Руководство для сельских пастырей
1905. Т. 2. № 18–35

Всего лишь только в предшествующем № (17-м) журнал наш приветствовал «зарю новых дней», а теперь уже святую Русь облило своими ласкающими и животворными лучами солнце полного рассвета. Оно быстро и мощно разбудит к здоровой жизни и благотворной деятельности миллионы хороших русских людей, над которыми, по какому-то роковому недоразумению, Дамокловым мечом висели «прещение» и кара гражданских и даже уголовных законов. Во всерадостнейший день Светлого Христова Воскресения, в этот праздников праздник, с высоты Царского Престола раздалось благостное Монаршее слово, «обеспечивающее каждому» из русских «подданных свободу верования и молитв по «повелениям его совести», «устраняющее» всякие «стеснения к области религии». И не может быть ни малейшего сомнения, что «Именной Высочайший Указ Правительствующему Сенату» от 17-го апреля сего 1905-го года «об укреплении начал веротерпимости», «послужит к вящему возвеличению православной веры, порождаемой благодатью Господнею, поучением, кротостью и добрыми примерами», и составит знаменательнейшую эру как в истории Православной Русской Церкви, так и в истории общественного развития нашего, потому что, по мнению светской периодической печати, этим Указом положен конец религиозной розни и вражде в русском народе, при чем Православная Церковь перестает быть предметом страха и нелюбви инославных и иноверных, и Россия делает весьма важный шаг к более тесному сближению со всем остальным образованным миром. От Востока мы взяли пока все, что только он мог дать нам хорошего; и в то время, как

Род людской там спит глубоко

Уж девятый век,

на Западе жизнь бьет ключом, наука, литература, искусство и всевозможные прикладные знания идут вперед такими гигантскими шагами, что перед этим движением бледнеет подчас самая смелая фантазия. Западная культура и цивилизация в свое время навязана была нам насильно Петром Великим; но с тех пор мы уже окончательно вошли в семью западноевропейских народов, внесли в улей мировой культуры не одну каплю своего меду и нравственно сроднились с Западом, тогда как Восток, кроме массы самых тяжелых хлопот и политических осложнений, ничего уже более не дает и не даст нам. Вот почему тяготение наше во всех областях жизни, – мы не говорим, конечно, о святой вере православной, – должно быть именно к Западу, а не к Востоку, и Указ от 17 апреля значительно облегчает желательное и существенно необходимое для нас сближение с Западом.

Еще более благотворные последствия будет иметь Указ 17-го апреля для внутренней жизни нашего отечества. Указом этим, как известно, в корне уничтожаются целые века уже царящие рознь и вражда между православным населением нашего отечества и одними из самых верных и преданнейших сынов его – старообрядцами. Ближайшее же будущее, быть может, порадует Православную Церковь Русскую полным воссоединением старообрядцев с нею, на что выражает надежду и Сам Государь Император в Своей телеграмме от 16-го апреля на имя московского генерал-губернатора: «Повелеваю, – говорит Государь в этой телеграмме, – в сегодняшний день наступающего Светлого Праздника распечатать алтари старообрядческих часовен московского Рогожского кладбища и предоставить впредь состоящим при них старообрядческим настоятелям совершать в них церковные службы. Да послужит это столь желанное старообрядческим миром снятие долговременного запрета новым выражением Моего доверия и сердечного благоволения к старообрядцам, искони известным своею непоколебимою преданностью Престолу. Да благословит и умудрит их Господь с полной искренностью пойти навстречу желаниям и стремлениям Русской Православной Церкви, воссоединит их с нею и прекратит соборным решением тяжелую историческую церковную рознь, устранить которую может только Церковь» («Правительств. Вестн.» от 20 апр.).

Да не смущает верных чад Церкви Православной, что Высочайший Указ «Об укреплении начал веротерпимости» может иметь – в особенности на первых порах – своим последствием отпадение некоторых от православной веры «в другое христианское исповедание или вероучение». Во-первых, «запрещенный плод сладок», и колеблющиеся, получившие теперь полное право перехода из православия «в другое христианское исповедание или вероучение», сильно призадумаются над таким важным вопросом, углубятся в изучение основных истин православного веро- и нравоучения, – и, без сомнения, большинство из них обратится в ограду Православной Церкви горячо убежденными в ее святости и преданнейшими ее сынами. – Во-вторых, что касается числившихся только по имени и на бумаге православными, то они являлись болезнетворной заразой, разъедающей язвой на организме Церкви, а вовсе не состояли действительными, а тем более – желательными членами ее; они служили только соблазном для «меньших братьев», и фактическое отпадение их от православия будет лишь официальным признанием того, что́ давно уже совершилось внутренно, но только не было оформлено на бумаге. «По замыслу Христа, – скажем словами М. Меньшикова, – Церковь есть община единоверных, связанных между собою симпатией общего убеждения. Стало быть, нужна прежде всего (курсив автора) искренность убеждения, иначе не будет ни единения, ни любви. Общество притворяющихся верующими не может составить Церкви, как и общество колеблющихся, недоумевающих, неуспевших подумать о вере или просто беспечных к ней» («Письма к ближним», «Нов. Вр.» 1905 г., № 10459). – Наконец, в-третьих, уклоняющиеся в различные секты – это, ведь, собственно говоря, хотя и не устоявшие, но лучшие из духовных чад, ищущие истины и не удовлетворяющиеся одним слепым следованием тому, что́ им сообщено догматически, но надлежащим образом не разъяснено. И в уклонении их в секты не более ли виновны их неучительные пастыри, чем сами они? Ведь и «общество, – продолжим словами того же М. Меньшикова, – запуганных проклятиями и карами небесными и земными тоже не составляет Церкви»; равно как не составляет Церкви и «общество людей невежественных и суеверных, связанных общим непониманием» (там же). А кто виновен во всем этом?..

Итак, если когда, то теперь в особенности пастыри должны быть, по заповеди св. ап. Павла, «образцем для верных в слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте»; должны неослабно «заниматься чтением, наставлением, учением»; «не нерадеть о пребывающем» в них даровании, которое дано им «по пророчеству с возложением рук священства»; «вникать в себя и в учение; заниматься сим постоянно: ибо, так поступая, и себя спасут и слушающих их» (1Тим.4:12–14,16). Тогда не будет ни отпадений, ни уклонений; тогда каждый приход обратится именно в то, чем он должен быть, – в тесную родную семью, живущую в Боге и для Бога, под мудрым и любовным руководством своего духовного «отца», «батюшки» в полном смысле этого слова.

Много подвигов подъяло на плечах своих православное духовенство и всегда выходило из них с честью. Твердо верим, что, с Божиею помощью, покажет оно себя достойным своего высокого и священного призвания и в предстоящем новом подвиге. Изыдите же, доблестные борцы за святое православие, на дело свое и на делание! С вами Бог и искренние, горячие молитвы за успех великого дела вашего всех истинных чад Церкви Православной…

Г. Б.

В переживаемое нами время, когда совершается болезненно-творческий («жена, егда раждает, скорбь имать»…) процесс всестороннего обновления русской жизни, вопрос об участии священника в общественных делах получает жгучий интерес современности, решительно не позволяющий откладывать его решение в долгий ящик: может ли быть речь об откладывании, очень, впрочем, сродном и давно знакомом русскому человеку, когда вопрос так настойчиво выдвигается быстро следующими друг за другом событиями нашей внутренней жизни и так неотступно стоит пред мыслью и совестью православно-русского пастыря, чутко воспринимающего и глубоко переживающего всякое событие, так или иначе затрагивающее религиозно-нравственную жизнь его паствы?! С особенною неотступностью стоит намеченный вопрос пред сознанием того священника, в приходе которого есть фабрика или завод, захваченные рабочим движением: как отнестись пастырю к этому движению? молчать и… молиться, или же говорить и действовать? если – последнее, то что говорить и как действовать? Вообще – как отнестись пастырю к той борьбе между рабочими и работодателями, которая происходит на наших глазах? Было бы громадной и, может быть, непоправимой ошибкой усвоить этому вопросу лишь теоретическое значение: слава Богу! наш рабочий люд не настолько еще удалился от Церкви, чтобы не обращаться к своим пастырям за разъяснением своих мучительных недоумений, вызываемых современными социально-экономическими отношениями. Дальше. В настоящее время подготовляется преобразование городского и земского самоуправления. Общество, частью через своих представителей в различного рода комитетах, комиссиях и совещаниях, частью в различного рода собраниях – земских и др., частью через посредство печати, принимает посильное участие в обсуждении подготовляемых преобразований. Спрашивается: не следует ли нашему духовенству примкнуть к этой преобразовательной работе, чтобы обеспечить для себя активное участие в земском и городском самоуправлении, чтобы – то есть – открыть себе доступ в городские думы, в земские собрания, на мирские сходы? В частности, теперь много говорят об учреждении мелкой земской единицы, причем организация этой единицы представляется весьма различно: в то время, как одни хотят придать ей бессословный характер – в том смысле, что принадлежность к известному сословию не принимается во внимание при организации мелкой земской единицы – лица, имеющие оседлость в пределах известной волости, принимают участие в волостном самоуправлении независимо от принадлежности к тому или другому сословию, так что, скажем, в председатели волостного схода или волостного правления может быть избрано лицо какого угодно сословия; другие мечтают о всесословности будущей мелкой земской единицы, или – это будет точнее – о введении в ее состав лиц привилегированных сословий, причем последним будет принадлежать роль своего рода откупов над народною массой. Первые представляют себе будущее волостное правление (или волостную управу) выборным органом бессословного волостного схода (на подобие земских или городских управ); вторые хотят сделать волостное правление органом администрации, в соответствии с тем и члены волостного правления – если не все, то большинство – назначались бы администрацией. Замечательно, что первые ничего не говорят о привлечении священника к участию в волостном самоуправлении, а вторые не прочь включить его в состав проектируемого правления в качестве непременного члена. Высказывается иногда (главным образом представителями второго направления) и такая мысль, чтобы органами управления мелкой земской единицей сделать существующие теперь в некоторых приходах церковно-приходские попечительства, подвергнув их предварительному преобразованию, после которого они, разумеется, получат характер не столько церковного братства, религиозно-просветительного союза, сколько органа министерства внутренних дел. Тогда и священник, как непременный член преобразованного в таком духе церковно-приходского попечительства, будет столько же чиновником министерства внутренних дел, сколько духовным пастырем. Вопрос: насколько желательна такая форма участия священника в общественной жизни – не может быть обойден молчанием.

Итак, должен ли священник и, если должен, то в какой мере и в каких формах принимать участие в общественных делах?

Прежде чем высказывать свои посильные соображения по данному вопросу, заметим, что наше духовенство и церковная печать склонны решать этот вопрос в положительном смысле. По крайней мере, просматривая «Церковный Вестник» за прошлый год, мы встречаемся с пожеланиями, чтобы священникам был открыт доступ и в городские думы, и на мирские сходы с правом решающего голоса. «Сельскому священнику, – пишет о. Роман Шарин, – трудно исполнить свою миссию без права голоса и участия на сходах. Последние являются средоточием всех жизненных интересов крестьянина и решают сложные задачи. А сколько таких задач входит в программу нашей деятельности! Ведь все наболевшие вопросы школьного обучения, самообразования (по-видимому, речь идет о содействии народному самообразованию), призрения и попечения о сиротах деревни лежат на нашей пастырской ответственности и призывают нас на помощь. Что же можем сделать мы, бедные труженики, обладающие ничтожными средствами для выполнения своих обязанностей?» К такого рода «ничтожным средствам» о. Шарин относит, по-видимому, и проповедь: «самая живейшая проповедь не принесет достойных плодов при нашей безголосности на сходах. Слова церковных поучений забываются и безусловно умолкают перед стихийными силами, господствующими на сходах. Я уверен, – заключает свою мысль почтенный автор, – что наше участие на сходах, с одной стороны, сглаживало бы резкость и грубость произвола, с другой – постоянно напоминало бы о наших словах, проповедуемых с церковной кафедры. Без такого реального воздействия на крестьян нам слишком трудно довести до конца дело служения народу. Пора, наконец, расстаться с мыслью о священнике, как лишь церковном служителе, и признать в нем общественного деятеля» («Ц. В.» 1904, № 38, кол. 1189–1190; ср. № 3, перед. статьи; № 13, кол. 390–391; № 34, кол. 1064–1065 и др.) – Совсем иначе смотрит на дело автор статьи: «Священник, как общественный деятель», помещенной в № 36 «Церковного Вестника» за 1903 год. Автор, укрывшийся под инициалами А. А. Л., мирянин, состоящий церковным старостою и председателем церковно-приходского попечительства. По мнению г. Л., «все попытки ввести священника в водоворот гражданской жизни общества» должны быть раз навсегда оставлены, и это – прежде всего и главным образом – потому, что такого рода попытки «идут в разрез с основными требованиями христианского учения о пастырстве», по смыслу которых дело пастыря состоит не в попечении о мирских интересах пасомых, а в учительстве («недостоит нам, оставившим слово Божие, служить трапезам»): его долг – «начертать пред слушателями образ жизни истинного христианина и постараться быть, по апостолу, этим образом». В соответствии с этим, участие пастыря в общественной жизни должно носить чисто пастырский характер: молебствие пред открытием дворянского или земского собрания, приведение гласных к присяге, общественные юбилеи учреждений и лиц, похороны общественного деятеля – «все это может дать проповеднику прекрасный повод высказать христианский взгляд на прочные начала общественности и государственности». Тем более опасно пастырю принимать активное участие в заседаниях городских дум, на земских собраниях и мирских сходах, что, вступая в эту область, он погружается в самую гущу партийной борьбы, не гнушающейся никакими средствами (картина деятельности наших земских, думских и других подобных собраний, набросанная г-ном Л., слишком мрачна, даже удручающа для того, чтобы принять ее за верное отображение действительности). «Да и достанет ли, наконец, у него на все это времени? Утром служба, потом школа, затем требоисправления, а там ждет и своя «домашняя церковь», и свои личные нужды, и потребности семьи. Когда же тут заниматься еще делами общественными, сопряженными нередко с продолжительными разъездами и отлучками?» Впрочем, «все сказанное нисколько не исключает участия, и притом самого деятельного, со стороны представителей духовенства в тех мирских делах, инициативу коих всегда брала на себя Церковь. Сюда относятся дела просвещения людей в духе Церкви и благотворения».

Таковы мысли церковного старосты по вопросу об участии священника в общественных делах. Как видит читатель, два автора – сельский священник и церковный староста – коренным образом разошлись в решении одного и того же вопроса. На чьей же стороне правда?

Священник – служитель Церкви. Задача Церкви – распространение и утверждение среди людей царства Божия. А что такое царство Божие? – Это – единение разумно-нравственных существ между собою не ради временного благополучия, а ради служения Богу, как реальному, живому совмещению чистейшей истины, безусловной правды, высочайшего добра, как единому премудрому (Иуд.25), единому безгрешному, единому благому (Мф.19:17). Для осуществления этой великой задачи Церковь располагает средствами исключительно нравственного характера; таковы: молитва, проповедь, возбуждающий пример, самая организация жизни на основах нераздельной любви к Богу и ближнему («смотрите, как живут христиане!»), наконец – церковная дисциплина, осуществляемая, конечно, церковными средствами (без содействия гражданской власти). Совокупным действием этих средств, при благодатной помощи Самого Вечного Царя, царство Божие мало-помалу утверждается среди людей еще здесь, на земле; но полное и окончательное его утверждение ожидается верующими в будущем, в других условиях существования, когда истребится последний враг – смерть, когда Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем (1Кор.15:26,28). Раскрывая пред учениками характер царства Божия, Христос не брал на Себя решения таких вопросов, которые могут и должны быть разрешены (имеем в виду разрешение не только теоретическое, но и практическое) естественными человеческими силами; таковы, напр., вопросы политики, науки, философии и т. п. Поэтому было бы напрасно искать в учении Христа разрешения вопроса о том, кто более прав в споре о прирожденных идеях – Локк или Лейбниц, или какая астрономическая теория ближе к истине – Птоломея или Коперника: вопрос об истинности той или другой теории, научной или философской, решается не на религиозных, а на научных основаниях, и это решение тогда только подлежит оценке с христианской точки зрения, когда оно так или иначе затрагивает основные принципы христианства. Если, напр., ваше решение той или другой проблемы логически неразрывно связано с отрицанием веры во Христа, как воплотившегося Сына Божия, тогда оно подлежит суду Церкви, и этот суд не может дать другого приговора, кроме отрицательного, согласно апостольскому слову: «всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшаго во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста» (1Ин.4:3). Нужно, впрочем, иметь в виду, что приговор Церкви, как института, покоящегося на началах религиозно-нравственных, имеет не юридическую, а нравственную санкцию: если Церковь, в силу неблагоприятных исторических условий, не изменила своей природе, как это произошло с церковью римско-католическою, которая хотела сосредоточить в своих руках две власти – духовную и светскую, – как это, к сожалению, бывало временами и с поместными церквами Православного Востока, – она не бросит вас в тюрьму, не обречет на смерть «без пролития крови», она лишь выделит вас из своей среды, продолжая молить Бога о вашем обращении и ища доступа к вашему сознанию. Точно также христианство не берет на себя решения вопросов политических или экономических: оно мирится с самыми разнообразными формами политического устройства, равно как с различными способами организации труда, если только ими не попирается начало любви, если только при их осуществлении личность человека, обладающая безусловным достоинством, не обращается в вещь, имеющую условную рыночную цену в зависимости от соотношения между спросом и предложением. Но если при организации политических, гражданских или экономических отношений попирается закон любви, Церковь, в лице своих передовых представителей – пастырей и архипастырей, возвышает свой голос в обличении тех, кто попирает закон любви, хотя бы представителям Церкви грозили за это лишения и бедствия. Конечно, мы говорим об идеале. Фактически пастыри далеко не всегда оказывались на высоте своего ответственного призвания: ведь и они – люди. Но все-таки история Церкви знает имена пастырей, мужественно возвышавших свой голос в защиту гонимой истины или попираемой любви. Достаточно назвать имена таких святителей, как Василий Кесарийский или Филипп Московский.

Таковы принципы, которыми определяется отношение пастыря к общественным делам: задача пастыря – способствовать устроению царства Божия, переступающего границы времени и пространства; но так как процесс его устроения протекает все-таки в условиях времени и пространства, то пастырь не может быть безучастным к разнообразному содержанию земной жизни своих пасомых: оно должно быть насквозь пропитано христианским духом. Хранителем этого духа является приходской храм, проводником – приходской пастырь: он так обставляет храм, так совершает богослужение, чтобы молящиеся были объяты благоуханием святыни (см. об этом в наших «Заметках о храме», напечатанных в «Рук. для сельск. пастырей» за 1901 г.); он возносит молитвы к престолу Божию «о своих гресех и о людских невежествиих»; он идет к удрученным муками совести или житейскими невзгодами с ласковым словом участия; он вразумляет заблуждающихся и обличает упорных; он благовременно и безвременно проповедует Слово Божие – «не в превосходстве слова или мудрости» (1Кор.2:1), а в увлекающей силе глубокого убеждения в правоте Христова учения и участливого внимания к духовным нуждам пасомых; памятуя слово Господне: «милости хощу, а не жертвы», он призывает пасомых к делам благотворения и организует помощь бедным; он устрояет свой собственный дом в духе христианской простоты и назидательной церковности. Дом пастыря открыт для всех «скорбящих и озлобленных (удрученных), милости Божией и помощи требующих». Он зорко присматривается к жизни своих пасомых – личной, семейной и общественной, и если замечает там или здесь отклонение от царского пути правды Христовой, идет к уклонившимся с словом, – да! с словом, потому что другого оружия у него нет, – предостережения, увещания, обличения, не взирая на лица, а в своей клети и храме Божием молится о вразумлении заблудших, о возвращении отпадших. Таким путем он воспитывает в лице своих пасомых не только добрых сынов царства Божия, но и честных общественных деятелей.

Не дело пастыря, как пастыря, вмешиваться в борьбу научных или философских направлений, политических или общественных партий, потому что христианство, как откровение вековечной и вселенской правды, как залог вечной жизни, не связано с торжеством того или другого направления, той или другой партии: основанием Церкви служит Христос, Который «вчера, и сегодня, и во веки тот же» (Евр.13:8). Конечно, как человек, в частности – как ученый, пастырь может сочувствовать одному какому-либо направлению в науке или политике; но это сочувствие не должно иметь решающего влияния на его пастырские отношения к лицам, принадлежащим к противоположной партии или направлению. Если, допустим, священник, по своим политическим взглядам, стои́т ближе к «Московским», чем к «Русским Ведомостям», неужели он и от своих пасомых потребует веры в «Московские Ведомости»?! Неужели ему будут близки только те из его пасомых, которые разделяют его политическое исповедание?! Неужели он и в церковь внесет ту проповедь о сословной обособленности, о дворянских привилегиях, тот утилитарно-государственный взгляд на значение Церкви, которые не сходят со страниц «Московских Ведомостей» (на столбцах этой газеты появилось в 1901 году, по поводу речи Стаховича о «свободе совести», классическое в своем роде изречение: «пусть-де Церковь страдает» от стеснения свободы совести, «зато государство, зато народ выигрывает», – изречение, принятое с сочувствием, к великому нашему изумлению, некоторыми органами церковной печати?!) Если бы пастырь допустил это, он из представителя Церкви Христовой превратился бы в… агента определенной политической партии, – ужасное превращение! Нет, дело священника – не заниматься политикой, а распознавать духи, от Бога ли они, причем следует иметь в виду, что не всякий, глаголющий: «Господи! Господи!» и принимающий благословение от священника, по тому самому есть уже истинный христианин.

Не вмешиваясь в партийную борьбу, внимательный пастырь следит за деятельностью ученых или общественных собраний, и если узнает (конечно, из достоверных источников), что в этих собраниях забывается или попирается правда Христова, он принимает меры против этого, только отнюдь не полицейского, а чисто пастырского характера, начиная с слова убеждения и кончая применением требований церковной дисциплины (епитимия, лишение св. причастия и т. д.). Следует добавить, что и при применении последнего рода мер требуется от пастыря мудрая осторожность, чтобы они не вызвали, вместо раскаяния, ожесточения со стороны согрешившего.

Однако, – скажут, – это уже меры исправительные, лечебные, тогда как самыми надежными мерами для охранения «народного здравия» (телесного или духовного – все равно) следует признать меры характера профилактического, т. е. предупреждающего ту или другую болезнь, – зачем же вы, – скажут, – отклоняете священника от принятия профилактических мер против забвения или попрания правды Христовой на ученых или общественных собраниях? Почему вы не направляете его в эти собрания в качестве полноправного члена, как хочет того почтенный о. Шарин? – Конечно, – ответим, – профилактическим мерам принадлежит главное значение в деле религиозно-нравственного воспитания народа (в широком смысле этого слова); но разве пастырская деятельность, взятая во всей полноте ее собственно-пастырских проявлений, не есть самое надежное профилактическое средство против нравственных недугов нашего общества? Необходимо только прибавить к сказанному, что нельзя возлагать в высшей степени трудное и ответственное дело религиозно-нравственного воспитания народа, ближайшим образом – приходской паствы, на одного только священника – по той простой причине, что как ни выносливы пастырские плечи, все-таки и их выносливости есть предел. Раз общественному деятелю предъявлены непосильные требования, для него остаются два выхода из затруднительного положения: или изнемочь под непосильным бременем, как та кляча, на которую мужик, собираясь везти сушеную рыбу на базар, наложил поклажи столько, сколько мог увязать, или же – как это чаще бывает – выполнять свои обязанности «спустя рукава», по-философски: «у меня, – говорит все еще здравствующий, к сожалению, герой бессмертной комедии, – у меня что дело, что ни дело, обычай мой такой: подписано – и с плеч долой». Первое – ужасно, второе – пошло. Заведомо обрекать священника на мученичество или опошление – одинаково жестоко. Залог успеха пастырского делания, помимо субъективных условий, заключается еще в объединении около приходского священника всех тех элементов прихода, которым близко дело устроения царства Божия: «где двое или трое собраны во имя Мое, – сказал Христос, – там и Я посреди их» (Мф.18:20). К сожалению, в наше время отовсюду слышатся жалобы на разобщенность такого рода элементов, в частности – на ослабление связей между пастырями и пасомыми, о чем нельзя довольно наплакаться. Вот на эту-то сторону дела и должны быть направлены совокупные усилия всех тех лиц, которые еще не порвали связей с Церковью. Без сомнения, причины такого явления, как распадение приходской общины, сложны и разнообразны. Не входя в подробное их изыскание (для этого потребовалось бы особое исследование, в котором чувствуется настоятельная нужда), заметим однако, что одною из главных причин ослабления связи между пастырями и пасомыми является, по нашему глубокому убеждению, бюрократический порядок назначения в приходы – пастырей, в епархии – архипастырей, вследствие чего как те, так и другие привыкли опираться в своей деятельности не столько на единение с пасомыми, сколько на поддержку сверху. Слава Богу! в последнее время в сознании нашего общества начинает пробуждаться мысль о непригодности в церковной жизни бюрократического строя, что́ дает некоторую надежду на его упразднение, – тогда, без сомнения, наступит оживление церковной жизни как в ее центре, так и на периферии, т. е. в приходах. Тогда, может быть, снова возродятся те церковно-приходские братства, которые в свое время сослужили великую службу делу охранения православного населения юго-западной Руси от иноверческой пропаганды, – возродятся, конечно, в новых формах, соответствующих изменившимся потребностям жизни. А пока что, приходским священникам надо всемерно заботиться не столько об участии в заседаниях городских дум, на земских собраниях и мирских сходах, сколько об установлении живого, непрерывного и деятельного общения с преданными Церкви членами приходской общины. Первостепенную важность имеет при этом самый характер общения, который определяется, в свою очередь, характером сообщающихся элементов, равно как задачами общения; однако нельзя оставлять без внимания и той формы, в какой может практически осуществиться объединение религиозно-жизненных элементов приходской общины: надо же условиться, где и когда собираться для обсуждения вопросов, выдвигаемых приходскою жизнью; надо же поддерживать порядок в самом собрании, обусловливающий собою плодотворность совместной работы; надо же распределить – по закону разделения труда – различные функции общего дела, сложного и разнообразного, между отдельными лицами и т. д. История завещала вполне подходящую для такого дела форму: это – братство, которое – именно в силу его братского характера – предпочтительнее формы, изобретенной XIX-м веком и отдающей запахом бюрократизма: разумеем церковно-приходское попечительство. С какой бы стороны мы ни подходили к вопросу об оживлении церковно-приходской жизни, идет ли у нас речь о достойном проведении воскресных и праздничных дней или об улучшении церковного чтения, мы приходим к одному выводу: Carthago delenda est! И мы не устанем повторять этого вывода. Да! В том здании, которое называется приходом, капитальные стены не нужны, потому что они затрудняют общение между обитателями здания. Пусть оно высится, открытое, светлое и просторное, как Св. София в Царьграде!..

Итак, если приходской священник хочет обеспечить наиболее прочный успех за своим пастырским деланием, он должен стремиться к тому, чтобы – в той или другой форме – объединить разрозненные силы приходской общины. Само собою разумеется, что содействие осуществлению этого поистине святого дела лежит также и на обязанности всякого мирянина, не порвавшего связи с своим приходским храмом. Какая бы при этом ни была избрана форма для осуществления поставленной задачи – братство или попечительство, надо строго помнить об одном, что это – форма церковной, а не гражданской жизни, покоящаяся на основах религиозно-нравственных, а не юридических и располагающая при осуществлении своих задач мерами исключительно нравственного, а никак не полицейского характера, чем, разумеется, не исключается обращение к защите закона, когда нарушаются элементарные права братства, – напр., право собственности. С таким (духовным) характером братств или попечительств решительно не мирится та роль, которую хотят навязать им некоторые органы печати, желая превратить церковно-приходские попечительства в органы гражданского управления страной. Подобного рода превращение может быть куплено дорогою ценой – ценою смерти попечительств, как органов церковной жизни, как учреждений, покоящихся на нравственных началах. Такая мера еще была бы понятна в связи с стремлением превратить наше Русское государство в теократию; а как это стремление отсутствует, то и рассматриваемая мера должна быть признана идущею в разрез как с основами нашего государственного строя, не имеющего теократического характера, так и с духом церковной жизни. Нет, приход – не волость, церковь – не волостное правление, а потому было бы напрасной попыткой превратить церковно-приходское попечительство в орган Министерства Внутренних Дел, а священника – в ближайшего сотрудника волостного старшины, если только прямо не в старшину. Тогда, пожалуй, пришлось бы волостные сходы собирать в самой церкви. Нет, «дом Мой домом молитвы наречется» (Мф.21:13).

Сказанным, впрочем, отнюдь не исключается, чтобы волостной старшина был членом церковно-приходского братства, а священник принимал участие в различного рода общественных собраниях. Скажем больше: если бы суждено было осуществиться проекту об организации мелкой земской единицы, то было бы весьма желательно, чтобы священнику предоставлено было положение непременного члена в собраниях полноправных членов этой единицы. Вместе с тем мы признаем желательным участие священника в земских и думских собраниях; но только во всех указанных случаях участие священника в общественных делах (на этом мы в особенности настаиваем) должно носить чисто пастырский характер: в данном случае задача священника состоит в том, чтобы а) предстательствовать пред собраниями о содействии со стороны общества Церкви в ее мерах, направленных к удовлетворению религиозно-нравственных нужд православного населения (постройка и благоукрашение церквей, поддержка церковно-приходских учреждений: братств или попечительств, школ, богаделен и пр., достойное провождение воскресных и праздничных дней, борьба с народным пьянством и т. п.), б) «печаловаться» о пригнетенных бедностью и бесправием, в) вносить в деятельность общественных собраний христианский дух, который характеризуется дивным, но, к сожалению, далеко не частым сочетанием откровенной правдивости и неподкупной честности с миролюбием. Что же касается вопросов правовых или хозяйственных, то не дело священника, как священника (а ведь мы говорим об его участии в общественных собраниях в качестве именно священника), заниматься их обсуждением и разрешением; тем более не его дело – принимать участие в различного рода выборах, неизбежно связанных с борьбой партий. Что касается того, как именно действовать священнику в общественных собраниях, то его обязанность – руководиться при этом тем принципом, который указан в руководственных для всех пастырей словах Спасителя: «входя в дом, приветствуйте его, говоря: мир дому сему» (Мф.10:12). Единственное средство, гармонирующее с этим приветствием, – слово убеждения, другого средства не может быть в распоряжении пастыря, как общественного деятеля. Орудование этим средством – дело далеко не легкое: мы не говорим про ораторские побрякушки, которые, на наш взгляд, не к лицу христианскому пастырю, – мы имеем в виду тот такт, который бы помог пастырю быть скромным и миролюбивым без измены своим убеждениям, правдивым и твердым без жесткости и резкости в отношении к отдельным лицам; а порою потребуется и мужество исповедничества. Впрочем, вера (а без веры какое пастырство?!) укажет пастырю поддержку и ободрение в поднимающем пастырский дух обетовании: «егда приведут вас на соборища и власти и владычества, не пецытеся, како или что отвещаете, или что речете: Святый бо Дух научит вы в той час, яже подобает рещи» (Лк.12:11–12). Только бы не лишиться Св. Духа!.. Но что, если слово пастырского убеждения окажется бессильным сломить чужое предубеждение, – что тогда? Тогда вот что: «если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших» (Мф.10:14). Это – слова Спасителя. И если бы – в случае видимой бесплодности слова – явился у пастыря, подобно «сынам громовым», соблазн прибегнуть к мерам иного порядка, вплоть до полицейского содействия, пусть он вспомнит то, что́ сказал Христос Иакову и Иоанну, когда те хотели низвести огонь на самарян, не принявших Христа: «не знаете, – сказал Христос, – какого вы духа» (Лк.9:55); а от уныния пусть охранят пастыря непреложные слова Пастыреначальника: «ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего» (Мф.10:24), а потому, «если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше» (Ин.15:20).

Всем сказанным даются общие основания и для решения назревшего вопроса пастырской совести и пастырской практики – как отнестись пастырю к такой форме рабочего движения, как забастовка и т. п. Вопрос – сколько важный, столько же, надо сознаться, и трудный для практического разрешения. Сама по себе стачка не представляет чего-либо ужасного; на западе к стачкам уже привыкли, да и нашим законодательством в принципе они не отрицаются, потому что допускаемые нашими законами так называемые синдикаты сахаропромышленников представляют собою по существу не что иное, как стачку. Но если допускается стачка сахаропромышленников, можно ли возмущаться, по существу, против допущения стачки среди рабочих? «Quod licet Jovi, non licet bovi» в данном случае, думается, не приложимо. Так взглянул на дело и Комитет Министров, рассматривавший 28 и 31 января представление Министра Финансов о мерах, определяющих отношения промышленников и рабочих: между прочим, он признал желательным изменение действующих положений о стачках и забастовках. Впрочем, предоставим разбираться в этом вопросе лицам более нас компетентным, а с своей стороны прибавим к сказанному, что стачка становится грозным явлением тогда, когда стачечники прибегают к насилию, которое если и допускается христианством, то лишь в качестве крайнего средства при ограждении интересов ближнего. В виду этого, на пастыре лежит высокая и трудная обязанность – употребить все меры своего пастырского воздействия (молитва, церковная дисциплина, слово убеждения, печалование за обиженных) для того, чтобы удержать рабочих от применения насильственных мер. Сознаемся, что эта обязанность – в высшей степени трудная и ответственная, требующая от пастыря – в качестве непременных условий своего выполнения – большого запаса любви не только к ближнему, но и к той вековечной правде, которая так часто попирается в отношениях между людьми. В свою очередь, для нелицеприятного и твердого служения правде необходимо «нравственное мужество, облеченное в одежду вдохновенной смелости и представительства» (слова преосвящ. Нарвского Антонина). К сожалению, у наших пастырей, даже при любви к ближнему, не всегда оказывался достаточный запас нравственного мужества. Помнится, еще в годы юности болезненно ударили мне по сердцу слова какого-то поэта, обращающегося к священникам с таким упреком (привожу по памяти): – «Вы – слуги Божьи? так ли? Но для кого ваш Бог страдал и умер? кому служил Он? сильным? богатым? Зачем же вы с сильнейшими в союзе?» Еще: «любовь, прощение и кротость – высокие и честные слова; но те слова кому вы говорите?» Еще: «когда бедняк без хлеба в виду безумных пиршеств издыхает, вы к бедному подходите с крестом и учите умеренности скромной». Как ни резки эти слова, но нельзя в них не признать значительной доли правды. Не бывает ли так, что, скажем, сельский священник ведет даже семейное знакомство с деревенским капиталистом, которого сам же считает мироедом? – Выходит по-фамусовски: «хоть честный человек, хоть нет – для нас ровнехонько: про всех готов обед». И если у капиталиста возникает столкновение с крестьянами, всегда ли последние встретят нравственную поддержку в своем пастыре? «Для умиротворения народа, – читаем в статье о. Михаила Чельцова, – требуется искоренение в жизни народа и в отношениях к нему и его к другим всяческой неправды, нужен твердый, постоянный, безбоязненный и уверенный голос о правде и за правду Божию, как бы и кому бы ни был не приятен этот голос. Вот в этом-то и горе наше, – продолжает о. Михаил, – что мы сами, духовные учителя и отцы, слишком много уже смотрим на лица и на их положения и недостаточно твердо и последовательно говорим о правде Божией. В жизни рабочих увидим неправду – мы ополчаемся против нее и их, а во власть имущих узрели ее – мы как-то стараемся если и не совсем оправдать, то как-нибудь извинить их, не обличаем неправду деющих, а только народ призываем к терпению» («Церк. Вестн.», 1905 г., № 6, статья: «В чем избавление?»). Но ведь «если говорят одну половину правды, – продолжим словами иеромонаха Михаила Семенова, – скрывая другую намеренно и своекорыстно, то и первая правда уже ложь. Мне приходилось читать, – продолжает почтенный автор, – одну (очень известную) проповедь, автор которой дошел до своеобразного цинизма. Он говорит об отношении между богатыми и бедными, и доказывает, что в сущности существование бедных даже хорошо, потому что бедные нужны для освежения и разнообразия жизненной картины, как нужен свет и тени; что если бы не было бедности и нужды, то свет бы не производил впечатления; что, благодаря именно этому разнообразию, получается впечатление – повторяю по памяти циничные выражения проповеди – в роде луга, на котором не одного цвета цветки, а самые разнообразные: и красные, и синие и др. Для чего была сказана эта проповедь? Если для утешения бедных, то едва ли их утешит положение быть тенями для того, чтобы виднее был свет. Автор в самом деле – эстетик? – Может быть. Это еще хорошо, но возможно предположить, что эта проповедь есть намеренное оправдание факта, т. е. льстивое прислуживание факту, силе, власти, наличному положению и оправдание этого положения – раболепническое и холопское. И само собою разумеется, что, раз возможна такая ложь и такое приспособление из уст священника, его словам не будут верить даже тогда, когда его слова – правда. А скажите – разве мало этих проповедей о красоте бедности, написанных ради спокойствия богатых?» Вот что читаем в статье, представляющей ответ на вопрос: «почему нам (пастырям) не верят?» («Церк. Вестн.», 1905 г., № 5). – Не верят потому, что правда-то наша однобокая; а пока нет к нам доверия, – до тех пор можно ли говорить об успехе нашего пастырского воздействия на общественную жизнь? С другой стороны, если у пастыря далеко не всегда хватает нравственного мужества для того, чтобы сказать правду власть или капитал имущим, то, где же ему взять мужества для того, чтобы идти печаловаться об угнетенных?!

Впрочем, не будем несправедливы к пастырям: ведь и они – люди, a humanum errare est; но что самое главное – они с ранних лет живут и действуют в таких условиях (бытовых, правовых, экономических), которые воспитывают не столько мужественную стойкость в борьбе за правду, сколько робкую осторожность, а порою и угодливую приспособляемость в словах и действиях. В самом деле, экономическая зависимость от прихожан – внизу, административное усмотрение – вверху, – да это такие тиски, которые разве богатыря не сожмут, да и то, если он встретит поддержку и ободрение. А ведь священник, особенно сельский, часто бывает мучительно одинок и беспомощен в своей пастырской деятельности: его промахи и ошибки – их только немой не пересуживает. А кто слышит его одинокие вздохи да стоны? Кто знает и понимает ту тяжкую, порою безысходную драму, которая выпадает на долю чуткого, вдумчивого пастыря? Естественнее всего искать совета и поддержки у епархиального архиерея; но тот, кто знает, как у нас стоят отношения между пастырями и архипастырями, поймет, почему многие и многие пастыри стараются как можно реже бывать в епархиальном городе: у нас слишком мало живого общения между пастырями и архипастырями… Хорошо еще, если жена одинокого труженика, при чуткости, не лишена мужества; а что если у нее мало и того и другого? Тогда – «кому повем болезнь мою, и печали мои кому возвещу?» Кому, кроме Бога? «Вы оставите Меня одного, но Я не один, потому что Отец со Мною» (Ин.16:32) – так говорил Христос в прощальной беседе с учениками; однако и Он, в час смертельной скорби (см. Мф.26:38), чувствовал потребность в общении с Своими учениками, которых только что назвал друзьями Своими…

Говорят: «каков поп, таков и приход». И в этом, на мой взгляд, много правды. Но не меньше ее, думается, и в другом изречении, что «страна достойна своего правителя», и если наши священники далеко не всегда оказываются на высоте своего положения, то не падает ли за это доля вины и ответственности и на прихожан? «Безмерно и вечно значение Церкви, – пишет покойный С.А. Рачинский, – и отдельному мирянину не дано влиять на ее неисповедимые судьбы. Но каждому из нас дано, по мере сил, способствовать созиданию отдельных ячеек, из коих слагается великое церковное тело. Эти ячейки – приходы, по преимуществу сельские, несравненно крепче связующие людей, чем быстро меняющиеся в своем составе приходы городские. Безмерно дорога, в этом смысле, каждая кирпичина, каждая копейка, идущая на создание сельского храма» («Сельск. Школа», изд. 3, стр. 357–358). Еще дороже, конечно, сердечное, живое и деятельное участие «богочестивого» прихожанина в устроении малой церкви – прихода. Но, – спросим словами того же самого автора, которые мы уже приводили в одном из предыдущих очерков, – «для многих ли из нас вопросы веры – вопросы жизни? Принял ли хоть один из нас эту должность священника, о важности и святости которой мы так охотно толкуем? Что я говорю! Многие ли из нас пошевельнут пальцем, чтобы иметь в своем приходе достойного священника, чтобы удержать его в нем? Многие ли из нас смотрят на религиозный элемент в школе, как на самую ее суть, а не как на благовидный, безвредный придаток? – И мы жалуемся на то, что священники наши плохи! Да, священники наши плохи. Наше духовенство чахнет и гибнет, гибнет медленною, позорною смертью, похожею на самоубийство (так ли это дорогой читатель? отзовись!). Долго замкнутое в строгую касту, оно постоянно выделяло и продолжает выделять из себя все живые силы (неужели все? – мне думается, Сергей Александрович дошел до чрезмерного преувеличения, – не так ли, читатель?), сохраняя в своих недрах лишь элементы слабые и косные, да те немногие сильные личности, в которых случайно призвание совпало с рождением (все-таки, значит, не все живые силы отлили из среды нашего духовенства!). Ныне замкнутость духовного сословия уничтожена законом. Двери настежь (они и прежде всегда бы раскрылись перед твердою волею, перед искренним призванием), но никто в них не входит». При таком отношении к Церкви наших образованных классов, «дивиться ли приниженному материально и нравственно положению нашего духовенства, в свою очередь выталкивающему из него, почти поголовно, все силы, которые могли бы поднять его нравственный уровень, его нравственный авторитет?» дивиться ли «тому, что у нас попадаются священники, вовсе не понимающие значения Церкви для школы и школы для Церкви», – вообще, не стоящие на высоте своего положения? «Дивиться нужно скорее тому, что у нас встречаются сельские священники, и число их не мало, в тишине и смирении совершающие свое святое дело, за которое никто никогда не скажет им спасибо» (там же, стр. 39–41). Так писал покойный «татевский подвижник» еще 25 лет тому назад, но от его слов веет свежестью текущего дня, и вопрос: «кто же в этом виноват?» (стр. 39) – кто виноват в том, что священники плохи, что церковно-приходская жизнь не бьет ключом? – продолжает звучать в наших ушах. Итак, кто виноват? – «Все за всех виноваты», ответим на это глубоким изречением старца Зосимы (у Достоевского в «Братьях Карамазовых»), которое имеет полное приложение в области церковно-приходской жизни. Виноваты, конечно, и священники; но разве они всегда встречали поддержку вверху – у архипастырей, внизу – у пасомых?! Пусть же те и другие разделят со священниками тяжесть ответственности за печальное состояние церковно-приходской жизни, а все вместе – пасомые, пастыри и архипастыри – вместо того, чтобы препираться друг с другом из-за степени своей вины и ответственности, пусть объединятся в дружной работе над оживлением нашей церковной жизни. «Медлить невозможно. Предостережений было довольно» (Рачинский, стр. 42).

Это – одна сторона дела. Из-за нее не следует забывать про другую: и пасомые, и пастыри, и архипастыри – люди; как люди, они находятся с неизбежной зависимости от тех пространственно-временных условий, в которых им приходится жить и действовать, а потому и характер, равно как успех их деятельности, зависит не только от их личных условий, но и от разного рода внешних условий. Не будучи всемогущими, последние, однако, довольно могучи; а потому, напрасно Рачинский, при обсуждении причин омертвения нашей церковной жизни, отклоняет ссылку «на Петровские реформы, на целый ряд правительственных постановлений, облекших нашу Церковь в мертвящие формы казенного ведомства» (стр. 39–40). Нет, подобного рода постановления сделали свое дело: они содействовали разобщению между пасомыми и пастырями, между пастырями и архипастырями; они заставили наших пастырей оглядываться – то с надеждой, а то и с опаской – на губернаторов, становых, земских начальников; они оградили нашу Церковь «от прямого соприкосновения с чужим религиозным убеждением, с чужими духовными силами» «двойной стеной уголовного и цензурного принуждения». Результат был тот, что наша Церковь «задремала под сенью казенной опеки». «Как же пробудить, чем же всколыхнуть дремлющую силу нашей Церкви? – Если она задремала под сенью казенной опеки, то ясно, что нужно снять эту усыпляющую охрану, открыть доступ возбуждающему действию чужих сил, дать простор для свободной борьбы, для подвигов ума и духа. Борьбою и подвигами жила Церковь в цветущие времена своего прошлого, ими же и возродится. Все, кто еще верит в Церковь, должны желать и требовать ее освобождения, чтобы оправдалась их вера» (из открытого письма Владимира Соловьева к С. А. Рачинскому. См. Собр. соч. Вл. Соловьева, т. IV, стр. 178–181).

Так писал Владимир Соловьев двадцать лет тому назад. Мы живем в то время, когда его желания, по-видимому, близки к осуществлению: Высочайший указ, данный Правительствующему Сенату 12-го декабря минувшего года, возвестил ряд освободительных реформ. Надо полагать, намеченные реформы пробудят дремлющие церковные силы. Да они уже и пробуждаются. Достаточно прочитать «Церковный Вестник» за текущий год, чтобы убедиться в этом. Мы уже приводили выдержки из статей о. Михаила Чельцова («белого священника») и о. Михаила Семенова (иеромонаха): они ясно говорят о пробуждении пастырского самосознания среди нашего духовенства. Мы знаем, что названные пастыри не одиноки в своих воззрениях… Что касается светского общества, то оно в своем религиозном развитии переживает, по-видимому, процесс дифференциации: в то время, как одни решительно порывают последние связи не только с Церковью, но и с религией вообще (таковы, напр., авторы статей, помещенных в сборнике: «Очерки реалистического миросозерцания»), другие видят в религии высшее проявление и вместе с тем основу истинно человеческой жизни, благоговеют пред христианством, что, впрочем, не мешает им относиться к «исторической» или – как они выражаются – «официальной» Церкви если не враждебно, то подозрительно. Есть, конечно, среди современной интеллигенции и такие, которые искренно преданы Православно-Русской Церкви: вместе с пастырями они болеют ее болезнями и жаждут ее обновления.

