№ 51. Декабря 17-го

Часть 4

Заключающая в себе одну только главу, которая по общему счету глав в целой книге (какой счет и ведется в некоторых изданиях, не допускающих деления на части), – есть

Глава LXV

О том, что пастырь-проповедник, исполнив все должное в отношении к подчиненным своим, обязан обращать внимание и на самого себя, дабы ни жизнью, ни проповедью своею не надмеваться.

Так как пастырь, право правящий слово истины, нередко подвергается опасному недугу гордости, когда успехом проповеди, достодолжным образом распространяемой, надмевается дух самого проповедника от потаенной радости о своем отличии и преимуществ; то он должен со всею заботливостию укрощать и обуздывать свое высокомерие смирением и страхом, чтобы, врачуя язвы других и призывая ко спасению, самому по небрежности своей не отпасть от собственного спасения, помогая ближним, не забыть и себя, восстановляя других, не пасть самому. Ибо бывают примеры, что и высота добродетели не спасает иных от гибельных последствий, когда они в самонадеянности, через меру полагаясь на собственные силы, предаются уже беспечности, в которой сверх чаяния и погибают. Когда добродетель противуборствует порокам, тогда душа невольно увлекается некоторым чувством самоуслаждения; а отсюда происходит то, что ум добродетельного отвергает благоговейный страх предусмотрительности, предаваясь покою в беспечной самоуверенности. Тогда-то хитрый и лукавый враг-искуситель исчисляет пред ним, предавшимся бездействию, все, что́ он сделал доброго, и, выставляя в нем преимущественное отличие пред прочими, напыщает его помыслы гордостию. Отсюда выходит, что, пред очами праведного Судии, воспоминание о собственной добродетели есть сеть для души, которою диавол уловляет ее, – потому что тот, кому напоминают или кто сам любит вспоминать о добрых делах своих, гордясь ими пред другими и пред самим собою, тем самым теряет уже свои заслуги пред Небесным Учителем смирения. Посему-то горделивой душе говорится у Пророка: кого лучше еси ты? сниди и лязи с необрезанными (Иез.32:21). Этим как бы так Пророк говорит: поскольку ты надмеваешься красотою добродетелей своих, то в самой этой красоте подается тебе толчок к падению. И в лице Иерусалима и дщерей его порицается душа, гордящаяся добродетелию, когда говорится: изыде имя твое во языки в доброте твоей, зане совершенно бе лепотою в красоте, юже учиних на тебе, глаголет Адонаи Господь; ты же уповала еси на доброту твою, и соблудила еси во имени твоем, и излияла еси блужение твое на всякого мимоходящаго (там же XVI, 14 и 15). И действительно, душа надмевается уверенностью в красоте и доброте своей, когда, восхищаясь заслугами добродетелей своих, тщеславится сама пред собой безопасностью положения своего. Но этой самой уверенностью она доводится до блужения, потому что когда уловленный ум обольщается самомнением, тогда духи злобы растлевают всю душу соблазнами бесчисленных пороков. Нужно еще заметить, что́ значит соблудила еси во имени твоем: когда ум, забывая отношения свои к Верховному Правителю, ищет собственной похвалы и начинает присваивать себе все доброе, вместо того чтобы воздавать хвалу Подателю всех благ, тогда он, желая распространить свою славу, старается удивить собой всех. Таким образом блудит ум во свое имя, в последствие своего тщеславия (in laudis appetitu), когда оставляет ложе законного супружества и блудодействует с обольстителем своим, предаваясь ему на растление. О сем говорит Давид так: предаде в плен крепость их и доброту их в руки врагов (Пс.77:61). Предается в плен крепость и доброта в руки врагов, когда исконный враг овладевает умом, уловленным надменностью от превозношения добрыми делами. Такое, впрочем, превозношение добродетелью, хотя и не всегда и не вполне побеждает добродетельных, несмотря, однако, на то́ часто искушаются этим недугом душевным и самые избранные Божии. Но когда они, подвергаясь такому искушению, как бы оставляются Богом, тогда, чувствуя и сознавая себя оставленными без помощи Божией, с предоставлением самим себе, они приходят в смущение и снова обращаются к страху Божию, сознавая немощи свои и прибегая к высшей помощи. Так Давид опять говорит: аз рех во обилии моем, не подвижуся во век (Пс.29:7). Но поскольку, положившись на свою добродетель, он впал в превозношение; то вслед тем присовокупил: отвратил еси лице Твое (a me – от мене), и бых смущен (там же 8). Как бы так говорит он: я считал себя сильным в добродетели, но теперь узнал, какой немощи подвержен я без Тебя. И посему еще говорит: кляхся, и поставих сохранити судьбы правды Твоея (Пс.118:106). Но так как не был он в силах устоять и в клятве, то тотчас в смущении подтвердил совершенную немощь свою и немедленно прибег к помощи молитвы, взывая: смирихся до зела (usquequaque – во всем), Господи; живи мя по словеси Твоему (там же 107).

Иногда и верховная Премудрость, прежде нежели возвышает человека по службе на занимаемых им должностях, сообщая ему для того и соответственные дарования, возбуждает в душе его памятование слабостей и немощей человеческих, дабы он не надмевался высоким положением и полученными совершенствами. Посему-то пророк Иезекииль каждый раз, когда призывается к созерцанию небесных видений, предварительно называется сыном человеческим. Господь этим как бы явственно говорит, вразумляя его: не гордись тем, что́ ты видишь; но будь внимателен к себе, кто ты; проникая в гордыню, помни, что ты человек, и, когда бываешь в восхищении, обращайся к самому себе с заботливою мыслию – как уздою – о своей немощи. И потому надобно вести себя так: когда обольщает нас мысль о богатстве наших добродетелей, тогда око ума нашего должно обращаться к обозрению своих греховных поступков и спасительно преклонять себя долу, имея в виду не то́ что́ мы хорошего сделали, но то́, что пренебрегли сделать или сделали худого, дабы таким образом сердце, сокрушенное памятованием немощи, сильнее укреплялось в добродетели пред Божественным Учителем смирения. Для сего-то и всемогущий Бог, почти всегда, с одной стороны наделяет пастырей Церкви и вообще правителей (rectorum mentes) многими совершенствами, а с другой стороны оставляет или допускает в них и некоторые несовершенства, дабы держащие в руках своих кормило правления, отличаясь блистательными дарованиями, в тоже время смирялись скорбью и о своих недостатках, не превозносились великим, когда не в состоянии бороться и против малого, и по тому самому, не будучи в состоянии препобедить в себе и малозначительных слабостей, не дерзали бы гордиться и чрезвычайными подвигами.

Вот вам, благосклонные читатели (ecce, bone vir), и книжица моя о пастырском служении (Liber Regulae Pastoralis)! Будучи вызван необходимостью на защиту дела против упреков и порицаний²³³ и стараясь представить, каков должен быть пастырь духовный, я, подобно живописцу, изобразил человека с возможным для него совершенством (pulchrum depinxi hominem), будучи художником не соответствующим художественному произведению (pictor foedus), так что, указывая другим путь к пристанищу совершенства, сам доселе влаюсь, обуреваемый греховными волнами. Но среди плавания по этому морю житейскому, прошу и молю вас, поддержите и сохраните меня от кораблекрушения своим участием (tabula – как бы подаваемой доской) в ваших молитвах, да спасусь общими заслугами вашими, подавляемый тяжестью собственных грехов, паче же всего беспредельными заслугами Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа.

IV

Безпоповцы хвалятся, что у них совершаются таинства покаяния и брака. Но их покаяние не есть таинство, и брак их – не брак, а скорее беззаконное сожительство. Кто может совершать таинство покаяния, то есть принимать исповедь и властью Христовой разрешать от грехов? Одни только епископы и священники. «Исповедывать грехи необходимо пред теми, кому вверено строение таин Божиих», учит святой Василий Великий²³⁵. «Священники нового завета получили власть – не свидетелями быть очищенных, а очищать – притом не проказу тела, но скверну души», говорит святой Златоуст²³⁶. «Покаяние, еже за грехи бывает с сокрушением сердечным – и то разрешением священническим, им же сила дана есть от Христа вязати же и решити», – учит Малый Катихизис. Но мирянам дозволено ли совершать таинство покаяния, как делается это у беспоповцев? На это отвечают: блаженный Симеон Солунский, который говорит: «Священства сие дело есть, т. е. принимать исповедь и давать разрешение, и от архиереев и иереев подобает сие действоваться, никакоже сие от простецов»²³⁷. – Малый Катихизис, где читаем: «Разрешить кающегося никто же может, точию православный священник, понеже кроме церкви несть спасения и разрешения», и Никон игумен Черной горы, который учит: «Согрешения несть исповедовать к простому человеку, разве ко иерею»²³⁸. Значит, мирянам совершать таинство покаяния недозволено.

Но беспоповцы говорят: «Св. Апостол Иаков сказал: исповедайте друг другу согрешения ваши, а не сказал: исповедайте одним иереям согрешения; значит могут совершать таинство покаяния и люди мирские». На это Малый Катихизис, уважаемый и самими беспоповцами, отвечает им: «По заповеди апостольской исповедайте друг другу согрешения – исповедаться никому же иному имамы, точию пред теми, иже имеют силу разрешить, т. е. пред священниками»²³⁹. И Иосифовский Потребник говорит им: «Иже не суть священники, иноки, паче же неискусные, приемлющие же неких помышления, и связующие и решающие, да знают, яко не по правилам сие творят и ни во что же есть»²⁴⁰. Итак, если беспоповцы в таинстве покаяния поступают против правил церкви изложенных даже в тех книгах, какие они считают непопорченными, то покаяние у них не есть таинство истинное и спасительное.

