией он проехал по всему Посьетскому участку вплоть до Владивостока.

Своё путешествие еп. Хрисанф описал в книжке: «От Сеула до Владивостока». Это благовестническое путешествие по Корее (в особенности на Север) есть подвиг и подвиг немалый, если принять во внимание полное бездорожье страны (до русско-японской войны), горные перевалы, узкие долины, отчаянные переправы через реки и, с другой стороны, если принять во внимание «корейскую грязь» и убогое питание во время долгого путешествия. «Уж больно грязно живут корейцы, – о той колоссальной грязи и миллионах насекомых, которые наполняют их фанзы, вы себе и представить не можете. Сколько пришлось за дорогу претерпеть всяких невзгод от грязи и насекомых, теперь страшно вспомнить. Я взял с собой большой запас антипаразитного порошка, но он приготовлен не для корейских клопов, тараканов и блох...

Корейские комнаты маленькие, обыкновенный размер 8 футов во все направления, – и вот в такой комнате на горячем полу мы и ночевали: корейские печи, сделанные под полом, чтобы его нагревать, самые негигиеничные – при лёгких бумажных стенах фанз (домов): один бок (у вас) нагревается сильно, а другой совершенно стынет от холода; стены и потолки черны от копоти, которая накопляется от лучин и ламп без стекла... Питались мы всё время корейским столом, кроме, конечно, чая и сахара. Вместо хлеба – рис. Нельзя сказать, чтобы корейский стол был вкусный: рис пресный составляет центральное кушанье; кроме него подаются в маленьких чашечках (блюдцах) разные закуски: „кимча“ – корейский салат в квашеном виде (ужасно вонючий!), морская капуста, редька жареная и редька солёная, ещё кое-какие травы, затем, непременно – соя, иногда сушёная (вонючая) рыба, или свиное мясо. Вот вам и весь корейский стол, который можно встретить в каждом постоялом дворе. Если не смотреть: кто, как и в чём готовит, то кушать можно...» ⁶⁴.

При всём том нужно сказать ещё о тех сильных недугах, которые почти никогда не оставляли покойного страдальца: это – острый ревматизм и особенно – «камни» и сахарная болезнь, так рано и в таких муках сведшая еп. Хрисанфа в могилу, невзирая на его могучее сложение. Зимой он страдал меньше, но летом, когда в Корее солнце палит, идут тёплые дожди и получается банная атмосфера, – Владыка страдал мучительно, лежал пластом и стонал... Но он страдал, как христианин-мученик, страдал и благодарил Бога. Про свою болезнь он говаривал: «мне – монаху хорошо (полезно) поболеть» и относился даже с некоторым благодушием в особенности к поведению доктора. На его «горькое счастье» доктор попался большой оригинал. Придёт, бывало, посмотрит, посмотрит на лежащего пластом страдальца, покачает головой и говорит: «Вы человек „сырой“, вам долго не нажить...» Эти жестокие утешения так были оригинальны в устах того доктора, которого Владыка всё же любил, что впоследствии он мне рассказывал про эти врачебные приёмы с добродушным смехом.

Пришлось Владыке поболеть и во время упомянутого путешествия на север Кореи, о чём он пишет: «в одном корейском (буддийском) монастыре мне пришлось пролежать несколько дней от ревматизма; в отсутствие моих спутников (корейцев) на меня, лежащего недвижимо и не имеющего сил сопротивляться, нападала целая толпа (любопытных) монахов и подвергала меня самому тщательному осмотру, переворачивая меня с боку на бок и пр. Господи, что только они со мной не проделывали: это просто дети и притом – самые наивные» ⁶⁵.

Рассказывая мне про эту свою болезнь в отдалённых диких горах Кореи, в языческом монастыре, где он был окружён одними корейцами, нахально-любопытными, где он не имел ни от кого существенной помощи и ободрения и не мог предвидеть, – когда и чем кончится его болезнь в этих холодных горах, – Владыка при этих воспоминаниях восклицал задушевным голосом: «что, если бы моя маменька увидала меня в этом положении!..»

Кроме этого путешествия Владыка ещё совершил поездку в Японию, затем в Китай, где лично ознакомился на месте с постановкой миссионерского дела; съездил также в С.-Петербург, где выхлопотал пособие на школьные нужды и на устройство храма в Сеуле (увы! половина отпущенной суммы была взята обратно за время русско-японской войны вследствие сокращения кредитов). И всё это совершено за четыре года!.. За этот краткий период еп. Хрисанф не только совершил капитальные постройки, организовал переводческое, школьное дело, положил постепенное начало богослужению на корейском языке, совершил большие путешествия, но в то же время он умел страдать и долготерпеть в мучительных болях и скорбях, как добрый воин Христов... Последняя чаша скорбей, которую он испил в Корее, была та ужасная катастрофа в виде русско-японской войны, которая прежде всего обрушилась на Корею... Что испытал и перечувствовал Владыка – можно видеть хотя бы из следующих строк: «Японцы выбили нас из нашей миссионерской колеи именно тогда, когда у нас по преимуществу всё так хорошо настраивалось и так хорошо шло: 25 янв. пред литургией мы крестили одну женщину – кореянку, которая ровно 4 года исправно посещала церковь, и в искренности её желания и глубины её веры я нисколько не сомневаюсь. После крещения она со слезами рассказывала нам о той духовной радости и восторге, которые она почувствовала после крещения... Господь устроил так, что первый кратковременный период существования нашей миссии окончился таким знаменательным событием ⁶⁶, которое, по справедливости, можно считать только началом миссионерской деятельности. И я глубоко верю, что это именно так. Грустно, очень грустно было покидать своё насиженное место... Болезненные чувства переживаем мы... Миссионер выше всяких формальных отношений; в миссии человек сходится с человеком не на внешних каких-либо связях, а на внутренних духовных, сердечных; здесь люди устанавливают, или, по крайней мере, стараются установить отношения на взаимной связи душ и сердец. Преосв. Николай остался в Японии; я никогда и ни на минуту не сомневался в том, что он примет именно такое решение. Для него отъезд был бы горше смерти. Мы, выезжая из Кореи, не оставляли никого, и то переживаем тяжёлые, грустные и тоскливые минуты, – что же бы чувствовал преос. Николай, если бы он оставил 30 тыс., им самим рождённых духовных детей?!» ⁶⁷

«Как только приехали в Чемульпо на крейсер, я тотчас же занялся ранеными: всех их исповедовал и приобщил Св. Таин. Из всех раненых человек восемь были совершенно изуродованы... Стон и слёзы этих страдальцев приводили в ужасное состояние: без слез невозможно было смотреть на них... Только здесь можно понять, какое ужасное зло война: сколько жизней погибает, сколько уродует людей... Здесь стон и слёзы, а там ... дома, где остались их отцы, матери, жены и дети... Господи, Господи! да когда же прекратится всё это...»⁶⁸.

Оставляя Корею, еп. Хрисанф жил той надеждой, что скоро опять вернётся в Корею, что это «тяжёлое испытание» послано ему для того, «чтобы возбудить любовь к несчастному народу (корейцам)... вселить надежду на более светлое будущее и усилить в нас энергию и ревность к св. служению...» ⁶⁹. Великий Пост еп. Хрисанф провёл в пастырских трудах на театре военных действий. Когда на Пасху он разговлялся в обществе А.Н. Куропаткина и тот говорил, что русские войска будут к следующей Пасхе в Сеуле, то Владыке этот срок казался утомительно – долгим: «тоска душит и все мысли – в Сеуле» ⁷⁰. Но он ободрял себя и жил надеждой на «светлое будущее» Корейской миссии. Тогда же после Пасхи мне пришлось ехать с ним вместе по Сибирской железной дороге в Петербург. Покойный мечтал о том, что у него переводческая деятельность в Сеуле пойдёт быстрым и верным шагом, что он вернётся с запасом новых сил в Корею. Поэтому он и доро́гой не переставал читать Евангелие на корейском языке. Но Господь судил иначе и даже наперёд приоткрыл ему будущее. По проезде Иркутска, покойный увидал пророческий сон, о котором поведал тотчас же, по пробуждении. «Я видел, говорил он, что меня хиротонисали. Я видел себя в архиерейских одеждах». Этот сон произвёл на покойного сильное впечатление, ибо относился к разряду тех редких «вещих снов», которые так властно действуют на душу, будучи подаваемы человеку по особому промыслу Божию.

Когда покойный приехал в Казань и явился к архи – ту Ан-ию, то тот первым делом сообщил ему, как новость, о состоявшемся определении: «о бытии архимандриту Хрисанфу епископом Чебоксарским». Но это сообщение, по милости Божией, уже не было новостью для покойного. Исполнился сон: вскоре состоялась хиротония, как бы затем, чтобы возведённый в высшую степень священства пострадал и в этом епископском сане и предстал пред Господом Богом очищенный, как золото, горнилом страдания. Его мучительный смертный недуг стал развиваться сильнее и сильнее... И вот нет уже этого энергичного, молодого, неутомимого работника с широким ласковым русским сердцем, со светлым умом, со честными, правдиво-неподкупными взглядами. Что же? Почему он так скоро сошёл в могилу? разве так много на свете прекрасных душ?.. О, нет! их мало, ибо «весь мир во зле лежит», и потому-то к этим дорогим душам так льнут другие, чтобы вблизи них отогреть свои омертвелые или наболевшие сердца... И ничто не может решить того мучительного вопроса кроме единой веры.

Да, они эти прекрасные души суть те золотые колосья нивы Божией, которые склоняются к земле, как только наполнятся дарами Божиими в свою меру. Они «своё течение совершили», ибо достигли цели мироздания и цели искупительного домостроительства, которая есть всеобщее блаженное единство: «да будут все едино»⁷¹ и они уже пребывают в единстве и с теми, кто ликовствует на небе и с теми, кто ещё борется и вздыхает на земле...