Все сказанное позволяет думать, что наша родная Церковь находится на пути к обновлению. Без сомнения, вместе с ее освобождением из-под «казенной опеки» поднимется нравственный авторитет пастыря, а вместе с тем усилится и его влияние на общественную жизнь: сила пастыря не в союзе с земским начальником или становым приставом, а в возвышении его нравственного авторитета.

П. Кудрявцев

в королевстве Сербском

«Священническое Общество» в Сербии является одним из весьма полезных учреждений в жизни Сербской церкви и духовенства. Оно способствует более тесному единению сербского пастырства в деле нравственной и материальной взаимопомощи и осуществления священных и высоких его задач в народе. Это учреждение – сравнительно недавнее. До 1890 г. сербское духовенство в королевстве не имело никаких прав в области своего сословного управления. В этом же году закон предоставил ему право иметь свои собственные священнические съезды – срезские (уездные), окружные и епархиальные. Съезды имели, впрочем, цель слишком ограниченную – избрание духовенством из своей среды депутатов и некоторых должностных лиц по управлению (наместника, соответствующего нашим благочинным, и окружного протопресвитера, имеющего бо́льший объем власти, чем наши уездные протоиереи в старину). С 1 июня 1894 года право избрания должностных лиц было отнято от сербского духовенства и передано епископам и их собору, и священнические съезды упразднены. Но духовенство от этого потеряло немного. У него еще ранее священнических съездов возникло и на ряду с последними развивалось вышеупомянутое «Священническое Общество» с гораздо большими правами и обширным кругом деятельности. Мысль об образовании особого «священнического общества» впервые была высказана и горячо проведена священником Жичской епархии Сабининым в статье, помещенной в журнал «Хришеански Весник» за 1886 г. Указав здесь на разъединенность священников, на их увлечение суетой мирской и на взаимные раздоры, о. Сабинин заключал: «без Братского общения, взаимного усовершенствования и искренне-душевного единения мы вечно будем пусты, и на нас всегда будут смотреть, как на сухую ветвь». Призыв о. Сабинина встретил большое сочувствие. Уже в 1888 г. образовалось священническое общество в Жичской епархии, утвержденное тогда же правительством. Пример Жичской епархии поднял и остальное духовенство, и, благодаря участливому отношению к этому делу митроп. Сербского Михаила и еп. Нишского Иеронима, 20 авг. 1899 г. в г. Нише последовало фактическое открытие всеобщего сербского Священнического Общества. Тогда же были составлены и правила этого общества, впоследствии не раз изменявшиеся и дополнявшиеся. Цель Священнического Общества – оградить священников от участия в политической борьбе и через отдаление от народа и удаление от политики священникам «образовать новую клерикальную общину» (партию). Соответственно с такой целью, и задачи Священнического Общества заключаются в следующем: 1) Утверждение веры и христианской нравственности в народе; 2) взаимопомощь и самоусовершенствование духовенства в соответствии с современными потребностями веры и Церкви; 3) изыскание средств к развитию и поддержанию духовной литературы; 4) изыскание и испытание методов для успешной пастырской деятельности в соответствии с потребностями паствы; 5) забота о единообразности совершения церковных обрядов по правилам св. Церкви; 6) ознакомление со всеми явлениями в жизни паствы, направленными против веры и духовенства и изыскание мер к устранению таковых явлений; 7) попечение о материальном быте духовенства, об обеспечении неспособных к труду священников и их вдов и сирот; 8) борьба с суевериями и распространение богословских знаний; 9) усовершенствование церковного проповедничества, пения и богословия; 10) посильная материальная помощь в крайней нужде и 11) изыскание практических способов для обеспечения церковных имений и капиталов. Задачи Общества идут гораздо далее того, чем занимаются у нас на съездах и благочиннических собраниях (духовная литература, проповедничество и др.). Общество имеет свой капитал, образующийся из членских взносов, собирается в скупщины – местные и главную (последняя ежегодно 20 августа). Для непрерывного ведения дел Священнического Общества и осуществления его задач служат главный комитет («главни одбор») и подкомитеты (пододбори) по округам. Общество издает свой орган «Весник Српске Цркве» (с 1890 г.), в котором печатаются и протоколы главного комитета и священнической скупщины. Общество состоит под защитой Архиерейского Собора и через него проводит свои постановления и пожелания.

В августе прошлого 1904 г. состоялось в Белграде, в зале Сербской Великой Школы (университет), 15-е очередное собрание священнической скупщины, на которой было из четырех епархий королевства 152 депутата-священника. На нем присутствовал, как гость, и министр просвещения и церковных дел Люба Давидович. По приглашению уполномоченных, собрание посетил и благословил в самом начале митроп. Иннокентий. В докладах и дебатах скупщины, кроме обычных выборов должностных по Обществу лиц, затронуты были и всесторонне обсуждались некоторые животрепещущие вопросы пастырского служения и условий жизни сербского духовенства, каковы: необходимость ходатайства пред правительством о назначении всему духовенству определенного жалованья, а престарелым и слабым физически священнослужителям и их осиротелым семействам пенсии; о пресечении соблазна, производимого поведением некоторых монашествующих лиц; о нападках на сербское духовенство в одном из местных духовных органов («Хришђански Весник»), о мерах к укреплению веры и народности в подрастающем поколении и др. Протоиерей Михаил Недич в своем докладе – «О наставлении молодежи в дни воскресные и праздничные», отметив важное значение православной веры в жизни сербов и опасность для сербской народности со стороны новых идей, отравляющих молодое поколение по выходе его из основной народной школы, предлагает с своей стороны следующие меры: 1) просить народных учителей, которые не могут не желать распространения и усиления веры и национальных идей, чтобы они, как почетные духовные воспитатели народа, развивали как можно больше деятельности в этом направлении; 2) чтобы по воскресным и праздничным дням учреждены были при церквях «духовные школы», которые посещались бы всеми детьми, окончившими курс основной школы до 20 лет; наставниками здесь могли бы быть священники, которые изъяснением Евангелия и Апостола, преподаванием полезных духовных наук, постоянным общением, руководством к чтению полезных книг, контролированием их частной жизни, мало-помалу, но основательно внедряли бы в сердце и душу молодежи чистые понятия о св. вере и народности; 3) просить интеллигенцию, чтобы она аккуратным посещением церкви подавала пример народу в преданности вере и Церкви, и 4) просить государственную власть, чтобы она никаких сходок, никаких общественных работ (кулуке) в воскресные и праздничные дни не наряжала. В происшедших затем дебатах была подтверждена настоятельная необходимость пастырям позаботиться о воспитании народа в вере и нравственности, предлагалось главному одбору Священнического Общества вступить по этому делу в соглашение с главным одбором Учительского Общества и в этом же смысле сделать изменение и дополнение в законе о церковных властях; указывалось на трудность осуществления вышеизложенных предложений, по причине неодинаковых действий в этом отношении священников и учителей. По замечанию одного из членов, причина этого несогласия лежит в противорелигиозном воспитании в учительских школах, которые, по политическим побуждениям, обособлены от Богословской школы; требуется, чтобы они опять соединились тесно с «Богословией». Прота Божич обратил внимание на то, что в России и Карловицкой митрополии Закон Божий в основных школах преподают священники; тоже и в Боснии и Герцеговине. «Мы (т. е. сербы королевства), – говорил он, – в этом отношении одни были исключением уже давно, и это, кажется, в виду того, что в течение 36 лет до 1876 года все учителя у нас были богословы, готовившиеся к священническому сану; а после того все учителя основных школ назначаются из воспитанников учительских школ и, как православные сербы, преподают и Закон Божий». Возлагая вину за слабость веры и нравственности не на учителей, а на семейное воспитание, Божич предлагает ввести по воскресным и праздничным дням катехизические поучения, т. е. последовательное объяснение катехизиса, или общенародные внебогослужебные беседы священников в школе или церкви. Священническая скупщина единогласно приняла предложение протоиерея М. Недича.

Обстоятельства текущего дня спешат, обгоняя самую быструю мысль... Родина наша вступила на путь творческой работы обновления. Готовятся большие реформы для общегосударственного благоустройства. Спешно подсчитывается актив и пассив политических, экономических и духовных сил, движущихся по историческому руслу стихийную громаду России…

Волны событий и реформационного движения застучали и в двери Церкви и взволновали давно остановившуюся за ними жизнь. Пульс православно-церковной жизни под силою событий забился нервно, учащенно, тревожно… Церковь Православно-Русская стала в полосу знаменательных минут…Есть все основания согласиться с теми, которые утверждают, что настал «страшный, роковой» час для Русской Церкви. Грозные вопросы этого часа властно требуют бывшую доселе молчаливой и пассивно-спокойной Церковь к немедленному самоотчету и сильному, напряженному делу…

Каждый день несет что-нибудь новое. Каждый день подвигает жизнь государства вперед, и запаздывающие, медлительные близки к серьезной опасности быть забытыми… Нельзя молчать, мало – говорить только; время делать, всем запасом сил и деятельной энергии отвечая на то, что испытующе ставит пред сознанием быстроидущая жизнь.

Это должна понять особенно Православная Церковь, это отчетливо должны сознать пастыри церковные, – сознать притом, как священное обязательство, возлагаемое историей на их плечи – с уверенностью, что обязательство это может быть и должно быть выполнено под угрозою тяжкого исторического суда, который произнесут над ними будущие поколения церковных работников, более того – вся Церковь, если обязательство не будет выполнено или будет выполнено нерассудительно… Момент решительный: судьба всего будущего церковного благополучия передается в руки церковных деятелей настоящего…

Медлить – страшно, убаюкивать совесть успокоительными уверениями в несвоевременности живой работы – наивно и преступно. Время громко зовет нас препоясать чресла своя и становиться на работу немедленно же…

* * *

В светлом воздухе великого дня Воскресения раздался новый, особенно торжественный, внушительный, требовательный голос, зовущий нас с чрезвычайною повелительностью от нашего печальными веками выношенного мертвенного бездействия к бодрому делу воскрешения жизни Церкви во имя воскресшего Господа…

Полное значение, важность и силу Высочайшего Указа о веротерпимости усчитает история и благодарное сердце тех, кого воля Государя одарила к Светлому празднику такою беспримерною лаской…

Мы с искренним чувством братолюбивой радости разделяем ликующее торжество облагодатствованных. Мы слишком понимаем, что это торжество есть вместе и праздничное торжество дела Божия, благодатию небесною совершающегося в Православной Церкви…

Мы безмерно счастливы сознанием, что отныне отнято от лица Церкви Православной великое поношение, снят один из тяжелых крестов, несчастным недоразумением возложенный и жестоко укоризною лежавший до сего времени на ее многотерпеливой душе…

Печальный крест, около которого столетиями нагущалась злокачественная атмосфера, где в душных облаках перекрещивались затаенное недоброжелательство, злое чувство, даже ненависть одних, по праву считавших себя несправедливо утесненными в свободе своей совести, – и скорбное, подчас остро-болезненное недоумение других, вынужденно вовлекавших свою христианскую совесть компромиссами в безнадежное и нравственно неоправдываемое дело – мраками внешнего стеснения полагать предел внутреннему развитию и самоопределению тех, кто были или стали уже давно чуждыми православию…

Мы радуемся затем, что отныне отвеяна будет в житнице церковной пшеница от плевел, и из храма Христова доброю волею уйдут (ответственные за свою душу только пред небом и совестью своею) те, которых внешняя рука приковала к кораблю Церкви и против их воли удерживала в том, в чем не хотела участвовать их мятежная душа, – и освобожденная от чуждых приложений, количественно, может быть, и уменьшенных, но качественно несомненно улучшенная, Церковь Православная воскреснет для новой жизни во Христе Иисусе, Господе нашем…

Мы твердо верим, наконец, что настал час, когда и чуждые нам по вере, и ищущие Бога, и всякой вере чуждые поймут нас правильнее и доброе возглаголют о Церкви Православной: первые во имя Христа на нашу братскую любовь не ответят, как раньше, подозрительным и враждебным недоверием (а это – более верный, чем прежде, путь к созданию церковного единения с ними); вторые, разрешивши тягость сомнения, без колебания примкнуть к нам; третьи – до дня, когда Господь посетит душу их благодатью, в совести своей не найдут более слов укоризны для нас…

Мы веруем этому, на этом покоится наша радость… Но, радуясь, мы должны понимать, что радость обязывает, настоящая минута радости – в особенности. Если когда, то теперь, по поводу совершившегося, православно-русскому пастырству в особенности надо крепко призадуматься над собою, всесторонне осмотреться, собрать всю свою энергию и деятельно – настойчиво повторяем – стать на ответственное дело сохранения и укрепления Церкви Православной…

Вопрос ставится угрожающе. Доселе за механически поставленными цитатами внешней поддержки мы могли почивать под сенью беспечности, малобдительными и малодеятельными. Мы с тревогой, конечно, глядели на бегство из-под нашей руки на страну далече детей своих, нами плохо (будем откровенны) вскормленных на груди церковной… Но не предавались (сознаемся) безутешной скорби об их судьбе, уверяя себя, что это – не безнадежно страшно, что кто-то и что-то, как-никак, подстерегает это бегство и кладет ему предел. И потому – «Отчего бегут?» – не было, как бы нужно, во все нервы нашей души и не многих заставляло болеть нестерпимою мукою пастыря, ищущего одну даже заблудшую овцу…

Теперь, когда «подстерегающий» оставил нас, разве можем, разве смеем мы жить дальше по совести только с роковою спутницею – молчаливою беспечностью? – Да не будет!

Угрожающее предостережение подошло к паперти нашей Церкви: широко распахнувшиеся двери – соблазнительная дорога не для одиночного только, а и массового бегства. А если по ней побегут от нас тысячи?..

За дело и как можно скорее! – вот повелительный вывод из Указа 17 апр., обращенный к нашему долгу.

«Отчего бегут?..» Не станем взвешивать на весах формальной правды, как умные законники, дела виноватых и правых и поймем вопрос просто, как побуждение к делу.

Ясно: силе возможного зла мы должны противопоставить живую силу зиждительного добра. Угрожаемое здание Церкви должно скрепить незыблемыми скрепами в тех частях, где оно особенно уязвимо и слабо… Легко ли это? – О, как не легко!..

Нам давно говорят о наших личных пастырских немощах. Не будем говорить лишних и так часто неискренних слов самооправдания. Сознаемся: наши немощи давно идут за нами и часто дают всходы печали и слез. Но скажем смело верное по благодати священства слово, не позволяющее нам спуститься и до крайнего самоуничижения.

Мы готовы на дело. Мы понимаем, что паства православная, отныне отданная всецело на наше попечение, сильна будет против всякой иной силы только крепкою духовною, на евангельской любви положенной, связью с нами, ее душепопечителями. Мы понимаем, что эта связь, Духу благодати содействующую, завязывается полным доверием и совестливым уважением к священному авторитету пастыря со стороны паствы и непостыдным, благоговейным служением делу Божия домостроительства – со стороны пастыря…

Мы готовы на дело. Но мы понимаем, но мы с болью сердца видим, что только избранникам Неба, исключительно одаренным героям подвига и долга, секрет гения которых в том, что они могут подчинять себе все случайности и препятствия жизни, дано испытывать счастье этого вожделенного полномерного единения. Мы понимаем, что средних сил пастырь – не герой и не гений, а немощью обложенный человек, которому и при добром желании, по человечеству, не всегда дано осилить искусительные испытания, связывающие его слово и руки, и которому, поэтому, падают в несчастный жребий так часто и ошибки, и несправедливые укоризны…

Мы готовы на дело и при немощи нашей. Мы с мучительною скорбью знаем, что в большинстве наш пастырский авторитет не высок в оценке даже простых пасомых (о слабоверной и легкой на немилость интеллигенции уж не говорим: на ее суде мы давно сняты со счетов общественной жизни по безнадежности)… И разве не всегдашняя заветная, золотая мечта нашего сердца – стоять облеченными в полное величие своего священного сана, светильниками учения и дела любви, чтимыми и любимыми?

Но, ради Бога, надо же быть, наконец, справедливыми хоть теперь, когда вопрос о возрождении нашего пастырского влияния становится вопросом о целости и бытии русского православия вообще. Надо же, наконец, честно признать, что спутанные руки не способны к славной работе, трепещущие страхом уста – не сильны гореть пламенем слова, запуганная, вечно язвимая и унижаемая совесть притупляется, умолкает или сгорает в недостойных жизненных компромиссах.

И потому, когда мы слышим, как теперь, читая Высочайший Указ, что Высокою милостью вспомоществуются немощи чужих по вере, и развязывается совесть мертвых верою, да позволено будет иметь дерзновение просить и себе милости.

И будем просить… Это – наше право, еще в большей мере – наша обязанность…

Если не забыты уроки истории, записавшей на своих страницах великое дело Православной Церкви в строении и спасении самодержавного государства нашего; если верят, что пригодится еще, может быть, не однажды родине спасающая мощь Церкви; если в выясняющейся уже, близящейся к дням нашим, великой борьбе начал безрелигиозной культуры с началами христианской жизни желают искренно торжества у нас Евангелия: тогда да будет позволено нам желать и просить (не большего, чем дано другим в Указе 17 апр.), чтобы связанный дух пастырства был освобожден к жизни и созидательному делу.

Зреют, говорят, церковные реформы, воздух наполнен уже добрыми надеждами… Намечены программы обновления Церкви с верху до низу. – Будем ждать. А пока время с жизнью торопливо бегут вперед, и не ясно еще, что будет сделано для улучшения пастырского делания, соображая совершившееся Указом, хоть кратко, как пожелание и горячую просьбу, выразим, что́ неотложно нужно теперь нам²…

Нужно, чтобы 87-миллионная православная Русь крепко объединилась по приходам вокруг своих пастырей и между собою; чтобы она охвачена была, как один человек, живым сознанием своего религиозно-церковного единства; чтобы она поняла и заинтересована была в необходимости живо сплотиться вокруг алтарей Господних, как единственных убежищ своего спасения, и вместе с пастырями, душа в душу, начала работу созидания крепости церковной.

Для этого да позволено будет просить, чтобы сняты были перегородки, которые мешают сердечно приблизиться к нам пастве нашей и связывают нашу пастырскую совесть и энергию; чтобы мы, пастыри, открытыми, а не смущенно потупленными очами смотрели в глаза «миру», «мир» же не смешивал бы нас с наемными слугами постороннего дела, а видел бы в нас своих душепопечителей…

I. Пусть отойдут от рук наших нашу энергию поедающие, мелкие, назойливо досадительные, нашему делу далекие – кропотливые труды, переряживающие нас из священных облачений в одежду ремесленников канцелярского стола, мало знающего правый суд и христианскую милость и только запугивающего немощную совесть грозными прещениями и взысканиями³. В этой одежде мы – под вечным подозрением, не понятны, более того – не приятны (и справедливо!) нашим мирянам. Этим колеблется наш авторитет. Как сильно? – У каждого приходского пастыря найдется не один том скорбной хроники из этой области.

II. Пусть снят будет с нас позор нашего нищенства, полный кричащего ужаса… Кто протягивал руку за крестьянскими пятаками (а их протягивают все сельские батюшки), тот знает, как нестерпимо жгут они руки и душу, какую глубокую могилу вырывают они самым святым порывам пастырского сердца и какою непроницаемою черною стеной стоят между пастырем и приходом⁴... Освобожденная таким образом энергия и облегченная совесть наша найдут тогда себе плодотворное применение в прямом творческом деле пастырства, потому что на святом месте общения с мирянами станут тогда лишь взаимное доверие и любовь.

III. Пусть скреплены будут это доверие и любовь широким участием мирян в приходском деле. Для этого – не излишняя смелость умоляюще просить, чтобы каждый православный приход был подлежащею властью утвержден, как юридически полноправный «союз православия», или «православное братство», с правом свободно организоваться под руководством пастыря и под епископским попечением в сплоченную церковную общину, деятельно живущую в своем приходе интересами веры и Церкви, – не стесненно от ненужного в святом деле взаимной любви постороннего, внешнего вмешательства (желание, не превышающее того, что дано уже другим)… Тогда каждый мирянин почувствует дело своего прихода, как близкое и дорогое ему и Богу любезное дело... Тогда он сердцем повлечется к пастырю своему, так как увидит, что «батюшка» не своих си ищет, а радеет о мирском благе во имя Божие и рука в руку с ним создает могущественнейшую нравственную твердыню из своего прихода.

И не будет идиллическим мечтанием или теоретическою ложью – уверовать тогда, что в границах этого «союза православия» в живую плоть и кровь облекутся те приходские учреждения, которые доселе были или бесплотными призраками, населявшими портфели консистории, или жалкими, худосочными и бескровными пародиями на действительные учреждения.

Нам видится в близкой перспективе осуществленной идеи приходского братства возникновение в каждом приходе возглавляемого священником попечительного совета из мирян, выборных и облеченных доверием всего прихода и ему подотчетных, который ведает храмовое хозяйство, обеспечение своего клира (сбором ежегодного приходского налога – деньгами и натурой), создание и обеспечение церковно-приходской школы; который (где это по силам будет) организует братскую помощь бедным больным, бесприютным (братские кассы взаимопомощи, приюты, богадельни со штатом сестер сердобольных)⁵; который, по тщательному усмотрению священника, выделяет из себя «союз ревнителей православия» для поддержки колеблющихся собратов; который помогает священнику в организации бесед, чтений, в устройстве читален, библиотек, обществ трезвости…

Раздвинем границы перспективы. Вся многомиллионная православная Россия вошла в «приходские братства». Между ближайшими братствами – живой, правильный периодический взаимообмен на окружных собраниях из священников приходских и выборных членов «советов», с выборным, для председательства священником округа; между приходами целой епархии – епархиальное собрание выборных братчиков под руководством епископа; наконец, общецерковное российское (хоть изредка) собрание представителей братств всех епархий России.

Верим, – если все это будет исполнено, тогда пробудится во весь объем своих великих, теперь пока связанных, сил душа Церкви Православной, срастутся сухие кости, обложатся плотию, кровь жизни закипит в органах церковных, и животворенная – действительно соборная – Церковь Русская поднимется на ноги, крепкая внутренними силами, чуждая боязни за себя и за свою будущую историю, грозная для всех, кто бы подумал поднять на нее свои руки.

Верим, что это может быть так, и потому просим – да будет!

Свящ. Е. Капралов

Тяжелое переживаем время. Смутные и тревожные настали дни. Дорогая сердцу нашему родина трепетом объята и нервно взволнована. Что-то неладное творится с нею. Говорят: нервные не выдерживают грозы. Еще задолго до появления ее они томятся, а в самую грозу совершенно разнемогаются. Нечто подобное переживает и наша родина. Давно на горизонте туманной русской жизни заметно собираются тучки. Вот они сгустились и сумрачно понадвинулись. На Дальнем Востоке из грозных туч сверкнула зловещая молния, и грянул гром. Тяжелым, глухим рокотом пронеслись раскаты его от Маньчжурских гор до Валдайских высот, – и дрогнула Русь святая, разнемоглась, разнервничалась… Вековой недуг ее обнаружился. Незаметно в тиши скрываемые язвы общественно-государственного организма стали открытыми для всех, и никто уже больше не сомневается, что жизнь в России – нездоровая, что так дальше жить нельзя, что нужно спешить помочь своей родине и освободиться от тяжкого недуга. И вот поднялась суета. Заволновалось, зашумело все. Раздались тысячи голосов со всех концов необъятной Руси. Каждый спешит высказаться, каждому хочется дать свой совет. Волнуются, шумят, стараются перекричать друг друга, а иные, не выдержавши, пустили уже и силу в ход… Просто жутко глядеть на это бушующее море человеческих страстей, и в шумном рокоте волн его не легко разобраться…

В эти тяжелые минуты, переживаемые нашею родиной, преступно бездействовать и глядеть равнодушно на ее страдания, безмолвно выжидая, чем дело кончится. Мы все должны воспрянуть духом и, сбросив вековечную спячку, принять самое живое участие в умиротворении родины.

Что же нам делать? чем помочь родине?

Пока, кажется, большинство убеждено в том, что Русь нуждается только в одном – в государственной работе. «Нужно, – говорят, – создать новые формы общественного строя, и тогда все будет хорошо». На эту нужду в государственной работе, на обновление обветшалых форм общественного строя указал и Венценосный Вождь наш в Своем манифесте от 12 декабря 1904 года. Да и кто может утверждать, что такой или иной порядок и форма общественно-государственного строя безразличны в жизни народа? Ведь все мы хорошо знаем, что одни условия благоприятствуют нашей доброй деятельности, другие – не благоприятствуют. И не Сам ли Господь наш научил нас ежедневно взывать к Отцу Небесному: «Отче наш!.. не введи нас во искушение». «Искушение» же это есть не что иное, как такие обстоятельства, которые затрудняют осуществлять благие порывы души, – такие условия жизни, которые не только не помогают вызреть, окрепнуть и принести плод семенам добра, заложенным Богом в сердце наше, но даже убивают в корне все доброе, великое и святое. Нужно иметь очень сильную натуру, чтобы не стесняться путями, налагаемыми на нас неблагоприятными условиями жизни, и свободно прокладывать самостоятельную дорогу. А много ли таких богатырей духа? Не большинство ли из нас – посредственность, которых нужно поддерживать и поддерживать?.. Не ставьте же препон слабому и шатающемуся, так как он и без того слаб и неустойчив; но лучше уравняйте ему жизненный путь и сгладьте шероховатости, чтобы и слабый, и сильный шли рука об руку, и слабый своими падениями не сбивал бы с дороги сильного.

Да, условия жизни или среда, порядок и внешняя организация общественной жизни имеют важное значение. По мнению социалистов, усовершенствование этих факторов общественного благополучия само собой приводит к целям нравственным, к нравственному усовершенствованию людей. «Если общество устроить нормально, то все в один миг станут праведными», – говорили социалисты шестидесятых годов. С таким абсолютным значением внешних реформ готовы, кажется, согласиться и в настоящее время требующие для России реформ – и только реформ. Но не слишком ли преувеличивают их значение? Не бо́льшего ли ожидают от реформ, чем сколько они сами по себе могут дать? В силах ли новые формы государственной жизни вложить душу в общественный организм, если у него потеряна или слаба жизнеспособность?

Хлопочут об оздоровлении России – и предлагают чисто паллиативные меры. Правда, в критические для больного минуты врачи нередко прибегают к чисто паллиативным мерам, но одновременно с тем стараются лечить недуг в самом его корне.

Россия переживает критическое время, и паллиативы уместны, – но они недостаточны для полного ее оздоровления. Нужно глубже вдуматься в причины ненормальностей русской жизни. Нужно заглянуть в самый корень вещей. Внешние формы жизни – это оболочка, содержание же ей дает сама личность, созидающая форму. Вот на эту-то созидающую личность и нужно обратить особенное внимание. Никакие реформы без реформирования личности не имеют значения.

Известный английский ученый Смайльс, рассуждая о национальном значении характера отдельной личности, говорит: «Как бы хороши ни были сами по себе общественные учреждения, они только в очень незначительной мере могут способствовать поддержке национального характера. Учреждения оживляются духом отдельных лиц, которые устанавливают нравственный уровень и прочность нации. Правительство, в сущности, бывает обыкновенно не лучше народа, которым управляет. Где масса нравственно здорова, добросовестна, там нация управляется честно и с достоинством. Но там, где люди порочны, себялюбивы, бесчестны, где их не связывает ни правда, ни закон – там правление неизбежно окажется в руках негодяев и людей неспособных»⁶… «Политическая нравственность не будет иметь прочного существования, если в основе ее лежит безнравственность отдельных лиц. Политические права, как бы они широки ни были, не могут возвысить народа, в котором разврат господствует между отдельными лицами. Даже свободу в руках развращенного народа придется признать за вред. Словом, прочность учреждений страны обусловливается стойкостью характера ее граждан. Развращенные единицы, как бы ни была велика их сумма, не могут образовать великой нации… Без честности характера отдельных лиц народ не может обладать настоящею силою, крепкою связью и прочным здоровьем. Он может быть богатым, просвещенным и утонченно изящным, но при всем этом стоять на краю погибели. Нация, состоящая из людей, которые живут только для себя и не имеют других целей, кроме своего личного удовольствия – из людей, для которых их собственное ничтожное я составляет все, – такая нация приговорена к смерти, и падение ее неминуемо». Для оздоровления такой нации необходимо «честным людям, если таковые найдутся среди общей тьмы, заняться восстановлением и возвышением личного характера, так как только им одним нация может быть спасена»⁷.

Ту же мысль проводит и наш отечественный писатель-моралист гр. Л. Н. Толстой, взгляд которого на значение личности в общегосударственной жизни заслуживает внимания в особенности потому, что высказан именно по поводу современных событий русской жизни.

В своем ответе на запрос одной филадельфийской американской газеты, по поводу русской земской противоправительственной агитации, Толстой говорит: «Цель агитации земств – ограничение самодержавия и установление представительного правительства. Достигнуть ли вожаки агитации своей цели, или будут продолжать мутить общество, в обоих случаях верным доказательством всего этого дела будет отсрочка истинного социального улучшения. Истинное социальное улучшение может быть достигнуто только при религиозном и нравственном совершенстве всех отдельных личностей. Политическая же агитация, ставя перед отдельными личностями губительную иллюзию социального улучшения посредством изменения внешних форм, обыкновенно останавливает истинный прогресс, что́ можно заметить в конституционных государствах Франции, Англии и Америки»⁸.

Итак, «великий писатель земли Русской» в нынешних тяжелых обстоятельствах мог только призвать русское общество к тихой сознательно-мирной культурной работе, «к религиозно-нравственному совершенству». Он не требует государственной ломки, хотя и видит много непорядка в родной земле, и это – потому, что не придает существенного значения внешней организации; он глубже всматривается в причину явлений, хочет отыскать самый корень злого недуга русской жизни, чтобы не залечивать паллиативами свою родину, но оздоровить ее совершенно. Желая своей родине истинного прогресса, он требует нравственного возвышения ее духа, чего не видит и на Западе при самых новых формах общественно-государственной жизни, так как и здесь и там – общий недуг, только не в одинаковой форме выражающейся. Там, на Западе, он лучше замаскирован и не так бросается в глаза, но более проницательные наблюдатели давно уже подметили его, и сетования их за последнее время раздаются все чаще и чаще. Вот, напр., известный социолог Герберт Спенсер в своем философском завещании под заглавием: «Факты и пояснения», жалуется, что «элементы первобытного варварства оживают в душах культурных людей, слишком многому учившихся и слишком малому научившихся. Одичание врывается во все отрасли общественной жизни. Наука, искусство, литература – все носит следы этого грустного явления. В искусстве господствуют чувственные или упадочные сюжеты; литература принизилась до шовинизма», писатели «приобретают всемирную славу не благородством и красотой формы, не глубиной и оригинальностью содержания, а просто – воздействием на кровожадные инстинкты толпы». Вторжение первобытного варварства в нашу культурную жизнь повергает чуткую душу Спенсера в пессимизм, граничащий с отчаянием. Философ не видит исхода из этого сумеречного состояния, когда, несмотря на пышный расцвет науки, пламя истинной мысли гаснет, «внешность заглушает содержание, и плоды растущей техники покупаются ценой исчезновения лучших духовных сил». «Техника и наука развиваются, но нравственность падает; интеллект одерживает победу за победой, но разум и воля вырождаются». Будущее рисуется Спенсеру в мрачных красках: он не верит в возрождение человечества, и ему кажется, что эволюция нашего рода упирается в неодолимую преграду. – К таким печальным выводам привело философа-социолога глубокое размышление над культурной жизнью запада. Среди мишурного блеска западной культуры он подметил разложение, которое и составляет сущность общеевропейского недуга, удачно названного другим ученым «анархией духа»⁹.

Вот эта именно «анархия духа» лежит в основе и нашего родного недуга. И как она расшатала русский организм!.. Всмотритесь только пристальнее в омут русской жизни, и вы, к прискорбию своему, убедитесь, насколько дух угас, насколько измельчала личность. Сильных и великих натур не много. Все жалуются, что нет могучих характеров, а все больше попадается дребедень какая-то, вечно брюзжащая, всем недовольная, стонущая и ноющая, безвольная и бесталанная, хотя и с большим самомнением. Всюду недовольство, всюду раздражение. Всем тяжело дышится. Словно кошмар какой давит, сжимает грудь. О, когда бы скорее проснуться! Когда бы скорее жадно вдохнуть свежую струю воздуха и ожить душой! И кто не ждет этого обновления, кто не жаждет его? – Но где его найти, как его устроить?.. Дадут ли его новые формы жизни, новые порядки, которых мы ждем в лихорадочном волнении и, кажется, не напрасно? – Но ведь на Западе господствуют эти именно новые порядки, а анархия духа тем не менее есть и там и постоянно делает успехи. Да не с Запада ли прежде всего послышались стоны и жалобы, что нравственный прогресс остановился, что личность мельчает? Не этот ли упадок духа побудил философа Ницше настаивать на том, что главная задача нашего века – создать тип сильной духовной личности? К сожалению, философ, став на ложный путь, указал для этой цели такие средства, которыми может быть достигнут только обратный результат – полное моральное вырождение человечества, а не его оздоровление.

Вот почему в настоящее время, наряду с вопросами политического и экономического характера, должны быть выдвинуты и вопросы, касающиеся основ чисто духовной жизни личности. Вот почему в настоящее время, как никогда более, необходим призыв к религиозно-нравственному возрождению личности, так как только этим, уже испытанным в истории, путем может быть достигнут истинный духовный подъем как отдельной личности, так и целого общества и государства.

Переживаемое ныне цивилизованным миром духовное состояние до некоторой степени напоминает собою то состояние нравственного упадка и одряхления духа, состояние общего недовольства, разочарования и выжидания чего-то нового, лучшего, в каком находились культурнейшие народы древнего мира пред пришествием на землю Христа Спасителя. Одряхлевший античный мир ждал обновления. И вот, Сам Господь снизошел на землю, чтобы умиротворить мятущееся человечество, чтобы дать покой его измученному духу, чтобы устроить на земле для человека царство Божие, т. е. такой порядок жизни, который бы основывался не на господстве насилия, грубого эгоизма, а на началах всеобщей любви, полной справедливости, признания всех законных прав личности.

Как же Господь устроил это царство? Требовал ли Он каких государственных реформ и изменения политического строя? – Нет: Он начал с реформы души человеческой. Древнему миру не ведомо было это новое царство, и сам он не мог создать этого царства, так как искал его вне духа человеческого. Христос Спаситель перенес центр тяжести извне внутрь человека. Дух человека Он признал источником общественной, политической и всякой исторической жизни; поэтому, возвышение человеческого сердца, нравственное усовершенствование, духовный рост личности Он поставил главною задачею общества, все же остальное отодвинул на второе место. «Ищите прежде царства Божия и правды его, – говорил Он: – и все прочее приложится вам», придет к вам само собою. Наступление этого царства Спаситель обусловил нравственным перерождением человека, обновлением всего его внутреннего существа. «Истинно говорю тебе, – сказал Иисус Христос Никодиму: – если кто не родится свыше, не может увидеть царства Божия».

Царство это зарождается внутри человека, – «царство Божие внутрь вас есть», – но развивается оно вовне.

В постепенном развитии царства Божия можно отметить как бы две ступени: «Сначала царство Божие зарождается и водворяется в невидимом внутреннем мире души; а затем, отображаемая во внешней среде с такою же естественною психологическою необходимостью, с какою всякое живое настроение, как вера и любовь, выражается в жизни, во внешних делах»¹⁰. Параллельно с восстановлением царства Божия внутри нас растет и развивается царство Божие вне нас, организуется на христианских основах весь строй жизни семейной, общественной, государственной и международной, так что личное духовное обновление отдельных людей предшествует обновлению и очищению и всего внешнего строя жизни и неизбежно вызывает его»¹¹. Рост царства Божия медленный, но верный! «Постепенно вырастает дерево царствия Божия на земле, постепенно зреет закваска, положенная в три меры муки, постепенно восстановляется святая гармония духа, отражаясь и на жизни человечества»¹².

Вот путь, намеченный Господом для возрождения человечества. Этим путем пошли первые последователи Христа.

История христианства свидетельствует нам, как принесенные на землю Христом Спасителем жизненные начала действительно возродили одряхлевший языческий мир. Христианство произвело коренной переворот в жизни человечества. Оно оздоровило его, вдохнуло в него жизненную силу и поставило на путь правильного развития. Возрожденная христианством личность пересоздала семью, общество, государство. Царствовавшие в этих сферах разнузданность страстей и разврат, дикость и жестокость нравов и обычаев, господствовавший всюду эгоизм и деспотический произвол были сломлены чистотою и святостью христианских идеалов любви и самоотвержения.

Христианские апологеты первых веков могли смело и открыто указывать на то, что христиане – лучшие члены общества, лучшие граждане в государстве: это был общеизвестный факт. Везде, где только христиане ни соприкасались с нехристианами, – в путешествиях ли, в сношениях ли односельчан, в торговле, на службе ли гражданской или военной, – везде они выделялись из среды язычников высотой жизни. Язычники все это видели и не могли не пленяться нравственной красотой христианской жизни. Истинное могущество возрожденного христианского духа побеждало душу язычника. Христианство без внешнего оружия покоряло языческий мир и пересоздавало его. Худшие из язычников, с принятием христианства, духовно перерождались до неузнаваемости и в свою очередь обновляющее воздействовали на окружающую их среду.

Чем шире была сфера их жизненных отношений, чем больше был круг их деятельности, тем плодотворнее была эта деятельность, тем больше они содействовали водворению царства Божия на земле. Казалось, чем скорее станут под знамя Христово народы, тем скорее наступит царство Божие на земле.

Но вот, прошло девятнадцать веков. Цивилизованнейшие народы мира носят священное имя Христово. Где же царство Божие? где могущество духа человеческого? где благодатный мир и святая радость сынов царствия? – Нет их… Вместо них мы находим «анархию духа». Из среды христиан слышатся жалобы на всеобщий упадок и разложение. Всюду нестроения, всюду разлад: и в жизни семейной, и в жизни общественной, и, наконец, в государстве. Где же причина того, что христианство, так могуче начавшее возрождать человечество, теперь как бы потеряло свою живительную силу?

Это объясняется очень просто. Не христианство потеряло силу зиждительную, а именующие себя христианами перестали пользоваться в жизни христианскими началами. «Легко убедиться в том, что христианская религия, бывшая некогда жизнью и делом, ныне стала у нас пустым символом»¹³, говорит один из наших отечественных богословов. Было время, когда стать христианином значило – стать иным человеком; теперь же звание христианина, по-видимому, не налагает никаких обязанностей. Если прежде защитники христиан смело и во всеуслышание указывали на высоту их жизни, порицая жизнь язычников, то теперь эти порицания и упреки можно отнести скорее к христианам. Не будем говорить о других христианских народах, взглянем на родные картины. «Достаточно, говорят, быть православным, чтобы не налагать узды на сквернословный язык, не воздерживаться от пьянства, разврата. Ныне, говорят, христиане довольствуются только телесным омовением в водах крещения, которое ни к чему не обязывает…» Что можно ответить на эти порицания? что говорит действительность? что мы можем привести в доказательство того, что наше православие – не церемонии, оканчивающиеся ничем?

«Церковные идеалы наши, – продолжает тот же богослов, – действительно, не простираются дальше того, чтобы имя Божие славилось от моря до моря едиными устами, чтобы однообразное богослужебное благолепие украшало всю нашу землю, чтобы церковное управление действовало стройно, – дальше того, что – символ, форма»¹⁴. «Формализму и обрядоверию в области религии соответствует в жизни безнравственность, распущенность, некультурность. В православных селениях и городах изо дня в день наблюдаются сцены пьяных безобразий, семейных жестокостей, диких суеверий, ужасной народной тьмы. И поразительным кажется то, что эти безобразия и эта тьма не нарушают стройности заведенных порядков, что не дрогнет сердце выполняющего церковные уставы для этой толпы, что не цепенеет рука, вписывающая носителей этого пьянства и сквернословия в списки христиан¹⁵. Насколько принизилась нравственность христиан, насколько христиане превзошли своею безнравственностью язычников, достаточно привести один факт из современной жизни на Дальнем Востоке.

Архимандрит Димитрий

(Окончание следует).

Одним из самых жизненных и первых вопросов белого духовенства в Сербии, выдвинутых в последние 10 лет, является вопрос об улучшении материального быта священников. Сербия – уже давно королевство, и заботы о надлежащем устройстве ее учреждений и материальном обеспечении служащих всех разнообразных профессий закончены давно; только быт священников оставался и доныне тяжелым вопросом, ждущим своего решения. Орган Сербского Св.-архиерейского Собора «Гласник Правосл. Церкви» (св. 1) указывает две причины этого явления: «всякая политическая перемена, – говорит он, – производила то, что дело об устройстве положения священников начиналось опять сначала, потому что сербские политики старались извлечь из него прежде всего практическую пользу для своего режима. И только от того, что вопрос об устройстве священнического быта был предметом политической и партийной эксплуатации, и что он всегда зависел от личных взглядов отдельных деятелей, радетели благоприятного решения его и терпели неудачу, и надежда духовенства на улучшение своего положения рушилась». Минувший год был для белого духовенства в Сербии удачнее, и в настоящее время можно ожидать скорого решения этого слишком затянувшегося и наболевшего вопроса. Как и следовало ожидать, первенствующую роль в движении этого вопроса вперед имел главный одбор (комитет) Священнического Общества. 25 авг. 1903 г. он имел аудиенцию у короля Петра I с изъявлением ему верноподданнических чувств от имени всего сербского священства, «бывшего всегда мощной опорой престолу и народу при своей службе отечеству». Король спрашивал: «Набожен ли наш народ и предан ли своей вере?» Председатель одбора прот. Марко Петрович отвечал, что «набожность сербского народа теперь не такова, как была прежде, и что если она пришла в некоторый упадок, то этому есть важные причины, которые нужно устранить». Король заявил о своей крепкой и горячей любви к православной вере и Церкви, как к «источникам общественной нравственности и жизнеспособности», и о своих «надеждах на сербское священство, что оно воспитает народ в вере, дабы он был предан Богу и силен нравственностью и характером». «Я знаю, – сказал затем король, – что все это не может быть достигнуто сразу, но нужно трудиться, и это будет достигнуто». Зная, что делу воспитания народа вредит прежде всего тяжелое положение духовенства, принужденного жить случайными, непосредственными сборами с народа, а не постоянным жалованьем, главный одбор поставил этот вопрос на очередь для решения правительством. С целью узнать отношение к этому вопросу тогдашнего министерства, одбор испросил себе прием у тогдашнего министра просвещения и церковных дел Л. Стояновича (18 ноябр.). Министр отнесся к этому делу сочувственно, но находил невозможным вчинить его перед тогдашней народной скупщиной. В том же убедило его и совещание со священниками-депутатами тогдашней народной скупщины. Требовался, по крайней мере год, чтобы надлежащим образом подготовить ходатайство пред народным представительством. В феврале 1904 года министром просвещения и церковных дел был назначен Люба Давидович – сын священника. Главный одбор был и у нового министра, который заблаговременно постарался познакомиться с положением этого вопроса. Принятый г. Давидовичем весьма доброжелательно, одбор получил от него обещание образовать в скором времени специальную комиссию для составления закона об устройстве быта священников в связи с вопросом о пенсии престарелым и слабым священнослужителям. В начале июня министр предложил отношением одбору составить самому требуемый проект, после предварительных сношений с пододборами (подкомитетами), «так как приходское духовенство, при нажитом опыте, одно в состоянии указать то, каким образом правильнее устроить его быт, с обращением внимания на общественные и материальные условия сербского народа, хорошо ему известные». Требуемый проект не заставил себя долго ждать. В основу при его составлении был положен проект Крагуевачский (напеч. в июньской кн. «Вестн. Сербской церкви» за 1904 г.). Тщательно просмотренный и переработанный, согласно замечаниям пододборов, проект этот был своевременно представлен в очередную XV священническую скупщину, 18 авг. 1904 г. По одобрении священнической скупщиной, он представлен «Св. Архиерейскому собору» на утверждение. Последний, сделав несколько поправок и замечаний к проекту, препроводил его к министру просвещения и церковных дел с просьбой принять его и представить к узаконению в «народной скупщине». Пост министра просвещения и церковных дел занимает уже не Л. Давидович, а Андрей Николич, который, к счастью, также расположен к духовенству и еще в 1892 г. хотел провести этот проект через «народную скупщину». Теперь проект на рассмотрении в Государственном Совете, а затем будет представлен, наконец, в «народную скупщину», и сербское духовенство одушевлено надеждами.

В № 10454-м «Нового Времени» за текущий год г. Н. Верещагин, в виду угрожающей нам в нынешнем году холеры, сообщает один из самых простых, но вместе и самых действительных способов лечения этой страшной болезни, которым без всякого затруднения может воспользоваться даже сам заболевший, если только он не потерял еще сил и сознания.