И брак, совершаемый беспоповцами, не есть брак, а самовольное сожительство мужчины и женщины, или беззаконие. Хотя беспоповцы-поморцы стараются совершать свои браки чтением молитв, составленных по образцу церковных; но это ничего не значит без церковного священнического благословения: «Не можеши, говорит св. Златоуст, быть действенник, – брачися с целомудрием, точию в церкви»²⁴¹. «Подобает женящимся и посягающим, учит св. Игнатий Богоносец, с волей епископа сочетоваться, да брак будет о Господе»²⁴². «Брак должен быть освящаем покровом и благословением священническим» пишет св. Амвросий Медиоланский²⁴³. И в Кормчей говорится: «Супружества, что не с благословением церковным и чинным от своего сего пастыря, сиречь, от епископа, или от тоя паровии священники венчанием совершаемые, по соборному установлению, и св. отец учению, незаконна, паче же беззаконна и ничтоже есть». Итак, нет никакого сомнения, что свободные браки беспоповцев-поморян не суть браки, а незаконные сожительства или жизнь блудная.

Поморцы думают оправдать свои браки тем, будто брак состоит собственно не в венчании, а в твердом изъявлении женихом и невестой взаимного согласия на нераздельное сожитие, и потому венчания хоть и не будь. Но это умствование их несправедливо. Точно при всяком браке требуется согласие жениха и невесты; но главным образом здесь необходимо венчание от священника, как читаем в Православном Исповедании: «Честный брак, который бывает прежде убо к себе самим согласием мужа и жены без некой препоны. Но сие согласие не видится за истинного брака схождение, разве они сами восвидетельствуют перед иереем обещание свое, – последи же утверждается и благословляется от иерея сие согласие и обещание, и бывает написанное: честен брак во всех и ложе не скверно (Евр.13:4)²⁴⁴.

В православной Церкви нашей есть еще седьмое таинство, в котором верующим подается божественная благодать. Это таинство елеосвящения, которое установлено от Господа и от Него передано нам христианам через апостола Иакова, как заповедь для каждого болящего: болит ли кто, да призовет пресвитеры церковные, и молитву сотворят над ним, помазавше его елеем во имя Господне (Иак.5:14). Но у беспоповцев этого таинства вовсе нет ни в каком, хотя бы и испорченном виде; да они об этом спасительном таинстве кажется и не думают.

Что, наконец, сказать о службах церковных, какие у беспоповцев все совершаются мирянами, – людьми непосвященными? – Что сказать об их вечернях, утренях, часах, молебнах и панихидах, какие отправляются у них мужиками и бабами? Ничего другого, кроме того, что все эти службы их не спасительны для них, потому что они совершаются в отделении от св. Церкви, самовольно и самочинно, – совершаются без благословения архиерейского. Но «ежели кто не с епископом, говорит св. Киприан, то тот и не в церкви»²⁴⁵. «Все церковные действия распоряжаются посредством предстоятелей, – т. е. епископов»²⁴⁶. А св. Игнатий Богоносец об этом учит так: «Яко же сын без отца ничтоже творит, тако и вы без епископа, ни пресвитер, ни диакон, ни простолюдин»²⁴⁷. «Иже без епископа и пресвитеров, и диаконов что-либо творит, таковой оскверняется совестью²⁴⁸. «Никто же без епископа что-либо творит от подобающих, что в церкви²⁴⁹».

Итак, беспоповцы, отделившись от единства православной Церкви, не имеют у себя ни одного таинства и ни одной службы Божией. Не иметь же этого значит оставаться без надежды спасения – значит находиться в крайней опасности погибнуть на веки. В таком именно положении и находятся упорствующие в своем заблуждении беспоповцы. Толковый Апостол ясно говорит им: «Тайны без единства Церкви христианские ничтожны суть: ибо всем отлучившимся от единения церковного Бог пророком рече: послю на вы клятву, и проклену благословение ваше, и оклену е, и разорю благословение ваше, и не будет в вас. Сиречь положу клятву на благословение ваше, им же тайна совершаема бывает: ибо Церковь Божия есть, якоже глаголет Писание, вертоград заключен и источник запечатлен, и того ради невозможно нигде же таинств совершиться, толико (только) во единости Церкви Божия»²⁵⁰.

Худое дело, братья мои, заблуждение, но всего хуже упорство в заблуждении. Из заблуждения легко вывести человека и не трудно поставить на путь истины. Но упорство в заблуждении ослепляет человека до того, что он не только не видит, а даже и не желает видеть света истины и отвращает от этого света свои темные глаза. Так вот яснее солнца сияет в православной Церкви Христовой свет истинной веры; а упорствующие в заблуждении беспоповцы говорят, что нет-де в церкви истины, истина в старинных книгах, которым мы верим. Им указывают, что и в этих же самых книгах рассуждается о святой Церкви и ее святых таинствах точно так же, как всегда учила и теперь учит наша православная Церковь; тогда они не верят словам любимых ими книг. Просто заблуждающийся, или ошибающийся человек – тоже-что слепец, – он безопасен, коль скоро отдается хорошему руководителю; а упорствующий в заблуждении хуже и несчастье всякого, а слепца – такой или водится темным своим умом, который никогда не приводит к свету истины, или же отдается водительству людей хитрых и обманщиков, которые всегда ведут не туда, куда следует, но туда, куда хочется, и непременно в омут и в бездну. Нет, братия мои, истинная и единственная руководительница в жизни человека есть святая Церковь Христова, в которой всегда пребывает Дух Святой, ее просвещающий, и которая одна есть столп и утверждение веры. Будем же неуклонно следовать водительству святой православной Церкви нашей, и она управит нас не туда, куда идут беспоповцы и все блуждающие и заблуждающие, а в царствие небесное, в жизнь вечную блаженную. Аминь.

Свящ. Андрей Флегматов

Церковная проповедь – дело необходимое, удовлетворяющее одной из существенных потребностей верующей души. Как можно веровать, не услышавши, во что нужно веровать? А как можно услышать без проповедующего?

Так Церковь христианская, с первых времен своего существования, и смотрела на церковную проповедь. Она считала ее важнейшею принадлежностью своих богослужебных собраний. Во времена апостольские проповедь соединялась с богослужением и бывала весьма продолжительна. Так во время литургии, совершенной апостолом Павлом в Троаде, слово его, начатое с раннего вечера, простерто было до полуночи (Деян.20:7). Ближайшие преемники апостолов большую часть времени при богослужебных собраниях также посвящали на проповедание. В «Апостольских Постановлениях», составляющих древнейший памятник церковной жизни, весьма ясно изображается ход церковного проповедничества. «После чтения Евангелия, говорится там, пресвитеры да увещевают народ по одиначке, а не вдруг, после же всех епископ, который подобен кормчему»²⁵¹. Можно, поэтому, судить, как продолжительна была церковная проповедь, когда в некоторых церквах число пресвитеров доходило до 12-ти, соответственно числу апостолов, и даже более. Правда, последующие исторические свидетельства показывают, что в некоторых церквах не было в обычае говорить пресвитерам проповеди в присутствии епископа; но за то мы знаем, что в церквах, особенно знаменитейших, восходили на кафедру для проповедывания, один за другим, по три епископа, как это бывало в церкви константинопольской, куда собирались окрестные епископы на патриаршие соборы, почти постоянные. С точностью, конечно, мы не можем определить, сколько времени собственно при богослужении посвящалось на сказывание проповедей; но сохранившиеся до нашего времени беседы и слова древних отцов Церкви своим объемом, так сказать, осязательно подтверждают, что церковная проповедь в древние времена была продолжительна.

Несмотря на продолжительность церковной проповеди в древние времена, слушатели, однако, нисколько не утомлялись ею и не тяготились. Нужно еще заметить, при этом, что в древние времена проповеди говорились не на утреннем только богослужении, но и на вечернем. И, однако, народ с рвением спешил в храм, как на то, так и на другое богослужение, и охотно выслушивал проповеди. Проповедь интересовала его даже более, чем самое богослужение. Так как в то время она говорилась в начале литургии и непосредственно следовала за чтением св. писания, то часто случалось, что многие из народа, выслушав проповедь, выходили из храма и не участвовали в литургии верных. У отцов Церкви встречаем, поэтому, строгие обличения, направленные против тех христиан, которые приходили в храм только для слушания проповедей; в особенности резко обличал таковых св. Иоанн Златоуст. Для удержания народа в храме отцы восточной Церкви даже вынуждены были впоследствии времени перенести сказывание проповедей с начала литургии на конец ее, что́ и сохраняется доселе в православной Церкви.

Совсем противоположное явление часто приходится видеть теперь, в наших храмах. Известно, что пастыри нашей церкви даже самые ревностные к проповеданию слова Божия, усердно стараются о том, чтобы проповедь их была как можно короче. Известно также и то, что некоторые пастыри, при всем желании сказать в храме проповедь, часто отлагают ее, чтобы не задержать долго народа в церкви, особенно, когда бывает продолжительное богослужение, напр., в храмовые праздники, на Страстной седмице, в день Пятидесятницы и пр. Еще большую противоположность с древними христианами представляет отношение нынешних православных христиан к церковной проповеди. Кто не видывал, что лишь только появится на церковной кафедре проповедник, как многие начинают выходить из храма, считая проповедь для себя как бы ненужной и успокаивая себя тем, что уже выслушали существенную часть богослужения? Кто не замечал, что между остающимися в храме во время проповеди не у всех бывает глубокое внимание к слову проповедника? Нередко стоящие вдали от кафедры вовсе не слушают проповеди, озираясь по сторонам, или разговаривая между собою. В сельских храмах бывает несколько иначе. Народ во время сказывания проповеди остается в храме и по видимому слушает ее; но если присмотреться ближе, то можно заметить, что он часто относится к ней холодно и безучастно. От этого редкие, вышедшие из храма, удерживают в памяти своей что-либо из сказанного проповедником: проповедь почти не оставляет никаких следов в их душе. Что же служит причиной такой противоположности между отношениями древних и нынешних христиан к церковной проповеди? От чего наш народ так холодно и безучастно принимает ее, тогда как он сознает ее необходимость?