В западном Туркестане и бывшей Трансоксании (ар. Маварауннахр) мусульманское образование привилось и распространилось долго спустя после завоевания этих областей арабами. Известно, что Котайба, хорасанский наместник, в 705–715 гг. по Р.Х. сначала взял Пайкенд⁷², Бухару, Самарканд, Шахрисябз и Хиву, а затем войска его перешли Сыр-Дарью и заняли Фергану и область Шашскую (ныне Ташкентский уезд). Однако быстрое наступательное движение арабских войск в древней Трансоксании, Фергане и частью в теперешней Сыр-Дарьинской области ⁷³ не сопровождалось столь же быстрым насаждением арабско-мусульманской культуры в этих областях, особенно среди полудиких тюркских народностей, исповедывавших тогда язычество в разных видах. Не только религия (ислам), но также язык, нравы и обычаи завоевателей семитов отделяли их от завоёванных арийцев и тюрков. Неоднократные восстания и отложения побеждённых до полной независимости показывают, что нужно было смениться нескольким поколениям, прежде чем новая (арабская) вера и основанная на этой вере мусульманская образованность были восприняты покорёнными народностями Средней Азии. Мы не располагаем точными историческими сведениями, которые осветили бы тёмный двоеверный период, в продолжение которого основные принципы ислама и семена мусульманской образованности постепенно внедрялись в народной среднеазиатской почве, пока наконец укрепились в ней и по местам дали хорошую растительность с пышными цветами и обильными плодами... Этот интересный с точки зрения культурной эволюции период остался неразъяснённым для истории арабско-мусульманской образованности в теперешней Средней Азии, и нам приходится ограничиться кратким упоминанием о том, что в Бухаре, в начале IX века, были мусульманские учёные, а в XII и XIII вв. по Р.Х. и в границах Туркестанского края мусульманское образование было значительно распространено, но монголы во время своих стремительных походов, сопровождавшихся грабежами и разрушением целых городов, задержали естественное развитие школьного мусульманского дела в Средней Азии ⁷⁴. Только через два столетия ⁷⁵ ислам снова окреп в Средней Азии и – такова его внутренняя сила! – переродил духовно самих завоевателей... Один из правителей государства, основанного монголами, известный всему миру Тимур, оказал исламу и мусульманскому просвещению в своих среднеазиатских владениях такую нравственную и материальную поддержку, о какой мы в настоящее время можем судить по величественным памятникам школьных и других зданий его времени и его преемников. О Тимуре рассказывают, что он знал исторические предания востока и запада, уважал учёных шейхов и охотно беседовал с богословами. В его «Уложении» (Тизюки-Тимур) говорится, что он поддерживал ислам во всякое время и во всяком месте и оказывал почтение потомкам пророка, учёным, богословам, философам и историкам. Первое правило, какого он держался в жизни и управлении, было направлено к распространению и утверждению закона Мухаммедова в пределах своей обширной империи. Учёным законоведам он назначал жалованье и следил за правильным распределением вакуфов... За всё это Тимур получил от современных ему учёных мусульман титул «восстановителя веры, почитателя потомков пророка и богословов» ⁷⁶. Не должно казаться поэтому удивительным, что Сарай-Мульк-Ханым, одна из жён Тимура, ещё при жизни своего повелителя, построила в Самарканде мадрасу, от которой построенная близ неё впоследствии мечеть получила название «Биби-Ханым». Это и была первая мадраса в Самарканде в век Тимура; но сведений о научной деятельности этой мадрасы в нашем распоряжении нет.

Мадраса Улуг-Бека носит название своего знаменитого основателя, известного в науке внука великого Тимура ⁷⁷. По надписи на фронтоне ⁷⁸ окончание постройки этого здания относится к 823 г. Гиджры ⁷⁹. Мадраса находится в центре Самарканда и первоначально имела два этажа, над которыми красовались четыре купола и четыре минарета по углам. Комнаты для учащихся были устроены под арками, по две под каждой аркой; каждая комната состояла из двух отделений, и в каждом отделении помещались по два студента. Всё здание было настолько величественно и красиво, что поэт сравнивал громаду его с твёрдо стоящей горой, подпирающей небеса и приводящей своею тяжестью в содрогание хребет земли. Высокие карнизы здания поднимались, по выражению поэта, на соединение с небесным сводом, а лазуревые изразцы, украшавшие стены мадрасы, напоминали синеву неба, разделанного серебряными звёздами ⁸⁰. В последовавшее затем правление узбеков, считаемое временем упадка просвещения ⁸¹, верхний этаж здания был разобран, так как он по своей высоте оказывался командующим над крепостью, – и мадраса осталась потом одноэтажной.

Первым мударрисом в эту мадрасу был назначен Улуг-Беком Казы-Зада Руми. Одновременно с ним читал в мадрасе лекции учёный Мауляна Хавофи, который во время постройки мадрасы сам вместе с чернорабочими трудился над возведением её стен. Кроме этих двух учёных, сам Улуг-Бек принимал участие в преподавании. К сожалению, неизвестно, какой курс излагал он в своих чтениях; можно думать, что Улуг-Бек, как составитель «астрономических таблиц» ⁸², знакомил своих слушателей с астрономией. Не сохранилось также сведений, какие науки вообще преподавались на разных отделениях (младшем, среднем и высшем), по каким руководствам и какие перемены в жизни этой мадрасы происходили в продолжение её существования. Только известно, что в 1113 г. Гиджры ⁸³ в помещениях мадрасы никого не осталось, кроме обитателей развалин – филина и совы, и четыре купола её стояли, старчески качая пустыми головами... После, в 1234 г.⁸⁴, при амире Бухары Сеид-Хайдаре было дано вновь движение науке и ход учёным, а в настоящее время в этой мадрасе два мударриса обучают не более 60 мулл ⁸⁵ и получают из вакуфов по 40 руб. в год; муллам же причитается не более 10 руб. в год каждому.

Две мадрасы: Шир-Дор и Тилля-Кори, находящиеся на одной площади с предыдущею, построены Ялангтушем Багадуром, правителем Самаркандской области: Шир-дор построена в 1028 г. Гиджры ⁸⁶, а Тилля-кори в 1056 ⁸⁷. Абу-Тахир Ходжа рассказывает, что Ялангтуш сделал при жизни много завоевательных походов, которые доставили ему большие богатства и множество пленников. Утомившись под старость лет от пережитых трудов и волнений, он резко изменил направление бурной своей жизни: окружив себя представителями религии и беседуя с ними о спасении души, Ялангтуш избрал одним из средств угождения Богу дела благотворения и построение зданий для мечетей и мадрасы. В последнем случае им несомненно руководило и чувство тщеславия: построенные им две большие мадрасы не уступают по размерам и красоте мадрасе Улуг-Бека.

О мадрасе Шир-дор Абу Тахир-Ходжа говорит, что по своей громадности она не вмещается в сосуд воображения и мысли. Высота её свода вознесена подобно арке небес и, как бы в знак этого, на её фронтоне изображено солнце в соединении с созвездием льва ⁸⁸. С двух сторон входной арки её возвышаются два купола и подле каждого из них высокий минарет, украшенный цветными изразцами, что вызывает удивление и восторг, как у людей благородных, так и у простых смертных ⁸⁹. При этой мадрасе состоит 1 мударрис и до 100 учащихся мулл, размещённых в 60 кельях. Дарс-ханы (аудитории) 2. Содержание мадраса получает из вакуфов (торговые лавки в Самарканде и Бухаре); мударрис получает около 200 руб. в год, а учащиеся муллы – около 5 руб.

Мадраса Тилля-кори имеет также большие размеры и красивую изразцовую отделку, в которую входит и золото, давшее ей название. В 1234 г. ⁹⁰, во время землетрясения, красивый фасад этой мадрасы обвалился, но, по распоряжению бухарского амира Сед-Хайдара, был восстановлен в первоначальном виде. При этой мадрасе полагается 2 мударриса, но один уехал, находя невозможным существовать на скудное содержание, получаемое из вакуфов. Учащихся мулл в мадрасе 80–85; келий для них 54. Дарс-ханы 2, но одна разваливается. Вакуфные доходы незначительные, так что на долю мударриса достаётся не более 120 руб. в год.

Известный во всей средней Азии мистик (суфи) Насреддин Убайдулла Ахрар, или просто Ходжа-Ахрар ⁹¹ относился с высоким уважением к учёным людям, построил в Самарканде и Ташкенте мадрасы для ищущих знания и обеспечил содержание их вакуфами из громадных земельных имуществ, которыми располагал он при своей жизни ⁹². По соображениям В.Л. Вяткина, мадраса Ходжи-Ахрара в Самарканде была основана при султане Ахмед-Мирзе, когда в руках основателя её сосредоточились уже огромные имущества. В правление Аштарханидов самаркандская мадраса Ходжи-Ахрара разрушилась и восстановлена была в правление амира Маасум-Газы; в настоящее время в ней живут учащиеся муллы, слушающие лекции по мусульманским наукам. Среди туземцев эта мадраса известна также под именем «Мадраса и-сафид», т. е. Белая мадраса ⁹³.

Мадраса Шейбани-хана начата была постройкой в конце жизни этого хана, который был намерен выстроить её столь обширной, как «площадь надежды» и столь высокой, «как зенит неба», но погиб в сражении с иранским шахом Измаилом в ноябре 1510 г. по Р.Х. Тело его было привезено без головы в Самарканд и похоронено при начатой мадрасе. Сын его, Тимур-Мухаммед-Султан, вступив на трон отца, продолжал начатую постройку, но также не довёл её до конца, так как в марте 1514 г. «попугай чистой его души отлетел из земной клетки в высший мир». Тогда приступила к постройке мадрасы вдова умершего, – Михр-Султан-Ханым. Возымев в сердце своём мысль «оставить на лице времени доброе имя, которое не могли бы смыть земные наводнения», она пригласила искусных архитекторов, чудесных строителей и опытных мастеров и приказала им выстроить рядом с строящеюся мадрасой и другую, столь же великолепную. В скором времени оба здания были окончены и соединены огромным фронтоном, отливавшим золотом и лазурью, а стены здания были украшены изразцами. Поэт, в восторге от красоты этих зданий, высказал: «Эти две мадрасы, – громадные, как египетские пирамиды, похожие одна на другую, как близнецы, и радующие сердца, как две щеки возлюбленной... послужили к увеличению блеска Самаркандского царства».