Нужно заметить, что холерный грибок (запятая) – один из самых деятельных и энергичных заразных грибков, и если в первое время его внедрения в организм число грибков пока не велико, то дальнейшее размножение их идет с такой поражающей быстротой, что сравнительно через короткий промежуток времени образуются целые колонии, при чем грибки эти избирают местом своего развития внутреннюю оболочку кишок и, внедряясь в нее все глубже и глубже, проедают ее, последствием чего бывает кровавый понос, корчи и пр. и, наконец, смерть. В таких случаях обыкновенно человеческая помощь является уже бессильною, а потому нужно стараться захватить болезнь как можно раньше.

Самое развитие холерного грибка в организме сопровождается сильным понижением температуры у больного. Грибок как бы сознательно отнимает у организма одно из главных его средств для борьбы с заразным началом холеры – животную теплоту. Вот почему необходимо усиленное искусственное согревание больного, восстановляющее в организме теплоту, при которой в нем оживает способность борьбы, и организм получает возможность и силы справиться с холерным заражением. В странах, где холера не переводится (в Крайнем Востоке – в Китае, в Японии), где заболевание холерой – обычное явление, спешат только не пропустить момента заражения, чтобы приложить горячую грелку к желудку и тем сделать заражение уже неопасным. В письме к нижегородскому губернатору Н. М. Баранову в прошлую холеру лейтенант Кузнецов писал, что в бытность его на Крайнем Востоке ему приходилось часто наблюдать, как рабочие, заболевшие холерой, тут же вынимали грелку, которую они всегда имеют при себе, зажигали уголек, помещали его в грелку и, положив последнюю себе на желудок под платье, спокойно продолжали работу в полной уверенности, что этой меры вполне достаточно для приостановки дальнейшего развития болезни. Между прочим, лейтенант Кузнецов прислал для образчика и несколько грелок с угольками.

Даже самое заражение холерой успешно предупреждается в Индии английскими миссионерами, ухаживающими за холерными больными, тем, что они предварительно обертывают себе тело фланелью в два ряда наблюдая, чтобы фланель как можно выше закрывала желудок и в то же время покрывала весь живот. С таким набрюшником – уверяют миссионеры – можно смело не бояться заражения при уходе за холерными больными: достигаемое при этом поднятие температуры в организме дает ему силы противостоять самой возможности заразы. В нашей русской практике также давным-давно известно, что при холерном заболевании необходимо применять именно теплоту в различных видах и формах: или напоить заболевшего поскорее горячей водой (четыре-пять стаканов), после чего у него обыкновенно появляется обильная испарина; или заставить вспотеть на горячей печке, предварительно укутавши его хорошенько (черемисы укутывают в войлока́ и кладут больного на самую горячую печку); или добиться поту, обкладывая тщательно укутанного больного мешками с горячей золой или с горячим овсом (мешки при этом нужно менять – одни прикладываются, другие греются) и т. п.

В имении отца г. Н. Верещагина – в Череповецком уезде, Новгородской губ. – в начале 50-х годов лечили холеру так: заболевшего сажали на низкий табурет, закрывали армяком, который у шеи повязывался платком, чтобы тепло не выходило наружу, под армяк возле больного ставили горящий самовар, а чтобы он не залился, самоварную трубу отводили в рукав армяка; через несколько времени больной весьма обильно покрывался потом.

Смоленскому помещику А.П. Герну удавалось спасать заболевших холерой тем, что у него всегда была наготове жарко натопленная деревенская баня («дежурная баня», как называл ее А.П. Герн). Сам Н. Верещагин согревал заболевавших учениц бывшей Едомоновской школы тем, что хорошо укрывал их, а затем прикладывал к подошвам поверхность кипящего самовара. При этом больные в первые пять минут старались даже придвигать подошвы к самовару, но минут через десять, в течение которых у них выступал обильный пот, заявляли, что ногам горячо, а еще через несколько секунд уже совсем не могли удержать ног у самовара: очевидно, у них восстанавливалась чувствительность вместе с восстановлением нормальной температуры организма.

На долю приходских – в особенности сельских – священников выпадет, без сомнения, наибольшая борьба с страшной азиатской гостьей, – их мы и имеем главным образом в виду, помещая настоящую заметку. Нужно только помнить, что для вполне успешного лечения холеры через согревание болезнь должна быть захвачена как можно раньше. А для этого необходимо ознакомить всех и каждого с первыми признаками холерного заболевания, а также с разными способами согревания больного. Во время самой эпидемии необходимо учредить дежурные бани и дежурные избы по разным местам села (чтобы не терять дорогого времени на дальнюю доставку заболевшего). В бане можно просто согреть больного на полке, в дежурных же избах должна быть всегда жарко натопленная русская печка или лежанка, достаточный запас горячей воды, кипящие самовары, мешки (в печке) с золой и овсом, одеяла для укутывания больных с целью ускорения выпота и т. п. Быстрое согревание больного, конечно, легче и удобнее всего произвести у него же дома; в случае же перевозки в дежурную баню или в дежурную избу необходимо приложить к животу или к подошвам ног больного грелку.

Мы, православные пастыри, стоим перед вопросом об изменении в недалеком, быть может, будущем нынешнего строя нашей церковно-приходской жизни. Вопрос этот ставится независимо и помимо нас, но он нас ударит прежде всего и более всего. Необходимо, поэтому, озаботиться, чтобы удар пришелся не по больному месту и был «не к смерти, а ко спасению».

Мы не знаем, каким образом совершится эта реформа: путем ли возвещенных правительственных предначинаний, или же путем косвенным, путем изменения общих условий русской жизни; но реформа совершится довольно скоро. К ней неизбежно приведет уже одно то, что старообрядцы и сектанты получили права на свободную организацию своей религиозной жизни…

Этого же права станут добиваться и православные. И как можно не дать православным того, что́ дают старообрядцам и сектантам? – Не дать – это значит поставить в униженное и, во всяком случае, стесненное положение православных сравнительно с старообрядцами и сектантами, это значит – дать повод переходить в старообрядчество и различные секты не только противникам Православной Церкви, но и всем ищущим свободных форм церковной жизни. С того самого часа, как утверждена свобода вероисповедания для старообрядцев и сектантов, их общины как правоспособные религиозные общины, с выборными пастырями, с правом построения храмов и молитвенных домов, с правом на свободное и открытое богослужение и проч., с того самого часа возникает вопрос и о том, чтобы все соответствующие права были признаны и за православными общинами, за православным приходом. Возникает этот вопрос под угрозою массовых отпадений в старообрядчество или сектантство.

Для духовенства это положение имеет значение с той стороны, что от него потребуют допущения самого широкого участия прихожан-мирян в церковной жизни прихода.

Теперь уже можно безошибочно сказать, что духовенство в большинстве отрицательно относится к этому вопросу. Если в духовных журналах встречаются статьи, как голос будто бы духовенства, в пользу допущения мирян к широкому участию в церковно-приходских делах, то эти статьи обнаруживают скорее благожелательность теоретического ума, чем откровенный голос людей практической жизни. Вопрос об оживлении современного церковно-приходского строя, поставленный на пастырских собраниях столичного духовенства в Петербурге и могущий там именно найти свое практическое и авторитетное решение, сразу запутался о понятие приходской территории и о средства приходской регистрации, т. е. свелся к благоприличному отклонению.

Этот же вопрос, прямо и решительно поставленный в реферате протоиерея о. Никандра Колпакова, предложенном вниманию и обсуждению пастырского собрания в г. Киеве, вызвал отрицательное к себе отношение у присутствовавших слушателей. По напечатании его, в провинции произошло среди священников положительное смущение, и в Киеве, к преосвященному председателю пастырских собраний, полетели и на пастырском собрании были прочитаны «смиреннейшие доклады», резкие протесты, вопли и стоны и призывания кары – до небесного суда включительно.

Такое отрицательное отношение духовенства к вопросу о допущении мирян к участию в церковно-приходских делах – к участию, понимаемому, как церковно-приходское самоуправление, объясняется отнюдь не тем, что духовенство не желает видеть жизненного проявления Церкви Христовой, выражающегося в тесном органическом союзе всех истинно верующих со Христом и между собою, следовательно – и в живом, активном, а не пассивном участии мирян в жизни церковной. Нет, – если духовенство отрицательно относится к этому вопросу, то не в забвении догмата Церкви, не в боязни упустить из своих рук то, что, в силу различных неблагоприятных для развития церковно-приходского строя условий жизни, сосредоточилось в них, а вследствие весьма естественного страха за судьбы вверенной им Богом Церкви Христовой.

Для кого не ясно, что святая, неимущая, по словам апостола, скверны или порока, Церковь Христова, будучи таковой в существе своем, заключает в себе, в числе членов своих, много плевел, много злых или порочных людей? Оставляемые расти до великой жатвы Божией и не отмечаемые ныне, при ослаблении церковной дисциплины, Церковью, как падшие, а потому и недостойные, наравне с прочими, пользоваться ее благодатными дарами и правами, эти плевелы остаются в Церкви и, получив права на ее дела, могут причинить много вреда этим последним. Отдать дело Церкви в руки толпы, сделать его предметом народных страстей и беспокойства – у кого из пастырей Церкви хватит на это решимости?!..

Но мы должны готовиться к тому, что́ надвигается на нас вопреки нашим соображениям и страхам. Мы должны привыкнуть к мысли, а, следовательно, и приготовиться к тому, что рано или поздно наступит время свободного и самодеятельного участия мирян в делах церковных. К этому нас должно было подготовить еще Высочайше утвержденное Положение 1864 года о церковно-приходских попечительствах при православных приходах. В том же году издано было Положение о церковных братствах, основные правила которых также Высочайше утверждены.

Однако, идея самодеятельного участия мирян в церковно-приходской жизни мало привилась к самой жизни даже путем учреждения этих попечительств и братств. И пусть попечительства могли еще не вызывать к себе сочувствия со стороны духовенства. Мало согласованные с духом истинно-церковной православной жизни, поставлявшие часто во главе церковно-приходской жизни людей светских, дававшие участие в церковной жизни людям только богатым, эти попечительства всегда относились и относятся к делу церковному как-то по-мирски, внешне-юридически, – или сверху, покровительственно, не как кровное детище церковное, а как внешняя – частью благотворительная, частью административная – организация. Но Положение о братствах – другого, истинно церковного характера. Эти последние составляются из лиц разного звания и состояния. Они учреждаются для служения нуждам и пользам Православной Церкви. Они, наконец, оправдали себя в дни тяжких испытаний Православной Церкви и русской народности – в эпоху польских-униатских притеснений. И тем не менее, Положение о братствах также осталось почти без осуществления…

А между тем, будь братство в приходе, будь оно не на бумаге, а в действительности, и священнику не́чего было бы опасаться грядущих реформ. Вокруг него и храма была бы не толпа, в руки которой страшно отдать дело церковное, не считающиеся полноправными христианами только потому, что по метрике они таковы, и что ослабевшая церковная дисциплина не отделила их в разряд падших, а избранники прихода, сознательно заявившие свою ревность по Церкви, – овцы, идущие за голосом своего пастыря. Из состава современного прихода братство выделило бы и представило бы собою действительный православный приход, т. е. истинную православную приходскую Церковь, сознательную, живую, имеющую право принимать участие в своих делах.

Отчего Положение о братствах не имело успеха? – Вопрос этот сложный, но разобраться в нем необходимо, если только действительно мы желаем осветить себе путь навстречу грядущему изменению условий церковно-приходской жизни.

Причина неуспеха, прежде всего, общая. Она лежит в нашем отрицательном отношении к общественной самодеятельности. От упадка древнерусского прихода прошло уже много времени, достаточно, во всяком случае для того, чтобы вытравить из церковно-приходской жизни, а, следовательно, и из нашего сознания, живую память об этом прекрасном проявлении догмата Церкви в жизни русского народа. Что́ осталось от древнерусского прихода, то́ представляет интерес только для археолога, а практического деятеля мало чему учит. Мало учит церковной общественности и современная жизнь. Мы изучаем эту общественность на сходах – сельских и волостных, на думских городских заседаниях и в земских собраниях и, не обладая знанием общественных наук, отрицательно относимся к самой идее общественности и, во всяком случае, чуждаемся даже мысли о возможности подобных церковно-общественных сходов и заседаний. Как ни мертво бюрократическое ведение церковных дел, как ни отвращается иногда наше чувство от канцелярского решения живых дел церковного прихода, но мы предпочитаем этот режим за его порядок, внешний мир и спокойствие. Нам кажется, что канцелярское решение дел, бумага, не в состоянии так затемнить и обезличить разум и волю церковную – живую связь пастыря и пасомых, – связь епископской церковной власти и канонов с желаниями и потребностями народа, как эта толпа, где столько умов, сколько голов. Даже братство, это собрание избранных, внушает нам с этой стороны подозрение. И вот причина, почему духовенство мало прилагает труда к образованию приходских братств несмотря на то, что предписания об образовании братств сыпались в изобилии, а самый вопрос освещался в духовной литературе с редкою любовью и всесторонностью.

С 1864 года, т. е. со времени издания Положения о братствах, было, впрочем, создано несколько братств, действовавших и действующих с замечательным успехом. Но эти братства учреждались в больших городах, где много просвещенных и влиятельных людей, где много всяких средств. Эти братства, по большей части, имеют специальные назначения: просветительное, благотворительное, миссионерское, строительное; деятельность их распространяется на обширный район, часто на всю губернию, и с приходом в тесном его смысле эти братства ничего общего не имеют. Самый успех этих братств, быстрый и блистательный, убивал идею приходских братств. Многие из приходских священников стали подражать в устройстве своих приходских братств этим блестящим и широкопоставленным учреждениям и, при отсутствии сил и средств, приходили скоро к разочарованию; другие, видя окружавшую их скудость, отказывались даже и от мысли о возможности образования в своем приходе братской организации.

Самое Положение о братствах приводило некоторых священников, пытавшихся образовать братства, в недоумение, ошибки и столкновения. В этом Положении предусмотрено, что подвести все могущие образоваться братства под один устав невозможно, и потому предоставлено каждому иметь свой устав; но в следующем затем правиле делается указание, что «в составляемых для братств уставах могут быть сохраняемы употреблявшиеся в древних церковных братствах наименования, правила и внешние обычаи». Это указание Положения было принято почти повсеместно за руководственное и обязательное, и вот пошли воскрешать некогда великих мертвецов.

От древних братств у нас остался обычай стоять на богослужении с громадными, самодельной работы свечами (ставниками), варить мед в дни приходских праздников и собирать по домам провизию: кур, масло, яйца, муку, крупу для причта и приходских общих обедов в храмовые дни. Попробует священник оживить эти обычаи в учреждаемом братстве, вздумает удовлетворить нужды своей церкви выделкой для церковной продажи домашней работы свечей, – в результате столкновение с управлением епархиального свечного завода и воспрещение духовной консистории; станет братство варить и продавать мед, – все на нужды той же церкви, – акцизное ведомство привлекает к суду и подвергает штрафам; пойдут приверженные к храму бабки собирать провизию для причта, – нареканий не оберешься. Попытки оживить, таким образом, археологические памятники древности терпели неудачу, а вместе с тем замирали и возникавшие было самые братства.

Наконец, не удавались попытки образовать приходское братство по причине чисто технической. Мы не обладаем умением пропагандировать и осуществлять в общественной жизни наши идеи. Мы не улавливаем течений общественной мысли и настроений, не пользуемся даже обычными средствами руководительства ею. Слышим мы часто, что вот там правительство закрыло чайную, там – библиотеку или читальню, там разогнало сходку студентов или мастеровых, там арестовало мирного книгоношу – офеню, – и мы готовы с полною наивностью удивляться этим запретам, а не задуматься над тем, что вот есть же люди, которые находят пути в народ и самым разнообразным способом сеют семена своих убеждений. Хоть бы у них мы поучились находить способы сеять то, что́ для нас – несомненная истина, что́ является предметом общественного и государственного желания, и что́ не только не подвергается запрету, но удостаивается одобрения и поощрения. Как будто открытое поле для действий связывает наши силы.

Проникнется ли иногда кто из нас мыслью образовать в приходе братство сам, под влиянием хорошей статьи в газете или журнале, или получить соответствующий указ консистории, он не знает, как начать дело. Чаще всего скажет в храме за богослужением поучение на тему: «братство возлюбите», – в первом случае, а во втором – просто ограничится прочтением указа и приглашением исполнить волю начальства. Если поучение трогательно, – народ умиляется; если священник представит идиллически прекрасную картину древнерусского прихода или подробнейшим образом очертит деятельность таких всероссийских известных братств, какие существуют в Петербурге, Москве, Киеве, Владимире, Казани, – народ проникается удивлением и благодарным чувством; если с должною властностью объявить волю начальства, – народ выразит тихую, но малообещающую покорность. Тем не менее, братство в приходе все-таки не создается. Его в действительности не будет даже и тогда, когда священнику удастся выбрать должностных членов братства: членов совета, казначея и проч. Прихожане становятся замкнутыми и необычайно осторожными уже в виду одного намека на то, что для братства потребуются денежные взносы… Народ знает эти взносы только в двух видах: или в виде подати, которая его постоянно давит, но которая неизбежна, или в виде пожертвований и милостыни «ради Христа». Но делать добровольные взносы для отдаленной цели, хотя бы и самой прекрасной – это не вмещается в его сознание…

Только в самое последнее время, – и то в некоторых, весьма немногих, городских приходах, – стали образовываться братства, как добровольное соединение лучших, преданных Православной Церкви и приходскому делу, прихожан вокруг своего священника и приходского храма. В Киеве, напр., такое братство образовалось в Борисоглебском приходе и на Юрковице. Сюда же, по своему характеру и деятельности, можно отнести и дамское отделение церковно-приходского попечительства на Лукьяновке…

К сожалению, мы не знаем ни одного братства в сельских приходах, устроенного с целью выдвинуть из разношерстной толпы прихожан людей, преданных Церкви, которых можно было бы безболезненно допустить к участию в делах церковных. Но более или менее удачные попытки в этом роде уже делаются. Кроме того, с целью выяснить возможность осуществления идеи братства, как соединения лучших людей прихода, мы беседовали более чем с сотнею сельских приходских священников и вынесли глубокое убеждение, что дело братств – далеко не безнадежное и, хотя не легко, но все же осуществимое. Мы подробно остановились над уяснением причин общих неудач в этом деле только потому, что причинами мы считаем главным образом недоразумение, ошибки, неуменье в осуществлении идеи, а не ошибочность самой идеи братств, как самодеятельного церковно-приходского кружка. Сознать свои ошибки, поучиться на ошибках других – это уже половина дела, залог будущего успеха.

Священник-миссионер С. Потехин

(Окончание следует).

Ныне мы ведем в Дальнем Востоке войну и терпим поражения. Военные неудачи прискорбны, но гораздо прискорбнее то, что мы, православные, уступаем язычникам в этической культуре. Вот что об этом писал недавно православный епископ Дальнего Востока Иннокентий: «Весьма грустными явлениями в общественной жизни Манчжурии объясняются многие жертвы, понесенные Россией на Дальнем Востоке. Живя в городе Дальнем, я удивлялся и скорбел душой о той безопасности и непробудном разгуле, который царил там накануне самых военных событий. Казалось, для русского жителя далекой окраины нет ничего страшного, и он может без трепета встретить своего наступающего врага. Но первые роковые удары из смертоносных орудий повергли всех в неописуемый ужас: все потеряли голову, все побежало…»

«По настойчивому желанию местной и военной власти, на 1-й седмице Великого поста я выехал в Харбин. Здесь меня окончательно поразила картина нравственного упадка местного русского населения. Уличная непролазная грязь вполне гармонировала с полной нравственной распущенностью города. Нельзя было показаться на улицу, чтобы не встретиться с пьяным обывателем и не услышать уличной брани…»

«Целая полчища публичных японских женщин, которых с большим вниманием и заботливостью выпроваживали (во время войны) из новых русских колоний, красноречивее всего свидетельствуют о здешних нравах; такой грубый разврат не мог не вызвать в туземных жителях отвращения к русскому человеку, стремящемуся просвещать инородцев…»

«Не вдаваясь в перечисление всех ненормальных явлений местной общественной жизни, достаточно сослаться на местные иностранные газеты, уподобляющие наши новые русские города Содому и Гоморре. Переезжая из новых русских городов в иностранные китайские, невольно приходится убедиться в нравственном перевесе последних над первыми…»¹⁷

Что́ может быть красноречивее этого грустного свидетельства русского иерарха? Какая тяжелая картина! «Застывшая форма, – говорит по этому поводу г. Тареев, – все собою прикрывает; благолепный обряд успокаивает нечистую совесть. И вот там, где сердце должно бы разрываться на части, оно наполняется религиозным самодовольством, почивает в надежде на милость Божию»¹⁸. Не удивительно после всего этого, если осуществление на земле царствия Божия приостановилось в своем поступательном движении.

Прискорбнее же всего то, что тормозом в развитии царства Божия явились не враги внешние, а враги внутренние, которые гораздо опаснее врагов внешних. Вражда и ненависть к христианству язычества, магометанства, иудаизма и открытого неверия не так страшны ему, как враг внутренний, гнездящийся в недрах самого христианства, в Церкви, как плевелы между пшеницею, всегда готовые заглушить последнюю. Явные антихристы не опасны христианству, «гораздо опаснее те бессознательные или злонамеренные антихристы, которые упорно и нагло называют себя христианами, хотя не желают согласовать с волею Отца Небесного ни мысли свои, ни чувства, ни жизнь; которые не принимают Христа, думают, чувствуют и живут так, как бы Он и не приходил на землю;»¹⁹ эти христиане являются самыми опасными врагами христианства, клевеща на него всем складом, ума, всем характером симпатий, всем строем жизни своей»²⁰.

К великому несчастию, у нас на святой православной Руси этот внутренний враг за последнее время слишком усилился, и страшно делается за судьбу родины.

Невольно хочется сказать, уж не к нам ли относятся слова Откровения: «ты говоришь я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Откр.3:17). «Знаю, – говорит Господь, – твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв… Вспомни, что ты принял и слышал, и храни и покайся. Если же не будешь бодрствовать, то я найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя» (Откр.3:1,3).

Чувствуется, что этот час посещения Господня уже приближается. Господь видимо, уже наказывает нас. Довольно же искушать долготерпение Божие! Восстанем от сна греховного и поспешим к Отцу Небесному со слезами покаяния! «Согрешихом, – скажем Ему, – беззаконовахом, неправдовахом пред Тобою, ниже сотворихом, ниже соблюдохом, якоже заповедал еси нам, но не предаждь нас до конца, Отцев Боже!»

Вот с чего нам нужно начать, истинные сыны России, искренно скорбящие о несчастии родины. – Начнем с покаяния и самоосуждения, – и спасена будет многострадальная родина наша.

По грехам нашим воздал нам Господь. Мера беззаконий наших исполнилась, и минувший тяжелый год был неизбежным, заслуженным возмездием, историческим воздаянием за наши общие тяжелые грехи.

Не говорите: «то былое,

То старина, то грех отцов,

А наше племя молодое

Не знает старых тех грехов».

Нет! Этот грех – он вечно с вами,

Он сросся с вашими сердцами, –

Сердцами, мертвыми к любви.

Молитесь, кайтесь, к небу длани!

За все грехи былых времен,

За пьянство бешенных страстей,

За слепоту, за злодеянья,

За сон умов, за хлад сердец,

За гордость темного незнанья,

За плен народа; наконец,

За то, что, полные томленья,

В слепой сомнения тоске,

Пошли просить вы исцеленья

Не у Того, в Его-ж руке

И блеск побед, и счастье мира,

И огнь любви, и свет умов, –

Но у бездушного кумира –

У мертвых и слепых богов!..

За все беды родного края,

Пред Богом благости и сил,

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил”.

Итак, стремление к самоусовершенствованию мы должны начинать смиренным самоосуждением, так как это начало является общим принципом нравственного возвышения человека. Самоосуждение, как факт внутренней жизни человека, не позволяет переносить свою виновность на других, на среду, на ненормальность устройства общества с отрицанием ответственности за преступления, но заставляя их даже проникаться виновностью других, как своею, видеть в ней свое участие. Ставя себя в живую связь с окружающей средой, человек должен сознавать, что он сам неминуемо оказывает то или другое, но постоянное и неуловимое часто воздействие на эту среду. «Вот ты, – говорит Достоевский, – прошел мимо малого ребенка, прошел злобный, со скверным словом, с гневной душой; ты не приметил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ твой, неприглядный и нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался. Ты и не знал сего, а может быть, ты уж тем в него семя бросил дурное, и возрастет оно, пожалуй, – а все потому, что не уберегся пред дитятей…Все, как море-океан, все течет и соприкасается; в одном месте тронешь, в другом конце мира отдается»²¹. Оказывая такое воздействие на среду, на окружающих людей, человек, по взгляду Достоевского, должен сознавать себя ответственным и за среду, и за деяния людей, составляющих среду. Здесь-то и находит место афоризм старца Зосимы: «все во всем и пред всеми виноваты»²².

Да, действительно, все во всем виноваты… И кто может сказать, что он совершенно не причастен страданию родины? Кто может быть уверенным в том, что он ничего не принес от себя в общую сумму нравственного упадка и разложения своей родины, не содействовал прямо или косвенно ее усыплению?

Не все, конечно, одинаково в этом виноваты, но каждый по мере участия своего в общественной жизни: один больше, другой меньше. К сожалению, большинство в настоящее время слишком далеко от самоосуждения и считает себя в праве «разносить» все и всех, только не себя. Этим отличается в особенности наша молодежь, искренняя и благородная, но порывистая и увлекающаяся, и потому хватающая часто через край в своих опрометчивых и поверхностных суждениях. Себя-то она уж никак не винит, но с ожесточением указывает на тех, кто постарше, сваливая всю вину на них.

Так было всегда, так есть и теперь. Было также всегда и то, что искренно возмущавшиеся беззакониями других, когда становились на их месте, творили такие же беззакония, если даже не большие. Пока были малы, – и зло, приносимое ими, было не велико; а заняли пост поответственнее и выше, – и зла стали приносить больше.

Поэтому, сваливание вины с себя не полезно нам, не поможет оно горю нашему. Да это и не в характере истинно русского человека, который, по мнению большого знатока русской души – Достоевского, сознавая себя виновным за свои грехи, сознает также себя ответственным и за грехи других. Он, например, называет преступников «несчастными», говоря этим названием как бы так: «вы согрешили и страдаете, но и мы ведь грешны. Будь мы получше, – может быть, и вы не сидели бы по острогам. С возмездием за преступления ваши вы приняли тяготу и за всеобщее беззаконие»²³.

Сознавая себя виновным не только за себя и за свои преступления и грехи, но и за грехи других, русский человек, более чем какой-либо другой, способен к самоисправлению, к самоотверженной любви для ближних. В величавом образе «Власа» Достоевский показал нам, с какою стремительностью, с какою силою покаяния и жаждою страдания русский человек может отдаться самоисправлению. Почувствовавши свою вину, осудивши свою прежнюю греховную жизнь, он бросает все и идет работать для Бога.

Сила вся души великая в дело Божие ушла²⁴. О, если бы и мы, граждане России, в эти покаянные дни, глубоко восчувствовав свою вину пред родиной и проcтив друг другу согрешения, устремили свои силы также на дело Божие, на созидание царства Божия в родной земле! Здесь всем работа найдется, – и великая работа. Здесь много места, много простора благородному соревнованию. Пусть же здесь всякий, причисляющий себя к передовому классу, покажет себя таковым на деле.

Смиримся же, други; в паденьи своем

Повинны мы все без изъятья.

Прощенье друг другу – и честно пойдем

Путем покаяния, братья!

Восстань же, Россия! родная, восстань

На труд трисвятой обновленья,

На честную битву, на славную брань, –

Настала пора пробужденья.

Кто б ни был ты – воин, купец, селянин,

Художник, судья, воевода, –

В ком русское сердце, кто родине – сын,

Кому дорога честь народа!

Восстанемте дружно, забыв о себе,

На общую требу спасенья;

Всем дело найдется в суровой борьбе,

В работе святой возрожденья!²⁵

Итак, на путь духовно-нравственного совершенства! Это единственно уместная и целесообразная программа культурного обновления и переустройства русской жизни.

«Сплотимся же пред престолом Русского Царя дружной семьей и вместе с ним начнем энергичную, созидательно-плодотворную, мирно-христианскую борьбу с проявлением невежества, нравственно-религиозного одичания (основной причиной всех наших бед). Тем более, что и самый момент для этой борьбы теперь самый удобный, именно теперь, когда оглушительный рев японских пушек всколыхнул русский народ, вывел его из сладкой дремоты самообольщения и поставил лицом к лицу с пошлостью обыденной реальной жизни».

Восстань же, Россия! родная, восстань!.. О родина святая! Как хочется верить, что нынешняя печаль твоя будет к радости!.. «Подобно отдельным людям, – говорит Смайльс, – и нации очищаются и укрепляются испытаниями. К числу наиболее славных страниц в истории какого-нибудь народа принадлежат те, где описаны страдания, благодаря которым развился народный характер. Любовь к свободе и отечеству, конечно, совершила многое, но благородно перенесенные страдания и испытания сделали еще больше»²⁶. Пусть и твои, родина, тяжелые страдания будут благородно перенесены сынами твоими, послужат к твоему обновлению и принесут тебе неисчислимые блага.

Если доблестным героям Порт-Артура в тяжелые минуты испытаний месяц засчитан за год, то тебе, многострадальная родина, в это несчастное для тебя время, засчитается день за год. И скажешь ты скоро: «как мало прожито, и как много пережито!»… Слезами омоешься и в родной крови очистишь совесть твою пред Господом и, восстав от сна греховного, пойдешь, возрожденная новыми путями. Ведь не напрасно же именуешься ты святою! В этом имени сказывается твой идеал (к несчастью, забытый тобою). Восстань же и иди этим новым путем, путем искания царства Божия и правды Его, – и все прочее приложится тебе.

Если это будет так, то тебя ждет великое будущее. И не нужно быть пророком, чтобы согласиться с Достоевским, предназначавшим тебе занять мировое положение в истории. «Будущее Европы, – говорил он, – принадлежит России». «И воссияет миру народ наш, и скажут все люди: «камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла». И свет воссиял снизу»²⁷.

Это будущее предназначение России Достоевский понимал в том смысле, что она среди других народов, где «каждая народная личность живет для себя и в себя», будет способствовать окончательному единению человечества и послужит орудием осуществления царства Божия на земле. Неустанная жажда, инстинкт всенародного братского единения во Христе бессознательно живут в сердце многомиллионного русского народа. Это своего рода социализм, но «русский социализм». Поэтому, России предназначено изречь окончательное слово великой общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону²⁸.

Но такую будущность России может создать лишь личность, возрожденная в духе Христовой любви.

Отсюда и начнем, друзья России! Пусть каждый верный сын родины, кто бы он ни был, какой бы пост ни занимал, – всякий – от простолюдина до верховного сановника, – оглянувшись на небезупречное делание свое на ниве Божией, скажет искренно пред Господом, как некогда мытарь Закхей: «Господи, если кого обидел, четверицею воздам!..». Если нерадением о своем долге, небрежным и неаккуратным исполнением своих обязанностей лишал ближних моих той пользы, какой они в праве были ожидать от меня, то отныне учетверю мою энергию и самоотверженно поработаю на пользу моих братьев! Пусть скажет так и сделает так, – и тогда родная страна наша услышит милостивые слова Господа: «днесь спасение дому сему»…

Архимандрит Димитрий

«Я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели… И даны были каждому из них одежды белыя, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнять число» (Откр.6:9,11). Так награждает Божественный Агнец, Страдалец-Христос, в вечном царстве Своем тех, которые, подобно Ему, от полноты любви, положили живот свой за славу имени Божия. Прекрасен этот неувядаемый «венец правды», егоже воздаст Господь в день он Праведный Судия всем, «возлюбившим до конца» други своя. За самоотверженно пролитую кровь они будут украшены «белыми одеждами» вечной славы; за подвиги и труды им уготовано вечное успокоение и высшая степень награды; за ужасы, муки и смерть – непрестающая, полная неизъяснимого света и блаженства жизнь в селениях небесных.

Бесконечно велико число этих чистых мучеников за истину Христову. По словам великого Тайновидца, «людей, стоящих пред престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках, такое множество, что никто не может перечесть» (Откр.7:9). Но, очевидно, и этого громадного количества жертв еще не достаточно для духа злобы, непрестанно с рыканием ищущего, кого поглотить; очевидно, не настал еще миг «Владыке святому и истинному судить и мстить живущим на земле за пролитую ими кровь» (Откр.6:10). И вот, пока «сотрудники и братия биенных за Слово Божие, которые будут убиты, как они, не дополняют число» (ст. 11), снова на Дальнем Востоке льются потоки невинной страдальческой крови; снова появляются многочисленные сонмы мучеников за веру, царя и отечество; снова пред жертвенником и Агнцем толпятся «души убиенных за Слово Божие и за свидетельство, которое они имели», громким голосом взывая: «доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (Откр.6:10).

Возвышенны и прекрасны эти скромные герои-страстотерпцы, горячая кровь которых в изобилии оросила неприступные твердыни Порт-Артура, страдальческие стоны которых раздаются в горах Кореи, разносятся по долинам Манчжурии, сливаются с шумом волн, заглушая грохот пушек и клик врагов! Это – в полном смысле священные жертвы святой ревности по вере; это – великие подвижники духа; это – достойные потомки славных предков, которые так же мужественно и непоколебимо исходили на брань против иноплеменников – за веру православную, за святую землю Русскую, за Самодержавного Батюшку-Царя; это – незабвенные сыны отечества, которыми в праве гордиться Россия! Брань, в которой проливают они реки собственной крови, есть продолжение той неумолкаемой священной брани, которую искони ведет начало добра с источником зла, которую вели когда-то и их витязи – деды, сподвижники Димитрия и Иоанна, сокрушившие царство монголов и татар. Ибо кто ополчается на нас? – Неверные японцы, те же монголы, враги креста Христова, гонители христиан, поругатели чести и славы России, которые так долго держали уже в рабстве нашу родную Русь в памятную эпоху татарского ига. Для чего ополчается? – Для утверждения и расширения своего нечестивого суеверия, своего кровожадного владычества над христианами, своего сластолюбивого и развратного тиранства. С другой стороны, для чего ополчились мы? – Не для выгод житейских, не из честолюбия и корыстолюбия, но за честь своей коварно и незаслуженно оскорбленной матери – родины; за братию нашу; за родную землю нашу, которую Сам Господь дал нам в наследие, за которую умирали отцы и деды наши, которая омыта слезами и потом наших соотечественников, которая устроена трудами и подвигами наших правителей и начальников, и о присвоении которой мечтают желтолицые противники наши; за души наши, за сохранение жизни матерей наших, за честь жен и сестер наших, за старцев и детей наших, за достояние наше, которым хочет овладеть жадный враг наш. Давно уже с завистью и злобой посматривает он на необозримые пространства нашего обширного отечества, и жажда наживы наполняет его чуждое истины Христовой сердце. И «вот теперь, – по слову Писания, – сии грядут к нам во множестве укоризны и беззакония, еже исторгнути нас и взяти корысти наши». Но напрасно эти новые пришельцы дальнего острова, прошедши море и сушу, стремятся к пределам нашего отечества, чтобы отнять что-либо из родного достояния нашего. Наши храбрые защитники, тысячами умирающие в далеком краю, показывают и еще нагляднее покажут жадным пришельцам, что земля Русская не золотом и драгоценностями, а железом и кровию расплачивается со своими врагами. Их мощные руки неутомимо разят врагов России. И скоро – глубоко верим – настанет тот час, когда этот новый грозный для Европы призрак, покушавшийся унизить драгоценную честь нашей родины, под напором мощной силы нашего христолюбивого воинства, рассеется так же внезапно, как внезапно явился. И за те дни мира и благоденствия, которые настанут после этого, равно как и за нынешние спокойствие и безопасность мы будем обязаны исключительно безвестным скромным воинам нашим, которые с любовью умирают за нас на дальних полях Востока.

Нет сомнения, что любовь Отца Небесного увенчает неувядаемою славою на небесах их самоотверженное служение родине, царю и Церкви и оценит по достоинству их святой подвиг, приняв в жертву благоприятную их страдальческую кровь, пролитую ради Него и евангельской правды. Но и мы не должны безучастно относиться к великим страдальцам русской славы. Наш прямой долг, наша непременная обязанность – по возможности воздать им за их страдания и смерть по достоинству. И язычники благотворят благотворящим им. А мы – христиане, носители заветов пострадавшего за нас Богочеловека. Мы ли забудем пролитую за нас братскую кровь? Нам ли не отозваться сердцем на те вопли и стоны, которыми полна ныне земля родная? – Это было бы недостойно христианина и позорно для русского имени! Сплотимся же все воедино, составим хоть на время едино сердце и един дух и от глубины этого всенародного сердца, этого неизмеримо могучего духа принесем умирающим за нас собратьям достойный их высокой любви дар. Они принесли нам в жертву свою самоотверженную любовь – отплатим и мы им любовью. Они умирают за нас, за наших жен и детей, на наших отцов, братьев и сестер – отплатим и мы святою бескорыстною любовью их осиротелым детям и женам, их плачущим отцам, матерям и сестрам. Пожертвуем, чем можем: кто личным трудом, кто деньгами и имуществом, кто лаской, советом и утешением – для их благосостояния; отрем слезы их близких и родных; дадим им все необходимое для спокойного и безбедного существования, на которое они получили законное право от своих погибших за нас детей, отцов и супругов!..

Но не все могут помочь семьям павших героев материально, так как не у всех есть избыток, а у многих нет очень часто и самого необходимого. Не унывайте, однако, неимущие! Ободритесь и вы, с плачем питие свое растворяющие! Есть и у вас средство помочь героям – сильное и могущественное средство. Это средство, доступное для всех, есть святая горячая молитва, христианское поминовение их пред Богом. И блажен, кто принесет свою молитвенную лепту в храм Божий на святое дело ублажения памяти героев, кто вплетет и свой молитвенный цветок в этот благоуханный венок на их далекую могилу! Немного надо средств для того, чтобы подать в каждый праздничный день на литургии за упокой павших за нас на поле брани христолюбивых воинов наших. Но бесконечно велика польза от этого. «Молитва церковная, – по словам архиеп. Херсонского Димитрия, – есть такая всемогущая сила, которая не воспрещается и не удерживается ничем, достигает всего, чего просит. Она проходит небеса, восходит к самому престолу Вседержителя, нисходит даже до бездн ада и изводит оттуда узников в свободу славы чад Божиих. Ибо она приносится Отцу Небесному во имя Единородного Сына Его – пред страшною жертвою, принесенною Им за грехи всего мира».

Есть, конечно, много различных способов чтить память усопших: одни ставят богатые памятники, украшают гробы и могилы дорогими венками, осыпают благоуханными цветами; другие произносят похвальные речи, устраивают торжественные заседания; иные создают в честь их различного рода учреждения, открывают стипендии и пр. Но все это устраивается не для почивших. Это, в сущности живые заботятся о живых. Пред умершими «рассыпьте хоть все сокровища мира, – померкший взор их не обрадуется виденным; окружите гробы их всеми звуками веселия и радостей или же самыми горькими рыданиями, – но никакие лики и тимпаны не усладят сердца, переставшего биться земною жизнию, ни самые льстивые речи и горькие рыдания не потрясут слуха, закрывшегося от всего земного». Мы, христиане, не можем и не должны ограничиваться только этими способами чествования. Это прилично лишь язычникам, не имущим упования. Мы веруем, что почившие братья наши, после смерти тела, живут на небе духом, что смерть есть лишь переход в иную жизнь, которая продлится бесконечно. Поэтому, провожая своих почивших в далекий путь к небесному отечеству, мы все заботы свои должны направить к тому, чтобы это небесное отечество было для них местом блаженного упокоения, страною света и радости. Этой светлой блаженной жизни за гробом удостоятся все те, которые, живя в теле, подвигом добрым подвизались; они, при последней трубе, изыдут в воскрешение живота. Те же, которые в теле работали миру и его стихиям, изыдут в воскрешение суда: будут подвергнуты бесконечным мучениям вместе с диаволом и служителями его. Но кто может с уверенностию сказать, что наши почившие герои жили так, как требует от нас Христос? Что, если смерть застала их на распутии, если они оказались неготовыми к вечной жизни? Неужели же мы допустим их, кроме смерти телесной за нас, подвергнуться и смерти духовной в отчуждении от Бога, источника радости и блаженства? – Нет, – мы должны употребить все усилия, чтобы по возможности облегчить состояние умерших. В этом помогут нам сами усопшие, которые, без сомнения, имели в себе, по выражению св. Иоанна Дамаскина, «закваску добродетели, но не успели ее превратить в хлеб». Этому «превращению в хлеб закваски добродетели» и обязаны помочь мы. Веру в возможность этой помощи воспитывает в нас Церковь, когда учит, что души людей, впадших в грехи и при смерти не отчаявшихся, но до разлучения с телом покаявшихся, только не успевших принести плодов покаяния, не лишаются надежды облегчения от наказания за сделанные ими грехи (Послан. вост. натр. о вере, член 18-й). Облегчение подается через благотворения, совершаемые живыми за усопших, через молитвы частные – домашние, но особенно через молитвы церковные, соединенные с приношением бескровной жертвы Тела и Крови Христовых, или поминовение усопших за литургией.

Пусть же души всех живущих православных сынов России, в горячей молитве к Богу, сольются любовию во един дух с душами усопших героев, согреются и оживятся, как члены одного и того же духовно-таинственного тела Христова, одною верою, одним упованием, одним желанием и надеждою спасения во Христе Иисусе! Пусть с искренним и горячим чувством благодарности повергнутся пред Владыкою и Господом живых и мертвых и будут умолять Его о помиловании и прощении грехов почивших, о принятии их в отеческое лоно любви и милосердия Своего. И тогда там, в надзвездных краях, в светлых обителях любящего и милосердого Бога, наши ушедшие от нас герои-мученики почувствуют живительную теплоту нашего любовного к ним участия, и их исстрадавшиеся сердца озарятся светом радости и утешения! Дай, Боже, силу молитвам нашим и упокой души рабов Твоих! «Если они, развлекаемые многочисленными трудами на пользу отечества, не успели очистить себя от всякой скверны плоти и духа, то приими в возмездие за сие ту кровь, которую они пролили за святую Церковь Твою и за благо своих соотечественников, или паче покрой все недостатки их всеизглаждающею Кровию Единородного Сына Твоего, по образу Коего они положили души свои за братию свою!» (Иннокент., т. 12, 108).

К. Перевозников

В № 6-м «Церковных Ведомостей» за текущий год приводится содержание пастырских бесед преосв. Стефана, еп. Могилевского, с о. о. благочинными Могилевской епархии. Из ряда высказанных на этих беседах постановлений и пожеланий, – в общем – не новых и затронутых уже в духовных периодических изданиях, – мы желали бы обратить внимание читателей на постановку вопроса о погребении умерших. Решение этого вопроса, как нам кажется, предложено самое правильное, вполне отвечающее сути дела.

Отпевание умерших имеет очень важное значение и для умерших, и для живых: будучи последним напутственным молитвословием со стороны Церкви в отношении к умершему, чин погребения своими трогательными песнопениями утешает живых, обращает и направляет скорбь их к Богу. Обращаясь к тому, как совершается погребение в Белоруссии, преосв. Стефан находит здесь некоторые непорядки и нестроения, к слову сказать – распространенные во всей России. Отпевание умерших в Белоруссии (да и там ли только?!) совершается редко в церкви, а больше на дому; в таких случаях оно обыкновенно дома только начинается, а продолжается и оканчивается по дороге к кладбищу. На ходу, особенно во время ветра, дождя, зимнего холода, чтение и пение, несомненно, теряют качественно и количественно не могут уже производить должного впечатления на лиц, сопровождающих гроб почившего. В обычной в Белоруссии практике от священника требуется не столько надлежащее, по чину, отпевание, сколько проводы покойника на кладбище, как бы далеко оно ни было, и как бы плоха ни была погода и дорога к кладбищу.

К тому, что совершается в Белоруссии, считаем нужным присоединить практику других епархий. Во многих епархиях и отдельных приходах вошло в практику, чтобы священник провожал покойника из дому сначала в церковь (это называется «поднять покойника»), а затем, по отпевании, из храма на кладбище; при этом случается, что священник идет одной и той же дорогой дважды, если, предположим, почивший жил близко возле кладбища. Во многих приходах на такие проводы смотрят, как на нечто самое главное и для священника обязательное в высшей степени, от чего он отказаться не может. Для такой обязательности проводов покойников есть, впрочем, некоторое основание и в наших церковно-гражданских законах; по указу 1-го мая 1747 года, «тела умерших должны быть провожаемы священниками из домов их до могилы»²⁹. Указ этот и доселе не утерял своей силы и значения. Вообще о проводах покойников можно сказать, что это – одна из самых тяжелых обязанностей священников, особенно в тех селах и деревнях, где обычай провожать покойников имеет характер закона, обязательства, от которого священник отказаться не может. В среднем приходе ежегодно умирает не менее 70–100 душ; значит, 70–100 дней священник проводит в хождении с покойниками, т. е. почти ¼ своей деятельность посвящает этому делу. Но есть приходы многолюдные, где умерших в год бывает 200 и более человек; есть, затем, приходы с приселками, где кладбище отстоит от храма очень далеко. На проводы покойника священник в таких случаях часто затрачивает 2, 3 и более часа, после чего он, конечно, должен еще отдохнуть; итак, теряется почти полдня³⁰, – а ведь от священника требуется, чтобы он всюду успел, всегда был на своем посту, чтобы он не забывал и живых, проповедовал, занимался в школе, не отставал от жизни, много читал. И еще великое было бы утешение, если бы прихожане по-настоящему ценили труд священника, его молитву за умершего, а то ведь нет: часто требуют, чтобы священник на каждом перекрестке читал евангелие, совершал литию, а в это время сопровождающие покойника преспокойно ведут беседу о своих хозяйственных делах. Для простых, духовно не развитых прихожан важно соблюсти обряд, а в чем его суть, каково его содержание, – в это они совершенно не вникают. Тяжелое, мучительное состояние! Никому не ведомо, сколько нравственной пытки приходится выносить при этом священнику, сколько нравственных мучений испытывает он при исполнении этой требы! Нельзя, поэтому, не выразить глубокой благодарности преосв. Стефану и благочинным его епархии за то, что они не только коснулись этого вопроса, но вместе с тем правильно его решили.