В первые века христианства совершался переход от языческих религиозных понятий к новым религиозно-нравственным понятиям христианским; тогда происходило разрушение старого и созидание нового. Отсюда борьба старых понятий с новыми; отсюда бесчисленное множество недоумений почти на каждом шагу жизни. Каждый жаждал получить разрешение этих недоумений. Религиозные толки и споры завязывались не только в домах, но и на улицах и торжищах. Пастыри Церкви, зорко следившие за народной жизнью, преимущественно избирали предметом своих проповедей именно то, что́ сильно занимало внимание народа, и даже очередные толкования священного писания старались направлять к тому, чтобы церковная беседа прямо отвечала на религиозно-нравственные вопросы, занимавшие народ. Следовательно, проповедь в то время, в какой бы форме она ни была сказана и какого бы предмета ни касалась, была, можно сказать, не чем иным, как разрешением недоумений, волновавших умы, и удовлетворением их жажды религиозно-нравственного ведения. Поэтому-то народ с таким рвением спешил слушать проповедь и никогда не скучал ею, как бы она ни была продолжительна.

Не такова проповедь современных проповедников наших. Подражая древним отцам Церкви, они раскрывают в своих проповедях те же религиозно-нравственные истины, какие раскрывались и в отечественных словах и беседах; тот же способ употребляется ими и в развитии этих истин, какой употребляли отцы Церкви, т. е. доказываются эти истины св. писанием, преданием Церкви, собственными соображениями каждого и опытами жизни. Но часто проповедники упускают из виду то, занимает ли мысль об избранном для проповеди предмете умы слушателей; задавали ли они себе о нем какие-нибудь вопросы. Обыкновенно проповедником избирается такая тема, которая представляется ему более удобной для развития, иногда же такая, на которую он имеет под руками готовую печатную или писанную проповедь. От этого происходит то, что в проповедях часто предлагается для слушателей то, о чем они прежде не думали и что их нисколько не занимает. А если с этим соединяется еще отвлеченность в изложении мыслей и в языке проповедника, то, понятно, такая проповедь является чем-то чуждым для слушателей. Удивительно ли после этого, что проповедь, говоря народу о предметах ему незнакомых и знать которые он не считает для себя необходимым, наводит скуку и отнимает охоту к внимательному выслушанию ее?

Недостаток этот давно уже замечен в нашей проповеднической литературе, и в наших периодических изданиях, как духовных, так и светских, встречаются многие и пространные рассуждения по этому предмету. Множество предложено в них советов и наставлений для пастырей – как устранить этот недостаток и сделать проповедь интересной для народа. Все эти советы и наставления заключают в себе одну главную мысль, именно: проповедник всеми мерами должен приспособляться к развитию слушателей, к их понятиям, образу жизни и языку, – иначе сказать, должен делать проповедь свою совершенно понятной для народа. Все это так; но, чтобы проповедь вполне интересовала слушателей, не это только нужно, но вместе и то, чтобы она каждый раз отвечала настроению всего народа, собравшегося в храм, чтобы предмет, раскрываемый в ней, был не чуждый народу, а такой, с которым он успел уже хоть сколько-нибудь свыкнуться и над которым уже задумывался. Только в таком случае наша проповедь будет уподобляться проповеди древних отцов Церкви, которые с церковной кафедры всегда отвечали на вопросы слушателей и тем привлекали их внимание и жажду к слушанию проповедей. Стало быть, успех проповеди заключается не в одном ясном и удобопонятном изложении мыслей об избранном предмете, но и в выборе самого предмета. Какие же предметы пастыри Церкви должны выбирать для своих проповедей, чтобы также благотворно действовать на своих слушателей, как действовали древние проповедники?

Вопрос этот весьма трудный для пастырей Церкви. Часто самые опытные проповедники долго задумываются над выбором тем для своих проповедей. В самом деле, наш народ совершенно не таков, как те христиане, с которыми имели дело древние отцы Церкви. Там религиозные вопросы были самыми жизненными вопросами, о которых речь шла всюду; о нашем же народе, особенно простом, этого сказать нельзя. Он сам по себе, без особенного высшего возбуждения, редко занимается религиозно-нравственными размышлениями; не даром же сложилась у нас народная поговорка: «гром не грянет – мужик не перекрестится». Множество нужд и забот житейских, поглощая его внимание, слишком мало оставляет ему времени на размышление о религиозно-нравственных предметах, независимо от усвоенных с детства суеверий и предрассудков. Правда, религиозное чувство, глубоко лежащее в природе человека, у русского народа бывает весьма чутко ко всякому призыву во храм Божий. Но он является во храм Божий без надлежащей подготовки и сосредоточенности на религиозно-нравственных предметах, и часто несет с собой во храм мысли о разнообразных житейских делах. Конечно, богослужение нашей православной Церкви таково, что оно способно оторвать человека от мыслей житейских и сосредоточить его внимание на высоких религиозно-нравственных предметах. Но это возможно только в таком случае, когда все предстоящие во храме ясно понимают все, что совершается пред их глазами. Нашему же простому и даже, пожалуй, не простому народу нужно еще прежде всего объяснять это, и не с церковной только кафедры, но и в частных, домашних собеседованиях. А между тем проповедь должно сказывать при каждом богослужении. Она есть существенная часть общественного богослужения и по учению Церкви, и по потребностям народа.

Чтобы видеть, где скрывается один из обильных источников тем для проповедей к простому народу, которые бы прямо ложились на сердце всех слушателей, при скудости их религиозно-нравственных понятий и при недостатке в них общей настроенности, чтобы указать одно из самых действительных средств привлекать внимание слушателей к проповеди и содействовать их уразумению предлагаемых в ней истин веры; – мы расскажем нечто из своих наблюдений над нашим простым народом. Ежегодно в Киев стекаются богомольцы с разных концов нашего обширного отечества. Конечно, их влечет сюда одно побуждение поклониться святыне. При разнообразном складе их религиозных понятий и привычек, при неизвестности уровня умственного и нравственного развития их, им не может быть здесь общей проповеди с церковной кафедры. Но, за неимением общей проповеди, для них бывает здесь проповедь совершенно своеобразная. Стены знаменитейших храмов киевских и их преддверий украшены разнообразными изображениями или священных событий Ветхого и Нового Завета, или загробного состояния души человеческой, или подвигов великих подвижников киевских. Пред этими изображениями толпы богомольцев останавливаются с глубоким вниманием; особенно они останавливаются перед ними в преддвериях храмов или в самых храмах, когда не бывает в них богослужения. Не раз приходилось видеть, что в эти минуты или из среды самих богомольцев, или из проживающих при святых местах странников, является к засмотревшейся на изображения толпе какой-нибудь толкователь священных изображений и, по поводу изображения ли мытарств или страшного суда, ведет простую, безыскусственную беседу с народом, но весьма пространную о путешествии души по мытарствам, о страшном суде, о муках ада, о вечном блаженстве и т. п. Нельзя не засмотреться и самому на эту толпу и не подивиться ее глубокому безмолвию и вниманию, ее вздохам и даже слезам. Иногда это безмолвие прерывается любопытными вопросами о той или другой части изображения. – Все здесь свидетельствует, что речь рассказчика производит сильнейшее впечатление на собравшуюся к священным изображениям толпу и глубоко входит в сердце слушателей. Рассказчики эти, или толкователи священных изображений, не отличаются образованием; в их речь даже иногда примешиваются рассказы апокрифического свойства. Но несмотря на это по своему действию на слушателей, их слово увлекательнее и могущественнее многих проповедников наших. Слышанное от них богомольцами долго потом бывает предметом их взаимных разговоров и рассказов на пути и по возвращении в дома из путешествия. Можно думать, что ходячие в простом народе понятия о загробной жизни, о страшном суде и т. п., не малую долю своего развития заимствуют из этого источника, который, конечно, находится не в одном Киеве, но и во всяком средоточном пункте богомолья, каких у нас в России немало. Что здесь – в речи непризванного проповедника действует на слушателей?.. В его речи нет учености и основательного знания предмета; она часто не имеет логической связи мыслей; рассказчик вовсе не думал принаравливаться к разнообразному складу понятий своих слушателей; он высказал им то, что сам знает об изображении, на которое засмотрелся народ. Стало быть, главным образом, могущественное действие на народ производит изображение. Слово рассказчика удовлетворило только любопытству, которое возбудило изображение у остановившихся перед ним, и уяснило произведенное им на их душу впечатление. Уясненное изображение переселилось, так сказать, в их душу и пошло с ними на их родину.