Содержание этой парной мадрасы было обеспечено большим числом пахотных участков, садов, лавок, торговых бань и пр.; на доходы с этих имуществ содержались четыре мударриса, студенты, имам и разного рода служители. Несмотря на это, в последовавшее затем время мадраса Шейбани-хана стала приходить в упадок до полного разрушения, так что при самаркандском правителе Маасум-Газы ⁹⁴ была заново перестроена; тогда же она снова стала пользоваться доходами с вакуфов и тогда в ней возобновились учебные занятия, о чём благочестивый правитель Самарканда очень усердно заботился ⁹⁵.

Мадраса Надыр-Мухаммеда Диван-беги выстроена в 1631 г. по Р.Х. и отличалась простором и украшениями, но в настоящее время некоторые части её здания разрушились.

Небольшая мадраса Сеида Ахмед-Ходжи построена в 1637 г. в правление Имам-кули-хана, считавшегося передовым человеком своего времени, и мадраса Казы-Абдул-Гафура.

Мадраса-и-Али в цитадели, против известного «кук-таша»⁹⁶, служившего при Аштарханидах коронационным троном, построена бухарским амиром Сеид-Хайдаром в 1813 г. по Р.Х.

Кроме Самарканда, мадрасы есть и в других городах (особенно в Ходженте) и некоторых селениях области; общее число их в Самаркандской области простирается до 40; в них обучаются до тысячи молодых и пожилых людей⁹⁷.

В Ташкенте самой древней мадрасой считается мадраса Ходжи-Ахрара (близ базара), того самого мистика, о котором упомянуто выше⁹⁸. Она существует более 416 лет, по размерам небольшая и не выдаётся своей архитектурой. В ней, при двух мударрисах, обучаются 44 молодых людей, живущие в 21 келье. При мадрасе есть большая мечеть для молитвы и занятий в тёплое время года; комната для постоянных занятий с мударрисом просторная, но тёмная и сырая. Мадраса обеспечена вакуфами, дающими 2.000 руб. в год доходов, но два недобросовестные мутаваллия все доходы присваивали себе; здание не ремонтировали и содержания муллам и мударрисам не выдавали. В текущем году, по распоряжению областного правления, претензии мулл и мударрисов, предъявленные к мутаваллиям, были рассмотрены съездом казиев и окончились удалением обоих мутаваллиев ⁹⁹. К учебным занятиям учащие и учащиеся относятся довольно серьёзно.

Мадраса Барак-хана, основанная ташкентским правителем Барак-ханом ¹⁰⁰, существует приблизительно 360 лет.

Мадраса Кукальдаш основана почти одновременно с предыдущею мадрасой, так как Барак-Хан и Куль-Баба были молочными братьями в детстве, а затем Барак-хан был ташкентским ханом, а Куль-баба его визирем, получившим прозвище «Кукальдаша» за молочное родство ¹⁰¹ с ханом. В этой мадрасе четыре мударриса, три репетитора и около ста учащихся, занимающих 42 худжры. Вакуфные доходы очень незначительные, но здание поддерживается в порядке, благодаря добросовестности и заботливости мутаваллия. Здание этой мадрасы, очевидно, не было закончено постройкой и отделкой, но производит хорошее впечатление.

Другие ташкентские мадрасы основаны незадолго до занятия Туркестана русскими; по словам современных старожилов-туземцев, мадраса Бекляр-беги, близ базара, основана всего семьдесят лет назад ташкентским правителем Бекляр-беги, выделяется своими размерами и архитектурой. Учебные занятия в мадрасе ведутся двумя мударрисами и несколькими репетиторами (по одному на группу в 16 учащихся). Из вакуфных доходов (1.698 руб.) мутаваллий получает 186 руб. 80 коп., старший мударрис 195 руб., младший – 150 р., брадобрей 30 руб., дворник, наблюдающий за чистотой двора, 40 руб., на содержание учащихся отделяется 654 руб. ¹⁰², а на хозяйственные расходы по мадрасе – 437 руб. 88 коп.

Одновременно с этой мадрасой была основана казы-каляном города Ташкента Иса-ходжей мадраса, носящая имя своего основателя. При ней, вследствие малого числа учащихся, состоит всего один мударрис.

Немного позже двух предыдущих, именно 65 лет назад, сын упомянутого Бекляр-беги, Ишан-кули-дадха основал мадрасу близ Шейхантаурского кладбища, которая известна под именем своего основателя. Здание мадрасы в проекте строителя предполагалось красивым, но не докончено отделкой и содержится по незаботливости мутаваллия грязно, несмотря на близость к русской части города. Учебная часть в мадрасе не упорядочена и число мударрисов колебалось. Особенно это замечалось в последнее время. Старший мадаррис этой мадрасы, теперь умерший, относился к делу учебному небрежно и противился допущению в мадрасу других более энергичных мударрисов. Вследствие этого недавно в этой мадрасе из четырёх мударрисов три мударриса только числились, а учебным делом не занимались по старости и болезненности... И этим нисколько не смущался упомянутый мударрис.

Почти одновременно с этой мадрасой, лет 67 назад, визирем кокандского хана Махмудом-Дастурханчи была основана небольшая мадраса, носящая имя основателя. Постройки этой мадрасы жалкие, и учебное дело в ней, при 2-х мударрисах, не славится успехами.

Наиболее устроенной мадрасой считается мадраса умершего в 1892 году и пользовавшегося известностью не только в Ташкенте, но и в окрестностях, ишана Абуль-Касым-хана, в Бишагачской части. Основанная при жизни его отца, мадраса поддерживается получаемыми с вакуфов покойного ишана доходами и приношениями его муридов. В ней содержится 150–200 учащихся, среди которых встречаются и иногородние киргизы и заезжие татары. Преподаватели, репетиторы и мутаваллии при этой мадрасе – большею частью родственники покойного ишана ¹⁰³. Особенность этой мадрасы составляет так называемый «муи-мубарак» (благословенный волос пророка), для хранения которого устроено особое помещение внутри двора мадрасы посередине задней стены, с нишей и дверью для входа молящихся. Эта святыня усиливает авторитет ишана и его мадрасы в глазах его муридов (приверженцев, последователей).

Всего в Ташкенте в настоящее время считается 23 мадрасы с 815 учащихся. Кроме того, существуют и действуют мадрасы не только в других городах Сыр-Дарьинской области ¹⁰⁴, но и в некоторых больших селениях Зянги-ата, Пскент, Чиназ и др. Из селений в этом отношении наиболее известно первое, так как оно и мадраса в нём соединены с именем мусульманского святого Зянги-Ата, память которого привлекает туда многих поклонников особенно летом, когда поспевают дыни.

В сельских мадрасах ещё менее порядка, чем в городских, потому что авторитет своекорыстного мударриса не встречает противовеса среди местного населения. В одной сельской мадрасе мударрис, занимаясь более торговыми делами чем наукой, доходил до того, что обращал худжры в кладовые, в которые складывал дрова и картофель, закупленные в дешёвое время – для продажи. Муллы вынуждены были жаловаться на безделье и столь грубое нарушение мударрисом его обязанностей. Но вследствие неорганизованности надзора за мадрасами, инспекция лишена возможности установить строгий порядок в этих школах, о чём сказано ниже.

Среди городов Ферганской области центром мусульманского просвещения считается город Коканд, последняя столица кокандских ханов. В этом городе, по сведениям уездного управления, считается 36 мадрас, в которых 89 мударрисов обучают 2.262 учащихся. Самыми видными из них считаются:

1) Мадраса «Мир», основанная около 136 лет назад Нарбутаханом ¹⁰⁵.

2) Джами, ныне главная мадраса, основана Умар-ханом в 1233 г. Гиджры = 1.817–1818 г. по Р.Х. В ней сто келий для мулл.

3) Минг-Аим, основанная матерью Мадали-хана, менее 100 лет назад ¹⁰⁶. Другие мадрасы основаны 50 и менее лет назад. Таковы:

4) Хаким-Аим, основанная около 50 лет назад.

5) Султан Мурад-бек, основанная менее 50 лет назад ¹⁰⁷. Минареты её украшены эмалированными кирпичиками синего, жёлтого и зелёного цветов. Фасад её занимает в длину 20 саж., а двор = 15 * 12 саж. и

6) Тум-катор существует более 60 лет.

Число мударрисов и учащихся мулл в каждой мадрасе не одинаково; в мадрасе Джами семь мударрисов и 200 учащихся, кроме приходящих. Здание мадрасы еле держится вследствие близости подпочвенной воды. В мадрасе «Минг-Аим» 81 худжра, в которых живут более 200 учащихся; хозяйственной частью ведают 5 мутаваллиев. Эта мадраса, не отличаясь внешним видом и чистотой, отличается от других большими размерами своего двора (800 кв. саж.), посреди которого возвышается минарет (9 саж.). По сторонам минарета протекает вода по канавкам (арыки) для орошения посаженных во дворе деревьев и цветов.

Мадраса Хаким-Аим представляет огромное двухэтажное сооружение, внутри которого устроено 83 худжры для 200 учащихся, которым дают уроки 3 мударриса. Двор мадрасы занимает около 300 кв. саж. и на нём разбит небольшой цветник.

Вообще число учащихся в мадрасах гор. Коканда очень велико сравнительно с числом имеющихся в наличности келий, которые потому переполнены.

Средствами содержания кокандские мадрасы обеспечены недостаточно, потому что не все вакуфные имущества утверждены за мадрасами, а это даёт повод мударрисам и мутаваллиям жаловаться на несправедливость русской администрации. По сведениям кокандского уездного управления, в минувшем году все 36 мадрас имели с вакуфов 49.274 руб. дохода; доходы главной мадрасы едва превышали одну тысячу рублей. Только мадраса Султан-Мурад-Бека ¹⁰⁸ располагает достаточным числом вакуфов (лавки), из которых мударрис получает до 600 руб. в год. В здании этой мадрасы живут 162 интерна, кроме приходящих. В числе обедневших есть такие мадрасы, в которых мударрисы и учащиеся оставили свои места, а мутаваллии живут без определённых средств.