Духовенство Могилевской епархии, с преосв. Стефаном во главе, сделало попытку, прежде всего, ввести однообразие в совершение этой требы. Практика этой требы на Руси – самая разнообразная. В одних местах (всего больше в городах) покойника обыкновенно приносят в церковь; здесь священник совершает отпевание умершего, а затем, его доброй воле предоставляется – или же проводить покойника на кладбище, или же «запечатать» его в церкви. В других епархиях прихожане самым главным считают «поднять» покойника, то есть священник должен явиться в дом почившего и проводить умершего в церковь, где и совершается отпевание. В третьих приходах отпевание совершается на дому, и прямо из дому священник провожает покойника на кладбище, при чем самый чин погребения совершается или же на дому, или же по дороге к кладбищу. Ввиду такого разнообразия, и важно постановление духовенства Могилевской епархии, пытающееся ввести однообразие практики. Оно постановило «располагать прихожан, согласно с требованием и канонических и гражданских законов, приносить или привозить покойника во храм», то есть в то место, где он, живой, получал всеосвящающую благодать таинств, утешение в скорбях, – в то место, которое созидалось и украшалось его трудовым грошем. В тех случаях, когда внос покойника в храм опасен или затруднителен, вследствие отдаленности деревни от храма, плохого состояния дорог, эпидемических болезней, духовенством Могилевской епархии постановлено отпевание почивших совершать или дома, или на кладбище, у могилы, или, наконец, в кладбищенских часовнях. Особенно важно, на наш взгляд, постановление духовенства Могилевской епархии относительно проводов покойников: «В уважительных случаях священники, совершившие по достодолжному чину отпевание в храме или на-дому, имеют право, не подвергаясь никакой ответственности, отказываться от проводов покойников на кладбище, но они должны поступать в этом случае с тактом, руководствуясь пастырскою любовью и состраданием к горю родственников почившего». Такое постановление, вошедшее в силу в столичных и некоторых губернских городах, представляет большой шаг вперед, и, несомненно, за него скажут большое спасибо многотрудящиеся сельские пастыри. Остается пожелать, чтобы постановление Могилевского духовенства приобрело силу и значение и для духовенства других епархий. Такое постановление значительно облегчит труд духовенства, в обязанности которого входит не только погребать умерших, но и трудиться для живых, для живого дела.

Наконец, духовенство Могилевской епархии осудило и еще один обычай, не весьма распространенный, но все же имеющий место в некоторых епархиях юго-западного края: это так называемый обычай «заглазного запечатания могил». Обычай этот состоит в том, что покойников, умерших в деревнях и хуторах, отдаленных от приходских храмов, прихожане хоронят сами, без отпевания священника. Чин погребения в таких случаях совершается много спустя после предания земле тела усопшего или на кладбище, над могилой, или же в приходском храме, над горстью земли, взятой с могилы, – при чем совершается не в форме полного чина, а в виде краткой литии. Осудив этот обычай, не имеющий себе основания ни в церковных, ни в гражданских законах, духовенство Могилевской губ. постановило совершенно прекратить этот обычай и только в самых крайних случаях совершить погребение над зарытой могилой, а не над горстью земли. Последнее постановление, помимо того, что оно уничтожает нецерковный обычай, важно и в том отношении, что допускает отпевание умерших на могиле.

Это допущение важно в случае эпидемических заболеваний в селах, когда нужно хоронить умерших как можно скорее, избегая притом большого скопления народа, и т. п.

Священник В. П.

До настоящего времени в Сербском королевстве существует лишь одно учебное заведение для приготовления к пастырскому служению – это Белградская Богословия, или, по-нашему, духовная семинария св. Саввы. Хотя она существует еще с 1836 г. и в течение почти 70 л. подвергалась не один раз реформам (особ. в 1836 и 1896 г.), однако ее и теперь нельзя признать благоустроенной. По отчету о состоянии ее за учебный 1903–4 год, она состояла из 5 классов с 12 наставниками, во главе с ректором, архимандритом Кириллом; учащихся в ней было 177 человек: 42 – дети священников, 9 – наставников, 24 – чиновников, 50 – купцов, 21 – ремесленников, 28 – земледельцев и 3 – «служителей». В интернате казеннокоштных («благодеяница»), было 78 и своекоштных 99. При Богословии имеется «фонд для бедных богословов», состоящий ныне из 21089 динаров (франков). – Неутешительную картину жизни воспитанников рисуют отчеты воспитателя (инспектора) и врача Богословии за истекший год. Здание, где живут учащиеся, по отзывам того и другого, безусловно вредно для здоровья молодежи. Вопрос о постройке нового здания для Богословия в Белграде, поднятый еще в 1879 г., по словам «Гласника Пр. Церкве» (св. 2), ныне близок уже к разрешению. Здание предполагается построить на месте, принадлежащем Богословии, сбоку церкви св. Саввы «на Савинцу». В здании будет и домовая церковь. Между прочим, «Св. Архиерейский Собор» в прошлогодней сессии занялся обсуждением вопроса об устройстве школы монашеской, которая могла бы отвечать наиболее насущным потребностям сербских монастырей, а именно – известной степенью богословского образования поднимала бы дух веры в монашестве и в то же время делала бы его способным к рациональному ведению монастырского хозяйства. В виду этого, предпринято уже составление проекта постройки монашеской школы, так чтобы она в нынешнем году была уже и открыта. К участию в этом деле приглашено и министерство народной пользы («привреда»). Школу предполагается построить в Студеницком монастыре («Гл. Пр. Церкве», св. 2).

В июле прошлого года в народную скупщину поступил от министра просвещения и церковных дел проект закона об университете в Сербии. 19-го июля этот проект, наконец, принят скупщиной. В проекте имеется в виду учреждение богословского факультета. В объяснении по этому предмету скупщине министр склонился более к учреждению духовной академии, вместо факультета, что встречено было неодобрением в журналистике. По этому же поводу состоялось и два собрания профессоров и кандидатов богословия; на собраниях было признано, что богословский факультет в Сербии гораздо полезнее духовной академии. «Гласник Пр. Церкве» (св. 2) советует и министру просвещения иметь в виду, что дух. академия вообще есть католическое учреждение, с задачей ограничивать свободу преподавания более, чем того требует regula fidei, и что она, как интернат, с большою корпорациею профессоров, невозможна в Сербии уже потому, что весьма дорого обойдется.

Как часто, жизнью истомленный,

Я слышал, Боже, голос Твой:

«Приди ко Мне, обремененный, –

Я дам душе твоей покой!

Я укажу тебе путь правый,

Наставлю в истине Моей.

Чтоб дух сомнения лукавый

Не омрачал души твоей…»

Ты звал меня, Господь Предвечный,

И мир и счастье обещал;

Но я, в греховности беспечной,

Твоим призывам не внимал.

Теперь я сам к Тебе взываю

В тоске безвыходной своей:

«Спаси меня! – я погибаю

Средь моря бурного страстей!..»

Ал. Осинский

В духовной и светской периодической печати за последние годы стали появляться статьи, трактующие о необходимости расширения филантропической деятельности церковно-приходских попечительств. Многие склонны видеть в этом средство к возрождению прихода, к сближению членов его во взаимной дружной работе, к объединению идеалов их и к укреплению взаимного доверия в членах приходской общины… До некоторой степени и мы склоняемся к этому мнению, но, смотря на дело не с идеальной, а с чисто практической точки зрения, опасаемся, как бы при новых порядках доброе дело благотворительности не пострадало еще больше, чем страдает теперь, оказавшись совершенно непосильным для большинства церковных попечительств. В статье своей: «Участие церковно-приходских попечительств в устройстве и ремонте причтовых домов»³¹ мы уже высказывались по вопросу о приходской благотворительности; теперь разовьем свои мысли подробнее.

Почему благотворительность пока не играла роли в деятельности попечительств, Бог весть. Вероятно, в первое время благотворительность упустили из виду, желая удовлетворить, за недостаточностью средств, прежде всего хотя церковные нужды, тем более что учреждение в приходе больницы, богадельни, приюта и проч. требует и специальных знаний, и упорных трудов, и, главное, таких денежных средств, что для небогатых и средних приходов за все это браться было бы делом довольно рискованным. Во всяком случае, в том, что предначертания «Положения о церковных попечительствах» оказались не приведенными в исполнение, виновато далеко не духовенство. Ведь наравне с указанными пунктами забытым оказался и пункт «о том, чтобы приходское духовенство пользовалось всеми предоставленными ему средствами содержания, а в случаях недостатка сих средств, об изыскании способов для увеличения оных». Вопрос об обеспечении содержанием всего штатного духовенства (кроме просфорен), сколько нам известно, на собраниях попечительств совсем даже не затрагивается. Нет, причиною неисполнения предписаний «Положения» служит, как нам кажется, неясное разграничение в нем предметов более важных и менее важных. Самим членам попечительства, в большинстве случаев, трудно разобраться в массе разнородных требований и определить, что заслуживает особенно их внимания, и на что прежде всего должны быть направлены их заботы. Поэтому, нечего удивляться, что в большинстве приходов взяли верх те пункты, за жизненность которых часто высказывались причт с церковным старостой, и против которых могли бы возражать разве одни отщепенцы прихода – сектанты и старообрядцы, именно: «об удовлетворении нужд приходской церкви» и «об устройстве домов для церковного причта».

По 4-му пункту § 5-го «Положения», приходские попечительства обязаны заботиться «об изыскании средств для учреждения в приходе школы, больницы, богадельни, приюта и других благотворительных заведений, устройство и заведывание коими лежит также на обязанности попечительств». Не трудно высказать такие требования, но легко ли их исполнить? Много ли найдется у нас, во всей России, таких состоятельных попечительств, которые могли бы устроить, а в большинстве случаев и содержать: школу, больницу, богадельню, приют и еще и другие благотворительные заведения? Ведь на все это нужны средства, и притом – крупные… Где же нашим бедным поселянам найти их? – Ясно, что требования «Положения» непосильны для сельских приходов.

В настоящей заметке мы намерены поговорить только о церковно-приходских больницах, вопрос об учреждении которых стоит, можно сказать, на очереди.

Учреждение больниц иные готовы, кажется, поставить чуть не в обязательство церковно-приходским попечительствам. Идея – безусловно хорошая, но, по нашему мнению, при наличности средств, какими владеет приход, неосуществимая. В самом деле, для больницы необходимо, прежде всего, подходящее помещение. Значит, попечительство должно или приобрести собственный дом, или надолго обеспечиться квартирными деньгами, хотя бы в форме верного источника доходов. Вероятнее всего, пришлось бы строить собственный дом, так как подходящую для больницы квартиру очень трудно найти в селе. Затем, больницу нужно как следует оборудовать; нужно приобрести больничные принадлежности, заготовить медикаменты, обзавестись хирургическими инструментами и пр. и пр. При больнице нужно иметь постоянного врача или, по крайней мере, правоспособного фельдшера. Кто-нибудь скажет: «а духовенство – разве оно не могло бы исполнять обязанности фельдшера в приходской больнице?» «Недаром ведь проектируют ввести медицину в число учебных предметов в духовных семинариях?» – Но, во 1-х, еще когда-то духовенство научится лечить, а во 2-х, медицина в духовных семинариях никогда не может проходиться, как специальный предмет, а лишь в таком объеме и с таким расчетом, чтобы члены причта были в состоянии подавать своим прихожанам первую помощь при заболеваниях до прибытия врача. Но заведовать больницами, ставить диагноз сложных болезней, выдавать всякие лекарства – на это нужен специалист. Когда будет во всех духовных семинариях преподаваться медицина, тогда иные священники, быть может, и сами попросят у местных попечительств завести им маленькие домашние аптечки. Даже и сейчас мы знаем самоучек-лекарей священников, которые, из любви к делу, лечат обращающихся к ним прихожан на собственные скудные средства… И, надо сказать, народ идет к ним, – идет даже из чужих приходов, доверяя им иногда больше, чем иным земским фельдшерам. Но, повторяем, врачебный труд для духовенства не должен быть обязательным; он может быть только добровольно принимаемым на себя, и притом – только людьми, имеющими к нему особое влечение и способность…

Если при церковно-приходской больнице необходим, по меньшей мере, знающий дело фельдшер, – то, значит, надо позаботиться и о квартире для него; также ему надо платить более или менее достаточное жалованье. Мало того, – фельдшера необходимо подчинить контролю врача. А где взять этого последнего? Ведь, если и имеется по близости какой-либо, напр., земский, заводской или частный врач, то захочет ли он безвозмездно принять на себя труд заведования лишнею церковно-приходскою больницею и рисковать нажить себе лишние хлопоты и, может быть, даже и неприятности? – Вряд ли… Если же предложить ему вознаграждение, то, понятно, оно тяжелым бременем ляжет на скудный бюджет попечительства. Врач, состоящий на службе, еще и не всегда может взять на себя заведывание церковно-приходской больницей, хотя бы лично даже он и сочувствовал доброму делу. Он – человек подначальный. Ему могут не разрешить брать на себя посторонние обязанности, потому что последние будут отвлекать его от прямых обязанностей по вверенной ему больнице, при которой он служит. Местная уездная земская управа или заводоуправление, – смотря по тому, в чьем ведении врач состоит, – просьбу одного-двух церковно-приходских попечительств, быть может, еще и удовлетворит; но, если много приходов станет обращаться с подобными просьбами, на них, конечно, последуют отказы³².

Пожалуй, открытие церковно-приходских фельдшерских пунктов для земских врачей было бы даже выгодно, так как больные тех приходов, в которых откроются приходские больницы, не стали бы осаждать земские врачебные участки, и, следовательно, дело в них значительно сократилось бы. Выгодно это было бы и для земского бюджета, так как для тех приходов не надо было бы производить расход на лекарства. Но невольно возникают опасения: не поселит ли устройство приходских больниц в некоторых земствах вражду к духовенству, подобно той, которая вызвана открытием церковно-приходских школ? Ведь и появление церковно-приходских школ должно было бы быть встречено сочувствием со стороны земств: убавилась работа инспекторам народных училищ, как в данном случае – земским врачам; значительно сократился расход на постройку школьных зданий, также – на оборудование их необходимым инвентарем и на жалованье учащим в них, как в данном случае должен сократиться расход на содержание фельдшерских пунктов и на лекарства в них… Однако, что произошло на самом деле?..

Мы предвидим, что все то, что произошло со школами, неизбежно повторится и с больницами, раз их станут как бы отвоевывать от земств церковно-приходские попечительства. Хотя церковно-приходские попечительства состоят из представителей прихода, т. е. самого народа, но раз они находятся в ведении епархиального начальства, состоят при православных церквах, даже прямо и именуются «церковно-приходскими», – этого уже вполне достаточно для того, чтобы либеральная партия забила тревогу и начала борьбу с новыми церковными больницами. И устоять в этой борьбе нам невозможно, потому что на устройство и содержание больниц необходимы большие средства, которых у попечительств не будет, тогда как у земств недостаток в средствах редко ощущается.

Но посмотрим на дело внимательнее. Положим, что, решив открыть больницу, попечительство изыскало средства обзавестись помещением для больницы, приобрести необходимые медикаменты и хирургические инструменты, наняло хорошего фельдшера и проч. Но, во 1-х, это будет не больница, а лишь фельдшерский пункт; а во 2-х, и этот фельдшерский пункт надо содержать. Если содержание его будет стоить не дешево, то содержание хорошо поставленной больницы с врачом, буде она где-нибудь откроется, потребует никак не менее трех тысяч руб. в год.

Правда, иметь врача в каждом селе нет надобности, равно как нет надобности иметь и хорошую больницу в каждом селе. Врача для контроля фельдшерских пунктов и больницы можно иметь одного на целый участок, напр. – на благочиннический округ, при чем больница должна быть устроена в более центральном в округе месте; тогда и содержание врачебного пункта должно падать пропорционально на все попечительства, входящие в район деятельности врача. При подобной организации дела, все обойдется сравнительно не так дорого, хотя все же и не дешево. Необходимо, кроме жалованья, ассигновать врачу на разъезды известную сумму с каждого фельдшерского пункта, входящего в район данного врачебного участка; затем, над врачами в каждом уезде нужен контроль, а по всей епархии – еще также и общий контроль, в роде губернского. Значит, придется постепенно, по всей епархии (в большинстве случаев по всей губернии), ввести сложную медицинскую организацию и содержать все это уездное и губернское врачебное начальство опять-таки, по пропорциональной раскладке, за счет все тех же церковно-приходских попечительств… Но каким же тяжелым бременем должны обрушиться все эти сборы и раскладки на приходы! Излишне было бы доказывать, что нести эти расходы в состоянии только очень и очень немногие приходы и то – при усилии и понуждении, а добровольно принять их на себя едва ли какие согласятся. Смело можно думать, что большинство приходов, изъявивших согласие содержать за свои церковно-попечительские средства медицинский персонал, не в силах будет ограничивать доходы попечительств одними добровольными поступлениями. Волей-неволей им придется прибегать к ежегодным обязательным подушным раскладкам, которые весьма чувствительны для тощих обывательских карманов.

Но в высшей степени интересно сообразить, что предпримут при этом земства, когда станет нарождаться церковно-приходское медицинское дело?..

Мы не отрицаем, что могут найтись такие земства, которые с полным, так сказать, радушием встретят своих новых союзников по медицине – церковно-приходские попечительства. Но думаем, что найдется не мало и таких, которые отнесутся к медицинской деятельности церковно-приходских попечительств не только отрицательно, несочувственно, а даже прямо враждебно. Эти последние земства, при нарождении церковно-попечительского медицинского дела, прежде всего энергично примутся вдруг за улучшение и усовершенствование постановки земской медицинской части в районе своего ведения. Даже там, где в настоящее время земское медицинское дело поставлено очень слабо, – по недостатку ли денежных средств, или по несочувствию к делу самих заправил его, или же по халатности исполнителей, – и там дело примет сразу же иной оборот. В земских деятелях закипит ревность, появится желание состязаться и посрамить непрошеного союзника. И вот, духовное ведомство, взявшееся за медицинское (как и за школьное) дело несомненно по святым побуждениям, из желания возможно более служить народу, вдруг окажется втянутым в неравную борьбу. А бороться и состязаться, при всем нежелании этого, будет необходимо, потому что известная часть печати, без сомнения, начнет вышучивать и высмеивать юные больницы духовного ведомства (как раньше – да отчасти и теперь еще – церковные школы) за их бедную обстановку, за неизбежные на первых порах промахи, ошибки и пр.

Борьба будет, действительно, далеко не равной: у нас больнички и аптечки начнут только-что заводиться, и притом на весьма скудные средства, а земские больницы и аптеки уже давно функционируют, все обставлены более или менее порядочно и в средствах недостатка не испытывают. Большинство церковно-приходских больниц даже не может быть уверено, что им и в последующие годы будет чем существовать, – тогда как земские больницы в этом отношении совершенно обеспечены. А при нарождении церковно-приходских больниц и аптек, повторяем, земские больницы и аптеки станут еще лучше, чем теперь, так как, с сокращением числа пациентов и с освобождением от этого денежных средств, естественно, им можно будет обратить особенное внимание на улучшение всех сторон своего обихода. Земские больницы и аптеки обогатятся медикаментами и новейшими хирургическими инструментами, устроятся в лучших зданиях, прибавят жалованья докторам и фельдшерам, – словом, окажутся в прекраснейшем состоянии. Как конкурировать с ними бедным церковно-приходским медицинским учреждением? – Ясное дело – совершенно невозможно.

Итак, раз несомненно, что земства будут смотреть в медицинском деле на нас, как на соперников и даже – чуть не врагов, то, по нашему мнению, духовенству не следует и приниматься за это дело. Земства раньше нас взяли в свои руки медицинскую помощь населению, пусть они ее и ведают. Особых церковно-приходских больниц и аптек заводить нет настоятельной надобности при наличности земских.

Если есть у нас энергия работать, если действительно представляется возможность трудиться на пользу народную, и имеются в виду средства на это, то можно приложить труды и силы к другим, не менее важным, отраслям приходской благотворительности. Возьмем хотя бы разорения от пожаров, от неурожаев, от эпидемических болезней, от увечий и др. несчастных случаев. Вот тут часто нужна бывает денежная помощь – и помощь скорая. Поддержи попечительство во время крестьянское хозяйство, ссуди в такое время безвозвратно или за малый % денежною суммою, – глядишь – и спаслась семья от разорения, а приход избавился от нищих, тунеядцев, пьяниц и т. под. нежелательных и вредных элементов.

Хорошо было бы выдавать единовременные или ежемесячные пособия калекам и бесприютным, а также дряхлым бедным прихожанам. Было бы еще лучше, конечно, устраивать для них «богадельни», как это и указывается в «Положении». Но опять – настоящие богадельни, хорошо обставленные, очень редкие попечительства были бы в состоянии устраивать. Учреждением богаделен земства наши пока еще не увлечены, и, значит, тягаться и соперничать в этом деле нам пока не с кем. Поэтому, богадельни в приходах можно бы устраивать, хотя бы даже на самых простых началах – по-домашнему.

Наконец, в настоящее время большинству приходов настоит неотложная нужда заняться обеспечением участи семейств воинов, положивших жизнь свою на войне. Если война затянется (чего не дай Бог!) надолго, то осиротелые семьи могут оказаться почти во всяком приходе. – Св. Синод, озабочиваясь судьбою осиротевших детей офицерских и нижних чинов, умерших от ран и болезней, призывает всех пастырей и чад Церкви Православной к участию в воспитании и обеспечении судьбы их и, между прочим, находит «особенно желательным», чтобы, в числе других благотворительных учреждений, взяли на себя заботу об этих обездоленных детях и церковно-приходские попечительства, «чтобы эти дети принимались на воспитание в имеющиеся при названных учреждениях детские приюты, и чтобы таковые приюты и нарочито устроялись при наиболее обеспеченных в средствах церквах и особенно при монастырях» (см. № 36 «Цер. Вед.» за 1904 г).

Вот куда, между прочим, должны быть устремлены заботы «наиболее состоятельных» церковно-приходских попечительств. Было бы в высшей степени желательно, чтобы практически знакомые с приютским делом лица выработали примерный проект устава для них и обнародовали его на страницах какого-либо духовного журнала. Проектов должно быть два или три: для церквей богатых (напр., для некоторых монастырей), для средних и непременно для самых бедных. В первых приютах будут воспитываться и офицерские и солдатские дети, а в последних – исключительно дети нижних чинов. В приютах третьего класса все ежегодные расходы (по примерному проекту) должны выражаться в пределах никак не свыше 60–100 рублей; значит, здесь приютская обстановка должна быть самая простая – крестьянская…

Быть может, уже некоторые пастыри успели и открыть такие приюты. Если бы они потрудились ознакомить своих собратий с теми приемами, какие они употребляли при организации этого доброго дела, и вообще рассказали, как им удалось создать приют и поставить его, то всякий из нас от души поблагодарил бы их. Своими советами они могли бы предохранить других от невольных ошибок, неудач и разочарований в новом деле³³.

Поле филантропической деятельности слишком широко во всяком приходе, так что, повторяем, нет никакой надобности церковно-приходским попечительствам брать на себя заботу еще и о медицинской помощи населению. Это значило бы – напрашиваться на новые неприятности с земствами, справедливо ревнующими о своих правах давности в этом деле; когда духовенство взяло в свои руки школьное дело, на которое имело все, даже исторические, права, и тогда все-таки земство не удержалось объявить духовенству непримиримую войну, не желая отказаться от школьного дела и уступить его духовенству. Что же будет, если мы начнем заводить церковно-приходские больницы? – Нет, не будем мешать земству в медицинском деле, чтобы оно опять не сочло нас за соперников и врагов там, где мы были бы лишь его друзьями и соработниками!

У нас создалась уже школьная рознь. Неужели породится еще и врачебная рознь?! Упаси нас от нее, Господи!..

Свящ. Михаил Троицкий

Как же идти в осуществлении идеи приходского братства, в соединении вокруг храма и священника лучших людей прихода, в образовании в приходе (не будем бояться жупелов!) церковно-приходской партии? – Идти нужно внимательно, не навязывая прихожанам готовую мысль, а постепенно доводя их до живого сознания ее. Нужно быть внимательным к настроению прихожан, к выдающимся течениям их душевной жизни и направлять их в русло церковное: к себе, как к пастырю, – к храму, как к училищу веры и благочестия.

В простом народе чем дальше, тем сильнее сказывается стремление к свету, к знанию. Против этого нисколько не говорит то, что крестьяне не всегда охотно и в достаточном количестве отпускают средства на школы. Это скорее говорит против постановки школьного образования, которое оборачивается к родителям учащихся чаще отрицательными своими последствиями: неуважением к безграмотным родителям, отлыниванием от тяжелой и грубой крестьянской работы, страстью к кляузничеству и сутяжничеству и проч., чем положительными. Но заведите с этими самыми людьми живую беседу об этих, как говорит поэт, «вопросах от века: какова судьба человека, кто он, откуда идет, и что́ там над нами живет», – и вы увидите, как ценят они живое знание и того, кто дает это знание им. Народ целые дни и ночи может простоять в страшной толпе, в комнате, где от недостатка воздуха свечи гаснут, – и это на беседах о вопросах религиозных, почему-то считающихся у нас скучными, непонятными, отвлеченными. Начните удовлетворять эту жажду духовную – и приобретете себе любовь и верность не одного десятка людей вашего прихода.

Какими средствами сделать это, где найти сил, когда весьма часто священник в своей просветительной работе бывает один-одинешенек или вдвоем с заваленным работою до изнеможения учителем, так как третий член деревенской интеллигентной семьи, псаломщик, нередко далек от того, что давало бы ему право на это название и едва ли не в большинстве случаев, к тому же, враждебно относится к священнику. Я могу указать на одно могущественное, и, притом, весьма простое и доступное, средство – устройство церковно-приходской читальни. Она сто́ит того, чтобы о ней поговорить подробнее.

Позднюю весну, лето и половину осени наши крестьяне, – а о них главным образом наша забота, – заняты страдными работами. Им не до роскоши духовной пищи. Разве в праздник на погосте церковном, или у «хаты» на завалинке, да на вольном воздухе, покалякают они по душе; а надвинулся вечер, они уже торопятся лечь спать, чтобы на следующий день пораньше встать. Но вот наступает глубокая осень и за нею зима. Работы на поле и на гумне прекращаются. Между тем, потребность мыслить в народе сказывается в последнее время все более и более. И вот, в эти долгие вечера в крестьянской «хате» зарождаются думы, складываются решения, которые иногда поражают нас своею неожиданностью, а подчас и видимою беспричинностью.

Прежде на селе был кабак, где крестьянину можно было не только напиться до угару, но и душу отвести на людях, в открытой кабацкой беседе. Теперь, со введением винной монополии, тайных мест продажи вина – сколько угодно; раздобыл вина, чтобы напиться, но побеседовать открыто и по душе уже негде. Теперь на селе – кому не спится в долгий осенний или зимний вечер, тот ищет приветливого огонька, теплой хаты и разговорчивого, а еще лучше – книжного хозяина. Книжка, газета и разговор по поводу прочитанного неудержимо притягивают к себе современного крестьянина. Круг его душевных интересов далеко уже вышел за пределы родного села, равно как воля давно уже оставила тихую покорность и молчаливое соглашение с тем, «как раньше было», и «что́ люди скажут».

Сказать ли о том, что сектанты отлично пользуются в целях своей пропаганды этим тяготением простонародья к свету, к беседам по душе? Пройдите поздно вечером по селу, где есть сектанты, и по освещению в окнах, по виднеющейся через освещенные окна толпе, сидящей за столом за чтением или беседою, вы легко можете отличить сектантские дома. Сюда, на огонь, «на людей», идут православные просто, чтобы рассеять удручающую скуку и тоску, – идут с презрением к сектантству, с сознанием превосходства своей веры и познаний, иногда с добрым желанием даже воздействовать на заблуждающихся; но останавливаются здесь удивленные, ошеломленные и возвращаются разбитыми, пораженными, униженными…

Просто грех приходскому священнику оставить без внимания это явление в жизни прихожан. В распоряжении почти каждого из приходских священников есть здание церковно-приходской школы. Если нет церковной, можно воспользоваться министерской или земской. Можно, наконец, воспользоваться достаточно просторной крестьянской хатой. Пусть с начала длинных осенних вечеров это помещение будет открыто, отоплено и освещено. Пусть в нем на столе лежат доступные для народа газеты и журналы вместе с книжками и брошюрами. Пусть крестьяне знают, что вход в эту приходскую читальню с закатом солнца открыть для всякого. Вот приходская читальня и готова. Расход на содержание ее, особенно в виду бесплатного помещения, пустячный и на первое время, пока крестьяне привыкнут, его можно произвести из церковных сумм, а потом крестьяне примут, – есть уже опыт, – на свой счет.

Народ отнесется на первых порах к этой читальне, как и ко всякому новому начинанию, да еще со стороны священника, недоверчиво. Очень возможно, что первое время читальня не будет иметь совсем посетителей. Священнику смущаться этим нечего. В течение долгого времени с народа много брали всяческим образом, а ему почти ничего не давали. Дайте же ему право отнестись недоверчиво к вашей заботе о нем, дайте ему время и возможность испытать вас и ваши намерения. Ваше терпение и постоянство растопят в конце концов этот лед недоверия, и ваша читальня станет по вечерам мало-помалу наполняться желанным для вас элементом.

А явится народ в читальне, тут нужно будет стараться только доставлять действительно приятную и питательную пищу для удовлетворения его духовного голода. Это уже потруднее, чем найти помещение для читальни. Выбор книг для народа слишком ограничен и затруднителен. Но к решению этого вопроса нужно приступить с должною смелостью. Нужно перестать смотреть на народ, как на малое дитя, которому нужны какие-то особые книжки. В этой заботе сказывается скорее не то, что мы желали бы приноровиться к пониманию и потребностям простого народа, а то, что наивно думаем отклонить его от чтения книг, для нас нежелательных и, для него, по нашему мнению, неполезных. Увы, запреты и карантины, если когда и имели значение, то не теперь.

В приходской читальне можно предложить народу все, что написано понятным языком, что интересно, но что отличается при этом честным, добрым направлением. Домашняя библиотека священника, выписываемые им газеты, в роде: «Света», «Биржевых Ведомостей», и нек. др., а также журналы: «Нива», «Родная Речь», «Паломник», «Кормчий» и т. п., брошюрки религиозно-нравственного, исторического, сельскохозяйственного содержания – все это смело может быть предлагаемо читателям из народа. Здесь важно не то, чтобы действовать по какой-то программе, сообразоваться с каким-то каталогом. Важно то, что священник в читальне, положив на столе газету, книжку или брошюру по своему выбору, будет иметь возможность сделать ее содержание знакомым приходу, предметом разговора и обсуждения всего прихода. Таким образом, священник легко будет находиться в умственном общении с своим приходом по всякому, какому он хочет, вопросу, и его думы и чувства станут нераздельным достоянием прихода. Печатное слово – самое лучшее и самое верное средство общения с народом. Читальня будет своего рода церковно-приходским клубом, где в посетителях воспитываются одинаковые убеждения.

Но нужно бояться, чтобы не создался из читальни народный клуб, ничего общего с церковно-приходскими задачами не имеющий. Для этого нужны возможно частые со стороны священника посещения и надзор. Для целей общения с народом и влияния на него меньшее в этом случае могут иметь значение нарочитые посещения для публичных бесед и чтений, чем посещения, так сказать, будничные, запросто. Пусть священник заходит в читальню, как и крестьяне, посидеть вечерком с людьми, почитать и перекинуться словом-другим по поводу прочитанного. Пусть внешне священник принизится до толпы, – внутренно он поднимет ее до себя. Этими посещениями он достигнет целей и надзора, – но надзора, не обидного для посетителей, не стеснительного для них. Точно такой же характер должны носить посещения читальни и другими членами причта, а также учителями приходских школ.

Пройдет год-другой, и приходская читальня сделает великое дело в приходе. Она из серой, безличной толпы, страшной именно своей стихийностью, восприимчивой только к эффектным впечатлениям, выделит разумную ее часть, способную к размышлениям и здравым решениям. Священник, если не добьется единомыслия со всеми посетителями читальни по важным вопросам приходской жизни, то будет, по крайней мере, иметь возможность так или иначе сговориться с ними. В толпе крестьян у него найдутся лица, которые могут его понять, знают его убеждения и обязанности. Самые крикуны, горланы и кулаки, страшные в толпе, найдут в ней же разумную оппозицию…

Церковно-приходская читальня всех в приходе не удовлетворит. Она сблизит со священником только грамотных и тех немногих неграмотных, которые, подобно евангельской Марии, сядут у ног своего пастыря и учителя, слушая слово его. Но есть еще подобные евангельской Марфе, душевный склад которых склонен не к учению, не к отвлеченным рассуждениям, а к практической деятельности. Их также нужно выделить из толпы прихожан и дать живительную пищу их душевной потребности. Между собой, священником и ими нужно создать почву для взаимообщения и взаимопонимания. Давши пищу их душевной склонности, священник должен постараться направить эту склонность в русло церковной жизни, взять ее под свое пастырское руководство. Но об этом до другого раза.

Священник-миссионер С. Потехин

Окончившие курс духовных семинарий псаломщики считаются неудовлетворительными, главным образом, потому что на этой должности они – недолговечные гости; как кандидаты священства, они временем псаломщической службы пользуются только лишь для приискания невесты и прихода, часто также – для развлечений, отдавая последнюю дань молодости пред принятием священства. «Для дела, – говорят о таких псаломщиках, – они мало пригодны. Ведут они себя по-кавалерски, одеваются нередко в смокинги, делом если и занимаются, то спустя рукава, лишь бы отбыть повинность, а к своему ближайшему начальнику – священнику относятся, как равные по образованию, не особенно почтительно: позволяют себе не исполнять распоряжений священника, критикуют и обсуждают их прежде исполнения; вместо того, чтобы подходить под благословение, развязно протягивают руку и т. д. Что же это, говорят, за псаломщики?» – Подобные отзывы о псаломщиках из окончивших курс семинарий пришлось нам выслушать в одном частном собрании священников. Под живым впечатлением этой беседы мы и хотели бы сказать несколько слов в защиту псаломщиков из окончивших курс семинарий.

По нашему искреннему горячему убеждению, это – лучшие из возможных в настоящее время псаломщиков. Вникая в те возражения, какие делаются против псаломщиков, окончивших курс семинарии, нужно признать, что они основаны на недоразумении и не имеют особой убедительности. Окончившие курс семинарии, как псаломщики, говорят, плохи. Но тогда – почему же они считаются удовлетворительными кандидатами священства? Неужели быть псаломщиком труднее, чем нести пастырские обязанности, быть священником? Ведь это – очевидная несообразность! Одно из двух: или окончившие курс семинарии – удовлетворительны, как кандидаты священства, – и тогда они удовлетворительны, и как псаломщики, так как обязанности псаломщика легче пастырских; или же они совсем и кругом плохие, – тогда зачем существуют наши семинарии, тогда нужно подумать не о псаломщицких только, а о новых пастырских классах или курсах?.. Окончившие курс семинарии псаломщики, – говорят, – кавалеры, одеваются даже в смокинги и думают больше о развлечениях, чем о деле. – Это возражение очень наивно. «Веселися, юноша, в юности твоей», говорит премудрый: – почему же закрыт доступ к удовольствиям, – разумеется, дозволенным, – псаломщику, и почему чистая и красивая одежда роняет псаломщика, раз он – хороший работник в своем деле? Но, насколько нам приходилось наблюдать, семинаристы, в том числе и окончившие курс, в деревне одеваются самым простым и незатейливым образом – как придется. А если в храм, к знакомым на какое-нибудь семейное торжество надевают и сюртук, и крахмальную рубашку, то, что в этом плохого, а тем более предосудительного? Одно внешнее «опрощение», поддевка и даже подрясник, одинаково бессильны сблизить псаломщика с народом, если в душе первого нет теплоты, любви к народу. Пусть хороший псаломщик добрый, обходительный и ласковый хоть шелковый костюм наденет, он останется для народа близким ему человеком. Почему удобная и красивая семинарская форма, введенная уже во многих семинариях, не считается неудобной для семинариста и несоответственной его званию? Почему шелковые и даже бархатные рясы не унижают сана священника? – Понятно, почему: все это – второстепенное и несущественное, и если допустима для священника некоторая изысканность в одежде, то тем более дозволительна она псаломщику, человеку молодому и все же светскому. Что костюм для псаломщика дело не последнее, в этом часто приходится убеждаться городским священникам. Приглашают, напр., причт в так называемый «интеллигентный дом»; после молитвы просят выпить стакан чаю. Если псаломщик в рясе (т. е. диакон на псаломщической вакансии) или в сюртуке, его пригласят сесть вместе со священником; но, если он только в подряснике или в пиджаке, о нем и не вспомнят: в первом случае его сочтут за гоголевского дьячка, во втором – за сторожа-церковника. Все это – частности, мелочи, а все же они ложатся горьким осадком на молодую душу псаломщика, особенно если и священник, по застенчивости или иным причинам, не постарается загладить неловкость хозяев.

Псаломщики, окончившие курс семинарии, не удобны, – говорят, – в том отношении, что они на приходе – временные гости: годы псаломщической службы они посвящают на то, чтобы найти невесту, приход. – Мы совершенно против того, чтобы семинаристы тотчас по окончании курса – в 20–22 года – шли во священники, то есть нелегкое дело семинарского учения меняли на несравненно более трудное пастырское служение. Окончившим курс необходимо осмотреться и вдуматься, куда и на какое дело они идут; а для этого всего удобнее именно служба псаломщика. Искание невесты и прихода нельзя представлять в том виде, будто человек только то и делает, что ищет невесту. Если молодой человек раз, даже два, на неделе побывает в молодом обществе вечерком, от этого ровно никакого ущерба для церковного дела не будет. Такие ищущие невест семинаристы нередко по 5 и более лет сидят в одной деревне. Человек, у которого впереди есть надежда на что-то лучшее (в данном случае семинарист, ищущий священства), во всяком случае лучше, желательнее человека безнадежного, у которого нет ничего впереди: всегда будет жизнерадостнее, веселее, энергичнее.

От частой смены лиц, – говорят, – страдает дело псаломщическое. – Думаем, что не особенно много. Псаломщик есть лицо не самостоятельное, подчиненное священнику, – а ведь и священник никогда не лишается права искать лучшего, и это так широко практикуется среди духовенства, что некоторые епархиальные начальства предписывают священникам проситься на новые приходы не раньше, как через 3 года. Епархиальных архиереев тоже часто перемещают: – почему же нужно желать закрепощения только одних псаломщиков? – Предположим (и этого скорее всего возможно ожидать от псаломщика, окончившего курс семинарии), что в приходе он способен кое-что сделать без посторонней помощи, своими силами, например: он устроит хороший хор, заведет чтения, будет вести внебогослужебные собеседования, а затем сейчас же и уйдет. Плохо это. Но ведь на его место назначить другого, которого и священник, и предшественник, и даже сами прихожане могут познакомить с тем, что́ было до него. Новому псаломщику вовсе не будет надобности начинать все сначала; ему придется лишь продолжать то, что до него сделано, – а это не так трудно, раз он хоть на что-нибудь хорошее способен.

Теперь скажем несколько слов о «почтительности». Псаломщики – семинаристы, – говорят, – непочтительны, хотят быть равными со священником, хотят все знать, всюду лезут со своими суждениями; дьячок малограмотный – безгласная овца, псаломщик из окончивших курс семинарии – часто неуместный советчик. – Думаем, что последнее куда лучше, чем первое, особенно если принять во внимание, что псаломщик за церковные дела (ведение метрических книг, прихода и расхода, повенчание) отвечает так же, как и священник.

«Почтительное» отношение псаломщика всегда можно завоевать священнику сердечным, добрым к нему отношением. К сожалению, некоторые священники «почтительность» понимают слишком мелочно: напр., нам пришлось наблюдать священника, который никогда не удостаивал псаломщика-студента семинарии пожатия руки, хотя бы тот 5 раз на день являлся к нему, и неизменно благословлял его и давал целовать руку; никогда не предлагал садиться, хотя бы беседа тянулась час.

Вот отрицательная сторона вопроса. – Переходим к тому, что псаломщики из окончивших курс семинарии имеют положительные достоинства.

Об одиночестве священника в деревенской крестьянской среде писалось очень много; одиночество это несколько сглаживается, если рядом со священником стоит псаломщик – окончивший курс семинарии, равный по образованию; с ним и говорить можно, и впечатлением поделиться, и посоветоваться, так как знания у него могут быть свежее, чем у священника. Такой псаломщик и помощником может быть хорошим, так как молодости свойствен порыв ко всему хорошему, энергичному. Например, в деле миссии священнику может быть полезным прежде всего человек, получивший законченное богословское образование. Во время беседы с сектантами приятно видеть священнику рядом с собою человека, который при случае и поддержит, и даст возможность на несколько минут сделать передышку, чем человека, как рыба безгласного…

Псаломщические годы не пройдут бесплодно для кандидатов священства: это – лучшая подготовительная для них школа; это – оселок, на котором они испытают свои силы для предстоящего более трудного и ответственного пастырского служения. Каноническое право, определяющее возраст и промежутки между степенями священства, считает необходимой подготовку к ним. Где же готовиться нашим кандидатам священства? в учительстве? – Дело доброе – бесспорно, но несомненно дальше стоящее от храма, чем самое служение в храме. К этому нужно прибавить и следующее. В самом ближайшем времени у нас явятся целые кадры учителей из народа – из церковно-учительских и второклассных школ: им прежде всего нужно будет давать учительские места. Куда же будут деваться окончившие курс семинарии, если им закрыть дорогу еще и к псаломщической должности? Куда деваться тем из них, которые вполне резонно захотят перед принятием священства несколько подумать? Человеку нужно есть, пить, – что же предпримет окончивший курс семинарии, если все дороги будут ему заказаны? – Более талантливые употребят все усилия, чтобы попасть в университет, менее талантливые должны будут поступать на железную дорогу, в конторы, в сидельцы винных лавок и т. д. Невеселая перспектива…

У нас часто говорят и пишут о желательности так называемого выборного начала в духовенстве, о том, чтобы прихожане имели возможность выбирать себе пастыря по сердцу. Хотя это желание, при настоящем положении вещей, состоянии паствы и т. д., практически не осуществимо вполне, но по местам может иметь применение, и особенно там, где псаломщиками состоят окончившие курс семинарии. Так иногда и бывает, что прихожане, за выбытием или смертью священника, просят назначить им священником псаломщика.

Назначение возможно большего числа окончивших курс семинарии псаломщиками несколько сократило бы нищету в духовенстве. Если и священники наши часто перебиваются «с хлеба на квас», то что говорить о семейных псаломщиках? Это – сплошная нужда, а одинокому псаломщику-семинаристу на скудные средства псаломщические (особенно, если бы его можно было соединить и с учительством) прожить все-таки возможно.

Наконец, служение кандидатов священства псаломщиками давало бы епархиальному начальству некоторую возможность определить их качества, дееспособность, не всегда, конечно, определяемая пятибалльной системой семинарских аттестатов. Священство тогда было бы некоторой наградой за предшествующий труд и поощрением псаломщикам. Бывают случаи, что окончившие весьма удачно курс семинарии заявляют себя такими «художниками» уже на псаломщическом месте, что о пастырстве епархиальное начальство советует им даже забыть. Не гораздо ли хуже было бы, если бы такие лица были поставляемы сразу священниками?

Свящ. В. Петряков

Близко уже то благодатное время, когда веками накопившиеся и вековыми же преданиями освященные различные несообразности и прямые безобразия общественной жизни нашей выплывут, наконец, наружу, будут подвергнуты всенародному осуждению из уст призванных державною волею Государя Императора представителей всей Руси и отойдут в область истории. Наряду с коренным обновлением жизни всего русского народа и более или менее полным упорядочением ее, пора серьезно подумать и об упорядочении положения нашего во многих отношениях многострадального и в большинстве случаев совершенно безответного сельского приходского священника. Как ни безгранично его терпение, как ни безропотна его покорность, но и им бывает предел, дальше которого нельзя уже идти, и – нет-нет – иной раз вырвется у того или другого сельского священника душу надрывающий вопль, исторгнутый из самой глубины сердца. Вот хотя бы, напр., такой вопль одного из сельских священников Костромской епархии.