Если обратить внимание на склад понятий народа, на его привязанность к образным представлениям и неспособность к отвлеченному мышлению, то нельзя не согласиться, что религиозные изображения для него – одно из могущественнейших средств к размышлению о предметах религии и к вызову у него религиозных чувствований. Уже признано всеми за достоверное, что наш простой народ в религиозном развитии тоже что дитя. Но как для детей самый лучший способ напечатлеть в душу священные события Ветхого и Нового Завета есть именно тот, когда рассказ о них предваряется и сопровождается наглядным представлением этих событий в лицах: так точно и для напечатления религиозно-нравственных понятий в душе нашего простого народа должно быть признано за лучшее средство, когда развитие этих понятий предваряется и сопровождается картинными представлениями. Эта истина сознана была еще древними знаменитыми славянскими проповедниками, которые должны служить образцом и для наших современных проповедников, тем более, что простой народ наш не далеко ушел от того склада понятий, с каким встретились первоначальные проповедники при насаждении христианства у славян. Борис, царь болгарский, долгое время противился действию христианской проповеди и враждебно относился к христианству, несмотря на самые сильные убеждения и просьбы сестры его – христианки. Но когда, по распоряжению сестры царя, в его спальне на стенах изображена была картина Страшного суда, то это изображение так заинтересовало его и так подействовало на его душу, что он охотно принял проповедника св. Мефодия и сделался христианином. Да и нашего св. равноапостольного великого князя Владимира – что́ окончательно привлекло к принятию христианства, как не картина Страшного суда? По сказанию нашего летописца, преподобного Нестора, великий князь Владимир, хотя и внимательно, но спокойно слушал продолжительную и убедительную речь о превосходстве христианской религии из уст греческого проповедника. Когда же проповедник, рассказывая о последней судьбе человека, развернул пред ним картину страшного суда, то князь с глубоким вздохом сказал: «добро стоящим одесную и горе стоящим ошую». Принятие христианства русским народом также совершилось под влиянием благолепных священных образов, которые сосредоточились для них в Софийском константинопольском храме при испытании веры. Из десяти посланников Владимира, присутствовавших при богослужении в константинопольском храме, конечно, ни один не понимал настоящего смысла богослужения. Пред их глазами только пронеслись благолепные образы священнодействий. Они, можно сказать, видели пред собою только живую картину, и эта живая картина произвела решительное действие на их душу. Таким образом и свидетельства отдаленной древности, и наблюдение над народом настоящего времени говорят одно и то же – именно, что наглядные изображения имеют могущественное действие на наш простой народ.

Если священные изображения способны сосредоточить на себе и возбудить к себе внимание народа, дать проповеднику тему для собеседования с народом, сообщить его слову могущественное действие на сердца слушателей и способствовать уяснению предлагаемой истины: то почему бы нашим пастырям Церкви, особенно сельским, не воспользоваться этим средством для наставления прихожан во храме? Во всех православных храмах наших необходимую принадлежность и лучшее украшение их составляют святые иконы, преимущественно располагаемые на иконостасе. Отцы Церкви, утвердившие обычай устроять в храмах иконостасы, между прочим, имели в виду ту цель, чтобы иконы сосредоточивали внимание всех предстоящих в храме на священных предметах и в то же время служили книгами, раскрывающими историю всего божественного домостроительства о спасении человека и равно понятными как для развитого, так и неразвитого народа. Если обратить внимание на наш народ, особенно простой, в то время, когда он находится во храме, то нельзя не заметить, что здесь более всего занимают его внимание стоящие перед ним иконы. Его взор постоянно устремлен на иконостас; он постоянно переходит взором своим от одного изображения, на нем находящегося, к другому и как бы ищет от изображенных ликов ответа на свои задушевные чувствования. Очевидно, что взгляд народа на иконы согласен с тою целью, с какою Церковь установила обычай повсеместно ставить иконостасы в храмах, т. е. и народ смотрит на них, как на развернутую книгу. Но как всякая книга для неподготовленного к чтению и разумению ее требует руководителя, или наставника: так точно и эта книга – св. иконостас должна иметь при себе толкователя, который раскрыл бы народу все богатое ее содержание. Таким толкователем и должен быть для народа пастырь Церкви. Вот неисчерпаемый для него источник тем пастырских наставлений, или проповедей, для сказывания с церковной кафедры, – таких тем, к усвоению которых вполне подготовлено общее внимание народа и которые, будучи привязаны к наглядным изображениям, не покажутся чуждыми и несродными народу, а прямо будут отвечать на запросы его души. Следовательно, проповедь пастыря вполне будет интересною для слушателей. Здесь не потребуется уже таких усилий, какие часто страшат проповедника при выборе тем, пригодных для церковной проповеди к простому народу. Он может явиться здесь без всяких искусственных приступов прямо толкователем, что уже начертано на скрижалях иконостаса, и по поводу того или другого изображения раскрыть в народе понятие о какой-нибудь догматической или нравственной истине. Если на наш простой народ и не совсем образованные толкователи религиозных изображений действуют с большой силой и исторгают из него своими рассказами вздохи и слезы, то какого могущественного действия можно ожидать в этом отношении от слова, сказанного образованным пастырем? Указывая народу на иконостас, он может сообщить ему весь план божественного домостроительства о спасении человека. Ибо здесь представляются и патриархи, чающие пришествия обетованного Избавителя, и пророки, возвещающие в гаданиях Его пришествие, и Предтеча, предваряющий Его явление в мир. Здесь Богоматерь и Сам Спаситель наш Господь Иисус Христос; здесь ангелы, служащие делу спасения, апостолы-благовестники Христовы и святые-подражатели Его жизни.

Каждая икона, находящаяся на иконостасе, и в отдельности взятая, может служить обильным источником нравоучительных наставлений для народа. Возьмем, например, икону Богоматери, к которой народ выражает особенное свое благоговение и которую чествует лобызанием и возжением свечей. Как много может сказать проповедник о благочестивом детстве Богоматери, о ее смирении, стяжавшем ей великую славу, о ее всегдашней помощи всем скорбящим! Даже одно разъяснение в сознании народа понятий о лице Богоматери весьма полезно было бы для него. Пастырям Церкви, наверно, не безызвестно, что народ наш, при всем благоговении к Богоматери, имеет о лице ее смутные представления. Народ наш с больши́м усердием чтит иконы казанскую, тихвинскую, смоленскую и т. п.; но он не знает значения этих разнообразных названий изображения одного и того же лица Богоматери. Почему же пастырю Церкви вопрос об этом не сделать темою для своей проповеди, особенно, если в иконостасе есть список с какой-либо прославленной иконы Богоматери? Явление каждой иконы сопровождалось многочисленными чудесами. История этих явлений, если основательно изучена будет пастырем, всегда даст много поучительного материала для проповеди с церковной кафедры. Так, икона Богоматери может служить обильным источником проповедания для народа. Тоже можно сказать об иконе Предтечи, св. Николая Чудотворца и всякой другой, находящейся в иконостасе, не говоря уже об иконе Самого Спасителя. Пастырские наставления, привязанные к иконам иконостаса, заключая в себе предмет интересный для народа, могут крепко удерживаться в его памяти, потому что каждый раз, при взгляде на иконостас, народ будет возобновлять в своей памяти то, что он слышал от своего пастыря.

(«Соборяне». Русский Вестник. 1872 г. кн. 4–7).

Прежде чем приступим к анализу самого содержания рассказа «Соборяне», считаем нужным оговориться. С одной стороны, нужно иметь в виду, что «Старогородская хроника» рисует «старомодных героев», описывает жизнь духовенства не нынешнего, а прежнего, начиная с 30-х до 60-х годов. Поэтому тяжелые сцены, резкие и желчные суждения, встречаемые в рассказе, читатель может ослаблять светлым сознанием, что времена подобных тяжелых сцен для духовенства уже прошли и многое, если не все, ни в каком случае не может относиться к современному положению духовенства. С другой стороны, следует помнить, что мы имеем здесь дело не с историей, а с литературным рассказом, а в таком рассказе, как в повести или романе, лица и события представляются только возможные и правдоподобные, которые в действительности могли и не существовать в таком виде, в каком они представляются.

Главная роль в «Соборянах» принадлежит безусловно светлой, почтенной личности отца Савелия Туберозова, соборного протоиерея в одном уездном городе. Отец Савелий, по описанию автора, уже пережил за шестой десяток лет жизни, высок ростом и тучен, но еще очень бодр и подвижен; при первом взгляде на него видно, что он сохранил весь пыл сердца и всю энергию молодости. Он отлично красив; глаза его коричневые, большие смелые и ясные. «Они всю жизнь свою не теряли способности освещаться присутствием разума; в них же близкие люди видали и блеск радостного восторга и туманы скорби и слезы умиления; в них же сверкал порою и огонь негодования, и они бросали искры гнева, – гнева не суетного, не сварливого, не мелкого, а гнева большого человека. В эти глаза глядела прямая и честная душа отца Савелия, которую он, в своем христианском уповании, верил быть бессмертной». Жизнь этого не дюжинного, а «большого» человека рисуется автором, во всей яркости светлых и художественных красок, в дневнике отца Савелия, составляющем одну из самых лучших частей рассказа «Соборяне». Дневник этот, начинаясь 1831-м годом, выставляет в довольно последовательном виде ряд задач, вызывавших в данное время деятельность духовенства, а действия самого о. Туберозова, его успехи и неудачи показывают, как само духовенство относилось к этим задачам, и многое ли оно могло сделать при тогдашних условиях.