Все перечисленные мадрасы, при значительных размерах, не отличаются красивой архитектурой, кроме мадрасы Султан-Мурад-Бека и мадрасы Хаким-Аим. Жалкую противоположность им составляет мадраса Минг-Аим, почти развалившаяся: её башни покривились, а некоторые худжры поддерживаются уже подпорками.

Дворы при всех мадрасах квадратные, неодинаковой величины (в среднем около 120 кв. саж.), выложены камнем. Большею частью при мадрасах на внутренней площади разведены цветочные клумбы из любимых сартами красных цветов; разбиты эти клумбы без плана и вкуса и поддерживаются только для цветов; в некоторых цветниках в грунт посажены олеандры и одиночные деревья. Прудов для купанья на дворах нет; только небольшие канавки проводят с улицы воду во двор; зато в каждом дворе, за весьма редкими исключениями, находится небольшая постройка с дверью для религиозных омовений, установленных шариатом. Это – тахарат-хана¹⁰⁹.

После вечерни с церковного крыльца владыка снова вступил в беседу с народом. На этот раз предметом беседы было объяснение, что такое рабство греху и служение праведности. Прочитана была затем из Дьяченко притча о двух господах. Собравшиеся курсисты и курсистки пропели из Лепты «о суде Христовом» (2-я № 21) и «плач души грешной при разлучении с телом». Пение предваряемо было объяснением содержания песнопений. По окончании всего владыкой прочитана молитва повечерия: «Владыко многомилостиве...» Молитву выслушал народ с преклонением глав. Последовало взаимное прощение и благословение; бугринцы и курсисты отправились по своим домам и квартирам, а Владыка отбыл на пароход «Томь».

Было 6 часов вечера, когда пароход причалил к пристани г. Новониколаевска. Городок молодой ¹¹¹, но бойкий и живой, с развитой торгово-промышленной деятельностью. Оживлению много способствует положение его на пересечении Сибирской железнодорожной магистрали главной водной артерией Западной Сибири р. Обью. В нём до 30.000 жителей; улицы прямые и широкие, какие в редком городе можно встретить. По причине разбросанности построек на громадной площади, порядка в нём мало; состав полицейских чинов и по количеству жителей, и по громадности пространства крайне ограничен; отсюда постоянные грабежи и кражи дневные и ночные, и нередкие убийства. Преобладающий элемент в населении – мелкие торговцы, ремесленники и разночинцы, все люди, не отличающиеся строгой нравственностью и религиозностью. Не удивительно поэтому, что в таком большом городе всего две церкви, каменная Александровская в самом Николаевске и деревянная во имя св. пророка Даниила на жел. дор. станции «Обь».

С парохода преосвященный проследовал в дом местного торговца Фед. Дан. Моштакова, где приготовлен был ему ночлег. Вечер прошёл в осмотре церковных документов и ревизии книг Новониколаевской церкви.

Назавтра, 1 июля литургию владыка слушал в соборе. По случаю ремонта в главном храме служили в малом приделе. Свящ. с. Бугров о. Ник. Хрущев за литургиею произнёс проповедь преосвященного: Смехотворные игры – изобретения бесов, по поводу евангельского чтения об исцелении Господом бесноватых. Была суббота; по обычаю здешнего населения причащают в этот день младенцев, которых принесли в церковь до 200. Во время причащения детей книгоноша раздавал народу брошюрки и листки, покупали охотно. По окончании литургии преосвященным произведена была с предстоящими катехизация на символ веры и по брошюре: «как веровать». Затем говорено было о благословении пастырском, разъяснено значение благословения и сила его, – значение епископского благословения и вообще значение епископа в церкви Христовой: таинственный союз епископа с паствою; взаимные их отношения и плод сего – радость духовная. За всенощной владыка был в церкви св. пророка Даниила на ж. д. станции «Обь». Вместо кафизм читалось повествование о «положении честной ризы Пресвятой Богородицы во Влахерне», празднуем. 2 июля. Народу в церкви было много, много было распродано среди его листков и брошюрок религиозно-нравственного содержания, продавались по копейке, некоторые и бесплатно брали. Даниловская церковь довольно большая и хорошо изукрашена стенной иконописью. Назавтра, 2 июля по совершении литургии священник остался в церкви причащать детей, а народ вышел на улицу, и здесь собрался у северного крыльца, с которого преосвященный вступил в беседу с ним в катехизической форме. На его вопросы о вере отвечали удовлетворительно. Нельзя не заметить здесь, что такие катехизические собеседования благотворно действует на народ: все присутствующие, к каким бы сословиям и состояниям они ни принадлежали, с живым интересом принимают участие в них и относятся со всею сосредоточенностью к задаваемым вопросам; получая от святителя похвалу и одобрение за правильные свои ответы, отвечающие как бы ещё более одушевляются, становятся смелее, откровеннее: катехизация имеет в себе силу всех объединять, старых и малых, мужчин и женщин. После катехизации предложено было учение о Церкви: «Церковь есть тело Христово, а мы – члены, глава – Исус Христос; этот таинственный союз Христа с Церковью изображают в христианском браке муж и жена: муж есть образ Христа, жена – образ Церкви; отсюда вывод о святости христианского брака. Церковь есть тело, а мы все – члены, отсюда назидание о взаимной любви. Государство есть также тело, возглавляемое Государем Императором: отсюда высокое значение царя. Основа русского государства: – вера православная, Царь самодержавный и народ русский; эти вещи неделимы, это наше трёхцветное знамя, которое никому не отдадим». На вопрос: «так ли это?» все ответили: «так!» и пропели: «Спаси Господи, люди твоя». У книгоноши в это время разобрали много листков. В заключение беседы прочитана над народом молитва; «Владыко многомилостиве». Испрошено взаимное прощение, и преподано над преклонёнными главами общее благословение. Но этим благословением многие не удовольствовались. Они желали каждый получить особое благословение или по крайней мере облобызать благословляющую руку святителя, или даже прикоснуться устами к одежде его; при чём произошла давка, нередкая в таких случаях; с некоторыми женщинами случилось в это время нечто в роде истерики, плач и слёзы.

После трапезы у настоятеля церкви владыка посетил некоторых граждан и представителей учреждений. На пароход отправились в 2 часа дня. В народе, при разнохарактерном населении Новониколаевска, изобилующем разными мастеровыми и чернорабочими, оказалось много ещё не преклонших колена пред современным ваалом. Как по сёлам и деревням, и здесь собрались многие из горожан и провожали владыку до пристани с пением: «Спаси Господи люди Твоя» и др. Нашлись между ними такие ревнители церковности, которые в анонимных письмах просили владыку заменить нынешних пожилых иереев молодыми и голосистыми, ибо-де-они и служат тихо и возгласы произносят слабо. Так как в Новониколаевске священниками служат три заслуженных протоиерея (один из них заштатный), то письма переданы о. протоиерею, благочинному Н. Заводовскому.

Отплыли из Новониколаевска около 3-х часов дня. По пути в тех селениях, где пароход останавливался для грузки дров, и где по свисткам собиралось много народа, преосвященный сходил на берег, вступал в беседу с обычной катехизацией, раздавались листки, говорились краткие поучения и преподавалось благословение. Такое личное общение владыки с мирянами с присущею ему простотой в обращении, известное многим по опыту прежних его поездок, всегда привлекает много народа. Так напр. было в дер. Понькиной к 103 вер. от г. Николаевска, где находится дровяная пристань. Видя на берегу много взрослых и детей, владыка сошёл к ним и вступил в беседу. После катехизации предлагались и разные частные вопросы. Напр., на вопрос: «можно ли спастись, живя в мире, занимаясь работами, имея жену, семью?» некоторые отвечали утвердительно, другие отрицательно. Давая последним разъяснение, владыка рассказал несколько случаев из жизни святых, показывающих, что и при занятии житейскими делами можно спасти душу; следует только соблюдать заповеди божии: так рассказано о поваре Ефросине (по прологу), затем о некоем мирянине, служившем работником у такого хозяина, который часто обижал его, но он терпеливо переносил обиды и за это, по смерти, получил райскую обитель.

С. Ординское в 45 вер. выше д. Понькиной. В этом селе две церкви, обе деревянные. С 1897 г. существует здесь второклассная школа с образцовой церковно-приходской школой. Заведует обеими старший местный священник о. Гр. Дагаев; хотя он и не кончил курса семинарии, но на службе оказался деятельным и многополезным. Во второклассную школу преосвященный передал на одну из свободных стипендий взятого из Томска мальчика, окончившего церковно-приходскую школу. В старой Никольской церкви торжественно отслужена была обедница с ектениями и чтением апостола и евангелия. По прочтении евангелия началась обычная катехизация о св. вере; на вопросы преосвященного отвечали удовлетворительно и довольно смело. Затем объяснён был смысл апостольского чтения ¹¹² о том, что не нужно иметь общение с порочными братьями не потому только, чтоб оберегать себя, но и потому, чтобы удалением от сообщества с ними возбудить в них чувство раскаяния. Апостол увещевал не обращаться к защите языческих судов, это значит не должно избегать своего близкого, братского суда; а лучше совсем не ссориться и не судиться; разъяснено, что соблюдение этого апостольского правила всегда уместно и применимо к настоящему времени. Говорилось о церковном суде, о церковно-приходском совете и наконец об исправлении и вразумлении ведущих пьяную, или развратную жизнь устранением их от сообщества с собой в пище и делах житейских.

Ночью на 4 июля было так темно, что пароход вынужден был бросить якорь и простоять на одном месте несколько часов.