«Недостает полгода жениху или невесте – к владыке, а я твердо знаю, что мужик мой в прошении врет и ни за что бы ему не разрешил: не смею, и этого лжеца венчаю. – Заведомый развратник бросает 5–7 гражданских детей и такую же супругу и без моего ведома или даже и с ведома вступает в законный брак, – молчу, не силен, венчаю. 10–15 лет в храм не заглядывает – первый человек в приходе, – молчи! влияй словом, – а для него оно – давно олово! – Двери на петлях не стоят во время службы – только и дело, что ходят, да смеются, да балясы точат, – не оговаривай, а по секрету, один на один, его увещевай, а то – за всенародное обличение да извержешься. А такие – все, – где ж их уговаривать! – Кум приехал выпивши, на ногах не стоит, – отослал: следствие, и последствия в роде 5 рублей штрафу! Отдал и, слава Богу, без внесения в формуляр. –Приехал мужик крестить, богатый и пьяный, и ломается:

– Денег за труды нету.

– Ты, Ефан, пятого крестишь, Бога бы побоялся, хотя за одного заплатил бы.

– А! коли так, – торговаться! Прощай!

Взял да увез ребенка и держит некрещеного неделю. Я к нему, – он и ухом не ведет, ни за водой не идет, ни ребенка не дает. Это – быль! Что тут делать? Насилу уговорил; а умри он некрещеный, ну, и ступай в род жизни… Вот дела-то! Хоронить через трое суток – да тогда к нему и не показывайся! А то привезет, бросит гроб на крыльцо попу, – и хорони, как знаешь!.. Где защита? Где правда? У себя в доме не смею ничего! Явный вор и разбойник лезет ко святой чаше; попробуй, не допусти его, – ну, и пойдешь в монастырь за превышение власти. Борьба с церковными старостами не только мне, священнику, – владыкам не под силу!.. Горько одно, что мы все и давно это знаем, и ничего для этого не предпринимаем! Надо все пересмотреть, обсудить, уладить, спросить у нас, чем мы больны и от чего выздоровеем, – и всем будет хорошо!»

Надо думать, что движение, охватившее всю Россию и имеющее своею целью улучшить и упорядочить все стороны жизни и притом всех сословий, коснется и духовного ведомства. «Церковный Вестник» все чаще и настойчивее поднимает свой голос именно за то, что настало время и в духовном ведомстве «все пересмотреть, обсудить, уладить, спросить» у приходского духовенства, «чем» оно болеет, «и от чего выздоровеет». Заря занимается, – дай-то Бог, чтоб и солнышко взошло. Еще больше светлых надежд возбуждает предстоящий поместный всероссийский духовный собор и связанное с ним предстоящее возрождение нашей отечественной Церкви.

В храмах, особенно сельских, во время богослужения происходят часто беспорядки в виде шума, криков, толкотни. Кому не известны те бесчиния, которые происходят в храме в неделю Ваий при раздаче освященной вербы, в навечерие Богоявления при черпании освященной воды, при браковенчаниях?.. В воскресные и праздничные дни, при целовании св. Евангелия и праздничной иконы, при значительном стечении народа в зимнее время, давка и толкотня – это обычные явления. Народ, или простонародье – вообще враг порядка; все привыкли делать, как придется или случится. Но он же хорошо держится порядка, если этот порядок заведен.

Кому заводить порядок в сельских храмах? – Мы полагаем, что это – долг священника. На церковных старост, хотя инструкцией они и обязываются быть блюстителями тишины и порядка, плохой расчет. Их самих-то нужно часто призывать к порядку.

Но как же священник может вывести или устранить беспорядки, происходящие от неумелого поведения в храме сельских богомольцев? – Есть (собственно выработаны моей практикой) меры, благодаря которым, возможно достигнуть тишины и порядка во время церковного богослужения.

1. За утреней в воскресные и праздничные дни, при целовании Евангелия или праздничной иконы, нужно требовать, чтобы сначала подходили к аналою стоящие на правом клиросе, потом на левом, далее малолетки, занимающие места около амвона и солеи; после них мужчины – с правой стороны храма и за ними – с левой, и уже после этого подходят для целования женщины (в нашем храме они стоят отдельно от мужчин, занимая левую половину так называемой трапезы и придел с правой стороны). Торчание старосты с тарелкой при аналое не допускается, потому что происходит задержка и остановка народа. Сбор пожертвований производится после, когда церковь будет свободнее от движения богомольцев.

2. Было бы хорошо, если бы в навечерие Богоявления раздача освященной воды производилась непременно священником, хотя бы при участии других членов причта или прихожан. При таком способе получения святыни смятения и давки было бы несравненно меньше.

3. В неделю Ваий раздача вербы могла бы производиться так. По целовании праздничной иконы священник занимает при иконе свое место (прямо против нее, отступивши на значительное расстояние). Он правою рукою помазует елеем целовавших икону, а левою берет ветку из рук диакона (которому особый человек вручает ее из пучков, в каковые вся верба заблаговременно должна быть неплотно связана) и вручает оную богомольцу, если у него нет ветки вербы, принесенной из дома. Все происходит тихо, неторопливо, спокойно.

5. Во св. Четыредесятницу во время св. причащения, дабы был соблюден порядок и благообразие, необходимо поступить так. Священник со св. чашей встает почти в самых царских вратах. Причастникам должно быть предъявлено требование: когда один находится у св. чаши, солея должна быть свободна.

Когда причастившийся уходит, один из ожидающих св. причащения встает на солею и подходит к св. чаше.

Когда бывает много малолетков между причастниками, пожившему в приходе священнику лучше самому вызвать причастников по порядку, в каком они стоят пред солеей. Дело обходится без неприятностей.

6. При целовании креста, по отпусте литургии, должен быть им же установлен порядок: откуда подходят ко кресту и куда уходить по целовании его, – и все будет выходить по-хорошему.

Предлагая вышеозначенные меры, имеем в виду собственную практику. Введена она не вдруг, но постепенно, в течение не одного десятка лет. Изложив порядок этой практики, мы имеем в виду не хвалить себя или учить, а вызвать собратий-иереев к сообщению печатно о том, где какие меры принимаются пастырями для упорядочения приходской жизни в разных ее строениях.

Желательно было бы знать, напр., как оградить порядок и благочиние в церкви во время совершения браков, помимо полицейских мер?³⁵

Свящ. Алексий Петропавловский

Религиозная вера, по существу своему, есть дело сокровенных тайников души человеческой, есть свободное признание за истину известных основоположений, касающихся Высшего Существа, Его отношений к миру и человеку, нравственных обязанностей, рассматриваемых, как Его заповеди, будущей судьбы человека, средства общения с этим Существом и т. д. Божественный Учитель наш Иисус Христос, Сам Себя уподобивший Сеятелю в известной притче, сеял пред всеми зерна Своего святого учения, но не все восприняли и возрастили его; приняли и возрастили те, кто хотели, кто свободно шел на Его зов, находя в своей душе как бы отзвук того, к чему призывал Его Христос; братья-рыбари Андрей и Петр из многочисленной, конечно, семьи этого рода тружеников пошли первыми за Ним, так как познали своим внутренним существом всю небесную силу, покоряющую сердца, какая таилась в проповеди евангельской. И не слышим ли мы постоянно в проповеди небесного Учителя слов: «аще хощеши совершен быти»…, «аще кто хощет по Мне ити»…, «имеяй уши слышати» и проч., т. е. обращение к свободному следованию Его слову, свободному, ничем не стесняемому признанию Его проповеди более совершенною, более соответствующею всем внутренним потребностям духа, чем что-либо другое известное людям? Кто не хочет, пусть не идет за Ним, – таков существенный характер проповеди Христовой. Вся жизнь Спасителя, весь характер Его проповеди носят на себе черты этого отношения к внутреннему существу человека; Его проповедь о любви к ближнему, Его чудеса, совершенные для прославления Своего имени из любви к страждущему человечеству, Его любовное отношение ко всем людям, как бы они низко ни пали и в жизни (припомним евангельское сказание о блуднице) и в учении (припомним притчу о блудном сыне), – все подкрепляет основной тон и характер учения Спасителя; Он немедленно исцеляет отрубленное мечом Петра ухо одного из стражников, посланных взять Его в саду Гефсиманском и требует вложить меч в ножны прибавляя, что «взявшийся за меч, от меча и погибнет»; Он принимает с любовью искреннее раскаяние Своего горячего, но увлекающегося ученика, трижды в одну ночь отрекшегося от Учителя и потом, по словам св. евангелия, «плакавшегося горько». Если мы и знаем один факт из жизни Спасителя, где Он, по-видимому, отступает от Своего основного начала любви, – изгоняет бичом торговцев из храма иерусалимского, то не надо забывать, что такое ревностное отношение к святости храма именно и было результатом любви к людям, не умеющим достойно чтить эту святыню, забывшимся в своей погоне за прибылью до того, что они совершенно утратили различие между домом Божиим – домом молитвы и местом торговли.

Таким же точно характером отличалась и проповедь ближайших учеников Христовых – апостолов. Помимо благодатного вспомоществования, которое оказывал им Дух Святой, они приобретали последователей Христу силою и жизненностью слова, необычайною искренностью и теплотою проповеди, и жизненным выполнением тех начал, которые проповедовали, как истину святую. И шли за ними не отдельные лица только, – шли толпы, шли народы; Церковь Божия росла и крепла, несмотря на ужаснейшие гонения, преследования и жесточайшие муки, которым подвергало первых последователей Христовых устаревшее древнеримское язычество. Эта кровь и эти страдания, это запечатление жертвою жизни истинности свободных убеждений еще более привлекало последователей, еще шире разливало жизненный поток евангельского учения.

Если история Церкви Христовой указывает нам не мало примеров насильственного отношения к совести ближнего, доходившего иногда до страшного изуверства под прикрытием евангельского учения о любви (такова испанская инквизиция, таковы последователи ордена Лойолы с их известным принципом: «цель оправдывает средства»), то все уже сознают, насколько искажено было у этих мнимых христиан Христово учение; как человеческие страсти, все затемняющие, ослепляющие разум, заглушающие совесть, отдаляющие от истинно-небесных целей, могут внести туман и мрак в ясную, чистую и светлую религиозную область, исказить и извратить все самое истинное, святое, возвышенное.

Как же быть чадам Православной Церкви, видя вокруг себя инославных, иноверцев, сектантов? – До последнего времени с принадлежностью к числу членов Православной Церкви были соединены некоторые гражданские привилегии, которых лишались отпадавшие в инославие; точно также приобретали эти привилегии те, кто вступал в число членов Православной Церкви, по-видимому, по чисто психологическим мотивам искания и обретения истины. Теперь эти привилегии отменяются, и все христианские исповедания являются равными пред законом, и не наказывается более законом переход из одного вероисповедания в другое (с некоторыми, впрочем, ограничениями, о чем скажем ниже), равно как и отпадение в сектантство; разрешается также свободное отправление богомоления, свободное отправление обрядов; признается законным постройка храмов согласно с общими правилами строительного устава; лица, избираемые общинами сектантов, получают право именоваться настоятелями и наставниками (без обозначения, однако, православных и иерархических наименований – ст. 8-я Указа 17 апр.) и т. д.

Высочайший Указ знаменует собой новую эру в отношениях между собой людей, остающихся свободными в своей совести признавать за истину и следовать в жизни тому, что считает за высшее благо их сокровеннейшее духовное начало; недаром сравнивают этот акт Монаршей благопопечительности с актом 1861-го года – дарованием высшей свободы многомиллионному крестьянскому сословию незабвенным Государем Александром II. Это – знак истинного, чистоевангельского любовного отношения к совести всякого верующего, каковы бы ни были его верования, лишь бы они не приводили к изуверству, лишь бы целью их было устроение душевного спасения без нарушения или противодействия политическим законам устройства государства Российского и бдящей над всеми верховной власти Государя Императора³⁶.

Много радости вызвал этот Высочайший акт Монаршей милости в иноверцах и старообрядцах, совпавший с днем великого торжества всего христианского мира – праздника праздников, дня воскресения Христа. С каким, напр., сердечным умилением молились старообрядцы о здравии Возлюбленного Монарха в великий день св. Пасхи в распечатанных после 50-летнего закрытия своих храмах! Они отныне будут мыслить себя не отщепенцами какими-либо в Русской земле, а такими же полноправными гражданами, как и православные… Но ведь у нас есть немало сект, которые своим открытым исповеданием культа, своим непощением, своим некрещением, своим неверованием в Христа-Бога и проч. могут быть весьма соблазнительны для православных христиан? Ведь есть и такие мнимые христиане, которые обладают вполне развитым сознанием, так что понимают относительное значение своего миросозерцания и тех многочисленных отступлений, заблуждений и прямо искажений, которые наблюдают вокруг себя в области религиозного сознания? А что сказать о верующих православных, сознание которых находится на такой низкой ступени (а не таково ли все наше неграмотное или полуграмотное простонародье?), что у них недостанет стойкости и твердости, чтоб не впасть в искушение, не соблазниться другим исповеданием веры, особенно если оно обещает какие-либо льготы чувственному элементу человеческого существа, какие-либо облегчения в устроении жизни, послабления по части подвигов благочестия и даже этических начал?.. С другой стороны, предполагается, что та высокая степень сознания и культурности, которая гарантирует уважение и терпимое отношение к совести другого, одинаково должна отличать и иноверцев, и сектантов, при каковом условии только и возможно взаимное уважение их друг к другу и взаимное снисхождение к иному, несогласному.

В этих двух вопросах затронуто немало таких сторон, которые имеют ближайшее отношение к деятельности православного пастыря. И прежде всего, со времени издания Высочайшего Указа 17 апр., ни суд, ни полиция, никакая другая внешняя сила не придут более на помощь православному пастырю в деле удержания своих «словесных овец» в лоне Церкви, не помогут и возвратить отпавших. Нужна сила иная – сила внутренняя, духовная; сила учения животворного, согретого огнем любви евангельской; сила кроткая, которой каждая овца дорога, как родное дитя, которая, по притче Спасителя, возвращается, оставляя 99, чтобы найти одну пропавшую. Пастыри теперь должны хранить, как зеницу ока, всех вверенных их попечению чад Церкви; должны неослабно учить и наставлять их с настойчивостью и терпением; приближать к себе и Церкви; постараться сделать достоянием их души все сокровища поучения, назидания, наставления, просвещения, которые находятся в Церкви; учить всех, особенно же малолетних, нежный возраст которых наиболее податлив и восприимчив к поучению вере и нравственности. Этим – и только этим главным образом – они привяжут к Церкви крепкими, неразрывными узами своих чад, сделают невозможным отпадение последних от православия и Церкви в какое-либо другое учение, в другую общину. Кто внедрил православие в сознание Руси святой за девять веков ее истории под действием христианских начал? Кто способствовал тому, что облагородилась, сплотилась, окрепла Русь в долготерпении, в борьбе с внешними и внутренними врагами, как не пастыри православные в союзе с Царскою Властью? Отторгались и тогда отдельные члены церкви, являлись и прежде ереси; но не страшны они были, не могли они поколебать твердого, как адамант, устоя церковного, не нарушали единства Руси, сильной своим православием. – В то же время необходимо и с кафедры церковной и на уроках Закона Божия пробуждать Дух веротерпимости в своих чадах, воспитывать их в сознании того, что как ни высока, как ни свята православная вера наша, но есть и иные веры, и они дороги людям, их исповедующим; не презрения и осуждения или охуления заслуживают иноверцы, а благоснисхождения, любви и кротости евангельских, которыми древние христиане удивляли мир и победили его. Тогда не только не страшно будет отпадение, напротив – верные чада Православной Церкви возвратят сами в лоно ее случайно отпавших членов, когда эти последние увидят, каков дух живой, объединяющий пастыря со своими пасомыми.

Не менее, если не более, действенною в этом случае является также жизнь пастыря, согласная с заповедями Христовыми. Известное еще древним положение, что «правила учат, а примеры увлекают (praecepta docent, sed exempla trahunt)», нигде так не применимо, как в педагогической вообще и в частности в пастырско-педагогической деятельности. Многочисленные примеры показывают, что причина неуспеха всякого рода проповедей на нравственные темы заключается именно в том, что все это – одни слова, что оратор не постарался воплотить в собственную жизнь тех начал, за которые часто с жаром ратует, не осуществил того, что должен быть осуществить и по самому призванию, и по высоте долга учительского, и по высоте проповедуемого учения. Ведь чем привлекали к себе простые, бесхитростные в научно-богословском отношении христианские святые, схимники, как не жизнью по заповедям Христовым, жизнью в Боге и для Бога?..

Придется поэтому пастырю использовать всю силу учительского авторитета, заранее, конечно, приобретенного у своих пасомых, противопоставить соблазнам сектантства все противодействия духовно-увлекающего характера. Что может привлекать простолюдина, напр., в штундизме – чтение и толкование Свящ. Писания, сопровождаемые пением? – А разве не то же самое делает – и должен делать – пастырь и в храме, и в частных собраниях, и в каждом доме, уча благовременно и безвременно? Разве не может и не должен он учить и в храме, и в школе осмысленному отношению к Свящ. Писанию, выяснять, как его святые истины должны стать достоянием жизни каждого верующего, потому что слова эти и содержат в себе дух и жизнь? Разве пению псалмов и кантов (стихов) не может православный пастырь противопоставить – при деятельном соучастии школы – такое пение церковных песнопений, такое исполнение духовных стихов (псальм, гимнов), которые распевались бы и в школах и дома, что после них никто не захотел бы идти на штундистские собрания? Разве уйдет крестьянин на сектантское собрание, если душа его вполне удовлетворена здесь, в церкви? Услышав впервые, что существуют такие собрания, где кто-то учит, что-то поют, любящие своего пастыря-отца чада первым долгом спросят своего духовного руководителя: что это? зачем оно? и т. п.³⁷

Если, далее, сектантство привлекает к себе материальною помощью, оказываемою тем, кто вступает в ряды его членов, то что препятствует православному пастырю вооружиться своей энергией, сконцентрировать около себя лучшие силы своего прихода, образовать попечительство, организовать всякого рода материальную помощь нуждающимся? – Но – возразят: «легко указывать различные средства, легко предписывать идеальные требования, легко возлагать на православного пастыря новые бремена, еще более затруднять исполнение им и без того трудного пастырского долга». – Верно, конечно, что писать и предписывать легче, чем исполнять. Никто не станет спорить, что бремя священнослужения пастырского, трудное вообще, теперь станет несравненно больше трудным, так как от всех волков, которые будут угрожать с различных сторон стаду его, одно спасение – в нем самом, в его учительском авторитете, в его высоких личных умственных и нравственных качествах. Но, ведь, как это ни трудно, а с этим считаться нужно.

Здесь мы приходим к двум важнейшим пунктам, от которых и будет зависеть должное выполнение православными пастырями своего отныне высоко-миссионерского служения. – Мы ничуть не преувеличиваем, называя ныне всякого пастыря миссионером. Он постоянно должен будет думать о том, чтобы не отпали от православия его наличные пасомые; должен будет всячески подкреплять колеблющихся (конечно, наперед зная их); должен будет всеми средствами духовными – убеждения, наставления от Слова Божия и разума, а главным образом – собственным примером и собственною жизнью предотвращать увлечение не-православием и возвращать в лоно православия отпавших почему-либо членов его. Какой же это важное дело требует настойчивости, какой энергии, как должен быть закален православный пастырь – этот боец за целость и нравственность своего стада!.. Все необходимые качества должны быть предварительно воспитаны в нем школою. И это дело не требует ни малейшего отлагательства. В противном случае, пока мы будем собираться, думать да гадать, пока мы еще не успеем свыкнуться с новым положением, когда отвне ни откуда нельзя ожидать помощи в делах религиозной веры, – многое может совершиться не ко благу православной паствы, слабой, колеблющейся или оставленной без тщательного пастырского наблюдения. Не мало от этого потеряет и сам пастырь. Любовь к своему званию, уменье и даже искусство учительства церковного, близкое и любовное отношение к своим пасомым, чистота жизни, настойчивость и сила характера – все это должно быть воспитано в школе, готовящей будущих пастырей. И среди этих прошедших школу духовную должен быть производим строгий выбор тех, на кого теперь возлагаются несравненно более трудные, чем прежде, задачи.

Для надлежащего исполнения этих весьма трудных задач настоятельно необходимо пастырей Православной Церкви материально обеспечить, чтобы им не надо было для поддержания своего существования и воспитания детей обращаться к тем унизительным (по печальной необходимостью вызываемым) способам улучшения своего материального благополучия, которые могли (не скроем того) у некоторых пастырей переходить пределы, дойти до крайности, вызывать соблазн, послуживший, быть может, у иных поводом к отступничеству от Православной Церкви, терпящей и допускающей таких служителей. Вот какую картинку с натуры рисует один из сельских священников, где ясно видно, можно ли при настоящем положении духовенства ожидать от него энергичных, до самоотвержения доходящих трудов на духовную пользу вверенного стада. «Наше духовенство принуждено всю жизнь свою влачить самым жалким образом, довольствуясь доброхотным даянием прихожан, скитаясь в грязь и слякоть по домам прихожан, выпрашивая какую-либо мерку хлеба, унижаясь и срамя свой сан и доброе имя, зачастую подвергаясь насмешкам и оскорблениям со стороны своих же духовных чад, а иногда и нападению своры собак». Представьте себе следующую картину: наступила осень; крестьянин убрал и вымолотил свой хлеб, – и вот местный священник собирается ехать в так называемую коляду. Самым ранним утром облачается он в самый худший с заплатами подрясник, запасается мешками, велит работнику запрячь лошадь в простую телегу и вместе с ним отправляется в намеченную деревушку. В последней, как только заметили приближение знакомого лица, началась суета. Некоторые добродушные крестьяне стараются приветствовать приезжего гостя, а некоторые или немедленно уезжают из деревни, или просто прячутся, дабы как-нибудь избавиться от непрошенного нашествия духовенства. Одним словом, духовенство представляет из себя интеллигентных нищих, обреченных volens-nolens обирать своих духовных чад, хотя бы последние этого и не желали.

«В самом деле, – спрашивает далее тот же священник, – чем жить, как существовать, как прокормить себя и семью, воспитать детей, если на содержание православного духовенства отпускаются в сравнении с другими служащими в иных ведомствах ничтожные суммы? Самое большое, если в центральных губерниях священник получает 300 рублей. Возьмем в пример какого-либо акцизного чиновника, получившего очень часто низшее образование; он получает 1200 руб. в год; или возьмем земского начальника, получающего довольно солидное содержание. Ужели эти и подобные лица приносят больше пользы Престолу и отечеству, чем духовенство? – Сомнительно». – Страшно только, что от таким образом поставленных людей, не имеющих твердой почвы, дабы опереться, хотят, чтобы они были хорошими делателями. Успех всякого дела зависит не только от личности того, кто его делает, но и от обстоятельств, в которые делатель поставлен. А духовенство наше так дурно поставлено в материальном отношении, что об особенно полезном делании его, собственно говоря, не может быть и речи.

Еще несколько иллюстраций из той же статьи: «Умирает кто-либо в приходе, оставляет осиротелую семью; родственники являются к священнику заявить о смерти и здесь же, между прочим, спрашивают: что же, батюшка, возьмете за погребение? Тут всякий, не священник даже, должен посочувствовать горю ближнего, а священнику приходится вместо всякого сочувствия, иногда совершенно необходимого, назначать плату за труд и стараться получить мзду предварительно, в противном случае придется ожидать бессрочное время или вовсе таковой не получить, хотя пришлось бы в грязь или мороз идти с телом умершего версты две или более. А сколько бывает таких случаев, когда родственники умершего, при всем желании отблагодарить духовенство за труд, не могут, потому что нечем!.. Пасомые тяготятся содержанием своих пастырей – и тяготятся потому, что им самим приходится иной раз очень плохо. Отчасти на этой почве создаются у нас и секты, последователи которых при всяком удобном случае не преминут поставить нашему мужичку на вид, что ваши-де попы торгуют таинствами и другими требами. Вот почему, между прочим, и слова пастыря часто не приносят желаемой пользы. Сколько бы ни старался он убеждать прихожан на какое-либо доброе дело, сколько бы ни проповедовал, пасомым все кажется, что он говорит в свою пользу³⁸.

Эти строки писаны до Высочайшего Указа 17-го апр. Справедливо говорят: чем права шире, тем и обязанности серьезнее, сложнее и ответственнее. Но мы в полном праве сказать, что если обязанности затрудняются, усложняются, то и права должны быть расширены, повышены. Таким несомненным правом, основным условием успеха пастырского делания вообще, а при действии Высочайшего Указа 17-го апр. еще более затрудненного, ставшего миссионерским, является полная материальная обеспеченность православного пастыря, которая его не только бы не ставила ниже в этом отношении сравнительно с обеспечением духовных лиц инославного исповедания, а даже выше или, в крайнем случае, была бы сравнена с ними, если только православные пастыри, несмотря на силу Указа, все же остаются представителями первенствующей и господствующей в Российской империи веры. Это составляет, помимо других указанных нами условий, conditio sine qua non успеха и силы православно-миссионерского делания нашего духовенства при новых условиях. Собственно все эти условия должны бы быть предварительно созданы для того, чтобы Указ 17-го апр. не застал врасплох все церковное управление Православной Церкви и не вызвал бы, быть может, спешных реформ, которые могут оказаться и не совсем осуществимыми при тех трудных финансовых обстоятельствах, в каких находится ныне ведущая тяжелую войну Россия.

Наконец, не забудем, что высокая степень культурности, на которую рассчитан Высочайший Указ 17-го апр., требует этой культурности и предполагает ее не только у православных, но и у инославных и сектантов, особенно при свободном отныне богомолении и при возможности, следовательно, свободно отправлять свой ритуал, не всегда согласующийся с обрядами православного богослужения. Свобода веры не есть свобода (неограниченная) исповедания, а тем более, конечно, свобода пропаганды. На это не раз указывают бывшие в заседаниях Комитета Министров совещания и разъяснения. Если история борьбы православия с сектами доказывает, что сила является в данном случае орудием недействительным, что подвергаемые преследованию сектанты лишь получают в глазах единомышленников ореол мучеников, а с тем вместе их исповедание растет и крепнет; если отрицание сектантами властей, воинской повинности, права собственности и т. п., в случае действительного внешнего проявления, могут заключать в себе признаки уголовного преступления, караемого соответствующим наказанием: то, ограждая себя, свою власть, свои принципы, государственная власть, естественно, должна позаботиться об интересах Церкви господствующей. Намек на это мы тоже встречаем в разъяснениях Комитета Министров. Совращение в другое исповедание (о сектантстве не сказано) признается преступным только в том случае, если оно сопровождается обманом, насилием или обещанием выгод; совращение же помощью убеждения не наказуется. Подобно этому, разъяснения указывают, что стеснением права молитвы общественной сектантов в жизнь местного населения вносилась значительная рознь, а иногда и открытая вражда между односельчанами. Духовенство православное, выставляя признаком преступности самое совершение религиозных обрядов, не признаваемых Православною Церковью, а потому как бы являясь защитником прав Церкви и ее неприкосновенности, могло в иных случаях чрезмерно стремиться к охранению силы и значения православия. Потому, по мнению Комитета, убеждения совести каждого человека не подлежат контролю государства до тех пор, пока они не выразились в каком-либо неправомерном (вероятно – в государственном смысле) деянии. Изъятие из этого должно, само собою разумеется, иметь место относительно сект изуверных, самая принадлежность к которым карается законом. Религиозная свобода принадлежащих ко всем прочим сектам лиц не может быть стеснена, пока вредное заблуждение не проявится в деятельности отдельных лиц: эти лица тогда и преследуются в уголовном порядке. Точно также право совершения общественных богомолений должно быть предоставлено всем (кроме изуверных) сектам и толкам без различия их вероучении. Если же проявление верований сопряжено с опасностью для общественной нравственности или общественного спокойствия, то меры борьбы должны быть направлены не в путях ограничения духовной свободы, а пресечением и преследованием, на основании уголовного закона, как отдельных преступных деяний, так и деятельности пропагаторской, если бы таковая проявилась.

Печальные случаи коллизий между православными и сектантами (особенно штундистами) ясно показывают, что «настоятели» и «наставники» сектантов (к сожалению, в большинстве невежественные не менее, если не более, чем их паства, с прибавкою фанатически-страстного отношения к исповедуемым ими верованиям) должны своих единомышленников просвещать в принципах веротерпимости, требуя уважения и почитания того, что ими не исповедуется или прямо отрицается. Возможно ли такое сразу и как deus ex machina высокопросвещенное отношение главарей сект и их последователей к православию, а в губерниях польских – католических ксендзов и фанатически-настроенного населения к православным, это покажет недалекое будущее.

Повторяем, что духовенству православному надо сплотиться в одну твердую, авторитетную духовную силу под руководством таких же энергических, мощных духовно архипастырей, вооружиться всеми кротко-учительными, но убедительными словами евангельского учения, ограждать овец вверенного им словесного стада Христова, заблудших вразумлять и возвращать в лоно Церкви – и в то же время отнюдь не допускать какого-либо признака неуважения, а тем паче оскорбления уставов и обрядов Православной Церкви со стороны инославного или сектантского населения. Само собою понятно, что в этом последнем ему должна явиться на помощь гражданская и судебная власти.

И. К-ий

В последнее время в духовных журналах наших на очередь поставлен вопрос о псаломщиках и их отношении к священникам. Высказано было много резких суждений по поводу небрежности псаломщиков, нарушения ими чина и устава церковного, непочтительности к священнику, неистового и неблагоговейного чтения и пения и т. п. Кажется, никто почти не сказал сочувственного слова в защиту псаломщика, этого поистине «маленького человека в духовном мире». Ужели забыли ту простую истину, что в каждом стаде, на ряду с плохими, есть ведь и хорошие овцы, и даже больше хороших, нежели плохих? Зачем же отворачивать глаза от действительности? зачем целому классу приписывать такие недостатки и пороки, в которых многие из псаломщиков едва ли повинны?.. Ведь есть же и среди них много любящих и знающих свое клиросное дело и послушных настоятелям своим? А если так, то почему же между оо. иереями и псаломщиками нашего времени утвердилась пропасть великая? Почему, когда высказываются светлые мечтания о материальном улучшении быта священника, судьба псаломщика мало кого интересует? Откуда, наконец, это странное, какое-то полупрезрительное отношение оо. иереев к низшему члену клира духовного? – Конечно, и среди псаломщиков (как и среди священников) найдутся лица, которые не всегда удовлетворяют своему назначению; но таких лиц где не бывает, и в каком звании найдутся они? Наша речь не об исключениях, не об отдельных лицах, а о типе.

Что́ же можно сказать о типе псаломщика?

Как исполнитель своих прямых обязанностей, псаломщик нашего времени имеет весьма много положительных достоинств. Устав церковный, да и вообще порядок службы, он знает нисколько не хуже хваленого «старого дьячка» (а это, как известно, и есть одно из выдающихся качеств последних). К священным предметам он относится с должным уважением и почтением; пение совершает истово, с благоговением, а не отправляет его механически, что́ сплошь и рядом проделывали хваленые дьячки старого времени. Недаром старинное малосмысленное «дьячковское» чтение и пение вошло у нас в пословицу.

Правда, нынешний псаломщик требует несколько иного обращения с собою со стороны священника, который не всегда, пожалуй, встретит в нем прежнее рабское послушание. Зато современный псаломщик может быть – и действительно часто бывает – сердечным другом священника, с которым этот последний может в часы досуга и поговорить, и почитать, и пообсудить то, что́ требует обсуждения. Сами мы проповедуем о гуманном отношении к людям, и сами же первые не исполняем этой проповеди, когда дело коснется низшего нашего собрата – псаломщика. А после жалуемся, что не встречаем полного послушания в псаломщиках, пишем об их грубостях в журналах и явно выражаем желание не иметь их у себя.

Слов нет, и в псаломщиках встречаются свои недочеты; но недочеты эти вполне устранимы. В этом случае даже сам священник мог бы прийти на помощь такому псаломщику, указав, чего именно недостает ему; но указание это он должен сделать не в форме выговора, а с любовью, без ропота, терпеливо и вежливо.

Между тем, на деле этого часто не бывает. Псаломщик всецело и безраздельно подчинен своему ближайшему начальнику – священнику. Последний – служитель алтаря, но тем не менее – человек, с человеческими недостатками, увлечениями и пристрастиями; пусть в девяти случаях его власть не давит и является кроткою и законною, но в десятом она может сказаться, как произвол, может досадно проявиться в мелочи и привести к недовольству, выражающемуся со стороны псаломщика или в молчаливом озлоблении, или во внешнем протесте. Нам не один раз приходилось читать те или другие обвинения, возводимые на псаломщиков. И, Боже мой, за что их только не бранят! И в алтарь-то они входят неблагоговейно и без всякой надобности; и на клиросе смеются и по сторонам оглядываются; и не всегда оказывают священнику внешние знаки почтения – не берут у него благословения, не целуют его руки и т. д. Все это, конечно, бывает, и мы нисколько не оправдываем таких псаломщиков, которые позволяют себе что-либо подобное. Но еще вопрос: кто более повинен в случаях раздора между псаломщиком и священником – сам ли псаломщик, или, быть может, и священник?.. Ведь мы знаем, – и ни для кого это не тайна, – что идеальный мир среди нас, иереев, далеко не всегда царит… Не мало поводов к разного рода столкновениям и недоразумениям подают и неопределенность размеров материального вознаграждения, и неуясненность деталей при производстве дележа доходов; мелкие «конфликты» при этом почти неизбежны, и, надо сказать, лучшая роль во всех подобных несогласиях не всегда выпадает на долю старшего члена причта…

Почему мы – пастыри –так редко хвалим низшего нашего собрата по служению, – ясно. Ныне всюду говорят о тяготах священнического служения, но решительно никто не говорит о трудности службы псаломщика, как будто бы ее и не существует. А между тем, тяготы служения псаломщика по церкви и приходу едва ли менее ощутительны, чем тяготы служения священника. Во время богослужения он трудится нисколько не меньше самого священника (припомните службу великопостную). Далее. Псаломщик всюду сопровождает при требоисправлении своего настоятеля – и в летний зной, и в зимнюю стужу; стало быть, трудится тем же трудом и в той же мере. Наконец, на псаломщике лежит тяжелое бремя церковно-приходской отчетности по церкви и приходу. Не везде, конечно, одинаково это бремя письмоводства, но в большинстве случаев оно своею тяжестью положительно давит. Насколько многосложна и обременительна эта канцелярская работа, можно судить хотя бы по тому, что при церквах некоторых епархий в последнее время, при постройке школ, приходское духовенство имело в виду устройство и церковных канцелярий, хотя в законодательстве нашем это – совершенно непредвиденное учреждение…Во всех указанных случаях деятельность псаломщика заслуживает полной похвалы, а отнюдь не порицания. Далеко не то мы видим на деле. Не говоря уже о священнике, общество (прихожане) относится к псаломщику не внимательно, а часто – даже пренебрежительно. Находятся люди, готовые смотреть на псаломщика, только как на человека, предназначенного для услуг священнику, забывая, что гражданское и церковное законодательства говорят совершенно иначе. С переменою взгляда на псаломщика должна вместе совершиться и перемена в материальном вознаграждении его. Правда, должна быть разница – и большая разница – в оплате труда человека с образованием и человека «неученого»; но она не должна быть такою несоразмерною, как теперь, – иначе бедному человеку нечем будет жить. Мой, напр., псаломщик получает в год немного более двухсот рублей с казенным жалованьем. Между тем, за одну годовую квартиру в городе он должен уплатить 50 рублей; дров должен купить (2 сажени) на 30 рублей. Что же остается на одежду и пищу, если принять во внимание дороговизну городского содержания? Неправда ли, что двухсот руб. «немножко мало»?..

Когда взвесишь все обстоятельства, начиная от материальной необеспеченности и крайней незавидности общественного положения до обремененности делом, почти не оставляющим досуга; когда представишь безотрадность перспективы служения «неученого» псаломщика, – то поневоле скажешь: да, действительно, сожаления достойна участь таких людей, которым и теперь и впереди ожидать решительно нечего, кроме выговора строгого благочинного и крышки дешевого гроба…

Свящ. Иоанн Добронравов

Письмо в редакцию

М. Г.,

Господин редактор!

В № 2-м журнала «Руководство для сельских пастырей» за нынешний 1905 год помещена статья о замене добровольных даяний за требоисправления духовенству от прихожан жалованьем, назначаемым от прихожан же, а не от правительства. Идея эта в высшей степени симпатична, и осуществление ее было бы весьма желательно в наивозможно скорейшем времени. Человеку, не видавшему, из каких источников и при каких обстоятельствах сельскому духовенству приходится черпать средства для своего существования, трудно представить себе, насколько этот способ содержания вреден, губителен для пастырства, насколько не соответствует его духу. Ведь ни для кого теперь уже не тайна, что только там, в тех селах духовенство пользуется сравнительно достаточным содержанием, где установлен известный порядок платы, известная, так сказать, такса за требоисправления, и духовенство старательно поддерживает этот порядок платы. А где ныне этих такс нет? где духовенство получает вполне добровольные даяния? где оно не придерживается, хотя бы приблизительно и скрепя сердце, известного порядка «мздовоздаяния»? Поддерживание уже такого порядка заставляет подчас пастыря входить в роль чуть не станового пристава, к помощи которого прибегают при взыскании с крестьян недоимок. Не знаю, сможет ли хотя бы один пастырь, положа руку на сердце, сказать, что это – неправда. Но где же тут пастырство, душепопечительство, и как оно может мириться и уживаться с такими явлениями?.. –А нас еще заставляют являть собою, своею жизнью, примеры, воплощать идеалы и винят за то, что мы не даем этих идеалов, забывая, что ведь и мы есть хотим. Какая ирония! Голодного человека заставляют быть добродетельным, от него требуют образца поведения! – Нет, нам еще не до идеалов. – Накормите наперед нас, тогда и требуйте идеалов!..

Поэтому, осуществление проекта, предлагаемого в вышеназванной статье, было бы великим счастьем для духовенства, для народа православного и для всего государства Русского. За минимальную цифру, назначаемую автором в годовое жалованье священнику – 1200 руб., громадное большинство духовенства православного поклонилось бы с благодарностью до земли. Многие помирились бы и на меньшей цифре – в 900 руб.; но, в интересах дела, необходимо назначить именно наивозможно высшую цифру, так как тогда лучшая часть семинаристов, уходящих теперь по окончании курса на гражданскую службу, не будет убывать от священного сана. Не можем только согласиться с предложением автора, чтобы духовенство получало жалованье с прихода само же, через церковь или через попечительство. Тогда смысл жалованья останется прежний: оно останется по-прежнему платой за требы, и денежные расчеты опять станут стеной между крестьянином и духовенством. Пусть крестьянин знает, что он платит на жалованье духовенству, – но пусть платить не самому духовенству – духовенство нужно освободить от всяких денежных разговоров с ним, от платы из рук в руки. Пусть для добровольных пожертвований в пользу причта будет ящик с соответствующей надписью, хранящийся в церкви. При посещении прихожан с требами по домам и теперь возится церковный ящик для получения денег за свечи; пусть и этот ящик будет разгорожен на две части, из которых вторая пусть будет для пожертвований в пользу духовенства… Церковную землю, находящуюся в пользовании причтов, автор предлагает продать в целях лучшего обеспечения причта. С этим согласиться трудно. От продажи земли обеспечение причтов увеличится только на какие-нибудь гроши, а между тем она может пригодиться на удовлетворение разных приходских нужд – благотворительных, просветительных и других, на уменьшение и уничтожение нищенства в приходе, на примерную обработку поля церковными школами, под богадельни, приюты и проч. и проч.

Молю Бога, чтобы Он дал возможность осуществиться доброй идее обеспечения духовенства и предлагаю для лучшего ее осуществления объявить через «Церковные Ведомости» или хотя бы через епархиальные ведомости (журналы, читаемые решительно всем духовенством) прием мнений всего духовенства по этому вопросу: пусть духовенство выскажется, нужна ли означенная реформа, насколько она необходима, и как ее осуществить.

Свящ. П. Л-в

Необыкновенное патриотическое настроение в настоящее время среди русского населения особенно наглядно обнаруживается в деревне. Готовность крестьянина жертвовать на нужды войны – поразительна. Две, например, захолустные волости Чериковского уезда (Могил. г.) – Малятическая и Долговическая – пожертвовали: первая 1500 руб., вторая 1000 руб. и по нескольку тысяч аршин холста несмотря на то, что нынешний год в экономическом отношении, до наступления осени, был тяжел для населения. При этом на волостных сходах крестьяне заявили, что при нужде готовы будут и еще пожертвовать. На днях церковный староста и представители от прихожан Онуфриевской церкви, по случаю объявления мобилизации армии, по предложению священника, постановили, чтобы на нужды войны из сумм церковных было пожертвовано 500 руб., хотя эти 500 руб. были собраны за несколько лет, при валовом церковном доходе 400–500 руб. в год. «Не приходится нам теперь, батюшка, – жалеть денег, когда другие жертвуют своею жизнью, которую не купить ни за какие деньги».

Подъем патриотического духа у крестьян идет об руку с усилением религиозности. Церковь в нынешнем году посещается более аккуратно. При служении молебна о даровании победы или панихиды об убиенных воинах среди молящихся замечается особенная молитвенная сосредоточенность. Часто просят служить молебны о находящихся в армии родных; посылают им в благословение крестики и иконки. Церковные сборы в пользу Красного Креста доныне идут успешно. Дать свою лепту крестьянин здесь считает для себя столько же священной обязанностью, как поставить свечу перед иконой. В частных беседах интерес к войне среди крестьян замечается необычайный; но везде заметна полная покорность воле Божией и уверенность в победе. По объявлении мобилизации, 10 октября, несмотря на грязь и непогоду, церковь была особенно полна молящихся, и видно было, что не устами только, но всей душой они молятся. Утром 11 октября чины запаса армии Малятичской волости, перед своим отправлением в г. Чериков, пожелали быть напутствуемы молебном, для чего собрались в церковь. Впервые приходилось видеть столь горячую молитву. Церковь была битком набита; свечей горело, как в большой праздник. Все уезжающие были замечательно спокойны. Нигде не слышно было ни слов ропота или опасения, не видно было унылых или плачущих. Провожая их, невольно думалось, что с такими солдатами можно быть спокойным при всех военных неудачах; но при этом возникала также и мысль о священной обязанности пастырей Церкви проявить теперь свое участие к их оставленным семействам. Действительно, если теперь еще, пока не съеден собранный хлеб, солдатским семействам будет с полгоря, то что их ожидает весной, при вероятной дороговизне хлеба и кормов для скота? Земскими управами им будет организована помощь, но нельзя ожидать, чтобы она была вполне достаточна, на что указывает и циркуляр губернаторам г. Министра внутренних дел, от 15 августа за № 23, признающий желательность в сем деле частной благотворительности, располагать к которой крестьян приглашается наше духовенство (№ 35 «Церковн. Вед.»). Проявив уже горячее участие к нуждам войны, пастыри Церкви, без сомнения, примут близко к сердцу заботы и об оставленных теперь семействах нижних чинов. Для этой цели самое подходящее теперь – воспользоваться средствами приходских попечительств. Доселе попечительствам, при ограниченности их средств, приходилось ограничивать свою деятельность почти исключительно заботами о благолепии храмов; а между тем, Положение о приходских попечительствах предоставляет им широкое поле деятельности. В последнее время о них много пишут, на них возлагают большие надежды, ими думают оживить жизнь прихода. Посему, теперь для пастырей Церкви наступил удобный момент расширить круг деятельности попечительств делом, особенно близким крестьянскому сердцу – оказанием помощи нуждающимся семействам нижних чинов. Правда, при безденежье вообще нашего крестьянина, нельзя ожидать здесь особенного усиления денежных средств, но успешные сборы хлебом, холстом и проч. вполне возможны; в виду же важности переживаемого времени, нечего останавливаться пред израсходованием хотя бы и всех вообще, быть может, за многие годы собранных попечительских средств. Полнейшая же возможность плодотворной деятельности открылась бы тогда, если бы имеющие образоваться уездные комитеты обратили свое внимание на попечительства, как органы, при помощи которых можно было бы лучше и проще организовать помощь семействам воинов, призванных в ряды армии. Нужды своих прихожан священник всегда знает лучше, чем кто-либо другой, а трудиться ему не привыкать стать³⁹.

Свящ. Т. Козловский

От редакции

Настоящий № журнала несколько запоздал выходом в свет по обстоятельствам, от Редакции не зависевшим.

«Чем чаще будет видеть тебя народ делающим доброе, тем больше возлюбит тебя» (св. Амвросий Медиоланский – «О должностях священнослужителей»).

Тяжелую годину переживает в настоящее время наша многострадальная родина. Ведет она войну с внешним врагом – войну кровопролитную и разорительную, поглотившую уже десятки тысяч дорогих и близких нам человеческих жизней и сотни миллионов народных сбережений; борется она и с внутренними врагами, стремящимися возбудить народные страсти и пошатнуть неизменные вековые ее устои. Но эти печальные события принесли и свою долю пользы. Они отрезвили русское общество, пробудили его от свойственной ему беспечности и халатности и заставили глубоко призадуматься над современным состоянием жизни. В короткий срок они низвергли с пьедестала многие основы, на которых покоилась русская жизнь, и раскрыли все ее язвы, которые не могли уже дольше оставаться без радикального лечения. Общественное сознание не пребывает уже более в том блаженном самообольщении, будто все обстоит благополучно; напротив, ясно и определенно констатируя недуги свои, оно громко заявило, что так дальше жить нельзя. Мысль, доселе связанная тяжелыми цепями бюрократического усмотрения, не могла уже более оставаться в прежних оковах и разорвала их. Повсюду, – и в интеллигенции, и в простом народе, и в крупных центрах, и в самых захолустных местечках, – заговорили о ненормальности существующего строя жизни и о необходимости широкого и коренного изменения его. И чем дальше идет время, тем все сильнее распространяется этот могучий поток общественного движения; внутренние же смуты, нестроения и кровавые события последних дней еще более усиливают его и заставляют еще чаще биться и без того повышенный народный пульс. Истинные сыны отечества пришли теперь к глубокому убеждению, что только при деятельном участии всех классов общества возможно полное проведение в жизнь тех благих реформ, которые намечены в Высочайшем указе 12-го декабря, и которые теперь так энергично разрабатываются в Комитете Министров. И справедливость требует сказать, что общество ждало только призыва правительства, чтобы начать свою творческую работу и употребить на пользу родины все свои знания и силы. Такой призыв и объявлен был Высочайшим Манифестом, данным 18-го февраля.