Окончив семинарский курс в числе лучших воспитанников, Савелий Туберозов отказался от назначения в академию и в 1831 году был рукоположен во священника. Приняв высокий сан с верою и надеждою не всуе трудиться на открывшемся ему поприще, молодой священник несет к своей пастве горячее стремление послужить ее духовной пользе. Его назначают в Стар-Город. Уму и энергии молодого пастыря представляется, кроме обычных обязанностей, и особое, специальное дело: в Стар-Городе силен раскол, и Туберозову приказано «противодействовать ему всячески». Но противодействие расколу в прежние времена было дело не легкое, и Туберозов скоро испытал это. Серьезное противодействие расколу встречало несочувствие и в духовенстве, и в местных светских властях, потворствовавших расколу по известным расчетам. «Расколу не могу оказывать противодействия ни малым чем, – писал Туберозов в дневнике своем, – ибо всеми связан, и причтом своим полуголодным, и исправником дуже сытым». «Получил замечание о бездеятельности, усматриваемой в недоставлении мною обильных доносов, оправдывался, что в расколе делается только то, что давно уже всем известно, про что и писать нечего, а при сем добавил в сем рапорте, что́ наиглавнее всего, что церковное духовенство находится в крайней бедности, и оного для по человеческой слабости не противодейственно подкупам и даже само немало потворствует расколу, как и другие прочие оберегатели православия, приемля даяния раскольников. Заключил, что не с иного чего надо бы начать, к исправлению скорбей церкви, как с изъятия самого духовенства из-под тяжкой зависимости». За эти разсуждения Туберозов получил вторично выговор и замечание, и назван «Хамом непочтительным, открывающим наготу отца». Туберозов, не желая унижаться пред раскольниками, не хотел ходить к ним с крестом в Пасху и Рождество Христово, и причту своему выдавал даже свои собственные деньги, чтобы он не жаловался на сокращение своих доходов от нехождения по домам раскольников. Но это объяснено было в смысле нерадения его об обращении раскольников, на Туберозова начались доносы и от исправника, и от причта, и вследствие неоднократных внушений и выговоров, он принужден был ходить по раскольникам для сбора у ворот их денег. «Ходил по всем раскольникам, писал Туберозов, и брал у ворот сребреники. Противиться мне не время, однако минутами горестно сие чувствовал; но делал ради того, дабы не перерядить попадью в дьячихи, ибо, после бывшего со мною, и сие возможно». Туберозов изучал раскол, и для вразумления раскольников думал устроить с ними собеседования. Это, однако, ему не было дозволено; а когда через несколько лет он открыл-было эти собеседования без разрешения начальства, то, по доносу городничего, получил замечание за «такое усердствование». По делу об этих собеседованиях секретарь консистории даже остроумно заметил Туберозову в частном письме к нему, что «если скука одолевает, то чтобы к ним проехался»... Действия светских властей в отношении к расколу были одинаково вредны для целей православия как в том случае, если эти власти прикрывали раскол и потворствовали ему, так и в том, если они, по обстоятельствам, действовали против раскола с ревностью не по разуму. О. Туберозов в своем дневнике отмечает такой факт. «9-го мая происходило разрушение староверческой часовни; зрелище было страшное, непристойное и поистине возмутительное; а к сему же еще, как на зло, железный крест с купольного фонаря сорвался и повис на цепях, а будучи остервенело побуждаем баграми разорителей к падению, упал внезапно и проломил пожарному солдату из жидов голову, отчего тот здесь же и умер. Ох, как мне было тяжко все это видеть: Господи! да право хоть бы жидов не посылали что ли кресты рвать. Вечером над разоренной молельной собрался народ и их, и наш церковный, и все вместе много и горестью плакали и наконец того начали даже искать объятий и унии. Были большие со стороны начальства ошибки. Пред полунощью прошел слух, что народ вынес на камень лампаду и начал молиться над разбитой молельной. Все мы собрались и видим, точно, идет моление, и лампада горит в руках у старца и не потухает. Городничий велел тихо подвести пожарные трубы и из них народ окачивать. Было сие весьма необдуманно и скажу даже глупо, ибо народ зажег свечи и пошел по домам, поспевая «мучителя фараона» и крича: «Господь поборает вере мучимой, и ветер свечей не гасит»; другие кивали на меня и вопили: «Подай нам нашу Пречистую Богородицу и поклоняйся своей простоволосой в немецком платье». Я только указал городничему, сколь неосторожно было сие его распоряжение о разорении и срывании крестов; но ему что? – ему лишь бы у немца-губернатора выслужиться».

Другой более общей обязанностью духовенства была проповедь. В прежние годы и это дело было обставлено излишне строгими правилами, нередко стеснявшими свободу живого церковного слова. В «Соборянах» эта мысль выражается в следующем факте. Отец Туберозов, получивший уже значительный авторитет в городе, однажды в праздник Преображения говорил проповедь о необходимости всегдашнего себя преображения, чтобы иметь силу во всех борьбах коваться, как металл, а не плющиться, как глина. В проповеди он увлекся импровизацией и в одушевленной речи указал на одного бывшего в церкви честного и трудолюбивого человека, призревшего, несмотря на свою бедность, одного бесприютного сироту. Проповедник с силой говорил о том, как сладко согревать беззащитное тело детей и насаждать в души их семена добра, и с живым чувством восхвалял дело этого «сирых питателя». Протопоп плакал и сам, плакали и слушатели, и когда он, по окончании литургии, благословлял своих прихожан, на его руку пала не одна благодарная слеза умиления. Живое слово Туберозова понравилось, однако же, не всем его слушателям; некоторые из городской аристократии обиделись, что проповедник указал в образец не их, а какого-то бедняка. Последовал донос; протопопа вызвали в губернию для объяснения; в ожидании этих объяснений он просидел тридцать шесть дней «на ухе без рыбы», а потом ему приказали все, что пожелает сказать народу, предварительно присылать на цензуру некоему «скорбноглавому» отцу Троадию. Этим распоряжением положен был конец живому и сильному проповедничеству о. Туберозова. «Этого никогда не будет, – писал Туберозов в своем дневнике после такого распоряжения, – и за то я буду нем, как рыба. Прости, Вседержитель, мою гордыню; но я не могу с холодностью совершать дело проповеди. Я ощущаю порой нечто на меня сходящее, когда любимый дар мой ищет действия; мною овладевает тогда некое, позволю себе сказать, священное беспокойство; душа трепещет и горит, и слово падает из уст, как уголь горящий. Нет; тогда в душе моей есть свой закон цензуры!.. А они требуют, чтоб я вместо живой речи, направляемой от души к душе делал риторические упражнения. Нет лучше сомкнитесь вы мои нельстивые уста, и смолкни ты мое бесхитростное слово, но я из-под неволи не проповедник».

Отец Савелий глубоко понимает и принимает к сердцу жалкое положение духовенства и при случае старается помочь ему, насколько это в его силах. «Был по делам в губернии, пишет он, и, представляясь владыке, лично ему докладывал о бедности причтов. Владыка очень о сем соболезновал; но заметил, что и сам Господь наш не имел, где главы восклонить, а к сему учить не уставал. Советовал мне, дабы рекомендовать духовным читать книгу О подражании Христу. На сие ничего его преосвященству не возражал, да и вотще было бы возражать, потому, как и книги той духовному нищенству нашему достать негде». По поручению другого владыки Туберозов писал записку «О положении православного духовенства и о средствах как оное возвысить для пользы церкви и государства». С увлечением работал отец Савелий над этим близким ему вопросом. «Пишу мою записку, – говорит он, – с радостью и любовью такою, что и сказать не умею. Никогда еще не помню себя столь счастливым и торжествующим, столь добрым и столь силы и разумения преисполненным». Автор одушевлен был надеждою на практические следствия своего труда. Но проходили годы, а о записке отца Савелия не было ни слуху, ни духу.

Отец Туберозов болеет сердцем и за народ, подвергавшийся разным угнетениям во время крепостного права, и не опускает случая замолвить за этот народ доброе слово пред властями. Так, пользуясь проездом губернатора, он жалуется ему на то, это помещики обременяют крестьян работами в воскресные дни и даже в двунадесятые праздники, и что от этого бедность народная еще более усиливается. Подобные ходатайства, при всей их справедливости, однако же мало уважались в старые годы. Губернатор отвечал о. Туберозову грубостью и кощунством; тот, по обыкновению, не смолчал, и дело кончилось тем, что отец Савелий был отставлен от благочиния.

Ратуя за народ, отец Савелий одушевлен и самым высоким патриотизмом. В этом отношении он является типичным представителем духовенства, как сословия, всегда наиболее сохранявшего и поддерживавшего святую любовь к отечеству, как силы, наиболее служившей опорой государственного порядка. Честное и разумное патриотическое чувство отца Савелия возмущается всяким антигосударственным брожением, и он со всею смелостью, не страшась нажить себе врагов, всеми средствам противодействует зловредным политическим тенденциям. В городе, где жил отец Савелий, было сослано несколько поляков. В 1848 и 1849 годах они стали действовать очень нагло в пропаганде своих антирусских утопий, издевались над известиями наших газет об успехах русского оружия в Венгрии и позволяли себе иногда возмутительные для русского чувства демонстрации. Так «на панихиде за воинов на брани убиенных, – рассказывает о. Туберозов, – они подняли столь непристойный хохот, что отец протоиерей послал причетника попросить их о спокойном стоянии или о выходе из церкви, после чего они, улыбаясь, из храма вышли. Но когда мы с причтом, окончив служение, проходили мимо одной бакалейной лавки, то один из поляков вышел со стаканом вина и, подражая голосом диакону, возгласил: «много ли это!» Я понял, – продолжает отец Савелий, – что это посмеяние над многолетием, донес и все описал, и сего не срамлюсь, и за доносчика себя не почитаю, ибо я русский и деликатность с таковыми людьми должен считать за неуместное». Этот донос на поляков имел следствием то, что их перевели на жительство в губернский город; но больше пострадал сам ревнитель за Русь православную, чем ее враги. Туберозов нажил себе врагов в местных друзьях поляков и кроме того его вызвали в губернский город, и вот что последовало с ним: «был руган и срамлен всячески, и только что не бит остался за свое донесение. Не ведаю, со чьих-то речей сам-то наш прямо накинулся на меня, что «ты дескать уж надоел своим сутяжничеством; не на добро тебя и грамоте выучили чтобы ты не в свое дело мешался, ябедничал, да сутяжничал. Сердцеведец мой! Когда же это я ябеды пускал и с кем сутяжничал? Но ничего я отвечать не мог, потому что каждое движение губ моих встречало грозное «молчи!» Избыхся всех лишних, и се, возвратясь, сижу, как крапивой выпоротая наседка и твержу себе то слово «молчи» и вижу, что слово сие разумно»...

В конце 50-х годов у нас начали по местам заводиться общества трезвости. Добрые начинания духовенства по этому предмету вскоре, однако, как известно, встретили препятствия, и общества трезвости большей частью просуществовали недолго. И это обстоятельство занесено в наш рассказ. Туберозов, не смея проповедовать против пьянства без цензуры, вздумал устроить общество трезвости, как выражается он, «интригою»; по его стараниям составилось общество, написан проект и послан на утверждение. Но и это дело кончилось полнейшей неудачей. «В день святых и небесных сил воеводы и архистратига Михаила, говорит Туберозов, прислан мне пребольшущий нос, дабы не только об учреждении общества трезвости не злоумышлял, но и проповедовать о сем не смел, имея в виду и сие и оное, и всякое, и овакое, опричь единой пользы человеческой»...