5 июля. В Барнаул приплыли в 3,5 часа утра. Пробыли здесь недолго: преосвященному не хотелось задерживать пароход, данный в его распоряжение. В 8 ч. утра совершена была им литургия в Петропавловском соборе. При изнесении свят. даров из алтаря народ не воздал им благоговейного поклонения. По этому поводу владыкой сказано было несколько слов, разъясняющих значение изнесения св. даров, как явление Исуса Христа по воскресении своим ученикам. Из собора владыка успел съездить в женский монастырь, чтоб посетить лежащую там в тяжкой болезни строительницу монастыря, старицу Ев. И. Судовскую. Был уже второй час дня. Подкрепив себя от монастырской трапезы и благословив подвизающихся в обители, преосвященный возвратился на пароход. Собралось было всё городское духовенство, одни по делам, другие чтобы проводить владыку и принять от него благословение, но поспешая в Алтай, владыка ограничился одним благословением, предполагая на обратном пути видеться с ними. Из среды их на пароходе остался миссионер о. П. Смирнов, возвратившийся из Омска с миссионерских курсов. Плывя на пароходе до Усть-Чарышской пристани (130 вёрст водой), он рассказал преосвященному подробно о происходящем на курсах в Омске. Из обстоятельств дела выяснилось там, что расколо-сектантство организуется в союзы и сплачивается, чтоб вести пропаганду среди православного населения Сибири.

6 июля. Пароход остановился у сел. Усть-Чарышской пристани. Здесь одна из главных хлебных пристаней на р. Оби в Бийском уезде; почему село это чаще всего называют просто: «Пристань». Село большое и торговое, в нём есть и церковь, во имя Богоявления Господня, школа и попечительство, но причта нет; в 1902 году причт выведен, а церковь приписана к Елбанскому приходу. Между прихожанами не мало пришлых людей, особенно из мелких торгашей, и много раскольников. Под влиянием такого элемента в жителях Усть-Чарышских появилось равнодушие и холодность к положению церкви и духовенства. Не стали платить ругу и жалованье причту, не хотели даже устроить для него жилья. Теперь помещения готовы и не должно бы быть больше препятствий к восстановлению прихода.

Было утро, в Усть-Чарышской церкви преосвященным отслужена торжественно обедница. После прочтения евангелия разъяснено было дневное чтение из апостола ¹¹³; содержание такое: каждый оставайся в том знании и состоянии, в каком кто призван; и в том положении, семейном, или одиноком, в каком кто находится; по обстоятельствам времени и жизни и своим внутренним влечениям юным иногда лучше пребывать в безбрачии. Назидание: во всяком звании, поле, возрасте можно спастись, соблюдая заповеди Божии и живя по-христиански и по совести. Приведены примеры спасения душ своих в семейном положении и др. состояниях: о препод. Макарии и двух женщинах, угождавших Богу добродетелями (миролюбием), – о работнике, получившем место в райских обителях за терпеливое перенесение обид и несправедливостей от своего взыскательного хозяина. Преподав народу благословение, владыка отправился в дом священника О.Н. Новочадовского, бывшего преподавателем в Алтайском миссионерском катехизаторском училище. Здесь за скромной трапезой хозяина была и деловая беседа с благочинным, священником Вл. Пальмовым. Собравшийся народ пел обычные молебные припевы Богородице, священномуч. Пантелеимону, «Слава Тебе Боже» и пр. и с пением проводил владыку до пароходной пристани.

Прибыли в г. Бийск 6 июля вечером. С парохода преосвященный проследовал прямо в собор, где приветствовал собравшихся граждан речью о приумножении благодати Божией и мира.

Представители города, разных учреждений и духовенства собрались для представления высокопреосвященному и поздравления в архиерейский дом. Местный исправник рассказывал собравшимся, что он недавно возвратился из уезда, объехал несколько волостей, – везде виды на урожай прекрасные, но в народе среди молодого поколения развилось чрезвычайное пьянство, старики жаловались, что сладить не могут с молодёжью и просят начальство принять какие-нибудь меры, да решительные, к «уйму» ребят.

7 июля. Преосвященный викарий находится в разъезде по миссионерским станам Кузнецкого уезда. Помощник его по миссии, о. П. Бенедиктов рассказывал, что миссионерскому делу на Алтае угрожает не малая опасность со стороны монгольского ламайства. На границе Алтая в вершинах р. Чуи поселился лама Геген для распространения между чуйскими инородцами своего вероучения. По племенному сродству, общности языка, нравов и образа жизни с алтайскими инородцами монгольский ламаизм действительно, если не принять теперь мер, может наделать много хлопот и забот миссионерам. Преосвященный высказал о. протоиерею Бенедиктову, что настоит надобность собрать миссионеров и сделать совещание между собой относительно того, как им с успехом действовать против надвигающейся опасности. 8 ч. в день Казанской Божией Матери литургия совершена была преосвященным в Казанской церкви при архиерейском доме. По окончании обедни были: торжественный молебен, крестный ход вокруг храма и проповедь с церковного крыльца о том, что разные бедствия, постигшие русскую землю, как-то: голод, смуты, грабежи ниспосланы на нас Богом за наши тяжкие прегрешения и что Сама Заступница наша Усердная, Матерь Божия, как бы отступилась от нас, знамением чего было похищение в Казани её иконы. В заключение был призыв архипастыря к очищению себя, покаянию и исправлению жизни.

9 июля, воскресенье. Литургию владыка служил в Троицком соборе, был крестный ход кругом собора с иконой св. пророка Илии, приносимой сюда ежегодно из одного села и молебное пение этому угоднику Божию. Предметом церковной беседы было разъяснение обязанности всех прихожан участвовать в молитвенном общении и общенародном пении во время церковных божественных служб. Поводом к этой беседе послужило уже не раз замечаемое владыкой отсутствие в Бийском соборе пения предстоящими в храме общеизвестных церковных молитв и песнопений. Вечером в Казанской архиерейской церкви, по прочтении акафиста Божией Матери, владыка с церковного крыльца разъяснил народу содержание 103 псалма; припевы псалма, а равно, по указанию владыки, канты из Лепты исполняли, во время перерывов объяснения псалма, предстоящие из народа. По объяснении псалма велась с народом беседа в катехизической форме о предметах православной веры и христианской жизни по вере. Пение было не важное; видно, что никто в Бийске этим высоковоспитательным делом не занимается серьёзно. Но зато катехизическая беседа шла удовлетворительно.

13 июля возвратился из своей поездки преосвященный викарий Иннокентий, видимо, утешенный произведённым обзором своего района. В осмотренных станах миссии найдено было более или менее всё в исправности: школы развиваются, миссионеры трудятся; семя Христовой веры возрастает на нивах глухой Кузнецкой черни. Заручившись от него разными сведениями о современном положении миссии, собственно, на Алтае, наш владыка в тот же день выехал из Бийска. Преосв. Иннокентий провожал его до с. Енисейского, рассказывая доро́гой о своих наблюдениях и приключениях во время путешествия по захолустьям юго-восточной части Кузнецкого уезда. Между прочим, порадовал владыку сообщением, что перевод Четвероевангелия на язык алтайских инородцев подходит к концу. На 14 июля ночевали в с. Енисейском.

(Продолжение следует).

(Из путевых записок сельского пастыря Якутской епархии)

24 ноября.

Мы стоим в доме некоего якута Семёна «Бередчикт». Вчера вечером, когда мы приехали сюда, встречавших нас было ещё больше, чем в предшествующей нашей ночёвке. Не успел я въехать во двор, как подбежало несколько якутов, которые стряхнули с меня снег и отворили дверь в юрту. Я прошёл сперва через скотское помещение, в одном из углов которого слепая старуха, медленно вертя жерновами, молола хлеб; затем вошёл в переднее бревенчатое помещение, представлявшее из себя, как и у большинства здешних инородцев, тёмную и низкую комнату, с невысокой, дощатой перегородкой посередине. У левой и передней стены – нары, пред которыми у переднего угла – стол. Направо за перегородкой – спальня домохозяев. Почти посередине комнаты – камин с горящими дровами. Над камином, как и у всех якутов, висел железный лист для сушки хлеба.

– Кяпсе, бачка! (сказывай, батюшка), – обращаясь ко мне, сделал обычный приступ хозяин дома, молодой и по внешности довольно опрятный якут после того, как я поздоровался с ним и со всеми присутствующими в доме.

– Сох, энь кяпсе (нечего, ты сказывай), – было моим ответным выражением.

– Истибятим (ничего не слышал), – сказал он и дальше, как при таких случаях якутского разговора и полагалось, начал с погоды.

– Мы знаем, что на дворе страшный холод, что очень худо для нашего скота и для нас самих.

Некоторые, из сидевших рядом с хозяином, подхватили его слова и начали делать из них разнообразные выводы. Перешли, затем, к разговору о интересовавших всех возчиках, которые уехали отсюда в Олекминск, на Мачу, Мухтую и др. торговые пункты р. Лены до приисков включительно и должны были в скором времени воротиться обратно. Далее речь зашла о том, кто сколько и что отправил с возчиками, когда и на скольких лошадях и т. д. Разговоры приняли случайный характер: каждый говорил о том, что его интересовало и что думал.

Большинство разговаривавших прекрасно знали все местности и жителей по р. Лене, что обнаруживало давнее их знакомство с тем краем. Даже молодые парни и мальчики и те упоминают об Олекминске, Маче, Мухтуе и прочих пунктах р. Лены, как о давно им знакомых и известных. Вообще жители здешнего края (верховья р. Вилюя) имеют почти постоянные сношения с вышеупомянутыми пунктами р. Лены, а в особенности с приисками. Вследствие этого они не только знают в подробности местности, и жителей тех краёв, но и подражают жизни и обстановке русских людей, проживающих в вышеозначенных пунктах р. Лены. Особенно это подражание заметно в покрое костюмов, в изготовлении пищи и напитков, в постройке домов и т. п. Вместе с этим, они не мало переняли из нравов и обычаев тех людей, в особенности из жизни приискового района, и хорошо и худо отзывающихся в общем строе здешней жизни.