Но, к глубокому сожалению, широкое общественное движение, направленное к улучшению всех сторон современной русской жизни, мало отразилось в жизни нашего духовенства. Такое печальное явление и подало повод в настоящее время ко многим жалобам на духовенство. В светской печати все чаще и чаще раздаются теперь недовольные голоса, что в то время, как общественная жизнь народа бьет горячим ключом, духовные руководители его – пастыри Церкви – остаются совершенно безмолвны. Духовенство, – заявляют они, – является только зрителем совершающихся событий без всякого личного отношения к ним. Оно «живет и существует лишь для себя, для своих узких и ограниченных кастовых интересов», замыкается только в сферу своей богослужебной деятельности и официального исполнения различных должностных обязанностей, но не принимает никакого участия в социально-экономической жизни своих духовных чад. Вообще же, – говорят и настойчиво повторяют они, – духовенство «далеко не стоит теперь на высоте своего исторического призвания и жгучих запросов времени, обращенных к нему, как бы не слышит их» (см. «Прав. Русское Слово» 1905 г., № 3, стр. 250–251). В такого рода отзывах светской печати есть, конечно, известный элемент страстности, преувеличений и даже намеренной неправды; но многое в этих упреках по адресу духовенства заслуживает и серьезного внимания.

Уже нет более сомнения в том, что наше духовенство в настоящее время не стоит в том тесном неразрывном единении с народом, какое было у него в древности. Факт разобщенности между пастырем и приходом одинаково констатируется теперь как светскими, так и духовными писателями. «Нельзя скрывать того прискорбного факта, – говорит Церковный Вестник (№ 43, 1904 г.), – что рознь между духовенством и народом, особенно образованными классами, дошла до угрожающих размеров». Одной из главных причин такой разобщенности и является, по нашему мнению, то, что пастыри Церкви в большинстве бывают совершенно равнодушны к общественной жизни своих прихожан. Социальная жизнь народа со всеми ее отношениями, со всеми запросами и потребностями, выдвигаемыми временем, очень мало их интересует, а иногда проходит и совершенно незамеченной ими. Такое ненормальное отношение нашего духовенства к событиям и явлениям народной жизни, прозвучавшее столь заметным диссонансом и в современном общественном настроении, очевидно, далее продолжаться не должно.

Но, быть может, некоторые возразят, что социально-экономическая жизнь пасомых не входит в сферу непосредственного влияния пастырей; что они, имея свои прямые обязанности, не могут даже и вмешиваться в мирские дела. На это мы скажем, что живое и деятельное участие духовенства во всех сторонах общественной жизни прихожан является делом вполне законным, всегда весьма желательным и полезным для народа и особенно необходимым для него в настоящее тяжелое время. Этот вопрос мы и постараемся хотя несколько выяснить, имея в виду здесь главным образом простой народ, а не интеллигентные классы его.

I.

Священническое служение, понимаемое в широком смысле слова, состоит из трех великих обязанностей, которые являются главнейшими в жизнедеятельности каждого пастыря Церкви. Обязанности эти следующие. Священник должен, во-первых, учить народ истинам христианской веры и благочестия, сообщать ему здравые понятия о Боге, мире и человеке и рассеивать облегающую мир тьму религиозного неведения и заблуждений. Он должен, затем, сообщать людям божественную благодать в таинствах, исполнять для них все церковные требы и быть молитвенным ходатаем за них пред престолом Всевышнего. Наконец, пастырь Церкви должен воспитывать пасомых в истинах веры и благочестия, предохранять их от всех соблазнов и пороков, врачевать их духовные язвы и постепенно возводить людей на возможную для них высоту нравственного совершенства. В этом великом служении своем он является уже не только учителем и «строителем таин Божиих», но и духовным руководителем своих прихожан.

Но чтобы надлежащим образом выполнить важное служение свое и быть действительным руководителем пасомых, священник, естественно, должен быть хорошо знаком с жизнью их во всех ее разнообразных проявлениях. Еще в Ветхом Завете Бог, указывая Своему пророку сущность и направление его деятельности, говорил: стража дах тя дому Израилеву, да слышиши слово от уст Моих и возвестиши им от Мене (Иез.3:17). Те же самые слова следует, конечно, отнести и к современному пастырю. Как страж зорко оберегает вверенный его охране дом и осматривает его со всех сторон, чтобы не могли укрыться где-нибудь злонамеренные лица и не похитили чего-либо из имущества; так и пастырь, являясь стражем вверенного ему стада Божия, обязан усиленно наблюдать за ним, вникать во все явления как внутренней, так и внешней его жизни, чтобы иметь возможность вовремя сохранить своих пасомых от всех пороков и заблуждений и устроить их жизнь по идеалу святой веры и нравственности христианской. Такое же требование предъявляется к пастырю и в новозаветном учении. Ап. Павел, определяя нравственные качества служителей Церкви, говорит: подобает епископу быти… трезвену (1Тим.3:2), то есть он должен быть постоянно внимателен по отношению к себе и своей пастве, тщательно изучая все ее нужды и потребности и безотлагательно удовлетворяя все то, что́ законно в них. (ср. речь ап. Павла к ефесским пастырям – Деян.20:28). Св. Иоанн Златоуст, объясняя это место в послании ап. Павла, говорит, что «пастырю нужно бодрствовать и жить духом и, так сказать, дышать огнем, и больше военачальника, днем и ночью наблюдающего над воинством, бдеть и служить и обо всем иметь заботу и попечение»⁴⁰. Не ясно ли отсюда, что пастырскому наблюдению и влиянию должна подлежать вся жизнь пасомых во всех ее отношениях? Как военачальник неусыпно заботится о вверенном ему войске, вникая во все стороны его жизни и удовлетворяя все действительные его потребности; так, очевидно, и пастырь Церкви должен зорко смотреть за всеми явлениями, которые происходят в жизни пасомых, и быть отзывчивым и внимательным не только к духовным, но и к внешним нуждам их. Сам Господь Иисус Христос всегда с сочувствием относился к телесным нуждам и страданиям бедствующего человечества. Милосердую о народе сем (Мф.15:32; 14:14), говорил Спаситель, когда видел окружающих Его в тяжелом или беспомощном положении, – и, по Своему божественному милосердию, нес богатую помощь всюду, где только был слышен голос нужды.

То же учение о необходимости для пастыря широкого влияния и теплого участливого отношения к мирским потребностям пасомых встречаем мы и у св. отцов Церкви. Так, св. Василий Великий, указывая в своем 70-м нравственном правиле, что должны делать те, кому вверена проповедь Евангелия, между обязанностями их звания упоминает и о том, что «к вверенным они должны быть сострадательны и в телесных их нуждах, и заботиться о них». Такой же настоятельный совет дает пастырям и св. Григорий Двоеслов. «Нельзя одобрить, – говорит он, – тех пастырей, которые посвящают свои занятия исключительно одним духовным предметам, так что внешние нужды паствы для них как бы не существуют». Занимаясь созерцанием, стремясь в горняя, пастырь в то же время должен относиться с участием и ко всем мелочам людским, к немощам и заботам плотского человека, подобно ап. Павлу, выспренним умом своим восходившему до тайн мира ангельского, а жалостливым сердцем нисходившему до тайн супружеского ложа (1Кор.7:2–6)⁴¹. – Таким образом, свв. отцы Церкви прямо и определенно говорят о необходимости для пастыря заботиться не только об удовлетворении духовных нужд пасомых, но и об устроении их внешней, «телесной» жизни.

Если от святоотеческого учения обратимся к церковным канонам, то здесь также не найдем ничего такого, что бы запрещало пастырям следить за мирскими делами и отношениями пасомых и принимать в них живое и деятельное участие. Правда, некоторое недоумение могут возбуждать 6-е и 81-е Апостольские правила, где, по-видимому, как будто не дозволяется пастырям такого рода деятельность. Первое из указанных правил гласит: «епископ, или пресвитер, или диакон да не приемлет на себя мирских попечений»; а второе это запрещение выражает еще сильнее: «рекли мы, – говорится в нем, – яко не подобает епископу, или пресвитеру вдаваться в народные управления, но непопустительно быти при делах церковных. Или убо да будет убежден сего не творити, или да будет извержен». Но о каких мирских попечениях трактуют эти правила? – Здесь идет речь, конечно, не о том, чтобы пастыри Церкви не прилагали своих забот к житейским нуждам пасомых, но, чтобы они только не принимали на себя таких мирских занятий, которые не согласны с высшим достоинством священного сана или служат препятствием к выполнению их прямых обязанностей. К числу такого рода мирских попечений относятся Апостольскими правилами следующие занятия: ростовщичество, содержание корчемниц, адвокатура, военная или гражданская служба и пр. т. п. (см. прав. ап. 44, 54, 20, 83 и 10-е 7 всел. соб.). Все эти занятия запрещались еще и потому, что пастыри Церкви предавались им исключительно в корыстных целях, как и свидетельствуют о том отцы 4 вселенского собора. «Некоторые из принадлежащих к клиру, – говорят они, – ради гнусного прибытка берут на откуп чужие имения и устрояют мирские дела, о Божьем служении небрегут, а по домам мирских людей скитаются и поручения по имениям приемлют из сребролюбия» (пр. 3-е). В таком смысле понимают устроение мирских дел, запрещенное пастырям, и знаменитые восточные канонисты Аристин, Зонара и Вальсамон. В своем толковании на указанное правило 4-го вселенского собора Зонара, напр., говорит: «устроять мирские дела значит, когда кто-либо из корысти вступает в чужие хлопоты или дела, принимая на себя заботы и мирские беспокойства или тяжбы, и из сребролюбия принимает поручения по управлению чужими имуществами»⁴². Само собою разумеется, что не такое «устроение мирских дел» мы имеем в виду, когда говорим о необходимости для пастырей участвовать во внешней жизни прихожан. Но те же самые правила, запрещая пастырям Церкви принимать на себя мирские обязанности из чисто материальных расчетов, вполне дозволяют им вмешиваться в жизнь и отношения членов общества в том случае, когда это вмешательство направлено ко благу пасомых. Пастыри, – говорится в 3-м правиле 4-го вселенского собора, – «должны иметь попечение о сиротах и вдовах беспомощных и о лицах, которым особенно нужно оказать церковную помощь, ради страха Божия». Наша славянская Кормчая в своем толковании на 6-е апост. правило утверждает также, что «епископу, или пресвитеру, или диакону подобает… заступити вдовиц и сирот и немощная управляти и не дати в руце обидящим стяжания их». Отсюда видно, что церковные правила вменяют пастырям даже в непременную обязанность заботиться о внешних нуждах пасомых, особенно находящихся в беспомощном положении, и вмешиваться в их общественные отношения, когда эти последние явно противоречат христианским началам любви и справедливости⁴³.

Итак, из обзора различных мест Свящ. Писания, творений отеческих и церковных правил ясно открывается, что пастыри Церкви не должны ограничиваться только исполнением обязанностей – учить, священнодействовать и руководить духовной жизнью прихожан, но что они, вместе с тем, должны зорко следить и за всеми явлениями их внешней жизни, вникать в их общественные дела и отношения и везде оказывать свое нравственное влияние и необходимую помощь. И мы действительно видим, что пастыри Церкви искони пользовались этим законным правом своим и проявляли свое деятельное участие не только на поприще общественной, но даже и государственной жизни народа, проводя всюду христианские начала мира, правды и любви. Чтобы убедиться в этом, достаточно проследить хотя бы историю Русского государства. Для полноты исследования мы и сделаем туда небольшой экскурс и приведем наиболее решительные факты, подтверждающие нашу мысль.

II.

В истории русского народа едва ли не самой мрачной эпохой является удельный период. Это было тяжелое время взаимных усобиц. Опустошительные войны между князьями, сопровождавшиеся страшными кровопролитиями, беспощадным грабежом и ужасными пожарами, происходили почти каждый год. Воевать, по тогдашнему понятию, значило – все истреблять, жечь, бить и наносить неприятелю всевозможный вред⁴⁴. Физическая сила и кулачное право были тогда единственными принципами, на которых созидались и утверждались взаимные отношения между людьми. Вот почему, мы видим в это время проявление самых грубых страстей и пороков, до которых может упасть человеческая природа; видим такие преступления, которые поражают своей крайней жестокостью, напр.: ослепление Василька, братоубийство между князьями рязанскими, убиение князя Игоря киевлянами, ослепление Ростиславичей и мн. другие подобные им факты. К этим внутренним нестроениям, сопровождавшимся весьма гибельными последствиями для государства, присоединилось еще внешнее зло – татарское иго. Страшным ураганом пронеслись татарские полчища по Русской земле, безжалостно истребляя даже мирных жителей и беспощадно разоряя все города и села. После покорения страны они часто производили нападения на ее границы и по-прежнему грабили и опустошали все, что попадалось им на пути.

В такое смутное и тяжелое время, когда, казалось, самое политическое существование России, как особого государства, грозило прекратиться, пастыри Церкви явились самыми усердными и, можно сказать, единственно бескорыстными деятелями на пользу отечества. Своим нравственным авторитетом и добрым влиянием они содействовали и прекращению княжеских междоусобиц, и упорядочению различных сторон общественной жизни, и успокоению разбушевавшихся народных страстей. Способствуя внутреннему умиротворению страны, пастыри Церкви в то же время были усердными и самоотверженными ходатаями за нее и пред татарскими ханами. Для этого они часто ездили в Орду и там, терпя всевозможные лишения, оскорбления и даже истязания, испрашивали разных милостей для своей многострадальной родины. Такое ревностное и весьма благотворное участие в государственной и общественной жизни русского народа и характеризует всю деятельность великих святителей московских – св. Петра, м. Феогноста и св. Алексия. Участие последнего в гражданских делах было настолько важно для отечества, что вел. кн. Симеон пред своею смертию завещал братьям прежде всего слушаться владыки Алексия⁴⁵.

Наряду с высокопатриотическими подвигами московских святителей, обращает на себя внимание в это тяжелое время и деятельность новгородских владык. Они принимали самое видное, а иногда и решающее участие во всех сторонах жизни Великого Новгорода. С благословения митрополита вече начинало войну и заключало мир; при его же непосредственном участии велись переговоры с удельными князьями, и решались все общественные дела. В бурной, вольной жизни новгородцев владыка всегда был примиряющим центром, около которого стягивались все разрозненные распрями концы и улицы города. Не имея возможности сами уладиться между собой на вече, они отдавали свои споры на суд только ему, как человеку, более доверенному и влиятельному, чем все выборные власти города и даже сам князь⁴⁶. И действительно, владыка был всегдашним миротворцем в вечевых раздорах, успокаивая своим авторитетным словом наиболее буйные элементы населения и устраивая их взаимные отношения на началах любви, правды и законности. То же самое было и в соседнем городе Пскове, где приходское духовенство стояло во главе всех земских дел граждан и вообще имело такое же значение, как и владыка в Новгороде⁴⁷.

Если мы от удельного периода, этой мрачной эпохи взаимных распрей и усобиц, перенесемся к другому, не менее тяжкому для России и темному в ее истории, Смутному времени, то и здесь увидим такое же широкое и вместе благотворное участие русских пастырей в государственной и общественной жизни народа.

Смутное время началось на Руси с того момента, когда, с убиением царевича Димитрия, прекратилась царская власть из дома Рюрика. После этого события и пошли страшные смуты и беспорядки в Русской земле. Эгоизм и своекорыстие сословий, деспотизм и насилие властей, невежество и грубость простого народа – все это, более или менее сдерживаемое доселе в своих обнаружениях царской властью, теперь, с прекращением ее, проявилось в ужасающих размерах. Взаимная вражда партий, выдвигавших на престол своих кандидатов-самозванцев, сильная пропаганда иезуитов, стремившихся подчинить нашу Русскую Церковь, хитрые происки поляков, домогавшихся московской короны для своего королевича Владислава, и, наконец, крайние буйства казачьих войск под начальством Ляпунова – еще более усиливали бедственное положение России. «И прозвали это время лихолетьем. То было такое лютое время гнева Божия, что люди не чаяли впредь спасения; чуть не вся земля опустела»⁴⁸.

«В это смутное время, – говорит историк, – для церковной иерархии открылось обширное поприще снова явить свое высокое земское значение и выдержать трудное, но привычное стояние за благо земли и Церкви⁴⁹. И если Россия, испытанная тяжкими ударами, ослабленная внутренними и внешними неустройствами, разлагавшаяся и погибавшая, устояла, то этим она обязана исключительно духовной силе, которая в критическую минуту скрепила распадавшееся царство и неимоверным напряжением устремила народ к одной цели – спасению России. Духовенство, представлявшее тогда среди общих разделений и несогласий стройную иерархическую власть, послужило центром объединения всех враждовавших партий. Своим нравственным авторитетом и сильным пастырским словом оно слило их в одну дружную семью, помогло восстановить царскую власть от древнего русского корня и, таким образом, оградило самобытность и величие России. В этом отношении особенно важные услуги оказали отечеству московские патриархи Иов и Гермоген. Оба они, ревностно защищая законную царскую власть – первый Годуновых, а второй Шуйского, в то же время решительно и энергично восстали против появившихся самозванцев. Они увещевали бояр и народ не следовать за самозванцами, описывали в своих грамотах преступные дела их, указывали на опасности от этих польских ставленников для православия и призывали народ к общей единодушной борьбе за веру и отечество. Когда же русские города, возбужденные к тому же и горячими воззваниями архим. Троицкой Лавры Дионисия, поднялись на защиту Москвы, то патр. Гермоген встал во главе этого великого земского движения. Кроме него города не хотели знать никакого другого начальства и посылали к нему все свои отписки о сборе ратных людей⁵⁰. Таково было значение в общегосударственной жизни народа этого великого святителя, который, даже будучи в заточении, постоянно сносился с земскими ратями и посылал им свое благословление.

История сохранила нам не много имен русских пастырей, и преимущественно из лиц высшей иерархии, которые принимали столь видное участие в судьбах России. Но несомненно, что в великом освободительном движении участвовало и все приходское духовенство, содействуя в этом отношении своим архипастырям и, подобно им, объединяя вокруг себя разрозненные элементы населения и вселяя в сердца их чувство горячей любви к родине⁵¹. Великое значение пастырей Церкви в устроении общественной и государственной жизни России того времени признает и наш историк Соловьев. «Это были, – говорит он, – последние люди Московского государства, коренные, основные (религиозные). Когда ударили бури Смутного времени, то (они) потрясли и свеяли много слоев, находившихся на поверхности; но когда коснулись общественных оснований, то встретили основных людей, о силу которых напор их сокрушился⁵².

Говоря об общественном значении древнерусского духовенства, мы обратили внимание на две наиболее тяжелые эпохи в истории России, когда участие церковной иерархии в социальной и политической жизни народа проявилось с особенной силой. Но и в другое время пастыри Церкви всегда чутко прислушивались к событиям и явлениям, происходившим в обществе, становясь то грозными обличителями, когда жизнь его направлялась по ложному пути, то деятельными сотрудниками и ближайшими руководителями, когда она снова вступала на истинный путь (см., напр., историю земских соборов, бывших на Руси в XVI и XVII вв., на которых духовенство играло всегда видную руководящую роль. – В. П. Сергеевич. «Земские соборы в Московском государстве»). Свою речь о великом общественном значении древнерусского духовенства мы закончим следующими весьма характерными словами, которые высказали полякам московские послы кн. Голицын и боярин Филарет Романов: «Издревле у нас в Русском государстве так повелось: если великие земские дела начнутся, то великие государи призывали к себе на собор патриархов, архиепископов и епископов и без их совета ничего не приговаривали»⁵³.

Это постоянное деятельное участие пастырей в общественных и государственных делах России, однако, никогда не переходило в стремление их присвоить себе светскую власть вообще. Напротив, предоставляя господствующую роль в делах внутренней и внешней политики представителям гражданской власти, духовные лица всегда и везде оставались именно пастырями, духовными руководителями народа. Во всех смутных обстоятельствах они действовали только во имя православной веры и высоких начал христианской нравственности, внушая русским людям идеи правды, мира и любви и стараясь построить и утвердить на этих началах их общественную и государственную жизнь. И мы видели, как велики были заслуги пред отечеством русских пастырей, деятельно работавших в указанном направлении на пользу родной страны.

Но если и канонически и исторически одинаково твердо устанавливаются необходимость и законность широкого пастырского влияния на общественную жизнь народа, то почему же современное духовенство в большинстве отстраняет от себя это влияние? Почему оно мало вникает и почти не участвует в тех событиях, которые совершаются в социально-экономической жизни прихода? – Нам кажется, что основная причина такого ненормального явления кроется в исторических обстоятельствах, и именно в том общем начальном положении, в каком очутилось русское духовенство со времен Петра Великого. Этот государь, подготовляя церковную реформу, прежде всего обратил внимание на то важное значение, какое имел в делах Русского государства и народа московский патриарх, и, признавая это нежелательным и даже опасным для своей самодержавной власти, решил во что бы то ни стало уничтожить его влияние. Ближайшим следствием таких опасений и намерении царя и была, как известно, замена патриаршества коллегиальной формой церковного управления. «Простой народ, – говорится в Регламенте, – не знает, чем различается духовная власть от самодержавной, и удивляемый славою и честью верховного пастыря Церкви, помышляет, что этот правитель есть второй государь, самодержцу равносильный или и больше его». В таком направлении продолжалась и вся вообще церковная реформа Петра I, результатом которой явилось значительное ограничение духовенства в его деятельности и правах. В это время было сильно сокращено судебное ведомство Церкви, установлен целый институт лиц, обязанных следить за действиями духовенства и решениями церковных дел, учрежден строгий государственный контроль над церковным хозяйством и т. п. Понятно после этого, что духовенство, встретив недоверие к себе со стороны правительства и видя бесполезность протеста, постепенно стало замыкаться в свои чисто сословные интересы и отклонять от себя всякое вмешательство в мирские дела.

Такое же отношение правительства к духовенству, в смысле постоянного унижения и ограничения его в правах, продолжалось и после Петра. Особенно тяжело было его положение в эпоху временщиков, когда многие пастыри Церкви вместе с другими опальными людьми были подвергнуты заключению в крепости, ссылке и даже наказанию плетьми. Губернаторы и другие светские начальства забирали священнослужителей в свои канцелярии, держали их под арестом и там подвергали всевозможным истязаниям. Но и после, во времена Екатерины II, наши политики еще страшно боялись возвышения духовенства, воображая Синод каким-то «корпусом», непрестанно борющимся для приобретения себе большей власти», который, поэтому, следует крепко держать в должных границах. И действительно, духовенство стесняли так сильно, что даже митр. Платон, пользовавшийся тогда благоволением самой императрицы, громко жаловался на унижение светской властью иерархических прав. «Был я в Синоде немалое время, – писал он в 1782 г. своему ученику Амвросию Подобедову, тогда архиеп. Казанскому, – и видел одни искушения… К чему туда сажают нас?.. Видно, что едва ли не находит одного утешения в терпении»⁵⁴. При таком положении вещей, духовенство, конечно, не могло уже принимать прежнего активного участия в событиях народной жизни. С развитием же бюрократического элемента в государстве в минувшем столетии и большим усилением административной опеки над народом, эта общественная роль служителей Церкви стала еще более слабнуть.

Кроме указанного отношения правительственной власти к духовенству, которое поставило его в весьма жалкие и унизительные условия существования, ослаблению прежнего влияния русских пастырей на дела общества могли способствовать и некоторые явления чисто социального характера. Между ними, господствовавший на Руси крепостнический строй бесспорно оказался наиболее важной причиной постепенного вытеснения пастырского воздействия на народную жизнь. При существовании крепостного права, когда жизнь, личность и имущество каждого крепостного крестьянина находились во всецелой зависимости от помещика, деятельность священника в приходе, естественно, не могла быть широкой, свободной и самостоятельной. Все дела, касающиеся общественного и экономического быта крестьян, решались по личному усмотрению помещика, который был в этом случае полновластным господином и неограниченным вершителем судеб своих подчиненных, фактически не ответственным за свои действия ни перед кем. Ясно, что при таком положении вещей скромный сельский священник должен был или делать то, что́ было угодно помещику, или оставаться вообще безмолвным зрителем всех событий, какие совершались в его приходе. Если же иные пастыри и вмешивались в несчастную судьбу своих пасомых, громко и смело протестуя против насилия и произвола помещика, то подобный протест их обыкновенно оставался «гласом вопиющего в пустыне», без всяких благих результатов. Впрочем, даже и такие безобидные протесты были весьма редким исключением, потому что, если не в XIX, то, по крайней мере, в XVIII столетии, наше приходское духовенство тоже находилось в полной зависимости от помещиков. «Случалось, что́ помещик побьет своего попа дубиной мученически, нагрянет в его дом с пьяной ватагой челяди и наделает скандалов с его семьей. Архиерей заступится за попа, пошлет помещику повестку явиться в духовный приказ; помещик же повестку разорвет, а посланным архиерея пригрозит палками, если они еще явятся с тем же⁵⁵. Это было при Петре Великом. Но и в более позднее время, даже в последние годы крепостного права, положение священника в приходе мало чем изменилось к лучшему. Не удивительно, поэтому, что при таких тяжелых условиях жизни русское духовенство не могло найти лучшего исхода для себя, как только сильнее замкнуться в свои чисто сословные интересы, ограничив свою деятельность богослужением и совершением треб и уклонившись от всякого участия в народных делах.

Итак, нынешнее довольно равнодушное отношение пастырей к событиям и явлениям общественной жизни сложилось отчасти на исторической почве. Были особые политические и социальные условия, которые ослабили прежнее важное значение духовенства в делах государства и народа, лишив его вполне свойственной и законно принадлежащей ему роли.

С. Сотин

(Продолжение следует).

Наступали Святки. В село Затейницкое приехали помещичьи дети – студент университета и два гимназиста.

После первых восторгов свиданья с родными и знакомыми, катанья на тройке по селу и за село, визитов по соседям гости нашли, что в деревне не так-то весело. Захотелось чего-нибудь нового и незаурядного. Припомнились городские журфиксы, концерты, спектакли, – и вот студенту пришла идея – устроить в Затейницком спектакль. Все – и становой пристав, и земский учитель, и даже помощник волостного писаря – нашли идею блестящей, оригинальной, милой и обещали самое живое участие в устройстве спектакля.

Быстро организовался кружок «любителей», были избраны «распорядители», и начались соображения относительно помещения, устройства сцены, суфлерской будки, рампы, разрисовки занавеса и проч. Решили, что помещением для спектакля может служить одна из зал в помещичьем доме, сцену соорудит барский плотник Трифоныч, а занавес, пожалуй, можно и не разрисовывать.

– Но позвольте, господа, – предложил на одном из собраний «любителей» наиболее серьезный распорядитель: – что же, собственно, мы будем ставить?

Этот вопрос произвел на всех ошеломляющее действие, но только на несколько мгновений. Тотчас же посыпались предложения пьес – и притом самые разнообразные.

– Ну, вот еще, что ставить! Мало ли, что можно поставить! – говорил один.

– Гоголя!.. Островского!.. – слышались с разных сторон голоса.

– Господа, господа! – возбужденно кричал 15-летний гимназист Володя: – поставим «Мещан!».., «Мещан!»

II глазки его блестели, а щеки горели ярким румянцем.

Начались совещания.

Оказалось, что Гоголь – труден. Островский – избит, Чехов – тоже труден, и для него не найдется ни сносных декораций, ни умелых исполнителей. Мало-помалу с Гоголя и Чехова перешли на водевили: «Как гуляет староста Иван Семенович», «Дочь русского актера» и т. п. В конце же концов остановились на какой-то «комедии-шутке», принадлежащей неизвестному автору.

За выбором пьесы последовало распределение ролей, разрисовка декораций, поиски париков и проч. и проч.

Дальше шли репетиции, обучение суфлера (обязанности суфлера были возложены на урядника), ссоры из-за ролей и грима. Наконец, после долгих хлопот и треволнений, дело уладилось, и в назначенный день пьеса была поставлена.

Посмотреть представление собралось немало интеллигентных семейств из соседних с Затейницким сел. Один из «распорядителей», старший гимназист, любезно встречал гостей в дверях «театральной залы» и любезно же указывал им места на стульях, что занимали первую половину комнаты. Вторая половина была предназначена для простого народа – школьников, мужиков и баб, которые давно уже ломились в барские двери, любопытствуя посмотреть, как «гуляют» господа.

Звонок… Другой… Третий…

Тяжело, неуклюже и как будто стыдливо поднимается занавес.

Начинается спектакль.

Пьеса оказывается самой шаблонной. Молодой муж нежно любит свою жену, а жена коварно ему изменяет. На почве любви и измены между мужем, женой и ее возлюбленным происходят постоянные недоразумения и пикантные случайности. И, собственно, в этой пикантности да в нечистоплотных шуточках и двусмысленных выражениях вся соль пьесы.

Провинциальные барышни то и дело конфузливо потупляют глазки, а бабы закрывают лицо передником. Дети-школьники недоумевающе посматривают на своих отцов, а отцы – на господ…

Занавес опустился более охотно, чем поднялся…

«Господа» начали кричать «браво» и хлопать в ладоши. Мужики не хотели показать себя профанами перед «господами» и тоже хлопали и кричали каждый по-своему.

– Нет, Никандрыч! Не стоило, смотри, тебе жениться! По-холостяцки то, выходить, куда бы знатнее было! – крикнул несколько подвыпивший сотский учителю, который играл роль обманутого мужа и теперь с потугами на галантность раскланивался перед «публикой».

После спектакля интеллигентные зрители были у помещика на ужине. Здесь все благодарили инициатора спектакля, поздравляли исполнителей и пили за дальнейшее процветание затейницкого театра и за все русское искусство.

А на другой день к о. Нестору, батюшке села Затейницкого, пришел с какой-то требою мужик Андрей Петрович и, между прочим, обратился к нему с вопросом:

– А растолкуй ты мне, пожалуйста, батюшка: к чему это идет? к какой, значит, точке?

– Что такое?

– Да приставленья-то эти… Посмотрел я это вечор и диву дался! Как будто господа, образованные, а и слова этакие непристойные говорят и все прочее… По-нашему бы, не гоже так-то, а господа смеются только, да еще похваляют актеров-то… По-ихнему, это, выходит, ничего. Значит, на этот предмет у них свое понятие имеется. А мне этак сдается, что это… так… зря… Нешто только для ради соблазну нашему брату… Вот ты мне, батюшка, и растолкуй, что тут и как, значит…

Щекотливый вопрос Андрея Петровича несколько озадачил батюшку…

Прошло несколько дней.

В один из свободных вечеров о. Нестор надумал пойти к помещику. Между прочим, он хотел поговорить и о спектакле.

В прихожей батюшку встретил студент Борис Федорыч.

– Ах, о. Нестор! – весело приветствовал он гостя: – пожалуйте, пожалуйте! Рады вас видеть… Проходите прямо в столовую. У нас там и чай подан… Я сегодня только один с братьями. Папа с мамой поехали в Шаповаловку.

Когда батюшка поздоровался с гимназистами, Борис Федорыч любезно подал ему стул и предложил чаю.

Завязался разговор.

Борис Федорыч рассказывал о спектакле, о хлопотах, каких он стоял, жаловался на усталость и т. п.

– И мне пришлось посчитаться с вашим спектаклем, – заметил батюшка.

– Как так?

– Да видите ли…

И о. Нестор передал разговор с Андреем Петровичем.

– Ну, это, конечно, пустяки! – шутливо, хотя и со смущением, проговорил Борис Федорыч.

– Почему же пустяки?

– Да как же! Ужели, в самом деле, наш спектакль – что-то такое и соблазнительное, и страшное, и все такое?..

– Да, конечно, для простого народа он до некоторой степени соблазнителен.

– Вот как! – воскликнул Борис Федорыч: – ну, простите, о. Нестор, – от вас я этого не ожидал! Я думал, вы не похожи на других…

– На кого «других»?

– Да на всех духовных… Ведь, все духовные как-то особенно настроены и к театру, и к искусству. У них на этот счет какой-то свой особый принцип.

– Т. е. не свой, а христианский, – поправил о. Нестор.

– Ну, все равно… Во всяком случае, – простите, пожалуйста, – принцип этот – ригористический принцип, архаический…

– А вы точно знаете этот принцип? – спросил о. Нестор.

– О, еще бы!.. И я, собственно, не понимаю, как это можно в наши дни идти против театра и искусства, когда они всюду признаны необходимыми факторами всякого просвещения и культуры!

Борис Федорыч начинал говорить возбужденно и с пафосом.

– А разве христианство идет против искусства? – спросил о. Нестор.

– Именно…

– Друг! Вы ошибаетесь. Никогда христианство не относилось к искусству враждебно. Наоборот, оно всегда благословляло искусство. Представьте, что христиане даже в языческих гонениях усматривали откровение Божества и изображения языческих поэтов помещали в своих храмах на ряду с иконами святителей, мучеников и других служителей Божиих.

– Вот как! – удивился Борис Федорович: – признаться, я этого и не подозревал.

– Да… И апостол Павел выражается в том смысл, что языческие поэты в своих творениях открывали естественному человечеству Того же Бога, Какого проповедовал и он… Почитайте-ка книгу Деяний Апостольских. Там есть речь апостола Павла к афинскому ареопагу.

Борис Федорович молча подал о. Нестору стакан свежего чаю. Гимназисты тоже молча сидели за столом, не спуская с батюшки глаз.

– А припомните историю, – продолжал о. Нестор: – воочию убедитесь, что христианство и искусство всегда шли рука об руку. Да иначе и быть не могло. Христианство дало искусству самый возвышенный материал для художественного воплощения. Оно раскрыло для художника все богатое содержание души человеческой. И все гениальнейшие произведения искусства – все эти образы византийского и готического зодчества, все эти шедевры Леонардо да Винчи и Рафаэля, музыка Моцарта, Гайдна и Баха, поэмы Данта, Мильтона, Тасса и других, – все это создалось именно на христианской почве…

– Прекрасно, прекрасно, – заговорил Борис Федорович: – но, ведь, все это было когда-то, в древности да в истории! Нет! Вы скажите, почему христианство теперь враждебно относится к искусству? Почему вы теперь запрещаете посещать театр?

– В том-то и дело, что христианство может благословлять только истинное искусство.

– А что вы называете истинным искусством?

– Много на эту тему мне теперь нет нужды говорить. Скажу только одно: истинное искусство должно быть, между прочим, и нравственно.

– Гм!

– Безусловно. И это, конечно, понятно. Ведь, в искусстве конкретно воплощаются так называемые идеальные стремления человеческого духа. Под идеальными же стремлениями обыкновенно понимаются стремления человека к истине, добру, красоте, к Абсолютному, Универсу или Богу. Но согласитесь, что такого рода стремления необходимо должны быть стремлениями благородными, возвышенными и нравственными. А если таковы идеальные стремления человека, то, очевидно, таким же, то есть благородным, чистым и нравственным, должно быть искусство, которое эти стремления воплощает в известных формах… Да вы и сами называете искусство «фактором просвещения и культуры». Но может ли быть таким фактором искусство безнравственное?.. Поэтому-то, и говорят, что безнравственное, низменное и грязное искусство не есть искусство, а фальшивая подделка под него, паллиатив…

– Гм! Это, пожалуй… Это… конечно… Но разве вы находите, что современное искусство безнравственно? – спросил собеседник.

– Не скажу, что во всем своем целом, но в значительной доле современное искусство именно безнравственно. Ну, скажите, пожалуйста: неужели можно назвать нравственными писания какого-нибудь Поль-де-Кока, Золя и тому подобное? Да я думаю, и вы не назовете нравственным все это смакование сцен разврата, всю эту циническую порнографию и эту бравурную проповедь: «или всех грызи, или лежи в грязи», «брюхо в человеке – главное дело» и так далее и так далее. А ведь современная литература прямо стонет под наводнением разных, больших и малых Золя, а главное – Поль-де-Коков. Все эти «Барышни о трех юбках», «Девушки, которых долго принимали за мальчиков», «Возрасты любви», «Чары женщин», «Тайны ночей» и тому подобное у нас положительно пестрят в окнах магазинов, в витринах и киосках… А присмотритесь к живописи. Все жалуются на ее упадок. Все говорят, что наши выставки – это чуть ли не сплошь или бессмысленная декадентская мазня, или же голая порнография. А музыка? – Когда-то серьезная и величавая, и она в наши дни все заметнее и заметнее разменивается на бесчисленные вальсы, мазурки, балеты, а больше всего – на оперетки и оперетки.

– Ну, о Нестор, вы, кажется, судите слишком уж резко, – заметил Борис Федорыч.

– Есть судьи более резкие, – отвечал о. Нестор: – припомните, напр., как отзывается о современном театре Николай Соловьев. Он прямо говорит, что у нас на сцене вместо прекрасного сплошь и рядом ставится «бесстыдное», что в театрах у нас смотрят, как женщина танцует канкан, и аплодируют за то, за что следовало бы бросать «гнилыми яблоками»… А Толстой? – Толстой откровенно заявляет, что наше искусство исключительно служит «распространению разврата»!.. Конечно, Соловьев и Толстой слишком резки. Несомненно, что в современном искусстве, наряду с дурным, есть немало и хорошего, и что если не нужно ходить в театр на одни пьесы, то на другие, лучшие, безусловно стоит ходить – и не только для нравственного просвещения, но и для эстетического наслаждения и даже просто для развлечения. Да… Вот, если бы и вы в прошлый раз поставили на своей сцене что-нибудь такое «лучшее», то я, с христианской точки зрения, не мог бы иметь ничего против…

– Даже и в том случае, если бы наш спектакль был поставлен специально для простого народа? – спросил Борис Федорович.

– О, нет! Здесь нужна оговорка. Дело в том, что и хорошее произведение искусства, и хорошая, например, театральная пьеса могут иметь вредное влияние на нравственность, если они не будут понятны во всем своем целом, в своей общей идее. А способен ли к такому пониманию искусства наш мужик? – Едва ли. Насколько я лично мог наблюдать его, он еще не дорос до театра. Надлежащим образом он не поймет и самой лучшей пьесы. Он обязательно запутается в ее частностях и вместо пользы получит вред, как ребенок может получить вред от романа, хотя бы и хорошего.

– Так неужели, по-вашему, мужику и до сих пор остается только вздыхать, молиться да каяться? Нужно же и ему какое-нибудь духовное… ну… развлечение, что ли!

– И развлекайте его, пожалуйста! Не соблазняйте только!.. Не соблазняйте!.. Я вот о чем говорю. Мне представляется несколько непонятным: зачем непременно эти «комедии-шутки»? Зачем вообще эти спектакли? Разве нельзя заменить их какой-либо духовной пищей?.. Вы, вот, человек молодой, энергичный. Давайте устроим лучше вместо спектаклей общество трезвости. Заведем народную библиотечку, литературные и научно-популярные чтения. В каникулярное время вы всегда могли бы читать что-нибудь по медицине, гигиене и т. п. Я бы читал по богословию и истории. Надеюсь, что не отказался бы от участия в нашем деле и Семен Никандрыч (учитель). По временам мы могли бы устраивать что-либо в роде литературно-музыкальных вечеров. В их программу у нас входили бы более или менее законченные отрывки из лучших наших писателей и художников. Хор у нас был бы свой. Организовать его должным образом помог бы мне Семен Никандрыч; хор пел бы и на вечерах, и на собраниях наших, и в храме пел бы. Да… Вот бы и было «развлечение» народу. Приятное и полезное. А зачем непременно спектакли?..

* * *

Поздно было, когда о. Нестор уходил из помещичьего дома. Борис Федорыч вышел проводить батюшку и дошел с ним до самой его квартиры. Почти все время он говорил о проектируемом обществе трезвости, о подробностях его организации и т. п. О дальнейшем же процветании сценического дела в селе Затейницком он не упоминал.

Н. К-в

Комитет Министров, изыскивая и обсуждая различные меры к усовершенствованию государственного благоустройства и народного благосостояния, между прочим, пришел к сознанию неотложной необходимости у нас церковной реформы; к тому же убеждению пришел, как известно, и Св. Синод, о чем и вошел со всеподданнейшим докладом к Государю Императору. Само собою понятно, что назревшая реформа может быть осуществлена не иначе, как только путем созвания всероссийского церковного собора. Каков же должен быть состав этого собора?

Так как главным предметом предстоящего собора будет восстановление канонической свободы Православной Церкви в России, то он должен быть непременно всецерковным. Но, в виду отсутствия канонического устройства епархиального управления, прежде всего возникает довольно трудный для решения вопрос: как именно должны быть произведены выборы представителей на этот первый собор всей Русской Церкви от белого духовенства и от мирян? – Группа столичных священников, которая выработала в свое время известную записку «О необходимости перемен в русском церковном управлении», теперь напечатала в № 21-м «Церковного Вестника» новую записку – «О составе церковного собора». Подробно выясняя в ней «какого» именно «собора, по составу его членов, надобно желать для дела канонического устроения нашей церковной жизни», названная группа столичных священников в то же время предлагает и пробный, так сказать, проект организации выборов представителей на него, сводящийся к следующим семи основным пунктам:

1. Собор уже в самом порядке выборов должен служить к сплочению разъединенных ныне составных частей церковного общества – духовенства и мирян, обеспечивая тем себе доверие всех и возбуждая общий интерес к предстоящей соборной работе. Не считая, поэтому, правильной мыслью, что первый собор, по встречающимся для совершенной организации его затруднениям, может состоять и из одних только епископов, мы полагаем, что он-то, прежде всего, и должен обладать характером всецерковного представительства. Равным образом признаем ошибочным допущение отдельных по чинам церковных выборов: особо от духовенства и особо от мирян. Единство Церкви требует совместности выборов.

2. Выборы в церковный собор не могут быть произведены через гражданские выборные установления, напр., земские собрания, городские думы, как не имеющие должных для этого связей с Церковью и отношения к церковным задачам. Эти выборы должны производиться посредством церковных же учреждений с характером представительства.

3. Не следует прибегать к созданию нарочитых новых учреждений для первых выборов на собор, что было бы сопряжено с громадными затруднениями и только отвлекало бы внимание от главной цели, ради которой была бы предпринята трудная работа нового насаждения на мало подготовленной почве. Можно воспользоваться – хотя бы и несовершенными – существующими установлениями церковными для организации выборов, допустив необходимые изменения в этих установлениях, направленные специально к тому, чтобы достигнуть возможно лучшего представительства общецерковного сознания.

4. В наличном строе епархиальной жизни имеется установление с характером представительства, именно – епархиальный съезд духовенства, и это установление удобно применить к цели епархиальных выборов на собор. Предшествующую ступень его составляет окружной, или благочиннический съезд всего клира входящих в состав благочиния приходов для выбора депутата на епархиальный съезд. Этот епархиальный съезд духовенства следует обратить в общеепархиальное собрание представителей духовенства и мирян епархии, предварительно обратив и благочиннический съезд в общецерковное учреждение.

5. Самое избрание членов всероссийского церковного собора могло бы быть произведено следующим образом. В каждом отдельном приходе на общеприходском собрании, непременно в храме, прихожане сами, не стесняемые в своей свободе, избирают из своей среды не менее двух представителей для благочиннического, или окружного собрания. Клир каждой церкви на этом окружном собрании присутствует в полном своем составе, при чем все члены клира – с равным голосом. В окружном собрании выбираются совместно клиром и мирянами не менее как два депутата от духовенства и два от мирян на общеепархиальное собрание. На этом собрании также совместно духовными и светскими депутатами избираются на собор всей Церкви не менее двух членов из лиц духовенства и столько же из мирян.

6. Собор восполняется выборными представителями придворного и военного духовенства, которые являются членами собора вместе с стоящими во главе того и другого протопресвитерами; в состав собора входят также выборные представители от духовных академий, например, в количестве двух от каждой. Можно быть уверенным, что ради большей плодотворности своих трудов собор восполнит себя сам, пригласив в свой состав по общему решению выдающихся подвижников веры, представителей богословского знания, науки, литературы, выдающихся общественных деятелей – из тех, кто не войдет в состав собора по выборам.

7. Как самый собор, так и общеепархиальные и окружные собрания происходят под условием полной свободы. Посему, будучи открываемы первый – первенствующим иерархом Русской Церкви, вторые – епархиальными архиереями, третьи – благочинными, они затем сами выбирают себе председателей и устанавливают порядок ведения дел. Общеепархиальные и окружные собрания, кроме выборов, обсуждают свои нужды и свои желания в виду общей церковной реформы. Им принадлежит право приглашать по общему решению в свой состав лиц, выдающихся в церковной жизни епархии или округа. Членов собора – представителей от духовенства и мирян епархии – общеепархиальное собрание избирает не только из лиц, вошедших в состав этого собрания по выборам, но свободно из всего духовенства и мирян епархии.