«Постоянные неудачи, встречаемые о. Туберозовым во всех его самых законных стремлениях и действиях, не могли не производить подавляющего влияния на энергию и весь образ жизни почтенного протопопа. Его сильная и вместе изящная натура не поддавалась каким-либо низким и порочным наклонностям; но тем не менее неудачи вели за собою скуку, некоторую апатию и развлечения, хотя и невинные, но такие, которых Туберозов не допустил бы при иных обстоятельствах. Он тосковал без дела и даже плакал, завел органчик и учил чижа петь под орган, обзавелся шашками, полюбил преферансовую игру, стал курить. «Совсем не узнаю себя, – писал он. Житие мое странное, зане житие мое стало сытое и привольное. Ко всему стал иначе относиться. Укатали сивку крутые горки, и против рожна прать более неохота. Сколько горяч был некогда ко всему трогающему, столь ныне ко всему отношусь равнодушно. Душа как бы какою корою обрастает». Его стали занимать мелочи; наприм. он обижается, что ему и другому младшему священнику о. Захарии и даже дьякону Ахилле подарены одинаковые трости и хочет положить на них отличия. И сам он чувствует всю мелочность этого честолюбия и, казня себя за это, пишет: «Боже мой! на то ли я был некогда годен, чтобы за тросточку обижаться или, что еще хуже, ухитряться об ее отличии? Нет, не такой я был; не пустяки подобные меня влекли, а занят я был мыслью высокою, чтобы усовершенствовав себя в земной юдоли, увидеть невечерний свет и возвратить с процентами врученный мне от Господа талант».

2) Руководство к преподаванию закона Божия. Для сельских народных школ, детских приютов, приходских училищ и элементарных занятий с детьми дома. Священника Иоанна Ветвеницкого. С.-Петербург. 1872²⁵⁴.

Едва ли какой предмет из программы курса сельских народных школ так нуждается в подробном и обстоятельном, систематическом руководстве к преподаванию, как закон Божий. На преподавание его смотрят обыкновенно не совсем правильно, находя это дело бесспорно серьезным и важным, но легким, не требующим особенного знания и умения. Так смотрят на дело, сколько известно, люди даже близко стоящие к этому занятию, т. е. преподаватели других предметов школьного курса. Из них многие, указывая на трудность преподавания их (т. е. светских) предметов, считают легким делом преподавание закона Божия. Не так ли смотрят на преподавание закона Божия и духовная наша журналистика, мало интересующаяся этим предметом и не предлагающая руководящих статей? Сколько известно, только в «Руководстве для сельских пастырей» за прежние годы был возбужден этот вопрос – были там и примерные уроки по закону Божию и дидактические советы о преподавании его, и в настоящем году продолжаются уроки преподавания закона Божия малолетним детям. Но один в поле не воин. А предмет настолько серьезен, что если уже не руководить малоопытных преподавателей в успешном ведении дела, то по крайней мере, бесспорно полезно и необходимо напоминать им почаще о тех вопросах, предварительное уяснение которых необходимо для принимающих на себя труд преподавания предметов религиозного образования в элементарной школе, напоминать им о той высокой, святой задаче, какая лежит на педагоге-законоучителе, преследующем три цели: нравственно-воспитательную, чисто-религиозную и, так сказать, образовательно-педагогическую. Выше названное сочинение тем и дорого для нас, что автор его понял живую, настоятельную потребность в таком руководстве к преподаванию закона Божия, которое бы, указав теоретическую сторону дела, определив с точностью постановку его в начальной школе, вместе с тем предложило и примерные уроки своего, опытом проверенного, плана. Приветствуем этот почтенный труд и останавливаемся на нем, в виду в нем заключающегося живого интереса для нас пастырей-преподавателей закона Божия, несколько дольше, чтобы разобрать книгу о. Ветвеницкого обстоятельно, насколько это возможно и нужно в «Руководстве для сельских пастырей».

Автор разбираемой книги намерен составить и издать полный курс «Руководства для элементарных занятий с детьми по «закону Божию». Рассматриваемая нами книга содержит в себе два первые выпуска этого руководства: 1) теоретическое введение для преподавателя и 2) ряд практических уроков за первый год обучения детей в школе.

В первом выпуске автор излагает свой взгляд на положение закона Божия в ряду других предметов преподавания элементарной школы; подробно говорит об объеме религиозно-нравственного образования в народной школе или о том, в какой мере доступно ее питомцам изучение религии; разбирает общеупотребительное руководство по закону Божию – «Начатки Христианского учения» и указывает общую постановку метода для преподавания в народной школе двух важнейших предметов религиозного образования – св. истории и катихизиса; излагает метод религиозного образования в народных школах, или тот путь, по которому должен следовать преподаватель для достижения предположенных целей религиозного образования, и предлагает наконец программу для преподавания закона Божия в элементарных народных школах.

Сколько нам известно, наша литература доселе еще не давала нам такого подробного, обстоятельного, дельного, строго обдуманного рассуждения о преподавании закона Божия, какое представляет первый выпуск труда о. Ветвеницкого. Один перечень предметов, входящих в состав его, уже говорит о серьезности и важности начатого им дела.

Автор достаточно уясняет теоретические вопросы, предварительное понятие которых необходимо для всякого принимающего на себя труд преподавания предметов религиозного образования в элементарной школе, именно о значении, цели, положении закона Божия среди других предметов школьного курса. Основательно и ясно доказывает, что «религия, в силу своего нравственно-воспитательного значения, не только по праву должна иметь место в элементарной народной школе, как предмет преподавания, но по своему глубокому значению в этом отношении становится основой школы, сообщает ей истинное направление, является руководительницей ее питомцев к преуспеянию как нравственному, так и умственному»; обстоятельно раскрывает ту мысль, что «специальная цель преподавания закона Божия в школе народной, есть цель наставления питомцев ее в положительных истинах христианской религии, и что цель эта осуществляется путем постепенного развития религиозного чувства питомцев школы и удовлетворения его стремлений сообщением религиозных познаний; наконец он касается значения религиозного образования со стороны учебной, педагогически-образовательной; то есть по отношению к самому предмету более с внешней стороны, насколько он может служить средством школьного, умственного развития. Мысли, высказываемые автором, по поводу этих вопросов, не представляют чего-либо нового, оригинального; но изложением своим автор придает им тон и характер новизны, как будто в первый раз читаешь их, как будто проливают они новый свет на дело религиозного воспитания и обучения детей и серьезно вдумываешься в это дело. А глубокое, искреннее сочувствие, с каким автор относится к своему предмету, пробуждает и в читателе такое же сочувствие к этому предмету. Это большое достоинство труда.

Уяснив значение, цель и положение предметов религиозного образования в народной школе, автор останавливает внимание читателя на вопросе об объеме религиозно-нравственного образования в ней. Сделав краткий обзор общего состава богословских наук, верно в коротких словах определив объем религиозных знаний, которые желательно видеть в каждом образованном христианине, он объем и содержание религиозного образования собственно для народных школ определяет сколько общими целями получаемого в них образования, столько же и теми отношениями к Церкви, в которых стоят дети, поступая в эти школы и обучаясь в них. Религиозное образование в народной школе, по совершенно справедливому замечанию автора, должно иметь характер более нравственно-религиозного воспитания, чем научного изучения религии. Частнее, объем и содержание этого образования автор определяет несколько иначе, как определялись они доселе. К молитвам, священной истории, катихизису, изъяснению богослужения православной Церкви, обыкновенно входящих в состав так называемого закона Божия, он присоединяет Чтение Библии с целью ознакомить детей, хотя и в самых общих чертах, с источником их веры – словом Божиим, открыть и указать им этот каждому доступный источник жизни, это сокровище, из которого каждый должен брать все, что может питать его духовную жизнь, укрепить его в слабости, помогать ему в нужде. Только, к сожалению, автор не объяснил, как понимать предлагаемое им Чтение Библии – как особый предмет для религиозных занятий, или же как источник, из которого берется содержание того или другого предмета, и которым, следовательно, нужно пользоваться при всяком удобном случае. В определениях задачи, характера и значения изучения того или другого предмета религиозного образования детей, автор проводит новые мысли, например, во взгляде на преподавание священной истории и катихизиса. По словам автора, с которыми нельзя не согласиться, когда изложение священной истории совершается так, что слушатели в каждом рассказе познают свое собственное сердце, в каждом рассказе видят откровение Божественной благости; то история оживает и дитя вновь в самом себе переживает ее факты: так как во внутреннем своем содержании св. история представляет нам, с одной стороны, развитие человеческого сердца, с другой – действия Божественной благодати, в постепенности, с какой проявлялась она с той минуты, когда Триединый Бог создал небо и землю, и до той, в которую благодать Духа Святого осенила апостолов на проповедь о их Господе и Учителе. Относительно катихизиса или изложения веры и нравственности православной христианской Церкви, автор делает такое замечание: «Истины, в нем излагаемые, так неразрывно и тесно связаны со священной историей, понимаемой в изложенном смысле, как неразрывно и внутренне связана мысль с ее выражением. Истины вероучения приняты человеком не вдруг, а по частям, исторически, и многие даже суть не что иное, как отвлеченно выраженные исторические факты. Истины правоучения, предлагаясь, как и первые, человечеству исторически, находят свое оправдание и доказательство возможности их применения к жизни христианина в пример Спасителя, апостолов и других священно-исторических деятелей, осуществивших самой жизнью начала христианской нравственности и давших нам пример: «да последуем стопам их». Все сие, сближая этот предмет со священной историей, в то же время не заслоняет и его собственного значения, как краткого и отчетливого изложения основных истин веры и нравственности христианской». Касательно порядка, в каком должны следовать предметы закона Божия, при их изложении автор делает следующее замечание: «Предметы религиозно-нравственного образования в народной школе, при изложении, конечно, не должны иметь той раздельности, в которой они нами исчислены. Они должны составить одно живое целое, чтобы они взаимно подкрепляли друг друга, чтобы один другим объяснялся, оживлялся, восполнялся. Основу и начало в них составляют молитвы и священная история. Первые приготовляют к правильному усвоению последней; в области последней сходятся все остальные предметы: так что все названные предметы замыкаются в одно стройное целое, и уроки по предмету религии принимают характер непосредственного приготовления к достойному и разумному участию в общей церковной жизни».