Сношения же здешние инородцы с приисками и др. торгово-промышленными пунктами р. Лены ведут главным образом через торговлю, через обмен здешнего сырья на русский товар и деньги. Каждую осень после рекостава по несколько десятков лошадей отправляются отсюда на прииски с мясом, маслом, молоком, рыбой, ягодами и пр. продуктами. Всё это сдаётся якутами на приисках в обмен на главные предметы их потребления – чай, сахар, табак, ситец и пр., а также за деньги, необходимые для уплаты податей. Далее, – общение здешних якутов с приисками и другими пунктами р. Лены ведётся через уход якутов на заработки в эти пункты. Большими партиями бедные и не имущие якуты, оставляя свои дома, жён и детей почти на произвол судьбы, идут на прииски или в какой-либо иной пункт р. Лены, чтобы найти там для себя какой-нибудь заработок – кусок насущного хлеба, или лишнюю денежку. И большинство из них действительно находит там заработки и выгоду, и таким образом материально обеспечивает себя и семью на некоторое время. В этом отношении прииски и другие торгово-промышленные пункты р. Лены бесспорно оказывают благодетельное влияние на жизнь здешних инородцев.

Вчера, до самого сна, мы вели с домохозяином оживлённые беседы о приисковой жизни. Как один из постоянно бывающих на Лене и приисках, он рассказывал нам о состоянии рабочих на приисках, о торгово-промышленной деятельности там здешних якутов и т. д. Рассказывая о приисках, он так заключил свою речь:

– Трудно и жутко нам якутам на приисках, в особенности являющимся там впервые. Кругом грозит опасность или быть ограбленным, или обманутым, или вообще кем-либо обиженным... Русские рабочие, поселенцы там страшные и отчаянные, не боятся при случае кого и убить... Бога многие из них совершенно не знают и не молятся Ему... Развратничают донельзя...

– Ну, а вы, как относитесь ко всему этому? – невольно спросил я.

– Конечно, и мы не без греха, – отвечал якут, – но только, – надо правду сказать, – особенно приисковым русским рабочим в этом отношении мы не подражаем, потому что мы якуты отчасти вообще боязливы, а отчасти и расчётливы: не сунем носа туда, откуда он выйдет грязным...

Слова якута были вполне правдоподобны и заслуживали доверия.

Сегодня утром мы встали в 7 часов. Насекомые, бывшие в этом доме в изобильном количестве, не дали нам спокойно спать. Мы с псаломщиком бились на своих постелях почти до самого утра, хотя все прочие спали, по-видимому, очень крепко. Обилие этих насекомых – «блох» псаломщик объяснял постройкой дома на мшистом месте, хозяин также утверждал, что они зависят от качества земли и дерева, входящих в состав якутского дома.

Требоисправлений в этом доме оказалось меньше, чем вчера. Исповедующихся было до 20 человек, крещений два, браков два и отпеваний три.

Вследствие того, что нам сегодня по пути отсюда предстояло напутствование и соборование одной больной женщины, мы, по окончании всех наших здесь требоисправлений, тотчас же поспешили в дальнейший путь. Некоторая затяжка произошла от того, что к запряжке для нас привели коней отчаянно диких. Когда стали впрягать их в сани, одна лошадь, став высоко, на дыбы, с размаху повалилась на землю, изломала оглобли у саней и чуть не сшибла стоящего около якута. Смирных лошадей поблизости не было, потому что все они отправлены были с возчиками на Лену.

К саням были привязаны новые оглобли, кони снова были запряжены в сани, но на этот раз с большими предосторожностями и совокупными силами многих якутов.

Простившись с домохозяевами и прочими людьми, мы не особенно охотно сели в сани, предчувствуя от этой поездки большие неприятности. К моему коню подошли и схватили его под уздцы двое якутов, а к коню псаломщика – один. Якут же, предназначенный нам в проводники, сел на своего коня верхом и взялся за верёвку – от узды моего коня, чтобы вести его на поводу. Я с проводником должен был ехать впереди, а псаломщик позади нас. Как думали, так и случилось. Только что отвязали от столба лошадей и заворотили их в сторону ворот, как они подхватили и помчали по лесной тропинке во весь дух. Я со своими санями летел вихрем, ударяясь обо всё, что встречалось по пути. Жуткое было это путешествие! Так и казалось, что вот, вот я сверну себе шею. Вскорости мы выехали на открытое место и только что я вздохнул было радостно, как случилась ещё большая беда: у хомута развязались гужи и дуга упала прямо на спину коня. Испуганный конь с размаху кинулся в сторону, вырвал верёвку из рук моего проводника и помчался сломя голову куда глаза глядели. Я едва усидел в санях, но всё-таки не выпустил из рук вожжей. Снег в огромном количестве летел мне в лицо. Как я ни старался удержать дикую лошадь, она всё больше и больше свирепела и тащила меня вперёд. Уже близко был лес и дольше оставаться в санях было рискованно; я навалился всем своим телом на край саней и, когда они наклонились на бок, невредимо вывалился из них на снег, бросив вожжи. Конь мой после этого ещё с большим остервенением бросился вперёд и скоро скрылся в лесу. Явившегося после этого с испуганным видом своего проводника я немедленно отправил вслед за умчавшимся конём. Скоро подъехал и псаломщик. Конь его оказался сравнительно смирнее моего. Я пересел в его сани и мы поехали к недалеко видневшейся якутской юрте.

Хозяин юрты, больной глазами якут принял нас, случайных своих гостей, очень ласково и радушно. Сочувственно отнёсшись к нашему приключению, он обещал дать нам коня, но предупредил, что его конь тощий и бессильный.

Немного спустя явился и наш проводник, который притащил уже на себе мои сани. Последние нашлись в лесу и оказались теперь со сломанными отводами и порядочно расшатанными полозьями. Коня он так и не мог поймать. В сани мои теперь впрягли нового коня.

Здесь мы немного позамешкались вследствие приготовления лекарства (которые захвачены мной на всякий случай) для больного глазами домохозяина. Радости последнего, после того как он получил от нас лекарство, не было конца.

Из последней юрты мы поначалу ехали довольно скоро, но потом конь наш начал приставать и пошёл тихо. Уже вечерело и становилось темно, а до больной женщины оставалось ещё далеко – вёрст десять. Как я ни понукал возгласами свою лошадь, а проводник мой как усердно ни кричал на неё по-якутски ничто не помогало; лошадь продолжала очень тихо плестись, в одном месте даже и совсем стала. Я принуждён был пересесть в сани своего псаломщика и ехать с ним вместе. Но нам обоим сидеть было тесно и неудобно в маленьких и узких санках, предназначенных, собственно, только для одного человека при передвижении по здешним узким тропинкам.

Перетерпев все препятствия и неудобства пути мы, наконец, подъехали к стоящей одиноко среди пустынной местности якутской юрте, едва теперь заметной в темноте. На первый взгляд здесь трудно было различить признаки человеческого жилья. Когда отворили двери юрты, я вошёл в тёмное и низкое помещение скота. Меня сразу обдало неприятным запахом свежего скотского навоза. Темно и не видать ничего; я едва ощупью нашёл слева у входа нары, куда и начал раскладывать снимаемую с себя верхнюю одежду. Оказалось, что здесь вместе с помещением скота было и жилое помещение хозяев. Когда по моему настоянию в камин наложили новых дров и разгорелся огонь, я увидел в переднем углу юрты маленькую медную икону, пред которой теперь затеплена была черная и грязная восковая свеча. Направо у стены, прямо под ледовым окном, пропускающим в большом количестве наружный холодный воздух, лежала на нарах почти в полуобнажённом виде, тяжело кашляя и дыша, больная и высохшая старуха.

Так как больная была в очень тяжёлом положении, то мы немедленно и приступили к напутствованию её. Разложили на маленький столик требу. Я приготовил Св. Дары. Начали чинопоследование таинства Причащения. Якуты, собравшиеся в порядочном количестве, отодвинулись назад и начали истово молиться. Больная благополучно причащена Св. Дарами. Начали после этого таинство елеосвящения. Присутствующим роздали восковые свечи. Бедное и невзрачное помещение теперь приняло оживлённый и радостный вид. Значительное собрание народа, присутствие священнослужителей, совершение самого таинства и освещение от возожжённых свечей – всё это придавало убогой хижине особенное благолепие и торжество, которое невольно чувствовалось и выражалось на лицах как домохозяев, так и всех здесь присутствующих якутов. Наконец было окончено и таинство елеосвящения.

По окончании требоисправлений нам с псаломщиком было предложено домохозяевами выпить по чашке якутского пустого без прикуски чая.

Напившись чаю, благословив больную и простившись с присутствующими, мы выехали отсюда к следуемой ночёвке.

h66 – Архиерейские перемещения.

h66 – Всероссийский сектантский съезд.

h66 – Католичество в Персии.

– Перемещаются: высокопреосвященный архиепископ ярославский Иаков – архиепископом симбирским; высокопреосвященный архиепископ североамериканский и алеутский Тихон – архиепископом ярославским; преосвященный епископ сухумский Кирион – епископом ковенским – викарием литовской епархии; преосвященный епископ ковенский Сергий – епископом новомиргородским, викарием херсонским, и викарий херсонский преосвященный Дмитрий – епископом сухумским.

– В последних числах января в Финляндии был предположен общеимперский съезд сектантов, посвящённый вопросам, связанным с организацией сект и способами их пропаганды. Вместе с этим на съезде будут подняты вопросы о церковном единении всех родственных в учении веры сект, что уже издавна составляет предмет забот штундистов, хотя их прежние старания и попытки достигнуть соглашения по разделяющим сектантские фракции вопросам не только с молоканами, но и пашковцами не привели ни к чему. Далее, съезд подвергнет тщательному обсуждению вопрос об открытии на юге России штундо-баптистской семинарии для подготовки будущих пресвитеров, а также вопрос об устройстве нескольких проповеднических домов, где будут произноситься в определённое время проповеди в духе веры сектантов. Между прочим, проповедниками в этих домах, согласно проекту, будут преподаватели немецких баптистских семинарий. С целью окончательного выяснения последнего вопроса, которому сектанты придают большое значение, из-за границы приедут на съезд до 15 уполномоченных различных баптистских общин. Если этот вопрос будет решён в утвердительном смысле, постановлено обратиться за разрешением к министру внутренних дел о легализации проповеднических домов и о разрешении проповедникам официально считаться проповедниками для русских сектантов ¹¹⁴.