Обнародовав ко всеобщему сведению настоящий свой проект, названная группа столичных священников видит в нем не столько опыт разрешения затронутого важного практического вопроса, сколько способ привлечь в печати внимание к этому вопросу, и вследствие чего «Церковный Вестник» тут же, в подстрочном примечании, принадлежащем преосвященному Сергию, указывает и главнейшие недостатки проекта. По словам преосвященного Сергия, «слабая сторона представленного проекта – в его сословности. Боясь влияния епископов, автор, – говорит преосв. Сергий, – хочет большую часть голосов отдать белому (не низшему) духовенству, позабывая, что и оно не избрано народом (особенно это нужно сказать о духовенстве придворном и военном)⁵⁶. Та же тенденция сказывается и в совершенном исключении из собора монашества, и в сословной постановке выборов (от прихода только двое мирян и весь причт). Из того же источника, наконец, и это желание избрать председателем кого-нибудь из своих. Едва ли много доверия вызовет к себе такой собор, – говорит в заключение преосв. Сергий, – и едва ли он может быть признан выразителем церковного сознания».

Как бы то, впрочем, ни было, важен уже самый факт, что вопрос не только поднят, а и поставлен на решение. От первых попыток решения его и нельзя требовать многого; найдутся люди вполне компетентные, начнется живой обмен мнений, – и организация предстоящего всероссийского церковного собора, без сомнения, будет поставлена на должную высоту.

В чем же может проявиться участие духовенства в общественной жизни прихожан в настоящее время, когда положение и народа, и духовенства значительно изменилось к лучшему, когда голос пастырей желают слышать все лучшие люди страны, когда, наконец, и общественная и государственная жизнь России бьет столь усиленным пульсом?

Так как социальная жизнь народа чрезвычайно сложна и разнообразна, вследствие чего нет возможности вполне рассмотреть ее в небольшой журнальной статье, то мы остановимся только на главных и наиболее существенных ее проявлениях, и прежде всего обратим внимание сначала на семейный быт нашего простонародья и посмотрим, в чем может проявиться здесь участие пастыря Церкви.

Домашний уклад крестьянской жизни в наших русских деревнях основывается на строгом подчинении младших членов семьи старшим. Сноха обычно находится здесь под надзором свекрови, младшие братья бывают в подчинении у старших, жены у своих мужей, а над всеми ими царит глава семейства, воля которого является законом для всех домочадцев. Такой характер отношений, конечно, имеет много хорошего, потому что он гарантирует прочность семейного союза и полный порядок в доме. Но этот же строй нередко обусловливает собою и крайне печальные явления. Случается, напр., что глава семьи, пользуясь своим исключительным положением в ней и не видя должного подчинения своим, хотя бы и несправедливым распоряжениям, производит прямо дикие бесчинства в доме, обрушиваясь при этом на более слабых членов семьи – женщин и детей – и вымещая на них весь беспричинный гнев свой. В этом случае последним остается обыкновенно терпеливо ожидать того времени, когда глава семьи более или менее успокоится, а до тех пор безропотно выслушивать его ругательства, переносить побои и в награду за все это страдание получить разве только сочувственный вздох сердобольной соседки. В самом деле, куда пошла бы жаловаться и просить о восстановлении своих прав оскорбленная и униженная своим мужем жена? к земскому начальнику? Но почти всегда такие дела отклоняются последним, а если земский начальник и осудит виновного мужа и даже посадит его, куда следует, то это ничуть не гарантирует семью от повторения бесчинств главы ее на будущее время. Что же касается «мира», то указанные явления, в силу своей обыденности, мало его трогают и почти не возбуждают в нем никакого сочувствия к пострадавшим лицам.

Известны нам и такого рода печальные факты в семейном быту крестьян. Многие, напр., мужчины уходят на заработки в город, покидая дом даже на летнее время, когда в деревне бывает, как говорится, своего дела по горло. Идут они, конечно, в надежде сколотить деньгу в город, – но увы! – работа не всегда находится в городе, и вот они, чтобы вести борьбу за существование, знакомятся с разного рода темными личностями – людьми, привыкшими к босячеству и уже давно полюбившими его, усваивают их образ жизни, привычки и воззрения. В результате оказывается, что люди, бывшие ранее степенными хозяевами, под влиянием праздности, все более и более теряют энергию и любовь к труду, живут, перебиваясь кое-как «с хлеба на квас», больше пьянствуют, ночуют по ночлежкам – и так все ниже и глубже опускаются на «дно». Только при наступлении зимы, когда голод и холод заставляют их серьезно подумать о теплом угле, они вспоминают про оставленный дом, где часто одна женщина с малолетними детьми выносит на своих плечах все тягости домашнего хозяйства, и с спокойной совестью возвращаются в деревню. Но не на радость и счастье семьи, в большинстве случаев, являются они в родной дом. Усвоенные привычки вольного, разгульного и праздного житья остаются у них, и нередко все, что успела своими трудами приобрести для дома бедная женщина, волею мужа уплывает из него. Нарушается тогда мирная семейная жизнь, расстраивается хозяйство, подрывается домашнее благосостояние; но виновнику до этого нет дела. С наступлением весны он чувствует уже скуку в деревне, и, как истинный герой Горького, опять устремляется в город, к бесшабашной босяцкой жизни. – Кто наблюдал жизнь приволжских крестьян, тому эта картина прекрасно знакома.

Может ли пастырь Церкви оставлять без внимания подобные печальные явления социальной жизни народа? – Конечно, нет. Вмешаться в такого рода ненормальные отношения между членами семьи и оказать свое нравственное влияние – его прямая и законная обязанность. Пусть он явится здесь защитником низших членов семьи от самоуправства старших; пусть внушит последним, что только при взаимном уважении и общей дружной работе возможно утвердить в семье мир и согласие и обеспечить ее высшее благополучие. Правда, пастыри редко обходят молчанием подобные факты семейного быта прихожан; но роль их в этих случаях ограничивается обыкновенно или краткой беседой с бесчинствующим крестьянином во время исполнения какой-либо требы в его доме, или – самое большее – произнесением по этому поводу в храме проповеди обще-нравственного содержания. Но этим ограничиваться, конечно, нельзя. Долг ревностного пастыря, которому должны быть бесконечно дороги духовные и телесные нужды паствы, требует, чтобы он проявил здесь более сильное и активное участие. Пусть он не удовольствуется только личными увещаниями, которые – заметим кстати – должен делать подобным буйным и беспорядочным лицам настойчиво и постоянно, но, в случае неудачи, пусть призовет к содействию себе и лучших прихожан. Так поступал всегда – и не без успеха – св. Иоанн Златоуст⁵⁸, так пусть действуют и наши пастыри.

Но в каких бы формах ни проявило в указанных случаях свое участие духовенство, какие бы средства вразумления ни употребляло оно, важно здесь то, чтобы оно не оставляло пастырских попечений до тех пор, пока действительно не внесет в семейные нравы прихожан своего смягчающего и облагораживающего влияния. Важно это как потому, что добрые нравственные качества членов семьи являются вернейшим залогом и внешнего благополучия их, так особенно потому, что мирное развитие и преуспеяние каждой отдельной семьи обеспечивает благосостояние и целого общества.

Есть еще одно явление в домашнем быту крестьян, которое также не может не обращать на себя внимания ревностного пастыря Церкви, – это семейные разделы. Известно, что в наших деревнях чем больше семья заключает в себе работоспособных членов, тем лучше живет в материальном отношении. Поэтому, дома тех крестьян, у которых сыновья, хотя бы и женатые, не отделяются от отца, а работают все для одной общей семьи, обыкновенно представляют собою «полную чашу». Здесь и скота бывает много, и хлеба достаточно, а если иногда не хватает, то для покупки его всегда найдутся и деньги. Но случается, что из-за каких-нибудь случайных внешних поводов, – напр., из-за возникшего несогласия между женщинами – снохами, – братья решают разделиться между собой. Результаты таких дележей бывают вообще довольно печальны. Домашнее имущество, которое ранее принадлежало всем, теперь дробится на мелкие части; при этом некоторые из братьев остаются часто без самого необходимого для сельской жизни, напр. – без избы, лошади и пр., вследствие чего сильно бедствуют, особенно в первое время. В этом случае приходский священник своим вмешательством мог бы принести большую пользу. Пусть он всеми пастырскими мерами противодействует таким разделам, устраняя, прежде всего, причины, вызывающие их – разные семейные несогласия, а затем – убеждая, кого следует, что подобные разделы истощают крестьянские хозяйства и подрывают в корне не только экономическое благосостояние сплоченных семейств, но и нравственную твердость строгого семейного быта⁵⁹.

Таковы главнейшие факты семейного уклада крестьянской жизни, где наше духовенство могло бы проявить свое деятельное и благотворное участие.

Если мы из сферы семейной перенесемся в чисто общественные дела и отношения, то увидим, что и здесь усердие и благоразумие пастыря могут с большою пользою проявлять свою регулирующую и исправляющую деятельность. Верный своему долгу, пастырь может вносить сюда доброе веяние духа церковного, закон правды, меры и порядка; может служить проповедником здравых понятий и полезных практических сведений и через то постепенно содействовать улучшению социальной и экономической жизни народа.

Наиболее ярким выражением общественной жизни крестьян являются сельские сходы. Здесь обычно решаются все дела, касающиеся взаимных отношений между ними, и обсуждаются многие вопросы, связанные с их материальным благополучием. Конечно, пастырю Церкви нет нужды непременно присутствовать на мирских сходах и быть, так сказать, постоянным гласным этих собраний, что прямо запрещается ему и законом (Инстр. благоч. § 30); но в тех случаях, где, напр., приговоры крестьян явно нарушают христианские начала взаимной любви и справедливости или направляются к очевидному вреду для их собственного благосостояния, – там долг пастыря, и как духовного руководителя и как человека просвещенного, требует немедленного и соответствующего воздействия на пасомых. Укажем для примера несколько таких случаев, где личное вмешательство священника является прямо-таки необходимым.

Известно, что при общинном землевладении, какое существует у крестьян, каждая семья получает столько земельных наделов, сколько в ней мужских душ. Семья, хотя бы и большая, если в ней только один мужчина, имеет и земли всего на одну душу. Женщины же при распределении подушных наделов, по установившемуся обычаю, во внимание не принимаются. Это последнее обстоятельство часто и ведет на практике к весьма печальным последствиям. Умирает, напр., в доме отец, после которого осталась жена с малолетними дочерьми, – и «мир», при первом же переделе земли, волен не дать им ни одного клочка для посева. Последнее, действительно, нередко и происходит, вследствие чего осиротевшая семья принуждена бывает вести жалкую жизнь «бобылей». Почему в этом случае не явиться пастырю защитником несчастной семьи и не постараться внести более правды и любви во взаимные отношения между людьми? Нам кажется, что священник нисколько не погрешил бы ни против своего долга, ни против закона, если бы даже явился на сельскую сходку и своим нравственным влиянием расположил крестьян в пользу семьи умершего.

Но еще более важное значение может иметь участие приходского пастыря при решении таких мирских дел, которые тесно связаны с экономическим благосостоянием народа. В деревенской жизни весьма нередки случаи, что крестьяне, или неправильно поняв свои интересы, или под влиянием выпитой водки, поставленной для них опытным кулаком-мироедом, дают такие приговоры, которые явно не выгодны и вредны для их материального благополучия. Для иллюстрации приведем несколько таких фактов.

В Ярославской губ. за последнее время расплодилось очень много сыроварен, маслоделен и прочих подобных заведений. Возникают они обычно таким образом. В одно прекрасное время появляется в деревне какой-нибудь предприимчивый делец с капиталистом, собирает крестьян и объявляет им о своем желании построить сыроварню. Для успеха переговоров тут же выставляется ведра три водки, и, когда влияние ее достаточно обнаружится на крестьянах, делец предлагает им условия, конечно, выгодные только для себя. Сделка быстро заключается. И вот с этих пор женщины каждое утро начинают носить на сыроварню молоко, воображая, что у них теперь постоянно будут деньги. Но на деле оказывается, что и молока, этого существенно важного для здоровья продукта, они лишаются, да и денег нисколько в доме не прибавляется. Происходит же последнее оттого, что уплата деньгами вообще не в правилах указанных народных акул: они всегда обыкновенно уплачивают за получаемый продукт натурой – тем дешевым и плохим товаром, который у них имеется в предусмотрительно построенной на этот случай лавочке. –Заботясь об извлечении из своего предприятия возможно больших выгод, эти кулаки-мироеды, поселившись в деревне, держат в кабале часто целые селения и эксплуатируют их самым беспощадным способом, подрывая таким образом и здоровье народа, и его внешнее благосостояние.

Хорошо известен нам и такого рода факт. В одном из уездов той же губернии, на берегу большого озера и недалеко от судоходной реки, расположены две деревни, жители которых издавна занимаются рыбной ловлей. Рыбы в этом озере действительно очень много, и притом хороших пород, преимущественно лещей. Но это естественное богатство приносит вообще мало пользы населению, так как оно «за дешевку» почти целиком переходит в руки скупщиков. Последние, – опять же при помощи водки, этого непременного атрибута всяких сделок с крестьянами, – уговорили жителей продавать им ежедневный улов рыбы, при условии платить за каждого леща, весом не менее 2½ ф., по 30 коп. Надо заметить, что в одну ночь вылавливается нередко до сотни лещей – и все крупных размеров, при чем попадаются иногда экземпляры более 15 ф. весом. Можно теперь представить, сколько дохода теряют крестьяне, заключая такую сделку, если принять во внимание, что те же скупщики, доставив за одни сутки эту рыбу в город, продают ее там уже по 10–15 за фунт. Пишущему эти строки приходилось лично беседовать с крестьянами по этому поводу и выслушивать от них такие речи: «Вестимо, это дело следовало бы самим в руки взять. Оно, конечно, было бы лучше. Да уж где нам? Ведь вот они приезжают, да вином поят, а наши и порешают, как они хотят».

Тяжело и горько бывает слышать подобные речи! Так и чувствуется в них беспросветная тьма, которая густой черной пеленой еще и доселе окружает наш простой народ. Кто же должен подать руку помощи этому темному люду? Ведь школ еще так мало, а свет знания так необходим для всех! В этом случае только один пастырь Церкви, как наиболее просвещенный человек в приходе и ближе всех стоящий к нему, может пролить свет на различные явления социально-экономической жизни крестьян и помочь им в устроении их внешнего быта. Если он своевременно раскроет крестьянам эксплуататорскую роль всякого рода деревенских культуртрегеров, с которыми если и можно заключать какие-нибудь сделки, то лишь после тщательного и трезвого обсуждения всех условий, а не под влиянием выпитой водки; если он, далее, возбудит в народе дух личной инициативы и предприимчивости и укажет наилучшие способы для разработки местных богатств: то этим исполнит только свой долг. Польза же от такого вмешательства пастыря в дела народа для его внешнего благосостояния очевидна сама собою. По допустим, что, при современном низком уровне народного образования, такие явления, как угнетение целых селений различными кулаками, пока неизбежны. Может ли, во всяком случае, пастырь Церкви спокойно смотреть на это? – Конечно, нет. Его долг требует и здесь проявить свое горячее и деятельное участие. Пусть он явится ревностным защитником притесняемых и употребит всю силу своего пастырского авторитета, чтобы повлиять на угнетателей и убедить их относиться к населению с большей любовью и справедливостью.

Вообще же должно сказать, что вопросы, связанные с внешним благосостоянием крестьян, должны быть всегда близки приходским священникам, искренно желающим блага своим пасомым. Но активное участие их в социально-экономической жизни народа представляется еще более необходимым потому, что нередко сами крестьяне обращаются к батюшке за помощью в своих житейских делах. Кроме того, и земства весьма часто приглашают приходских священников, как лиц, хорошо осведомленных о местных нуждах, или высказаться по поводу каких-либо желательных нововведений в крае, или оказать уже вводимым в местности полезным предприятиям свое просвещенное содействие.

Но так ли обстоит дело в настоящее время? – К сожалению, приходится констатировать, что наше приходское духовенство, за редким исключением, очень мало интересуется и принимает к сердцу житейские нужды крестьян. Даже в тех случаях, когда они сами обращаются к священнику с просьбой уладить их общественные дела и отношения, последний или совершенно отклоняет от себя всякое участие в этом, или – что еще хуже – из своекорыстных побуждений, оказывает содействие тем лицам, защиты от которых именно и ищет себе население. Яркой иллюстрацией к этому служит рассказ Гусева-Оренбургского: «В приходе»⁶⁰, сущность которого заключается в следующем:

Крестьяне одной деревни страшно бедствовали от недостатка собственной земли. В прежние годы они, хотя и за безбожную цену, могли еще покупать небольшие участки ее у соседнего помещика генерала Турникетова, владения которого с обширными лесными дачами непосредственно примыкали к их деревне; но в последнее время, когда поселился среди них новый приказчик генерала – Флегонт, житье крестьян стало уже совсем плохо. Имея твердое намерение сделаться в недалеком будущем полным хозяином помещичьих владений, Флегонт начал зорко оберегать их от крестьян, употребляя при этом самые жестокие меры. Прежде всего, он отобрал у крестьян те участки, которыми они издавна пользовались на началах аренды; затем, начал беспощадно преследовать их за малейшие лесные порубки и, наконец, довел дело до того, что все крестьянское общество очутилось у него в кабале. «И теперь мы батраки его! – говорили мужики: – на себя нешто работаем? Из-за куска хлеба, из-за клочка земли идет к нему народ – кто в работники, кто в пахари и в погонщики, и в возчики за долги работаем и еще пуще должаем. Кабала!» (стр. 261). Находясь в таком тяжелом положении, крестьяне решили обратиться к батюшке и просить его помочь их горю – походатайствовать за них пред генералом, чтобы он не отдавал своей земли Флегонту, а продал бы ее им – крестьянам. Батюшка – о. Викторин – в это время находился у них в деревне, куда он приезжал за сбором семян. Окончив свои дела и закусив, как следует, в доме приказчика и в келье проживавших в селении черничек, о. Викторин собрался уже ехать домой; но на улице встретила его большая толпа крестьян. Они окружили батюшку, поведали ему свое крестьянское горе и умоляли прийти к ним на помощь. Как же отнесся священник к слезной просьбе своих прихожан?

«Батюшка, – говорится в рассказе, – мгновенно пришел в ужас и замахал руками.

– Что вы… что вы, старики… Что вы!

– Съезди! мы подводу дадим… и все… как следует! Объясни ему! Ты – отец духовный… ты – священник… ты – заступник наш… больше у нас хто… Тебя послушает! Пускай не отдаст Флегонту… остервенится народ! Нельзя нам… вишь ты… понимаешь, какое дело? Без того мы разоренный народ… отощали… обнищали… Мощи! Глянь, шкилетами ходят мужики-то! Нешто мы жители? Волки!..

Батюшка в смущении сел на завалинку.

– Старики! Не дело вы задумали! С сильным не борись, с богатым не тягайся! Как возможно мне в этакое дело вступаться!

– Отец! Ты – наш заступник!

– Пред Богом молиться ежели! О всем просить можно… что на потребу! Он – Царь Небесный! Он все сделает! А с людьми-то надо, знаешь, как… жить-то, то есть? По разуму! А я как же в дела такие вотрусь? С какого конца? Мое дело…небесное… А тут – земная канитель! Как вступлюсь? Что́ скажу? На меня и Флегонт Кириллыч оскорбится, и генерал обидится! Скажут, я вас и подговаривал-то… Нет, нет, нет! Да мне и домой пора, братцы… Пора… ночь! Пойду-ка я…

Он поднялся с завалинки.

– А вам, старички, посоветую… Смирненько надо! По-хорошему! Господь все разберет, кому и что, коему-ждо по делом его… да, да! И Флегонт Кириллыч – не зверь, а человек… и человек благочестивый, разумный, дому хозяин прилежный! Не разоритель! Пример рачения с него надо брать! И к тому же он в чести у помещика! Как можно! как можно! А ежели бедность… сие от Господа! Так-то! Прощайте, братие! Подумайте над словами моими и смиритесь! А ежели что… сами хлопочите, а меня увольте!

Он поспешно пошел через огород к улице.

Мужики понуро молчали. Демьян еще раз позвал неуверенно:

– Батюшка!

Батюшка махнул рукой, спеша к улице» (стр. 262–4).

Тяжелым, душу щемящим холодом веет от этой картины. С одной стороны, жалкая, глубоко страдающая от насилий толпа крестьян, у которых, в их безотрадном положении, осталось одно утешение – это надежда на помощь своего духовного отца; с другой стороны, сам батюшка, который, боясь лишиться расположения сильных и богатых мира сего, не только не захотел помочь деревенскому горю, но еще оказал народному угнетателю свою нравственную поддержку. И погас для крестьян тот светлый луч, который дотоле ободрял их; выпал из рук их последний якорь надежды, за который они еще держались, – и жизнь их стала еще более мрачной и тяжелой. И если понаблюдать жизнь приходских священников, то разве не найдется на святой Руси таких оо. Викторинов, которые ради собственного спокойствия и личных выгод отстраняют от себя всякое участие в жизни народа, игнорируя все нужды, а часто и нравственные страдания его? Как должен был поступить в этом случае истинный пастырь Церкви, это очевидно всякому…

Мы сказали ранее, что участие приходского духовенства в общественной жизни народа, особенно в делах, относящихся к улучшению его внешнего быта, вызывается уже тем, что сами земства приглашают священников к такого рода деятельности. Как же относятся они к подобным приглашениям?

Несомненно, что многие исполняют различные предложения земства вполне добросовестно: ездят по деревням, расспрашивают крестьян об их нуждах и затем представляют свои заключения уездным управам. Но встречаются и такие священники (и их не мало), которые, или не обсудив, как следует, важность и цель земских начинаний, или просто по нерадению, не хотят даже и в этом случае вникнуть в народную жизнь и посодействовать скорейшему удовлетворению общественных нужд. Автор статьи, в ж. «Образование» за янв. 1904 г. под заглавием: «То ли нужно» – рассказывает, напр., про одного сельского батюшку, которому С-кая земская управа прислала целый ряд вопросных пунктов с целью узнать, не нуждается ли село в каких-нибудь общественно-полезных сооружениях, к которым управа могла бы привлечь местных крестьян для оказания им трудовой помощи в неурожайный год? Но на все вопросы были даны священником только такие ответы: «нет», «не имеется», «нет нужды». Других ответов не было. Судя по ним, в селе не было нужды ни в запрудах, ни в мостах, ни в других сооружениях, хотя тут же, пред окнами священнического дома, протекала по обширной долине небольшая речушка, бурлившая после каждого дождя и заливавшая с обеих сторон перекинутый через нее «живой мост». В весенние разливы через реку не было ни хода, ни езды.

– Как же вы, батюшка, – спрашивает автор, – пишете на все вопросы все «нет» да «нет»? – Вот у вас перед глазами река и топкая долина, где после каждого дождя крестьяне, возчики камня, до смерти замучивают своих лошадей. Тут нужно бы сделать и плотину, и хороший мост.

– Это я знаю сам, – ответил священник: – есть у нас и овраги, которые следовало бы запрудить… Да кто знает, что на уме-то у земской управы?! Нашему писарю тоже прислали эти вопросы, и он не знает, что ответить на них. Напиши, говорит, им, что нужны такие-то и такие-то сооружения, а управа-то и взвалит на мужиков новый налог, или просто выгонит их на работу в этих оврагах… Ну, мы и порешили написать оба с писарем, что в нашем селе нет нужды ни в каких сооружениях (стр. 124).

Как видно из приведенного факта, священник отнесся к предложению земства очень поверхностно; он лично не постарался даже вдуматься в предложение, как следует, и понять всю важность намерения управы, а просто послушался явно нелепых слов писаря, да и отклонил от себя всякое участие в этом общественном деле. Быть может, подобные священники и редко встречаются в жизни, но важно то, что все же в нашем духовенстве находятся такие лица, которых мало трогает народная нужда, и почти не интересуют важные общественные вопросы крестьянской жизни. Между тем, живое и непосредственное участие их в мирских делах могло бы принести громадную пользу народу.

Но само собою понятно, что в своих действиях, направленных к поднятию культурного уровня крестьян и улучшению его общественного и экономического быта, приходской священник должен быть весьма осторожен. Пусть он борется только с теми решениями крестьян, которые явно не справедливы или вредны для их благочестия, и, напротив, всячески содействует исполнению таких приговоров, которые несомненно важны и полезны для округи. В жизни же мы часто видим совершенно иное. Бывает, что священник – и деятелен, и отзывчив на нужды деревни, но, при обсуждении известного вопроса с крестьянами, отстаивает только свое мнение, нисколько не считаясь с желанием их, хотя бы и это последнее было также законно. Вследствие этого, нередко происходят столкновения священника с приходом, вызывающие совершенно напрасное взаимное озлобление и несомненно вредящие успеху дела. В последнее время особенно часто возникают такие коллизии из-за постройки школ. Крестьяне, например, хотят открыть у себя земскую школу, а священник всеми силами старается убедить их открыть школу церковно-приходскую. И вот начинается бесполезное препирательство, важное дело затягивается, а иногда сопровождается и крайне неприятными осложнениями. По нашему мнению, настаивать пред крестьянами на том, чтобы они открывали у себя только церковно-приходские школы, хотя бы это шло в разрез с общим желанием населения, совершенно излишний и напрасный труд для священника. Важно здесь не то, какого типа будет школа, а то, чтобы скорее дать истинное образование нашему темному народу. К этой цели и пусть в подобных случаях стремится пастырь.

С. Сотин

(Окончание следует).

В конце 1904-го года в периодической печати с некоторым возбуждением обсуждался вопрос о нашем проповедничестве. Вопрос этот был впервые затронут в № 217-м «С.-Петербургских Ведомостей», в небольшой статье под заглавием: «Академический журнал о кандидатах на священство». Неизвестный автор, укрывшийся под авторитетным для некоторых читателей псевдонимом «Новопутеец», в названной статье излагает содержание отзыва Московской духовной академии о поучениях, писанных студентами семинарий при поступлении в академию в 1903 г., и делает из отзыва общие выводы о нашем современном проповедничестве. И отзыв ученой корпорации, и выводы г. Новопутейца производят самое грустное впечатление. Отзыв академической комиссии (см. «Богосл. Вестн.» 1904. Июль–Август. Журналы Совета, стр. 252) констатирует, что «в поразительном большинстве случаев проповеди отличаются безжизненностью и схоластичностью». Писавшие поучение студенты «нанизывали фразу за фразой, рождая их с величайшими потугами… Действительность же, полная такой жизни, разнообразия, свежести, чувства, борьбы, сомнений, падений, внутренней туги остается в стороне». «Представленные проповеди, – утверждает академическая комиссия, – так «монотонны, скучны, бедны содержанием, что, читая их, не веришь, что это – произведения людей, десятки лет учившихся (?) в школе»⁶¹. Вообще, «ни один из писавших поучение не дал вполне обстоятельного, глубоко продуманного и прочувствованного ответа на вопрос. Да и немногие лишь приблизились к надлежащему пониманию темы и дали приблизительно обстоятельный на нее ответ. Большинство же писало на различные темы, имеющие иногда совершенно отдаленное, чисто внешнее отношение к надлежащей теме». Г. Новопутеец из этого отзыва делает заключение, что, если студенты-перворазрядники так плохо пишут проповеди, то о второразрядниках нечего и говорить. Их проповеди, очевидно, нельзя и слушать, и «если у нас есть еще проповедники, которых кто-либо слушает, то это – дело милости Божией». Но нужно иметь в виду, – предупреждает г. Новопутеец, – что проповедниками-второразрядниками держится наше народное просвещение, так как именно второразрядники идут главным образом в сельские священники. И вот, духовная скудость второразрядников побуждает г. Новопутейца воскликнуть: «caveant consules!».

По-видимому, так же печально, как и г. Новопутеец смотрит на наше сельское проповедничество и журнал «Миссионерское Обозрение». Автор статьи, помещенной в № 19-м (1904) этого журнала, не только признает, что в академическом отзыве сказана «горькая правда», но и утверждает, что он даже удивился бы, если бы семинаристы на академических экзаменах составили не сухие и безжизненные проповеди. Желая заглянуть в корень вещей, автор статьи «Миссионерского Обозрения», как и подобает противосектантскому миссионеру, причину безжизненности семинарских проповедей видит в том, что семинаристы не приучаются «проникать в тайны Божественного Откровения, проповеданного людям в Св. Писании», не навыкают «библейскому мышлению».

Мы не имеем в виду ставить вопросы о нашем сельском проповедничестве широко и тем более превозносить последнее. Нам бы хотелось только высказать, что выводы г. Новопутейца излишне пессимистичны, и что для столь печальных выводов он не имеет достаточного основания. Таким основанием для него служил отзыв комиссии Московской академии. По этому отзыву можно противопоставить отзыв другой академии, рисующей более утешительную картину семинарского проповедничества. В этом последнем отзыве, касающемся также воспитанников выпуска 1903 г., мы читаем: «проповеди, писанные на вступительном экзамене текущего учебного года, обладают достоинствами, доказывающими навык писавших в сочинениях этого рода. Некоторые из писавших обнаружили при этом не только знакомство с формою проповедного слова, но и со Священным Писанием, знание текстов и уменье пользоваться ими целесообразно, без искажения точного их смысла» (Журналы Совета Киевской акад. 1903–1904 г.). С другой стороны, при всем уважении к компетентности академических профессоров, мы позволяем себе думать, что изложенный выше слишком яркий отзыв комиссии Московской академии едва ли может быть признан точным показателем состояния семинарского (а вместе с тем и вообще российского) проповедничества. Отзыв в сильных выражениях и с удивлением говорит о безжизненности семинарских проповедей. Но мы спросим: можно ли и справедливо ли требовать от экзаменных проповедей жизненности? – Жизненной, несомненно, может быть только проповедь, писанная на тему, близкую сердцу ищущего и им выношенную, – проповедь, назначенная для определенного круга читателей или слушателей. Между тем, студенты семинарии должны были писать на тему заданную, многим совершенно чуждую. И для кого писать? – Для профессоров, которые будут искать в их проповедях не назидательности или обличения, а грамматических ошибок, синтаксических погрешностей и т. п. При таком нежизненном положении проповедника проповедь его по необходимости будет безжизненна и суха: безжизненность в данном случае не есть следствие плохого состояния проповедничества, а результат искусственности самого положения проповедника. Находись те же самые проповедники, которых укоряет академический отзыв в безжизненности и схоластичности их проповедей, в ином положении, они, без сомнения, написали бы иначе.

Далее обращает на себя внимание и самая тема, данная для экзаменных проповедей воспитанников семинарии. Темой, как видно из академического отзыва, служил текст из послания к Рим.14:22: «блажен не осуждаяй себе, о немже искушается». Что говорит вашему сердцу, читатель, эта тема? Могли бы вы в проповеди на эту тему привлечь, как желали бы академические рецензенты, «действительность, полную такой жизни, разнообразия, свежести, чувства, борьбы, сомнений, падений, внутренней туги?» – Сомневаемся. В доброе старое время были проповедники, которые могли произнести целый ряд проповедей на текст: «принеси мне книги, паче же кожаныя» (2Тим.4:13). Теперь подобные проповедники перевелись, и об этом, конечно, жалеть не приходится. Но на текст, приведенный выше, с большим успехом могли бы писать только подобные проповедники. Мысль текста весьма темна, и вдохновиться ею очень трудно. Такой текст можно давать для экзегетического трактата, но отнюдь не для проповеди; таким текстом можно испытывать знакомство с комментариями и с приемами толкования, но не навык к искусству docere et movere… Не удивительно, что, как свидетельствует отзыв, «ни один из писавших поучение не дал вполне обстоятельного, глубоко продуманного и прочувствованного (!) ответа на вопрос». Не удивительно, что одни писали «о свободе совести», другие «о блуждании современного общества», третьи «о посте и соблазнах» и т. д… Вполне понятно, даже без догадки «Миссионерского Обозрения», что воспитанники семинарии не приучены «проникать в тайны «Божественного Откровения»: проповедь ведь все-таки должна быть подана, – значит, хоть и о чем-нибудь да должно быть написано. А так как, наверное, не знаешь, о чем нужно писать, то естественно желание написать сразу на несколько тем, – авось что-нибудь попадет в цель… Но спрашивается: к чему было загадывать загадки? Почему бы не дать темы простой и ясной, чтобы энергия экзаменующихся была потрачена именно на составление проповеди, а не на отгадывание сокровенных целей лица, дававшего тему? Тогда бы, конечно, получилась иная картина семинарского проповедничества, и господа, подобные Новопутейцу, лишены были бы случай бросить лишний упрек нашему сельскому духовенству. И без того уже эти упреки сыплются на смиренных сельских пастырей, как из рога изобилия…

В-ий

Едва ли был в русской истории момент, когда вопросы жизни облекались бы ею самою в такие точно формулированные требования, как момент, сейчас переживаемый. С достаточною основательностью говорят о неотложной необходимости общегосударственного обновления и с этой точки зрения предлагают самые разнообразные способы оздоровления русской государственной и политической жизни. С своей стороны тем, кто способен, отрешась от технических подробностей преобразовательных проектов, подняться на высоту понимания идейной сущности нового движения и сообразить все мыслимые выводы из него для будущего России, трудно не понять, что все новое для России, раз оно имеет в виду подлинное ее благо, не может миновать, прежде всего, действительного блага Русской Церкви. Сила России – в неисчерпаемых силах религиозного духа русского народа, питающегося от Духа благодати, живущего в Церкви…

Другой вопрос: выявляется ли творчески религиозный гений русского народа так, как бы нужно было? – Но одно несомненно до очевидности, что, если ожидаемые государственные реформы осуществятся при полном забвении нужд Церкви, они не могут претендовать на значение благодеяний для народа, живущего верою в Бога. И в этом смысле – чем печальнее представляется действительное положение Православной Церкви, тем больше побуждений желать прежде всего наилучших условий для действенного проявления в ней духа Христовой веры, единящей и творящей жизнь…

Всякая попытка осветить с этой именно стороны вопрос заслуживает особенного внимания.

В № 21-м «Церковного Вестника», как это известно уже нашим читателям, напечатана, в виде передовой статьи, вторая «записка» группы столичных священников: «О составе церковного собора».

Как и первая («О необходимости перемен в русском церковном управлении»), настоящая «записка» построена на предпосылке, нами выше выраженной, и представляет опыт практического раскрытия основного желания первой «записки» – о неотложности созвания собора для упорядочения церковных дел в России. Позволяем себе сказать по поводу ее два-три кратких слова.

Не может быть и речи о том, что мы разделяем принципиальную часть «записки» целиком и приветствуем ее, как в высокой степени важный и отвечающий самой назревшей церковной нужде руководственный документ.

«Записка» призывает Русскую Церковь возвратиться к той форме жизни, которая указана ей учением св. ап. Павла о Церкви, как теле Христовом, – к той форме, когда «церковное тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких, взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви» (Еф.4:16), и настаивает на необходимости для дела надлежащего устроения церковной жизни собрания всецерковного русского собора.

С этой стороны «записка» представляет собой выдающееся явление в жизни современной Русской Церкви. Можно поэтому только пожелать, чтобы основные положения, раскрытые в «записке», нашли практическое осуществление в самое ближайшее время. Современное положение Русской Церкви, действительно, таково, что лишь возвращение ее к началу соборного строя в состоянии оживить ее и обеспечить ей дальнейший рост и ту силу, которой должна обладать Церковь в христианском государстве. «Соборное начало в жизни Церкви есть то же, что движение крови в живом организме: оно есть жизнь Церкви, биение ее пульса». Это должно быть в особенности верно по отношению к Русской Церкви, богатой еще девственными силами народной веры. Это должно быть глубочайшим образом понято и принято к надлежащему разумению в особенности в переживаемое время, когда политическому организму России государственными реформами обещают сообщить действительную мощь. Россия, как христианское целое, может выполнить свою культурно-историческую миссию лишь постольку, поскольку свободно и незатрудненно будет биться в ней пульс жизни церковной. А творческое начало церковной жизни есть органически правомерное обнаружение духа взаимной любви во всех ее членах. Но, соглашаясь с основной мыслью «записки» о составе собора (из представителей высшей иерархии, пресвитеров и мирян), не можем умолчать, что в ней есть (несущественные, правда) уязвимые места.

Несомненно, возбудят большие споры основные черты организации первого собора, изложенные в качестве приложения к первой – главной части «записки». Впрочем, составители «записки» и сами не рассчитывают дать в этом приложении исчерпывающий опыт решения вопроса; их желание – в том, чтобы правильное и обстоятельное выяснение этого вопроса сделано было «путем всестороннего обсуждения его заинтересованными и сведущими людьми». Было бы весьма важно, если бы на это справедливое желание действительно отозвались люди специального знания и практической осведомленности в данной области – и отозвались, во-первых, возможно скорее, во-вторых – без ненужной в таких случаях полемической страстности, памятуя, что дело благоустройства родной Церкви есть дело святое, и около него не должно быть места грешному человеческому самолюбию.

Затем, возражению, – и, быть может, не без видимого основания, – подвергнется, надо полагать, та часть «записки», где ссылками на практику апостольского времени и на формы церковного строя последующих периодов христианской истории составители намерены обосновать мысль о необходимости участия не только епископов, но и пресвитеров и мирян в соборном управлении Церковью. С этой стороны «записка», как нам кажется, даст много поводов любителям ученой полемики и утонченного исторического анализа оспаривать своих авторов. – По нашему мнению, составители поступили бы гораздо лучше, если бы, не загромождая «записки» излишнею цитацией (в сущности, разумеется, бесспорной для окончательного вывода), развили обстоятельнее основную мысль – о необходимости осуществления принципа соборности в Церкви на основании главным образом Слова Божия, в частности – учения о Церкви, как живом союзе любви всех ее членов. Ведь, по существу, к этому принципу сводится вся историческая жизнь Православно-христианской Церкви, как она протекала, начиная от апостольского времени. Истинно церковною во все времена признавалась лишь та форма жизни, где единение любви всех членов известной христианской общины (или всей вселенской Церкви) осуществлялось свободно и беспрепятственно, т. е. где возможно было говорить, что во всех частях своих (и высших и низших) община живет только духом Христа-Бога.

Это было бы гораздо убедительнее ссылок на практику (не всегда однообразную) древней Церкви и на церковные (едва ли неподвижные) каноны. Тогда не опасно было бы для принципиального вывода встретиться и с такою практикою, где участие низшего духовенства и мирян в делах церковного управления обозначается не отчетливо, и с такими канонами, где все значение в строе Церкви, по-видимому, усвояется только епископату. Достаточно видеть (а этого нельзя не видеть), что Церковь вселенская и поместные церкви всегда жили соборным сознанием, – тогда и участие в церковном управлении лиц даже только иерархического положения не изменяет в этом смысле силы соборного начала, так как выбранные голосом народа лица, активно действующие на соборе (будь то епископы или пресвитеры), всегда будут действительными выразителями нужд и веросознания всей наличной Церкви, как таковой…

Свящ. Евг. Капралов

До сих пор мы останавливались на тех явлениях народной жизни, которые имеют более или менее постоянный характер. Но бывают в жизни крестьянского общества такие события, которые появляются внезапно, неожиданно, иногда на короткое время, но которые, тем не менее, оказывают сильное влияние на социально-экономический быт его. Сюда относятся, прежде всего, особенные чрезвычайные бедствия, поражающие не того или другого члена прихода, а целую общину или местность. Так, напр., происходит в деревне пожар, который истребляет часто целое селение со всем имуществом крестьян. Бывает также, что в местности появляется голод или эпизоотия, которая сразу же лишает многих домохозяев значительной части их достояния, а некоторых и совсем разоряет. Все такие и подобные им события быстро нарушают мирное течение общественной жизни народа и кладут на нее свой особый печальный отпечаток.

Может ли пастырь той Церкви, которая всем заповедует любовь и полагает ее главнейшей основой взаимных отношений между людьми, оставаться спокойным и равнодушным при виде указанных общественных бедствий? Не побудят ли его и сознание своего долга, и чувство христианского сострадания тотчас же войти в положение пострадавших и всеми мерами облегчить их горькую участь? – Пусть для него в этом случае внушительным примером будут жизнь и порядок древней Церкви, когда предстоятели ее считали помощь бедным и нуждающимся своею важнейшей обязанностью и, владея церковными средствами, организовывали дело благотворительности в весьма широких размерах. Когда же постигали народ какие-либо чрезвычайные бедствия, – вроде голода, моровой язвы, нашествия врагов, – и недоставало приходских средств для удовлетворения вопиющих нужд, тогда ревностные из пастырей, по христианской любви к пострадавшим, продавали даже церковные сосуды и на вырученные деньги старались облегчить общественные бедствия. – Так поступали добрые пастыри древней Церкви, так пусть поступает и каждый современный священник. В этом случае его участие в народном горе должно выражаться в следующем.

Прежде всего, как представитель христианского начала любви, он должен первый внести пожертвование на общую нужду. Здесь важно не то, какую сумму он даст, потому что все хорошо знают скудную материальную обеспеченность духовенства и, поэтому, не потребуют от священника пожертвования сверх меры, – а добрый почин «батюшки», который может возбудить и в других желание оказать бедствующему населению свою посильную помощь. Помогая сам, своими личными средствами, пастырь должен настойчиво располагать к тому же и тех из прихожан, которые избегли несчастья, постигшего ближних, и имеют возможность облегчить участь их. Усиленный призыв последних к делу благотворения в таких случаях особенно необходим, так как нужда не ждет, а требует скорейшего удовлетворения. Поэтому, чем сильнее и шире проявит священник свою деятельность при организации помощи населению и чем больше обнаружит старания для локализации общественного бедствия, тем будет лучше. Если же, допустим, пожертвования поступают скудно, и собранных средств не хватает на улучшение бедственного положения пострадавших, то священник пусть не замедлит донести о случившемся несчастье земству и просить его, смотря по обстоятельствам, или оказать населению денежную помощь, или организовать для него общественные работы. Земства обыкновенно весьма сочувственно относятся к такого рода заявлениям сельских священников, и даже сами нередко обращаются к ним за указанием.

Вообще же должно сказать, что во всех подобных случаях деятельность пастыря должна быть направлена к тому, чтобы как можно скорее восстановить нормальное течение общественной жизни, нарушаемое тяжелыми событиями. А чтобы более или менее обеспечить крестьян от ужасных последствий этих событий и на будущее время, священник должен озаботиться учреждением в приходе таких институтов, которые могли бы оказать населению первую необходимую помощь во время общественных бедствий. Такими благотворительными учреждениями и являются церковно-приходские попечительства, которые, по самому Положению своему, должны ведать как нужды Церкви и ее причта, так и нужды прихода (Полож. о прих. попеч. 1864 г.). Правда, забота о благоустроении внешней жизни народа и об удовлетворении его материальных потребностей лежит и на земских учреждениях; но последние представляют из себя слишком широкие единицы и часто не в состоянии бывают оказать нужную помощь населению, особенно в годины общественных бедствий. Вот почему, на священнике лежит долг всеми мерами стараться завести в своем приходе такое попечительство, если его еще нет, и направлять его силы и средства к посильному удовлетворению местных нужд⁶³.

Кроме указанных событий, в жизни народа происходят еще такие явления, которые вызываются особыми обстоятельствами и духом времени, и которые открывают новые, широкие перспективы для общественной деятельности приходского духовенства. В настоящую тяжелую годину Россия именно и переживает такое состояние, когда с каждым днем совершаются в ней все новые и новые события, когда народная жизнь выдвинула целый ряд неотложных нужд и назревших потребностей, над удовлетворением которых и трудятся теперь, во главе с правительством, все лучшие люди в государстве.

Народ наш, вообще говоря, весьма консервативен. Он издревле привык к существующему государственному строю со всеми его порядками; основные же начала Русского государства – православие, самодержавие и народность – являются для него величайшей святейшей и непреложной, незыблемой истиной. Привык он и к порядкам своего общественного быта со всеми его сословными особенностями, и потому нелегко мирится с различными переменами в нем. Такой консерватизм русского народа, его привычка к старинным формам жизни и являются главной причиной, почему он не только не стремится к разного рода нововведениям, но еще иногда оказывает и противодействие им. Если вспомнить, напр., с каким протестом отнесся народ к «новшествам» патр. Никона и каким ропотом встретил он реформы Петра В., шедшие в разрез с его воззрениями и обычаями, то указанная черта в его характере будет для нас еще более несомненной. Этим и объясняется, почему наш простой народ – мы разумеем здесь деревенский люд, крестьянство – отнесся сравнительно более или менее спокойно к тому сильному освободительному движению, какое охватило теперь все другие социальные группы населения. Но из этого факта, конечно, не следует заключать, будто наш народ нисколько и не интересуется текущими событиями. Напротив, он весьма внимательно следит за ними и прекрасно сознает, что отечество переживает сейчас трудное время, и что настоящими тяжелыми обстоятельствами пользуются теперь все враги его, стремящиеся «разъединить народную душу и пошатнуть те вековые устои, которыми крепка была матушка-Русь» (из всеподданн. адреса Костромских крестьян). Хорошо понимая всю тяжесть ниспосланных России испытаний и глубоко скорбя об этом, народ желает только одного, именно – скорейшего умиротворения страны и спокойной трудовой жизни под верховным управлением своего Царя-Самодержца. Ясным свидетельством таких мыслей и желаний простого народа служат те многочисленные верноподданнические адресы, которые теперь часто поступают от крестьянских обществ на имя Государя Императора (см., напр., адрес крестьян Красносельской волости – Костр. у., адрес крестьян с. Усадище – Новоладожск. у. и мн. др.).