Переходя к разбору общеупотребительного метода и руководства по закону Божию в начальных школах, автор вступает на практическую почву и критически относится к делу, занятый общею постановкою метода для преподавания в народной школе двух важнейших предметов религиозного образования – священной истории и катихизиса. Признавая, и совершенно справедливо, за «Начатками христианского учения» неотъемлемые достоинства: строгую логичность в изложении священной истории и в выборе таких только событий, которые могут показать развитие в человечестве чаяния Спасителя грядущего и утвердить веру в Спасителя пришедшего, нравственную мысль, проникающую все рассказы, полноту содержания, обнимающую всю область веры и нравственности христианской, при необыкновенной краткости изложения, автор в то же время находит нужным сделать несколько замечаний о подготовке питомцев школы, требуемой для успешного изучения религии по этому учебнику и, оставляя неприкосновенным содержание учебника, в силу собственного опыта решается изменить метод преподавания по нему и самый порядок прохождения в школе его частей. Последний пункт, именно новая метода преподавания при старом учебнике, особенно интересен для нас. Не входя в подробности объяснений автора по этому предмету, коротко заметим, что он предлагает метод совместного преподавания священной истории и катихизиса, находя ее более практичною, чем прежняя метода, и оправдывая ее теоретически, то есть самыми отношениями этих двух предметов, близкою связью положительной части религии с историей религии. Дело это доказано и разъяснено автором хорошо и основательно. С целью до конца отстоять пригодность предлагаемой методы автор основательно опровергает довольно серьезное, с педагогической точки зрения, следующее возражение: «кто поручится, что суть дела – вероучение – при совместной методе преподавания не будет вовсе подавлено внесенным в него историческим элементом, как более легким и занимательным делом для детей?»

Критически разобравши существующий метод обучения закону Божию и указавши возможную, более разумную и практическую постановку, его, автор определяет задачу преподавания закона Божия по новому плану, которая, по его мысли, слагается из трех частей: 1) предварительное подготовление детей к ознакомлению с религиею путем изучения молитв и первоначальными беседами законоучителя о предметах веры и нравственности; 2) религия во внутреннем ее содержании – вероучение, правоучение и история и 3) религия во внешнем своем вероучении – церковность, обряды, богослужение. При этом автор определяет в общих чертах порядок преподавания закона Божия в народной школе. Делит он все на три курса по возрастам детей. Занятия детей в народной школе в первом возрасте он ограничивает изучением и уяснением общеупотребительных молитв православной Церкви, беседами законоучителя о предметах веры и нравственности, соприкасающихся с содержанием изучаемых молитв, наглядным ознакомлением с церковностью или внешнею стороною общественного богослужения, а отчасти кратко с значением его главнейших форм и, наконец, изучением некоторых евангельских правил христианской нравственности. Годовой курс второго возраста ограничивается у автора следующими предметами: 1) учение веры православной через разъяснение символа веры; 2) учение христианской нравственности через разъяснение заповедей и 3) в связи с изъяснением истин веры и нравственности дети знакомятся с прошедшим святой церкви, со священною историею как ветхого, так и нового завета. В третьем возрасте законоучитель продолжает начатое в первом классе ознакомление детей с богослужением; причем им подробно могут быть указаны времена общественной молитвы, священные службы и их общее содержание, дано понятие о церковных частных молитвословиях и их важнейших формах.

Таков в общих чертах порядок преподавания Закона Божия в народной школе. Ничего не можем возразить против такого распределения предметов, входящих в состав Закона Божия, – оно разумно, последовательно и имеет свои педагогические основания. Путем изучения молитв и беседами законоучителя о предметах веры, соприкасающихся с содержанием этих молитв, полагается твердая основа религиозно-нравственного развития детей, которые вводятся, так сказать, в область общих религиозных понятий; ознакомление детей с внешнею стороною религии вполне разумное и сообразное с их возрастом и развитием – удовлетворяет их детскому вниманию, живо возбуждаемому тем, что постоянно пред их глазами; изложение нравственных уроков из св. Евангелия – с одной стороны послужит средством к достижению нравственной цели преподавания Закона Божия, а с другой – продолжит ознакомление детей с богослужением, уясняя им содержание важнейших евангельских чтений, составляющих видную часть православного богослужения.

Здесь возможно одно только возражение, именно не странно ли уяснять важнейшие предметы внешней, обрядовой стороны религии прежде основательного ознакомления со священною историей, вероучением и нравственностью? Нет; и автор удовлетворительно разрешает это возражение, полагая в основании своего плана ту верную мысль, что как народная школа есть учреждение нравственно-воспитательное, так и Церковь имеет нравственно-воспитательные цели, одним из средств, к достижению которых, в отношении к массе малообразованных членов служит именно внешняя сторона религии – богослужение, обряды церкви, воспитательно влияющие на детей, образно представляя им предметы веры, возбуждая их религиозное чувство, направляя их дремлющую мысль так, чтобы она возносилась от земного к небесному. Значит, предлагая знакомить детей с обрядовой стороной религии прежде священной истории и вероучения с нравственностью, автор удовлетворяет одному из важнейших требований педагогики относительно начального обучения детей – именно наглядности. И тем более прав автор в такой постановке дела, что предлагает способ ознакомления детей с церковностью легкий, полезный и занимательный, советуя сначала по методу наглядного обучения показывать детям предметы в церкви, а потом просто и понятно рассказывать им, зачем такая-то вещь находится в храме, каково ее значение и употребление. Сведения эти заставят детей полюбить церковь и богослужение, а это не может не отозваться благотворно на их религиозном развитии и нравственном направлении. Но продолжим указание тех педагогических оснований, по которым сделано автором такое, а не другое распределение предметов религии. После того, как в первом классе разумным изучением молитв и беседами законоучителя положено в юных сердцах детей прочное основание религиозно-нравственного воспитания, естественно приступить к систематическому изложению учения веры и нравственности христианской совместно с рассказами из св. истории, так как дети уже достаточно подготовлены к правильному пониманию и усвоению уроков, достаточно развиты умственно, по крайней мере не безграмотны и знают первые и основные истины веры и нравственности. В этом случае соблюдается в религиозном образовании детей постепенность, – а это весьма важное условие в правильном развитии человека.

Определение автором самого характера преподавания закона Божия и указание способов возможно точнее и плодотворнее напечатлеть истины религии в сердцах слушателей заслуживают внимания по своей верности, практичности и целесообразности. «Уроки законоучителя во всех классах народной школы должны иметь простой, живой, собеседовательный характер. Ничто не может больше мешать, больше вредить достижению предположенных целей народного религиозного образования, как то, если уроки примут характер сухого, машинального, хотя бы и систематического, изучения религии. Законоучитель должен постоянно иметь в виду предположенные чисто практические цели преподавания религии в народной школе, должен понимать, что здесь религия не есть только предмет теоретического изучения, а что истины ее должны быть усвоены питомцами в простоте их верующих сердец, усвоены настолько живо и плодотворно, чтобы потом могли быть проведены ими в самую жизнь. Цель законоучителя одухотворить сердца питомцев идеями любви, добра и правды, проникнуть их этими идеями так, чтобы знание истин религии было не предметом ума, а живым убеждением, предметом сердца и воли». Но придавая такое значение устным беседам законоучителя, автор отнюдь не думает ограничить ими все дело преподавания, не думает обойтись без учебника. Напротив, такой взгляд на дело он называет детски идеальным взглядом. «В предмете этом есть своя положительная сторона, требующая прямого, нередко буквального изучения, где представляется для памяти учащихся довольно работы, и учебник, стало быть, является окончательно необходимым». С этим нельзя не согласиться; требование, чтобы дети прежде выслушали устную беседу законоучителя, а потом выучили урок по учебнику, строго педагогическое, и при преподавании закона Божия более, чем при изучении других предметов, обязательно. Далее автор касается вопросов относительно способа изложения уроков и объяснения их, рекомендуя катехизацию и советуя останавливаться по преимуществу на практической стороне предмета, относительно самого лица законоучителя и его образа действий в виду образуемых им детей в школе ли, или вне ее, вменяя ему в необходимость прежде всего на себе самом показать действительность, значение и благотворность усвоения тех начал, которые он проводит в воспитываемом юношестве, и относительно того средства к достижению целей религиозного образования, которым располагает законоучитель, как священник и духовный отец своих питомцев. По совершенно верному замечанию автора, «правильное употребление одного этого средства может сильно содействовать» тому, чтобы извлечь массу нашего простонародья из грубого религиозного невежества. Каким же могущественным подспорьем нравственно-религиозному развитию народа явится оно в руках опытного священника-законоучителя, когда будет последовательным продолжением его бесед, начатых в школе и перенесенных за пределы его влияния, как учителя, за порог школы, в самую жизнь».

Наконец, автор предлагает и программу, какую предполагает он для преподавания закона Божия в элементарных народных школах. Выше указанное нами распределение предметов религиозного образования по плану О. Ветвеницкого освобождает нас от необходимости подробно говорить здесь о программе, так как сущность дела там указана. В настоящем случае заметим только, что программа, как и план, целесообразна, обдуманна и на деле удобоприложима. Указывать особые достоинства ее значило бы целиком переписать ее всю. В ней помечены все существенные, главные пункты в строгой логической связи и последовательности. А для выполнения ее указаны и учебники, какие только есть у нас.