– «Kölnische Volkszeitung» сообщает сведения о католичестве в Персии, небезынтересные и для православных, так как католическая миссия здесь сталкивается с нашей урмийской миссией. Впервые католичество появилось в Персии в начале XIV века, когда доминиканец Франко из Перуджии с успехом начал распространять здесь католичество и даже назначен был папой Иоанном XXII в 1318 г. митрополитом Персии. Но при Тимуриде ¹¹⁵ католичество подверглось гонениям и было искоренено. Восстановлено оно было кармелитами, основавшими при шах Аббасе, ¹¹⁶ монастырь в Исфагане. В 1629 году Урбан VIII открыл здесь епархию. С 1712 года снова начались преследования и католичество опять исчезло в Персии. Только с 1.826 наступило спокойствие. Дело обращения поручено было теперь миссии. Для христиан католиков был учреждён особый суд в Урмии и Салмасе. В 1874 г. была учреждена апостольская делегация в Персии. Папы стараются поддержать хорошие отношения с Персией орденами и подарками шаху и его чиновникам. В настоящее время епархия Исфагань (кафедра апостольского делегата в Урмии) обнимает всю Персию и включает в себя девять миссионерских станов французских лазаристов с 77 священниками. Католиков восточного обряда насчитывается 22.700, латинского – 200 человек, католических церквей и часовен – 53, школ 45, с 1.470 учениками.

Состав Миссии

Забайкальская Духовная Миссия в 1905 году находилась под управлением начальника кандидата богословия священника Епифания Кузнецова.

В отчётном году всех миссионерских пунктов в епархии было 27: собственно миссионерских станов – 20 и сотрудничеств – 7. Из них:

В Читинском уезде:

1) Агинский стан, в котором в течение года был священник Алексей Сизых, кончивший Читинское духовное училище, псаломщиком и учителем – Феодор Баранов, кончивший Читинское центральное миссионерское училище с двухгодичными учительскими курсами;

2) Бургенский стан, находившийся в ведении Верхнечитинского священника Александра Лавровского;

3) Иргенский стан, где миссионером до августа месяца состоял иеромонах Дамаскин, а с августа – иеромонах Максим, оба с образованием миссионерских курсов Казанской духовной академии, псаломщиком – Константин Турчанинов, учившийся в Читинском центральном миссионерском училище;

4) Верхнечитинское сотрудничество, где миссионерствовал священник Александр Лавровский, кончивший Иркутское духовное училище.

В Верхнеудинском уезде:

5) Анинский стан, с миссионером священником Спиридоном Носыревым, кончившим Иркутскую учительскую семинарию, псаломщиком-учителем Андреем Сноскаревым, кончившим Читинское миссионерское училище с двухгодичным учительским курсом и учителем школы-пансиона Виктором Бахрушевым, из центрального миссионерского училища;

6) Ново-Курбинский стан, где миссионером состоял священник Сергий Тяжелов, семинарист по образованию, псаломщиком и учителем состоял Григорий Нифонтов, из центрального миссионерского училища;

7) Ташеланский стан, где миссионером состоял священник Василий Тарбаев, кончивший центральное миссионерское училище, псаломщиком и учителем – до октября месяца Стефан Попков, кончивший то же училище;

8) Тарбагатайский стан, в котором состоял миссионером священник Александр Чернышев, кончивший Иркутскую духовную семинарию, псаломщиком с 13 мая – Иван Трухин, кончивший Читинское центральное миссионерское училище с двухгодичным учительским курсом, а с 13 сентября – Алексей Татауров, из центрального миссионерского училища;

9) Тугнуйский стан, в котором состоял миссионером священник Николай Гармаев, из Посольского миссионерского училища, псаломщиком и учителем – Илья Железников, кончивший центральное миссионерское училище с двухгодичным учительским курсом;

10) Укырское сотрудничество, где миссионерствовал священник Алексей Златковский.

В Селенгинском уезде:

11) Селенгинский стан, в котором миссионером состоял священник Порфирий Малков, студент семинарии, псаломщиком – Георгий Вяткин, из центрального миссионерского училища;

12) Кударинский стан, в котором миссионером состоял иеромонах Леонтий, кончивший Казанские миссионерские курсы, псаломщиком Георгий Пляскин, обучавшийся в центральном миссионерском училище;

13) Ара-Киретский, где миссионером состоял священник Вениамин Писарев, из Иркутской духовной семинарии, псаломщиком и учителем до 13 сентября Алексей Татауров, а с 11 октября Стефан Попков, переведённый из Ташелана;

14) Часовенский стан, где миссионером состоял протоиерей Симеон Миронов; должности псаломщика не положено.

В Троицкосавском уезде:

15) Цаган-Усунский стан, в котором миссионером состоял священник Николай Бельтюков, из 2 класса Иркутского духовного училища, псаломщиком – Всеволод Орлов, из 3 класса Нерчинского духовного училища;

16) Цакирский стан, в котором миссионером состоял священник Гурий Мошанов, из Читинского центрального миссионерского училища, псаломщиком Владимир Ихиритов, из Посольского миссионерского училища, учительницей Варвара Пахирова, из 4 класса женской гимназии.

В Баргузинском уезде:

17) Курумкано-Гаргянский стан, где миссионером состоял священник Константин Двинянинов, кончил Бийское катехизаторское училище, псаломщиком-учителем Иван Трухин, переведённый из Тарбагатайского стана;

18) Улюнский стан, где миссионером состоял священник Адриан Клюкин, кончивший Посольскую миссионерскую школу, псаломщиком Василий Козулин, обучавшийся в Читинской центральной миссионерской школе;

19) Богдаринский стан, где миссионером состоял до сентября месяца священник Николай Гармаев, псаломщиком Михаил Нифонтов, из миссионерского училища.

В Акшинском уезде:

20) Кужертаевский стан, где миссионером состоял священник Андрей Солдатов, из 4 класса Троицкосавского реального училища, псаломщиком и учителем Александр Воробьев, кончивший в 1904 г. полный курс Читинского миссионерского с учительскими курсами училища.

21) Бырцинский стан, находившийся в заведовании Кыринского священника Иоанна Малкова, семинариста по образованию;

22) Ононский стан, где миссионер священник Георгий Писарев, кончивший Иркутскую духовную семинарию, псаломщик и учитель диакон Фёдор Шастин, из 1 класса Иркутской духовной семинарии;

23) Мангутское сотрудничество, где миссионером числился священник Георгий Суханов, кончивший Иркутскую учительскую семинарию;

24) Цаган-Олуевское сотрудничество, где миссионером священник Михаил Языков, кончивший Иркутскую учительскую семинарию.

В Нерчинском уезде:

25) Зюльзинское сотрудничество, где миссионерствует священник Никандр Титов, обучавшийся в Нерчинском духовном училище;

26) Илимское сотрудничество, где миссионерствует священник Иоанн Харитонов, кончивший Центральное миссионерское училище;

27) Онон-Борзинское сотрудничество, где миссионерствовал священник Василий Бенкогенов, кончивший Иркутскую духовную семинарию. Кроме того, в составе миссии находился в качестве миссионера священник Читинского кафедрального собора Пётр Грачев, кончивший миссионерские курсы при Казанской духовной академии.

За последние два года состав миссии стал пополняться из учеников преобразованного центрального миссионерского училища. Отрадно отметить тот факт, что на служение в миссию идут ученики самые лучшие как по умственному развитию, так и по нравственным качествам. О их сравнительной подготовленности к деятельности учителя и псаломщика, трудоспособности, усердии, а также благоповедении оо. миссионеры дают самые благоприятные отзывы.

Из всего состава миссии умеют говорить по-бурятски 9 миссионеров-священников; из них 5 человек могут вести полемическую беседу на бурятском языке. Псаломщиков и учителей со знанием бурятского языка 6 человек. Со знанием тунгусского языка в составе миссии нет ни одного деятеля.

Условия деятельности миссии

В отчётном году миссии пришлось работать среди населения с чрезвычайно приподнятым настроением. Волновалось и инородческое население – объект миссионерского воздействия, и русское общество, являющееся весьма важным фактором, обусловливающим успешность миссионерской работы. Некоторым исключением в этом случае являлись тунгусы-шаманисты, которые, не принимая активного участия в разного рода волнениях и движениях, лишь с недоумением смотрели на то, что происходило среди других народностей Забайкалья. Ламаиты-буряты и тунгусы переживали в отчётном году небывалый в их истории подъем религиозного и национального самосознания. Развитию его способствовали исключительные обстоятельства:

а) приезд на границу Русской империи главы северного буддизма – далай-ламы,

б) съезд в гор. Чите забайкальских лам и представителей от народа для обсуждения вопросов религиозной и административно-судебной реформ,

в) законы 17 апреля и 17 октября и

г) так называемое «освободительное движение».

Во второй половине 1904 года агентские телеграммы принесли известие, что тибетский Далай-лама, спасаясь от захвата англичанами, направился к границам России. По бурятским степям с необыкновенной быстротой разнёсся слух о предстоящем посещении этим верховным жрецом ламаизма Забайкалья. Говорили, что Далай-лама проедет в Петербург для дипломатических переговоров с русским правительством, а потом навсегда поселится в Гусино-Озерском дацане. В некоторых местностях циркулировал слух, что Далай-лама отправил депутацию на Гаагскую конференцию с ходатайством обвинить англичан и китайцев в несправедливости по отношению к Тибету и с просьбой не препятствовать ему вместе с Тибетом и Монголией принять подданство Русскому Царю¹¹⁷. Ламы энергично принялись организовать депутации для приветствия Далай-ламы и разжигать среди своих последователей сильное желание видеть этого «великого живого бога», поклониться ему и принести дары по своему усердию и достатку. 14 ноября 1904 года Далай-лама был встречен при торжественной обстановке китайскими и монгольскими властями, монгольским населением и многочисленными паломниками из Забайкалья в местечке Гандан, недалеко от Урги, резиденции русского консульства. Забайкальские газеты (верхнеудинская, кяхтинская и читинская) постарались яркими красками расписать встречу и самого Далай-ламу, давая по этому поводу разные псевдоучёные справки. «Нынешний Далай-лама, – отзывался местный официальный орган, – считается очень образованным; он блестяще окончил курс учения и получил учёную степень „Лхарамба...“ Ему 29 лет, выглядит он очень симпатичным, решительным, серьёзным»¹¹⁸. Под воздействием лам и влиянием газет религиозный энтузиазм забайкальских ламаитов поднялся необычайно. Громадные караваны паломников с запасами солидных жертв Далай-ламе потянулись со всех концов Забайкалья в Ургу. В бурятских степях всюду были заняты разговорами о Далай-ламе. Возвращавшиеся из Урги паломники своими рассказами ещё более возбуждали религиозное воодушевление ламаитов. Проповедь о Христе среди бурят и тунгусов-ламаитов при таком их настроении была невозможна. Невозможность её ещё более обусловливалась толками бурят о своих религиозных и административно-судебных реформах.

Ещё 26 января отчётного года в г. Верхнеудинске происходило совещание ширетуев (настоятелей) дацанов Забайкальской области с участием представителей от народа, под председательством хамбо-ламы. На совещании обсуждались вопросы религиозного быта и вопросы, выдвигаемые 7 пунктом Высочайшего указа 19 декабря 1904 года. Совещание постановило за новые милости, оказанные инородцам означенным пунктом указа, выразить Государю Императору верноподданнические чувства благодарности, для выяснения же точного смысла этого пункта Высочайшего указа и нужд бурятского населения вообще возбудить ходатайство о разрешении устроить в Чите съезд представителей ламайского духовенства, доверенных от булучных обществ и сведущих почётных представителей от бурят. На возбуждённом ходатайстве приамурский генерал-губернатор положил резолюцию: «Совершенно согласен и разрешаю съезд на время, какое признаете наиболее удобным». Съезд состоялся 26 апреля в помещении Географического общества при закрытых дверях. На нём были сделаны постановления о желательности устроения религиозного быта ламаитов без всякого контролирующего вмешательства со стороны правительственной власти, о предоставлении ламаитам права беспрепятственно вывозить из-за границы принадлежности их культа и лекарства тибетской медицины, свободно заводить при дацанах типографии для печатания религиозных книг, предоставлении ламам и ламайским учреждениям разных прав и привилегий и проч. Административно-судебная реформа, по постановлению съезда, должна быть осуществлена на началах широкого самоуправления. Образование и воспитание детей бурятского населения предположено вести в националистическом и строго религиозном духе¹¹⁹.

Съезд этот как в своём продолжительном подготовительном периоде, так и после привлёк к себе внимание забайкальских бурят-ламаитов и объединил их чувством национального и религиозного единства.

Как раз в то время, когда в стенах здания Географического общества происходили совещания о проведении освободительных реформ среди бурят-ламаитов, в Чите был оглашён Высочайший указ 17 апреля о свободе в России вероисповеданий, в котором, между прочим, запрещалось называть в официальных документах ламаитов идолопоклонниками. Этот указ чрезвычайно воодушевил участников съезда и вдохновил их ещё более на реформаторскую деятельность. Уезжая по домам, ламы и прочие участники съезда разнесли радостную для бурят весть о решениях на съезде и о Высочайшем указе, дарующем иноверцам России свободу вероисповеданий. Переходя из уст в уста со всевозможными приукрашиваниями, вести эти всё более и более принимали легендарный характер. Бурятская интеллигенция утверждала, что само правительство не знает, какая вера истинная, а потому позволило веровать каждому по-своему. Простые буряты говорили, что теперь исполнилось то, что они всегда говорили миссионерам на предложение принять веру Христову: «Бог – один, вера разна: в какой вере человек родился, в той и умереть должен, менять веру грех».

В юдофильствующей столичной и провинциальной печати, которую усердно читают забайкальские буряты, стали появляться статьи, высказывающие мысль, что законом 17 апреля православное миссионерство упраздняется. Телеграф ежедневно приносил известия об единичных и массовых отпадениях в разных местах империи. Под впечатлением таковых рассуждений и слухов забайкальские язычники, особенно ламаиты чувствовали себя торжествующе и не могли без иронии смотреть на миссионеров при встречах с ними. Новокрещенные же инородцы чувствовали себя в ложном положении и конфузились пред язычниками. Не замедлили явиться и агитаторы, предлагающие новокрещёным оставить по недоразумению принятое ими христианство и перейти обратно в веру отцов. Совратителями явились не только заинтересованные ламы и языческие начальники, но и русские интеллигенты. Началось вероотступничество. Для большей ясности сказанного следует привести выдержки из отчётов отцов миссионеров, близко наблюдавших плоды закона о свободе вероисповеданий.

«Указ 17 апреля, – пишет миссионер Ара-Киретского стана священник Вениамин Писарев, – понят неправильно и разъясняется в том смысле, что можно во всякое время переменять веру по убеждению. В подобном смысле разъяснял манифест землемер П., который соблазнил одного крещёного инородца Сидорова подать прошение Его Преосвященству об отчислении его с женой из членов Христовой веры... Во время моего посещения улуса Шанаги жительствующие там инородцы-христиане рассказывали мне, что среди них ходят такие слухи, что все крещёные инородцы Забайкалья снова перейдут в ламство».

«В настоящем году, – пишет миссионер Ононского стана свящ. Георгий Писарев, – проповедовать приходилось с крайней осторожностью, так как, вследствие именного Высочайшего указа Правительствующему Сенату об укреплении начал веротерпимости, инородцы, особенно буряты, находились в возбуждённом состоянии. Руководители их ламы с инородческим начальством старались исказить истинный смысл сего указа, истолковывая его инородцам в том смысле, что теперь Царь не только не велит оставлять каждому инородцу свою веру и креститься, но даже и крещёным повелевает непременно переходить обратно в прежнюю веру. До указа инородцы хотя и не изъявляли желания креститься, но всё же считали православную веру первою, главной верой, а теперь они о ней уже совершенно другого мнения. Так, например, от некоторых инородцев приходилось слышать: „Ваш Христос теперь умер, а наш Шигемуни родился и будет царствовать. Теперь не только нас, инородцев, будете уговаривать креститься, но и мы также имеем право вас, русских, располагать безбоязненно в нашу ламскую веру“. И действительно, теперь положение миссионера по отношению проповеди инородцам стало довольно неопределённое: проповедь Христа распятого стала для иных соблазн, а для других – безумие. Для большей части инородцев непонятно и удивительно: как это, с одной стороны уговаривают креститься, а с другой, – крестившись, можно опять оставить крещение и жить в прежней вере. Ламы воспользовались сим Высочайшим указом, как прекрасным орудием не только для удержания язычествующих инородцев во тьме язычества, но и для возмущения крещёных инородцев, из которых некоторые, слабые в вере и жизни, решились вовсе оставить православную веру, а другие находятся в колебательном состоянии. Из фактов отступничества среди новокрещёных в 1905 году в районе Ононского стана можно указать на новокрещенную инородку-тунгуску Сундуеву, которая со своим внуком подала миссионеру прошение об исключении её из списка православных инородцев. Своё прошение об отступничестве Сундуева мотивировала тем, что они со внуком были крещены будто бы случайно и только по имени считались православными, о православной же вере не имели понятия. На самом деле она сама крещена была более 25 лет тому назад, а внук её крещён в младенчестве. За такой долгий период времени они не могли, конечно, остаться в совершенном неведении православной веры. Известно, что они много раз исполняли долг Исповеди и Св. Причастия, бывали в церкви за богослужением. Миссионер ежегодно бывал у них в юрте раза два для религиозно-нравственного собеседования. Ясно отсюда, что до подачи прошения об отступничестве они додумались не сами, а были настроены и научены со стороны... А что указ о веротерпимости смутил не только язычествующих, но и новокрещёных, это можно видеть из нижеследующего факта. Среди новокрещёных Ононского стана нашёлся один инородец, который при проезде миссионера отказался крестить новорождённую дочь свою. На вопрос миссионера, почему он не пожелал её крестить, отвечал: „да для чего её крестить, когда по новому закону можно и не крестить и никакому наказанию за это не подвергнешься“. Когда же миссионер стал настойчиво разъяснять ему, что закона – не крестить детей – вовсе нет, а его, как родителя, святая и непременная обязанность крестить дочь, чтобы потом в случае смерти младенца, не остаться виноватым пред Богом, то он заявил: „теперь крестить не буду а потом, если её непременно нужно крестить, пусть уже окрестит тот приходский священник, к приходу которого я приписан“».

«Как на грустный факт в жизни новокрещёных за отчётный год, – сообщает миссионер Анинского стана священник Спиридон Носырев, – нужно указать на отступничество от православной веры пяти семейств... Высочайший манифест 17 апреля вполне убедил неутверждённых в вере Христовой в беспрепятственности перехода из Православия в буддизм. К тому же и ламы со своими фанатичными последователями не дремали. Бывший родовой голова Ж. не постеснялся предлагать некоторым новокрещенным Анинского селения перейти в буддизм, мотивируя это, с одной стороны, свободой совести, с другой, тем, что предки их были буддисты. Предложение это было встречено насмешкой.

Если фанатики позволяют делать подобные предложения более окрепшим в вере новокрещенным, то что можно сказать об отношении их к тем православным, кои постоянно проживают в улусах, и ещё младенчествуют в вере. Проживая в улусах, терпя всевозможные насмешки и оскорбления, угрозы от своих сородичей и будучи посещаемы миссионером два-три раза в год, несомненно, новокрещенные не могут устоять против соблазна».

В некоторых местах стали поступать на имя губернатора и крестьянских начальников прошения об отчислении от Православия, мотивированные ложью и клеветой по адресу прежних деятелей миссии. Однако отступническое движение в отчётном году не успело развиться, надо полагать потому, что быстро развившаяся после 17 октября революция, обратив общее внимание только на политику, парализовала все прочие сферы духовной жизни, в том числе религиозную, и в таком состоянии держала забайкальское население до января месяца настоящего года.