Вообще теоретическая постановка дела преподавания закона Божия, предлагаемая о. Ветвеницким, вполне серьезна, основательна; дай Бог, чтобы побольше нашлось исполнителей его программы, которые бы, вникнув в смысл предлагаемых им советов, рассуждений, следуя предлагаемому им методу, успешно достигали целей религиозного образования детей! Теперь посмотрим, какова практическая сторона дела, насколько удобоприменимы в народной школе уроки, какие для детей первого возраста предлагает он во втором выпуске своего труда.

Свящ. И. Э-ский

1

О продолжении издания духовного журнала «ПРАВОСЛАВНЫЙ СОБЕСЕДНИК» в 1873 году.

Православный собеседник, издаваемый при казанской духовной академии, по распоряжению св. Синода, с 1855 года, и выходивший в первые три года (1855, 1856, 1857) повременно в четырех книжках, а с 1858 года выходящий ежемесячно по двенадцати книжек в год, в следующем 1873 году будет издаваться по прежней программе, в том же строго-православном духе и в том же ученом направлении, как издавался доселе, с 1-го января, ежемесячно, книжками от 10 до 12 печатных листов в каждой.

В нем будут помещаемы:

1) Деяния (акты) вселенских соборов, в русском переводе, в полном их составе (VII вс. собор).

2) Толкования блаж. Феофилакта, архиепископа болгарского, на послания ап. Павла, в русском переводе.

3) Памятники древнерусской духовной письменности.

Примечание. Каждое из этих трех изданий, по окончании, составит особую книгу, с особыми – заглавным листом, счетом страниц и оглавлением.

4) Оригинальные статьи догматического, нравственного, истолковательного, церковно-исторического содержания и другие, более или менее подходящие к утвержденной прежде св. Синодом программе Православного Собеседника.

Примечание. Из этих оригинальных статей, по окончании года, составится три тома Православного Собеседника, с особыми – заглавными листами, счетом страниц и оглавлениями.

5) Протоколы совета Казанской духовной академии (с особым счетом страниц).

6) Магистерские диссертации (тоже с особым счетом страниц).

Цена за полное годовое издание Православного Собеседника на 1873 год остается прежней: с доставкой на дом по г. Казани и с пересылкой во все места Империи – семь рублей серебром.

Подписка принимается в Казани в редакции Православного Собеседника при духовной академии.

Примеч. Отдельные книжки Православного Собеседника могут быть приобретаемы желающими: 1855, 1856 и 1857 годов по 1 рублю, а всех прочих годов по 60 коп. за каждую книжку и с пересылкой.

Известия по Казанской епархии

С 1867 года при «Православном Собеседнике» издается отдельное прибавление под заглавием «Известия по казанской епархии», которые будут выходить и в 1873 году, два раза в месяц, номерами, по 2 печатных листа в каждом, убористого шрифта.

Цена «Известий» для мест и лиц других епархий и других ведомств: а) отдельно от «Православного Собеседника» четыре рубля, б) а для выписывающих и «Православный Собеседник» три рубля (всего за оба издания десять руб.) сер. – с пересылкою.

Подписка принимается также в редакции Православного Собеседника.

В той же редакции продаются по пониженным ценам и с пересылкою:

А. Православный Собеседник в полном составе книжек (то есть с приложениями): за 1855, 1856 и 1857 годы (по 4 книги в каждом) по 3 руб.; за 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865 и 1866 годы (по 12 книг в каждом) по 4 руб., за 1868 и 1870 годы (по 12 книг в каждом) по 6 руб., за 1871 и 1872 годы (по 12 книг) по 7 руб. сер. Полных экземпляров за 1867 и 1869 гг. в продаже нет.

Б. Отдельно от приложений один Православный Собеседник: за 1855 г. один том, цена 75 коп.; за 1856 г. один том, цена 75 коп.; за 1857 г. один том, цена 1 руб.; за 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865, 1866, 1867, 1868 и 1870 годы, по три тома в каждом, по 2 руб. сер. за год.

В. Отдельно от Православного Собеседника одни приложения к нему:

1) Послания св. Игнатия Богоносца (со сведениями о нем и его посланиях). Один том. 1855. Цена 75 коп.

2. Деяния вселенских соборов. Пять томов 1859–1870. Цена за первый том 4 руб., за второй 2 руб. 50 коп., за третий 3 руб. 50 коп., за четвертый 3 руб. 50 коп., за пятый 3 руб., за все пять томов 16 руб. 50 коп.

3. Благовестник, или толкование блаженного Феофилакта, архиепископа болгарского, на св. евангелия – Матфея и Марка (с предисловием). Два тома. 1855–1857. Цена 3 руб. за оба тома. – Тоже, том четвертый, – на евангелие Иоанна. 1870. Цена 2 руб. 50 коп.

4. Бл. Феофилакта, архиепископа болгарского, толкование на соборные послания святых апостолов. Один том. 1865. Цена 1 руб.

5. Бл. Феофилакта, архиепископа болгарского, толкование на послание к Римлянам. Один том. 1866. Цена 1 руб. 25 коп.

6. Святого отца нашего Григория Двоеслова Собеседования, о жизни италийских отцов и о бессмертии души (с предисловием). Один том. 1858. Цена 1 руб.

7. Сказания о мучениках христианских, чтимых православною кафолическою Церковию (с предисловием). Том 1-й. 1865–1866. Цена 1 руб. 75 коп. Том 2-й, 1867. Цена 75 коп. За оба тома 2 руб. 50 коп.

8. Послания Игнатия, митрополита сибирского (с предварительными замечаниями). Один том. 1855. Цена 75 коп.

9. Просветитель или обличение ереси жидовствующих. Творение преподобного отца нашего Иосифа, игумена волоцкого (с предисловием). Один том. 1855–1857. Цена 3 рубля.

10. Сочинения преподобного Максима грека (с предисловием). Три тома. 1859–1862. Цена за первый том (с портретом преп. Максима) 2 руб. 50 коп., за второй 1 руб. 50 коп., за третий 1 руб. за все три тома 5 руб.

11. Стоглав (с предисловием). Один том. 1862. Цена 2 рубля.

12. Сочинение инока Зиновия: Истины показание к вопросившим о новом учении (с предисловием). Один том. 1863–1864. Цена 2 руб. 50 коп.

13. Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века (с предисловием и с портретом патриарха всероссийского Иоакима). Один том. 1865. Цена 75 коп.

14. Мечец духовный. Памятник русской духовной письменности XVII века. Сочинение Иоанникия и Софрония Лихудов (с предисловием). Один том. 1866–1867. Цена 1 руб.

15. Сборник древностей казанской епархии и других приснопамятных обстоятельств, архимандрита Платона Любарского. Один том. 1868 Цена 1 руб. 25 коп.

16. Житие преподобного отца нашего Трифона, вятского чудотворца. Памятник русской духовной письменности XVII века. Один том. 1868. Цена 50 коп.

17. Житие преосвященного Илариона, митрополита суздальского, бывшего Флорищевой пустыни первого строителя. Памятник начала XVIII века. Один том. 1868. Цена 50 коп.

18. Указатель статей, помещенных в «Православном Собеседнике» с 1855 по 1864 год. Цена 30 коп.

19. Портрет патриарха всероссийского Иоакима. Цена 20 коп.

Редакция Православного Собеседника просит желающих выписывать означенные в сем объявлении издания ее – обращаться со своими требованиями прямо в эту редакцию, с приложением за них денег по вышеозначенным ценам, и прописывать свои адресы ясно и точно. В почтовых же местах подписка на сии издания не принимается.

2

О подписке на 1873 год на «ВЕЧЕРНЮЮ ГАЗЕТУ» политическую и литературную.

С 1-го января 1873 г. «Вечерняя Газета» начнет девятый год своего существования и, не изменяя ни в чем своей прежней программе, будет издаваться по-прежнему ежедневно, не исключая дней, следующих за праздниками. Всех номеров выйдет 360.

В 1873 году «Вечерняя Газета» будет печататься новым крупным и четким шрифтом.

Каждый номер «Вечерней Газеты» будет посылаться во все города России в бандеролях, с печатным адресом каждого подписчика.

Подписная цена:

С доставкой в С.-Петербурге и с пересылкой в губернии:

На год – 8 р. – к.

• 11 месяцев – 7 р. 50 к.

• 10 – 7 р. – к.

• 9 – 6 р. 50 к.

• 8 – 6 р. – к.

• 7 – 5 р. 50 к.

• 6 – 4 р. 75 .

• 5 – 4 р. – к.

• 4 – 3 р. 25 к.

• 3 – 2 р. 50 к.

• 1 – 1 р. – к.

Подписка принимается: в главной конторе редакции «Вечерней Газеты», в С.-Петербурге, по Литейному проспекту, в доме под № 42.

Рассрочка платежа подписных денег допускается: для служащих – по третям, через их казначеев; для неслужащих – по соглашению с редакцией, для чего необходимо обращаться в главную контору «Вечерней Газеты».

Контора редакции покорнейше просит гг. иногородных подписчиков: 1) объявлять свои требования заблаговременно, чтобы не испытать позднего получения газеты, так как заготовление бандеролей и печатных адресов требует времени; 2) присылать адреса, четко написанные, с обозначением ближайшей к подписывающемуся почтовой конторы, в которой допускается раздача газет, губернии и уезда, где она находится, и места своего жительства, и 3) если кто желает иметь вместе с газетою билет на ее получение, заявлять об этом в своем требовании, прилагая почтовую марку на пересылку билета.

Вследствие заявления почтового департамента, редакция доводит до сведения гг. подписчиков, что жалобы на неполучение №№ газеты должно делать своевременно, т. е. не позже, как по получении следующего номера газеты.