Но если простой сельский люд отнесся к событиям времени более или менее спокойно, не заразившись общим недовольством существующими порядками, то этого никак нельзя сказать о той части населения, которая уже давно потеряла связь с землей и принуждена искать себе средств к существованию на различных фабриках и заводах. Открытое неудовольствие установившимися отношениями между трудом и капиталом, энергичные протесты против порядков жизни и несовершенств законодательства и, наконец, общие забастовки – вот в чем проявилось пока то рабочее движение, которое охватило в настоящий момент всю промышленную Россию и совершенно выбило из колеи общественную жизнь трудящегося класса. Таковы главнейшие проявления народной жизни, вызванные особыми условиями переживаемого времени.

Можно ли пастырям Церкви оставаться спокойными и безучастными зрителями совершающихся в народе событий? – Очевидно, нет. Такое отношение со стороны их было бы явным нарушением своего пастырского долга. И действительно, если когда, то именно теперь, в это тяжелое, смутное время, наши пастыри должны наиболее ревностно «внимать своему стаду» и «ходить пред ним»; должны особенно зорко наблюдать за общественной жизнью своих пасомых и направлять ее так, как требуют того и закон, и долг перед родиной, и самое благо народа. Пусть вспомнит современное духовенство, указанные нами ранее тяжелые времена русской истории, когда пастыри Церкви являлись передовыми деятелями в государстве и своим живым и горячим участием в событиях родины оказали ей весьма крупные и важные услуги. Пример древнерусских пастырей пусть вдохновит на подвиги духовенство и в настоящую тяжелую годину испытаний. Насколько деятельность его в данный момент своевременна и необходима, показывает уже то обстоятельство, что ее ждут как сам народ, ищущий у пастырей совета и поддержки в своих трудных обстоятельствах, так и интеллигенция, жадно ловящая каждое их слово, сказанное по поводу текущих событий⁶⁴.

В чем же может выразиться участие приходских священников в современных чрезвычайных явлениях народной жизни?

Само собою разумеется, что отношение священника к указанным событиям и то или иное направление его деятельности должны определяться самым характером этих событий. Там, где жизнь течет более или менее спокойно, и где тяжелые бедствия родины вызвали в населении не смуты и волнения, а еще большую любовь к Царю и отечеству, – там все внимание пастыря должно быть обращено на то, чтобы глубже утвердить в пасомых эти добрые чувства. И это тем более необходимо, что наш народ, при всей его привычке к старине, часто бывает слишком уж простодушен и доверчив и легко подчиняется воздействию разных темных личностей. Последние же, пользуясь настоящим трудным положением России, проявляют теперь усиленную деятельность и, не ограничиваясь городом, начинают опутывать своими сетями и деревенский люд, искусно пропагандируя среди него различные зловредные учения. Пример недавних крестьянских беспорядков в Харьковской и Полтавской губерниях, развившихся отчасти на почве социалистических идей, вполне подтверждает это. Ввиду распространения такой пропаганды в деревне, сельский священник и должен теперь особенно внимательно вникать в общественную жизнь своих прихожан и чутко прислушиваться ко всем их толкам и разговорам, чтобы вовремя предупредить возникновение опасных народных волнений. Для достижения этого пусть он заранее раскроет пасомым коварные цели различных агитаторов и внушит им, что народное благо возможно лишь при условии мирной трудовой жизни, в полном подчинении законам государства и в совершенной преданности своему Самодержавному Государю.

От такого рода деятельности сельских священников не отличается по существу и роль тех пастырей, которые состоят в приходах с фабричным населением. Только участие их в жизни своих прихожан должно быть еще более деятельным, потому что жизнь рабочих, взволнованная происшедшими событиями, еще и теперь носит бурный характер и не может войти в обычную колею. Пусть пастырь Церкви горячо и убедительно, посредством церковных поучений и путем частных бесед, раскроет своим пасомым весь вред устраиваемых забастовок, – вред и для них лично и для всей родины, которая нуждается теперь в особенно напряженном труде всех сынов своих для одоления общего упорного врага. Пусть он всеми имеющимися в его распоряжении нравственными мерами воздействует на разбушевавшиеся народные страсти и умиротворит их, постоянно указывая, что только при спокойном, разумном и усердном отношении рабочих к своему делу возможно удовлетворение их законных нужд и потребностей.

Но может ли скромный пастырь Церкви с честью выполнить этот долг свой? В силах ли он успокоить взволнованные умы и предупредить возникновение новых беспорядков среди рабочих? – По нашему мнению – может, в силах. В этом убеждают нас и психология, и самые факты последнего времени.

В самом деле, что такое представляет из себя это массовое движение толпы, сопровождающееся нередко страшными опустошительными явлениями? Как оно происходит? – Выдающиеся ученые, изучавшие этот вопрос, приходят к тому выводу, что такой стихийный угрожающий характер толпа принимает не сразу. Сначала – это только собрание мирных граждан, часто даже незнакомых друг с другом, пришедших или для обсуждения общих дел, или просто из любопытства. Затем, под влиянием речей, у лиц, наиболее впечатлительных и горячих, возникает уже известного рода страстность, которая постепенно сообщается другим и скоро электризует целую массу. «Лихорадка некоторых», – говорит Тард, – быстро захватывает душу всего, у всех превращаясь в горячку»⁶⁵. Но это возбужденное состояние толпы еще не таково, чтобы оно обязательно выразилось в разрушительных формах. Все зависит от того, какой человек явится вожаком ее, и на какие подвиги он вдохновит толпу. «Толпа, – говорит Пульэзе (Pugliese), – возбуждена, но сила, двигающая ее, как бурное море, еще не получила импульса; котел уже находится под давлением, но паровой кран еще не открыт; куча пороху лежит на виду, но еще никто не извлек искры, чтобы взорвать ее. Выскакивает человек, раздается крик: идем избивать такого-то – врага народа! или: освободим такого-то – друга бедных! – Толчок дан, кран открыт, порох взрывается. Такова толпа». Таким образом, масса, «являющаяся средой, быть может, нравственно ограниченной и даже низкой, может в известных случаях совершить геройские подвиги, если найдется апостол или вожак, которые толкнут ее на них»⁶⁶. С этими выводами французских ученых вполне согласны взгляды и нашего авторитетного знатока массовых движений проф. П. И. Ковалевского (см. газ. «Слово» и выдержки из нее в «Бирж. Вед.» № 48).

Но если толпа не настолько испорчена, чтобы проявлять страстность в одних диких выходках и беспорядках, и если тот или иной характер ее действий зависит от воли руководителя, то спрашивается: кто же другой, как не пастырь Церкви, к которому народ прежде всего идет за советом и утешением, и который искони пользуется у него глубоким уважением, должен явиться в данном случае его «апостолом»? Пусть он своим властным, авторитетным словом, проникнутым горячей любовью к пасомым, убедит волнующуюся массу прекратить производимые ею смуты и несогласия и направить свои силы на доблестное служение Царю и отечеству. И искреннее, задушевное слово уважаемого пастыря несомненно окажет свое сильное действие. История последнего рабочего движения в Петербурге действительно и показывает нам, что народ, находясь в тяжелых обстоятельствах своей внутренней социально-экономической жизни, обратился за указанием и поддержкой не к кому иному, а именно к пастырю Церкви, – но только последний, к глубокому сожалению, оказался не на высоте своего призвания и направил рабочую массу на ложный путь… Хорошо известен нам и другой факт, когда рабочий А., казенного завода, получив революционную прокламацию, пошел прежде всего к своему приходскому священнику, и, получивши соответствующее разъяснение и добрый совет, спокойно занялся своим прежним трудом.

Итак, пастырям Церкви нужно как можно скорее воспользоваться своим влиянием на народ и его доверием к себе и употребить все свои силы на полное умиротворение страны. В этом прежде всего и должно проявиться их участливое отношение к текущим событиям народной жизни.

Сейчас мы указали отрицательные явления современного переходного состояния России. Но, наряду с ними, происходят в государстве и другие события огромной важности, которые несут с собою не смуты и раздоры, а мир, порядок и благоустроение для нашей дорогой родины. Мы разумеем здесь ту плодотворную творческую работу Правительства, – направленную к обновлению духовной жизни народа и упрочению его благосостояния, – которая совершается теперь с такой поразительной быстротой. Может ли православное духовенство проявить и здесь свое участие на пользу родного народа? По нашему мнению, не только может, но и должно.

Мы уже имели случай указать, что в то время, как собирались на Руси земские соборы, духовенство играло на них важную роль, приносившую всегда самые благие результаты. Такой же собор, по Высочайшей воле, созывается и в настоящее время. «Отныне, – говорит Государь Император в Своем рескрипте на имя Министра Внутр. дел, – я вознамерился, с Божьей помощью, привлекать достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей к предварительной разработке и обсуждению законодательных предположений». Если же такова Монаршая воля, чтобы в работах на благо народа участвовали вместе с Правительством и «зрелые общественные силы», то почему же в этом деле не принять участия также и нашему духовенству в лице его представителей? Мы уже знаем, что Комитет Министров, еще до появления этого рескрипта Государя, неоднократно приглашал на свои заседания, в числе прочих сведущих людей, и православных иерархов, желая выслушать от них авторитетные и полезные указания при обсуждении тех или иных вопросов. Но это участие духовенства в законодательной работе Правительства до 18-го февр. текущего года носило случайный характер и было доступно лишь для лиц высшей церковной иерархии. Теперь же, с появлением Высочайшего указа Правительствующему Сенату, дана возможность «всем верноподданным, радеющим об общей пользе и нуждах государственных», – а следовательно – и всему русскому духовенству, – представлять свои «виды и предложения по вопросам, касающимся усовершенствования государственного порядка и улучшения народного благосостояния». Голос же русских пастырей, как лиц, близко стоящих к народу и хорошо знающих его действительные нужды, мог бы иметь в этом случае весьма важное значение. Теперь идут деятельные совещания о нуждах сельского хозяйства, подготовляется также реформа крестьянского суда и управления. Все это такие события, которые несомненно окажут впоследствии огромное влияние на весь социально-экономический быт крестьян. Пусть же наше духовенство и поможет Правительству как в деле разработки этих реформ, так и при осуществлении их в жизни народа. Важную благотворную роль, которую сыграло бы духовенство, участвуя в обсуждении и проведении в жизнь различных законопроектов касательно народного благосостояния, признавал еще ранее преосв. Антоний, еп. Волынский. Уже в то время, когда вопрос об улучшении сельского хозяйства был передан на рассмотрение уездных и губернских комитетов, преосв. Антоний выражал печатно (см. № 37 «Рук. д. с. п.» за 1904 г.) свое глубокое сожаление, что в этом важном деле не участвует духовенство. «Призваны были, – говорит он, – к работе представители всех ведомств, министерств и кругов общества, исключая духовенство, которое, особенно в лице представителей сельского пастырства, стоит ближе всех к крестьянскому сословию и знается с ним не по одной какой-либо стороне его быта, но по всем…» Мы уже знаем, что в настоящее время к дружному содействию Государю в деле обновления духовной жизни народа и упрочения его благосостояния призваны люди всех сословий и состояний, а следовательно – и духовенство (см. Высочайший Манифест от 18-го февр.). Пусть же оно «словом и делом» оправдает это высокое Монаршее доверие. – Не известно, конечно, как отразятся в жизни русского народа все готовящиеся реформы; но несомненно, что вместе с ними открывается православному пастырю еще более широкая сфера для полезной общественной деятельности.

Мы отметили главнейшие явления современной народной жизни и приблизительно указали, каким образом может выразиться в них участие пастырей Церкви. Но само собою понятно, что этими явлениями не исчерпывается еще она вполне – во всех своих видах и отношениях. Равным образом, и указанными действиями пастыря еще не обнимается все общественное служение его народу. Пусть только он проникнется сознанием необходимости постоянного живого участия в народной жизни, а уже его долг, благоразумие и опытность подскажут ему, где и как, в частности, нужно действовать.

Какое же значение может иметь для самого пастыря это деятельное участие его в общественной жизни народа?

Несомненно, что таким участием он привлечет к себе искреннюю любовь пасомых, внушит им глубокое уважение к своей личности и еще более увеличит среди них свое влияние и авторитет. Народ увидит тогда в своем пастыре не только исправного требоисправителя и грозного обличителя людских пороков, но и доброго отца, всегда с любовью вникающего в мирские нужды и потребности пасомых, отзывчивого на все их земные горести и невзгоды и постоянно готового не только словом, но и делом оказать им необходимую помощь в жизни. Кроме того, замечая неустанные заботы пастыря и его полезные труды, направленные к улучшению общественного и экономического быта прихожан, народ почувствует в нем и великую интеллигентную силу, способную в любой момент и по всем жизненным вопросам дать окружающим темным людям надлежащий совет и указание. А все это, конечно, не может не привлекать к нему сердца людей. «Чем чаще будет видеть тебя народ делающим доброе, – говорит св. Амвросий Медиоланский служителю Церкви, – тем больше возлюбит тебя». И действительно, прихожане особенно любят и ценят тех пастырей, которые пекутся не только о духовных нуждах, но и о внешнем благосостоянии их. Пусть это будут пастыри со многими нравственными недостатками, часто нетрезвые и не всегда ревностно совершающие службу церковную; тем не менее народ относится к ним в высшей степени благожелательно и доверчиво, потому что они близки и доступны для него, всегда сердечно и участливо вникают в его житейские нужды и стараются по мере возможности облегчить их.

Но совершенно иные отношения между пастырем и приходом бывают в том случае, когда первый чуждается внешней жизни народа, не старается вникать в его общественные дела и отношения и не прилагает никаких забот к лучшему устроению их. «Ссора, а потом и ненависть возникают у прихожан по отношению к такому священнику, часто даже вполне исправному, трезвому, доброму семьянину и исполнительному требоисправителю и законоучителю школы» (см. Окружн. посл. преосв. Антония Волынского). А почему? – Конечно, потому, что такие священники, тщательно исполняя свои прямые официальные обязанности, мало интересуются внешним бытом народа со всеми его запросами, печалями и невзгодами. И прихожане безусловно сразу поймут такое холодное, безучастное отношение к их житейским нуждам со стороны «батюшки», почувствуют, что он – для них чужой человек, и тоже, в свою очередь, будут сторониться его. И так, мало-помалу, нравственная связь между пастырем и приходом начинает все более и более ослабевать, а вместо нее возникают уже взаимное недоверие и недоброжелательство. Подобное положение священника в приходе в высшей степени печально и ненормально. Но, кроме этого, такое или иное отношение пастыря к внешней жизни народа имеет еще огромное значение и для успеха всей пастырской деятельности священника.

В самом деле, может ли пастырь, равнодушно относящийся к внешним нуждам пасомых и не пользующийся их любовью и уважением, с успехом руководить духовной жизнью народа? – Конечно, нет. Можно даже смело сказать, что все его попечения о нравственном исправлении прихожан, все его обличения, наставления и увещания, направленные в эту сторону, окажутся бесплодными. По чуждем не идут, но бежат от него, яко не знают чуждаго гласа, учит Господь наш Иисус Христос в притче о добром пастыре (Ин.10:5); а мы видели уже, что такие пастыри действительно и являются чужими для народа. То же самое раскрывает в своем «Правиле пастырском» и св. Григорий Великий. «Пасомые, – говорит он, – не видя в пастырях сочувствия к своим внешним нуждам, остаются, в свою очередь, равнодушны и к ним, пренебрегая, большею частью, их пастырскими наставлениями, хотя в существе своем и полезными, но слабо действующими на сердца их, мало к тому подготовленные и удовлетворением насущных потребностей не привлеченные. Выслушивая из уст их обличения своего невежества и своих проступков, но не видя существенного сострадания к своим немощам и нуждам настоящей жизни, они неохотно слушают их духовные беседы, а еще менее выполняют то, что внушается в них… Поэтому, – советует св. отец, – пастырям необходимо заботиться и о невинных средствах к процветанию внешнего благосостояния членов своих паств, если для них вожделенно, чтобы и внутреннее благочестие их тем более процветало». Следовательно, только тот священник может надеяться на успех своего пастырского дела в приходе, который, заботясь о нравственном совершенствовании пасомых, в то же время неустанно печется и о внешнем благосостоянии их.

Итак, приходское духовенство должно постоянно быть в курсе всех событий и явлений общественной жизни народа, принимая в них самое живое и деятельное участие. К этому побуждают его и церковное учение, и пастырский долг, и тяжелые обстоятельства, которые переживает теперь наша многострадальная родина.

С. Сотин

Тяжело положение Сербской церкви и народности в Старой Сербии… А между тем, в древние времена, до турецкого завоевания, это было сердце Сербии. И поныне здесь сохранилось множество обителей, храмов и др. памятников, сооруженных благочестивым усердием сербских царей, вельмож, пастырей и народа. В особенности славны и дороги сербскому сердцу две обители – Печская патриаршия и Дечанская. В течение пятивекового турецкого рабства сербы окружали их своею любовью и до последнего времени поддерживали своими посильными жертвами. Трудно было положение этих заветных сербских святынь, ввиду постоянных нападений и притеснений со стороны турок и албанцев, но все же они были в руках сербских, пробуждали в сербах память о прошедших славных временах Сербии и согревали их сердца надеждою на лучшее будущее. Но теперь явилось в сербском народе опасение лишиться распоряжения одною из них – Дечанской. Не известно, каким образом эта обитель была передана несколько лет тому назад русским инокам Афонской Златоустовской келлии, находящейся в зависимости от Хилендарского Афонского монастыря (в древности сербского). Помнится, настоятель этой келлии иеросхимонах Кирилл, обращаясь с печатным воззванием к русскому народу о материальной помощи для поддержания славной Дечанской обители, указывал на ее бедность, трудность ее положения и необходимость в ней разных улучшений. Что́ там делалось русскими иноками до сих пор, мы не знаем. Но теперь факт несомненный, что переход этой заветной сербской святыни в руки русских вызывает сильный ропот по сербским землям, к чему присоединяется и недовольство поведением пришельцев-русских иноков. В организации сербской печати постоянно высказывается укор современным сербам за передачу этой национальной их святыни чужестранцам и внушается изгнать из нее пришельцев. В пользу этого высказываются люди весьма авторитетные. Так, высоко уважаемый в Сербии епископ Жичский преосв. Савва Дечанац, издал недавно брошюру⁶⁷, в которой выясняет значение Высоких Дечан для сербского народа и осуждает уступку ее русским келлиотам. Между прочим, автор говорит: «Св. Дечанская Лавра, которая до последнего времени была, так сказать, ульем сербского племени, полным благословения и мира Божия, ныне, к нашему несчастью, сербскими же руками исторгнута из сербских рук… Дечаны передаются в чужие руки именно теперь, когда национальное сознание развивается и развилось до высшей степени, когда у сербов имеется средств материальных и физических больше, чем их было в течение последних пяти веков… Ныне здесь погашается сербский огонь, который в течение пяти веков согревал сербские груди и подогревал великую народную идею. Бывшее некогда сербское царство («царевина») погибло; но эта обитель – огромное зеркало сербского царства – не потонула в азиатском море крови… Однако, у кого теперь ключи от этой св. сербской Лавры? Кто открывает раку целокупных мощей сербского царя (Стефана Уроша III)? Кто хранит эту сербскую задужбину над задужбинами и святыню над сербскими и вообще православными святынями? – Их хранит теперь чужестранец. Он здесь торжествует, поминая имя своего Царя и Государя. А что ужаснее всего, – говорит преосв. Савва, – все драгоценности и древности этой сербской Лавры за короткое время могут оказаться в Петербурге и Москве. Не будут их щадить русские. Их оберегала даже в самые критические дни рука сербских родолюбивых иноков». Затем автор говорит о «жадности» и «нетерпимости русских иноков». Осуждая со всем жаром своего патриотизма эту «несчастную» для сербов затею, преосв. Савва просит всех «родолюбов» и государственных деятелей сербских приложить все старания к возвращению св. Дечан в сербские руки. Раздражение сербов сказывается и на деле. В февральской книжке органа сербского священства «Весник Српске Цркве» сообщается об изгнании из Дечан «злогласного» русского иеромонаха Арсения, совершившемся по распоряжению Призренского митр. Никифора, с нелестным для Арсения эпитетом («прави демон за св. обитель и околни народ српски») и пожеланием от редакции, «чтобы в скором времени и все русские иноки были прогнаны из сербских Дечан».

Не напрасно ли, в самом деле, русские афонские келлиоты взялись за это дело? Если обитель Дечанская нуждалась в деньгах или во временной помощи, то не лучше ли было бы просто помочь ей деньгами и личными услугами, не впутываясь в постоянное управление и владение обителью, к раздражению щекотливого патриотического чувства?..

Приходилось ли вам, отцы и братия, наблюдать как городские погребальные конторы отряжают к дому покойника катафалк и принадлежности похоронной процессии? Обращали ли вы также внимание на то, как возвращаются служащие этих контор «восвояси» после погребения?

Представьте себе неуклюжего, одетого в мешковатую траурную ливрею крестьянина, который перевалил через плечо, словно – да простят нам наши читатели это сравнение! – косу или лопату, две хоругви и св. крест и несет прямо по тротуару священные атрибуты наших религиозных процессий к дому покойника, откуда предстоит вынос его в храм. Кругом снует городская публика, для которой такое небрежное несение священных предметов, очевидно, явление слишком обычное и привычное: «несет, мол, инструменты своей работы – и пусть себе». А вот картина возвращения служащих в погребальной конторе с кладбища. Едет катафалк, а на нем небрежно лежат распростертые хоругви и св. крест. Одни из прислуги идут вдали и мирно покуривают, а другие следуют за катафалкой, в лучшем случае громко беседуя на злобы дня…

Совершенно другая картина возникает в сознании, по закону контраста, из области деревенской жизни. Вот умирает крестьянин. Приближается время погребения. Из дома покойника идут в храм за крестом и хоругвями. Хоругвеносцы одеты в приличное, праздничное платье; на лицах у них соответствующая сдержанность и серьезность. Хоругви и крест несутся в дом благоприлично; встречные снимают шапки и благоговейно крестятся. Никому и в голову не придет, будто хоругви и крест – только лишь внешняя декорация похоронной процессии, к которым можно относиться с холодной небрежностью. Семья покойника, для которой св. крест и хоругви служат напоминанием о молитвеннице-Церкви за умершего и за «плачущих и болезнующих», выходит за ворота своего дома навстречу «святости». А вслед за этими символами церковной молитвы об умершем и утешительного сочувствия матери-Церкви живым идет уже сам пастырь; с ним входит в дом плачущих и скорбящих молитва Церкви, вера в оживляющую силу креста Христова, который является символом нашей победы над смертью и диаволом…

И как тяжело бывает, когда приходится сталкиваться на городских улицах с «катафальщиком», перекинувшим через плечо церковную хоругвь!.. Скептики скажут, что это пустяк, не имеющий серьезного значения в нашей духовной и возвышенной религии. Но такие люди, очевидно, не горячо любят все те идеалы общественно-христианской жизни, выразителем которых является великое историческое христианство. А кто любит их горячо, для того малейшее грубое прикосновение к ним мучительно. Разве не больно, не мучительно видеть указанное нами открытое проявление холодной, неряшливой религиозно-нравственной жизни нашего русского города с типичным выразителем ее – грязным, грубым мужиком (городским), согнувшимся под тяжестью поруганной им – хотя бы и бессознательно – святыни?..

Г. Попов

На причтах церковных лежит обязательство вести довольно сложное церковное письмоводство; работа эта тем сложнее, чем многолюднее приход, чем, следовательно, у причта больше его прямого дела. Чего только не приходится писать и отписывать духовенству! Тут и метрические и приходо-расходные книги, списки новобранцев, подлежащих отбыванию воинской повинности, списки родившихся и умерших для докторов, метрические выписки по требованию любого учреждения и лица; и все это требуется представлять аккуратно, вовремя – иначе всяческие кары ждут неисправного! Нет ни одного учреждения, которое обязано было бы отвечать священнику на его запрос, недоуменный вопрос, – и нет ни одного учреждения, которое не могло бы требовать от «господина» приходского священника (так надписываются многими учреждениями бумаги на имя священника) нужных ему сведений. Словно у священника целая канцелярия писцов, или у него нет больше никакого дела.

Первое, что бросается в глаза в этом деле, – это совершенно несправедливое разделение письменного труда между членами причта. По определению Св. Синода от 18 марта 1886 года, обязанность ведения церковного письмоводства возложена на псаломщиков и штатных диаконов равномерно, а священнику поручено только наблюдение за этим; но так как штатные диаконы существуют далеко не во всех приходах, то ведение церковного письмоводства всецело ложится на псаломщика. И в приходах более многолюдных псаломщик буквально завален работой, в то время как священник только подписывает бумаги. Практика житейская, в обход закона и в облегчение псаломщиков, создала несколько выходов для псаломщиков с целью облегчения их труда. Многие псаломщики тяготятся письменной работой, передают ее на сторону, платя за это деньги из своего небогатого заработка. В приходах, где священники – люди более или менее добрые, отзывчивые, они сами добровольно и безвозмездно берут на себя значительную долю письменной работы, лежащей по закону на псаломщике. В других приходах, особенно там, где псаломщики к письменной работе совсем не способны, священник, своею властью, передает это дело стороннему лицу за вознаграждение, вычитая таковое из дохода псаломщика.

Наше мнение относительно церковного письмоводства такое: не по юридическим, а по нравственным мотивам, во исполнение заповеди апостола: друг друга тяготы носите, священник, как и делают это некоторые, должен принимать активное участие в ведении церковных книг, не ограничиваясь только одной их подписью. Как же практически осуществить это? – Хоть и есть у нас распоряжение о том, что все акты, как то: крещение, погребение и браки должны быть записываемы тотчас же после их совершения, на самом деле в очень многих приходах требование это исполняется только разве относительно браков. Относительно крещения (которое очень часто совершается даже на дому у священника и без участия псаломщика) и погребения записи ведутся так: большинство священников сразу не записывают акта в метрическую книгу, а заносят в свою отдельную тетрадку или даже отмечают на отдельных клочках бумаги⁶⁸. На вопрос о том: почему эти акты не записываются прямо в книгу? – одни священники отвечают: «это дело псаломщика»; другие говорят, что при указанном порядке легко исправить ошибку, раз такая выяснится после записи. Когда записей соберется достаточно, они передаются псаломщику для переписки в метрическую книгу, которая, как известно, ведется в двух экземплярах: один – для церкви, а другой – для представления в консисторию. При таком способе ведения дела, каждый акт записывается три раза: один раз священником и два раза псаломщиком. Между тем, куда проще и лучше был бы следующий порядок: священник, опросив лиц, свидетельствующих данный акт, сам записывает его в церковную книгу; этим работа псаломщика облегчится на половину, так как ему останется переписать лишь копию. Дело очень простое, и очень жаль, что еще не везде оно привилось.

По нашему мнению, не было бы, далее, большим грехом, если бы причты – в крайних, разумеется, случаях – там, где позволяют средства, употребляли церковные деньги на письмоводство. «Требуют» же такие деньги на содержание канцелярий уездных отделений училищного совета даже с тех приходов, где нет церковных школ. Почему же не позволить себе употребить небольшую сумму и на удовлетворение прямой нужды церкви и причта? Действующие постановления о церковном письмоводстве – довольно древни и требуют обновления. Например, печатание всех бланков для церковных документов предоставлено (указом 1822 года 4 мая) только синодальной типографии; каждая церковь получает эти бланки по 6 коп. за лист. Такая прочная и дорогая бумага еще, пожалуй, нужна для метрических книг, которые должны пережить века в архивах. Но зачем необходимы эти 6-копеечные листы для метрических выписей, для исповедных росписей, приходо-расходных книг и даже для списков по воинской повинности (все – документы временного характера) – это уже прямо не понятно. Не лучше ли и не проще ли заказывать бланки в частных типографиях, приблизительно по ½ коп., т. е. в 12 раз дешевле, за лист? Дорогая бумага – одно из лишних обременений для церквей: ведь и без того многие из них едва сводят концы с концами. Иная церковь не в состоянии выписать дешевого журнала в свою «библиотеку», а на бланки тратит 20–40 рублей!.. Полагаем, что неэкономное распоряжение церковными суммами, тягота разных взносов и повинностей, относящихся к храму только косвенно, вызовет когда-нибудь сильную реакцию со стороны старосты и прихожан.

Самая форма бланков, утвержденная в 1837 году 22 ноября, в материальном отношении также не совсем практична: печатные украшения каждого листа, заголовки статей, исполненные церковно-славянским шрифтом, занимают ⅓ листа; следовательно, третья часть каждой книги, стоящая денег, пропадает даром. Можно бы сократить и самое число рубрик в метрических книгах, так как в них приходится повторяться. Каждый акт в метрической книге подписывается причтом; во всех трех частях метрической книги подпись делается в конце каждого месяца; кроме этого, есть еще такие графы, помимо подписи: в 1-й части – о родившихся: «кто совершал таинство крещения»; во 2-й – кто совершал бракосочетание; в третьей – даже две: кто приобщал св. Таин? кто совершал погребение? Раз есть подпись причта под каждым актом, то зачем же еще эти рубрики? – Они совершенно излишни.

Все три части метрической книги, за шнуром и скрепою одного из членов консистории, в одной книге выдаются на каждый год отдельно, что весьма затрудняет пользование ими. Иную метрическую выпись – о рождении, напр. – приходится искать за 20 лет, – и вот раскладывай 20 отдельных книг и перелистывай их. Не удобнее ли и не проще ли было бы, если бы каждая часть метрической книги выдавалась на несколько лет сразу, так чтобы, т. е. в одной книге можно было лет за десять записать родившихся, в другой – умерших, в третьей – браком сочетавшихся. Это было бы очень удобно.

Что касается выдачи метрических выписей, то в этом деле большое затруднение для причтов представляет гербовый сбор. Метрические выписи, за немногими исключениями, определенными в Уставе о гербовом сборе, оплачиваются теперь 60-копеечными марками. Причт, который при исполнении служебных обязанностей, по закону, должен довольствоваться доброхотными даяниями, становится в иное положение, когда приходится выдавать метрику: «подай марку, иначе не дадим выписи». Народ наш, простой и в массе бедный, очень часто совершенно не понимает значения гербовых марок и, покупая марку по требованию причта, искренно убежден, что этим он доставляет доход не кому другому, как духовенству. Иногда приходится битый час объяснять, кому и зачем нужна марка. Прямая последовательность требует, чтобы и в данном вопросе духовенство довольствовалось доброхотными в пользу казны даяниями, т. е. – имеет средства проситель на марку, хорошо, можно взять с него; а нет – пусть причт выдает метрику и без марки. Требовать гербовый сбор могли бы те учреждения, в которые поступают метрические выписи; такая постановка дела избавит духовенство при выдаче метрик от многих неприятных и тяжелых минут, так как на Руси есть миллионы людей, для которых шестьдесят копеек – дневное содержание, заработок нескольких тяжелых дней упорного труда (40–50 рублей годовой платы работнику или прислуге – явление весьма не редкое, особенно в деревнях).

Приходо-расходные книги – второй после метрических книг ответственный документ – должны вестись церковными старостами; но так как ¾ всех церковных старост – люди неграмотные и малограмотные, то это дело обыкновенно переходит к священникам. Наши кандидаты священства – семинаристы о бухгалтерии не имеют никакого представления и узнают ее часто горьким опытом: рядом ошибок в приходо-расходных книгах, путем замечаний и внушений за это от благочинных и т. п. Было бы весьма полезным, если бы в семинариях сообщались хотя бы самые общие сведения об этом деле. Для этого достаточно было бы посвятить несколько часов вне урока, причем к таким занятиям, как чисто практической работе, воспитанники семинарии отнесутся, без сомнения, с интересом. Помимо прямой пользы для церковной отчетности, эта работа внесла бы в среду духовенства некоторую сознательность по финансовым делам и всяким отчетам. В епархиальных органах часто, напр., печатаются денежные отчеты по содержанию духовных училищ, по операциям свечных заводов и т. п.; но… для многих священников эти отчеты – темна вода во облацех – И действительно, в них ничего не разберешь, не зная бухгалтерии.

Свящ. В. Пестряков

Для всех, сколько-нибудь серьезно задумывающихся над лучшим будущим России, несомненно, что Россия сильна прежде всего богатством веры, и что мыслить политическое величие ее, не считаясь с вопросом о положении Церкви и духовенства, нельзя. Казалось бы, что при таком положении вещей естественно выдвинуть вперед глубокое и всестороннее обсуждение положения нашего духовенства и указать в помощь ему и делу русского общественного благоустройства из возможных наилучшие условия быта. К сожалению, наша Церковь и духовенство с незапамятных времен не избалованы в светской литературе справедливою оценкою своего значения в исторических судьбах России. И теперь мы наблюдаем почти то же явление. Светская литература, на всевозможные лады поворачивающая в журнальных проектах колеса общественного механизма, почти замалчивает церковную жизнь. Лишь изредка там и сям – и больше по случайным поводам – она, впрочем, позволяет себе обронить два-три слова в сторону этой жизни, но неизменно всегда с традиционною усмешкой или пренебрежительным кивком. Еще чаще ограничивает свое внимание собиранием «скверных анекдотов» из жизни духовенства, сопровождая их выразительными многоточиями.

Но если скудно освещается положение нашего духовенства в очередной светской журнальной публицистике, нельзя того же сказать о светской беллетристике. Здесь как раз наоборот: в последнее время отмечается даже преизбыток внимания к быту духовенства. Редкий номер наиболее распространенных журналов обходится без одного-двух очерков, рассказов, повестей, сцен, изображающих духовенство в разных положениях и в самых разнообразных тонах и красках… Замечается некоторого рода даже спорт в этом отношении. Наперерыв друг перед другом и известные, и малоизвестные, и совсем неизвестные в литературе авторы состязаются в разрисовке болезней, нужд и просто ординарных злободневных мелочей из жизни духовенства; торопливо выпускаются даже целые сборники рассказов «из духовного быта». Было бы ошибкой думать, что этот экстренный интерес к духовной среде есть дело простого случая. Более чем несомненно, что это явление – симптоматическое. Ясно, что общественная мысль не удовлетворена устарелою системою замалчивания или эзоповски-загадочных гримас по адресу духовенства. Очевидно, в современных общественных настроениях сознана надобность так или иначе отозваться на вопрос: что́ же в конце концов представляет из себя наше духовенство? что́ оно вносит в текущую жизнь, и чего можно ожидать от него, как от реальной все-таки общественной силы?

Предлагаемые наброски имеют целью, между прочим, проследить, как отражаются в современной беллетристике в различных очерках быт и жизнь нашего духовенства.

На первую очередь мы ставим книжку Елпатьевского «Рассказы о прошлом». Книга эта в ряде очерков изображает условия быта нашего духовенства времен еще дореформенных и отчасти времени ближайшего после освобождения крестьян. Рассказы написаны с эпической простотой, согреты теплою нежностью к героям и представляют прекрасную характеристику того духовенства, потомки которого имели честь – или, может быть, несчастье – попасть под изобразительное перо в точном смысле современных беллетристов «духовного быта».

Очерки Елпатьевского подкупают именно теми своими сторонами, которые отсутствуют в произведениях последних. Они безусловно беспристрастны. Когда читаешь их (а читать их можно только не отрываясь, с захватывающим интересом до последней строки), чувствуешь и осязательно видишь во всех переливах правдивую картину живой жизни среды, из которой вышел сам автор, и которая оставила в нем так много трогательных и часто грустных воспоминаний. Рассказы написаны эпизодически, но в общем они представляют весьма ценный широкий художественный фон, на котором удивительно выпукло и ярко обрисована трудовая жизнь крестьянства с помещенным в центре ее простым, но здоровым укладом быта духовенства того времени, жившего кругом интересов и запросов, малым чем отличным от круга интересов простого крестьянства.

Изображаемые автором события группируются около семьи его отца – диакона Крутых Гор, при чем попутно затрагивают жизнь и батюшек, имеющих то или иное прикосновение к крутогорской эпопее.

Может быть, только для некоторых из современных епархий, где духовенство живет в материальном достатке, не вынужденное для своего обеспечения спускаться до черного земледельческого труда, обстановка жизни духовенства Крутых Гор покажется пережитком давно прошедших времен; для большей же полосы средней и северной России – она, – с легкими разве, но несущественными особенностями, – есть обстановка сегодняшней действительности. И нет никакой возможности останавливаться на картинах этой действительности без некоторого волнения. Когда пробегаешь страницы рассказов Елпатьевского, невольно проникаешься чувством искреннего удивления к той, дышащей непосредственною свежестью, трудовой энергии, которою крепко охватывает духовенство Крутых Гор свою кормилицу-землю, и которая заполняет собою почти все подробности его жизни. В то же время не можешь отделаться от давящего чувства какой-то обиды за неестественность общественного и материального положения духовенства, которая почти неизбежно (как это дается в правдивом изображении Елпатьевского) создала – и теперь на наших глазах создает – около жизни нашего духовенства так много всяких нестроений, дающих повод к огульному осуждению духовенства в малопригодности его для роли нравственного руководителя паствой. Чувствуется отчетливо, какая, в сущности, богатырски-цельная нравственная мощь таится под грубою с вида оболочкою, прикрывающею внутренний облик этих отцов диаконов, батюшек и даже дьячков, с их семействами; с другой стороны, с грустью убеждаешься, как незначительна подчас сфера применения этой мощи к духовной в собственном смысле деятельности…

I

Галерею живых снимков «с натуры» в очерках Елпатьевского по справедливости надо начать «дедушкой» – стариком, заштатным священником, отцом крутогорского диакона.

Нельзя не пожалеть, что эта фигура входит в общую серию рассказов, освещенная идиллическим светом уже предмогильного заката. Прошлая жизнь «дедушки», его деятельность на приходе нам не известны, – о них можно только догадываться. И, судя по тому, каков «дедушка» о. Лукьян теперь, когда он живет на хлебах у сына, – судя по тому, как относятся к нему крутогорские и соседние крестьяне, можно видеть, что это – характер глубоко симпатичный, пастырь воистину добрый, понимавший свои обязанности к пастве так верно и просто, как может понимать их неизломанная школьными ходулями и праздными претензиями – открытая, честная, немудрая, может быть, но «святая» душа верующего в свой долг простеца-христианина. Сын крепостного мужика, случайно попавший в духовную среду, «дедушка» внес в эту среду всю простоту крестьянских взглядов и чувство своего кровного родства с крестьянством не по плоти только, но и по духу. Может быть, в этом обстоятельстве надо искать объяснения того покоряющего влияния, которое имел о. Лукьян еще и теперь, находясь за штатом, на чужих для него прихожан. Как и наоборот (скажем кстати): может быть, одной из незначительных причин, почему современное наше пастырство очень часто лишено такого влияния на паству, служит то обстоятельство, что внешние условия воспитания в школе и домашняя обстановка многих духовных семей полагают между крестьянством и будущими их руководителями искусственно созданную стену взаимного непонимания и сердечной холодности…

Теперь, когда о. Лукьян живет «на покое», он в большой семье сына – духовный центр, теплая, почти библейски-привлекательная душа, к которой тянутся все: «Маленький, с реденькой седенькой бородкой клинушком, с живыми веселыми глазками, в белой холщевой рубашке, подпоясанной поясочком, к которому привязан ключик от укладки. На лысой голове старенькая порыжелая скуфейка, из-под которой выбиваются желтовато-седенькие завитки волос».

Он жил почти безвыходно на своем пчельнике, но никогда не был одинок. Прежде всего, к нему неудержимо льнули дети, отогреваясь в его ласковом обществе от холода домашних щелчков и своих собственных ссор. Дедушка всегда весел, приветлив, мил. Детишек ласкает, балует медом, где нужно – прикрывает своим заступничеством их маленькие грешки: мирит, журит и нестрого (для страху) наказывает виноватых. Но эта детски святая простота «дедушки» – не старческая чувствительность, – нет, от нее отсвечивает цельным сознательным чувством сильной любви и евангельского миролюбия. Это особенно заметно, когда мы наблюдаем «дедушку» в семейной обстановке или при сношениях его с крестьянами.

В доме крутогорского диакона верховодила строгая, подчас до жестокости, старой заправки, бабушка. Она вносила в дом дух древнезаветной порядливости и ею немилосердно давила всех, создавая в семье сына атмосферу довольно тяжелую. Дедушка был тем солнечным теплом в доме, которому так радуются в ненастные скучные дни осени. Перед ним (хоть и не без протеста) замолкал ворчливый зуд бабушки; от него легче становилось на душе невестки, его ласковая, бодрящая речь сгоняла с лица сына хмурость и заставляла молчаливые уста его светиться улыбкой… Где дедушка, там, по какому-то волшебству, все расцветало… И все это выходило необыкновенно естественно. Такова уж сила неподдельного чувства простоты…

Та же обаятельность дедушки чувствовалась и крестьянами. Они – конечно, тоже непосредственно – угадывали в дедушке пастыря по сердцу своему и влеклись к нему, поэтому, тоже неудержимо…

«Бывало забежишь, – сидит у него на пороге старик, такой же старый, как дедушка, о делах своих семейных советуются… И молодые захаживали к нему с своими молодыми делами». Шли все, у кого в семье неполадки, кто «одержим» был. Целыми толпами шли к нему больные женщины, надорванные душою и дошедшие от тягостей жизни до истерии, – шли с верою, что о. Лукьяну «дано» отговорить их; и уходили утешенные. Шли мужики, шли парни больные. Маленький, незаметный старичок-священник творил великие дела, оправдывая блестяще на своей немудреной с виду жизни правду слов: «лишь то, что от сердца исходит, способно сердца покорять». И шла слава о дедушке далеко вокруг. Вот почему «никогда, кажется, не видели Крутые Горы такого множества народа, как на похоронах дедушки. Съехались священники и родня; собравшийся со всей округи народ не мог поместиться в церкви, наполнил ограду и густой толпой стоял перед папертью. Когда показался гроб из церкви, много народу пало на колени; бабы плакали. А потом прошел по селу слух, – бабушка Спиридониха сама видела, – когда дедушку в могилу опускали, взвился белый голубь над кладбищем и пропал… И на дедушкину могилу стали возить одержимых и служить панихиды…»

Не правда ли, даже какою-то сказочностью веет от этого образа?.. А ведь это – образ, выхваченный из жизни. И невольно просится тут на язык вопрос: как вырабатываются такие характеры? на чем они создаются? и способна ли современная жизнь дать из себя такие типы? – Конечно, способна; конечно, и дает в действительности. Жалко только, что дает не щедрою рукою и потому, между прочим, что, при современных осложнившихся условиях жизни, приток к пастырскому делу свежих сил непосредственно из народа – более чем слаб…

Свящ. Евг. Капралов

(Окончание следует).

– Вы спрашиваете, каково мне было служить в мордовском приходе? – Не скажу, что легко. Особенно сначала. И всякое дело не легко начинать, а мое дело было особенное. Нужно сказать вам, что и попал-то я «в мордву» чуть не случайно. Кончил, это, курс в семинарии, и, как, знаете, почти всегда бывает, остановился на распутье жизни в некотором смущении: что́ делать? по какой тропинке идти? в священники? – Всей бы душой, да, казалось, рано еще. Всего 22 года мне было. Пожить еще, думаю себе, надо, людей узнать, опытом запастись… Да… Был у меня голос кое-какой, и на первых порах посчастливилось мне поступить в епархиальный город псаломщиком. Стал служить… Читаю, пою, проповедую, в школе занимаюсь, хор завожу. Служу год, служу другой. Заметил меня преосвященный. Призывает раз к себе и говорит: «Хороший ты у меня псаломщик, деятельный; такого, говорит, псаломщика я поскорее бы желал видеть «священником»». Я кланяюсь, благодарю. – «Вот тут у нас, – говорит владыка, – есть один мордовский приход. Народ грубый и темный. Работы – конца нет. Служил там старый священник, да немного сделал. Не по плечу было. Для трудного дела силы нужны молодые, крепкие… Не пойдешь ли ты к мордвам?» – «Очень бы рад, – говорю, – владыко, да не решаюсь: жизни мордовской не знаю». – «И все мы не знаем, – говорит владыка, – а знать мордву необходимо. Вот вы, молодые, и изучайте ее. Нам же старикам уже поздно». – Так и получил я мордовский приход.

Первое мое впечатление от прихожан было не веселое. Одеты грязно, некрасиво; смотрят как-то косо, недружелюбно; по-русски говорят непонятно; на вопросы отвечают грубо, иногда циничными шутками, а то и совсем не отвечают. Сейчас же по приезде спрашивают, – т. е. не спрашивают, а прямо требуют, – у меня 3 ведра водки. Это де по случаю новоселья. Водки я им не дал, но они напились и без меня, а потом долго и за глаза, и в глаза называли меня попом «тяжелым», скупым и жадным.

Приехал я на приход как раз к Великому посту. С первой же недели начал служить. – «Напрасно беспокоитесь, батюшка, – говорит мне старый псаломщик: – сколько ни служите, все равно народу не будет». – «Как так? – удивляюсь я: – на первой же неделе всегда много бывает говельщиков!» – «То у русских, – говорит псаломщик, – а у нас иначе. У нас говельщики будут на пятой да на шестой неделе… Вот когда…» – «Все прихожане говеют на двух неделях! – недоумеваю я: – да ведь их полторы тысячи душ! Когда же я успею исповедать-то их?» – «Подождите, – усмехается псаломщик: – из полуторы-то тысячи может быть, триста человек придется вам исповедовать». Я не верю. – «Триста человек! А как же, – спрашиваю, – остальные-то?» – «Да так, – говорит псаломщик: – одни года через два, через три привыкли говеть, а другие так и через все десять лет. А то, – говорит, – не мало и таких, что не только совсем не говеют, а и в церковь дороги не знают». – «Раскольники?» – «Какие раскольники! – смеется псаломщик: – просто – мордва».

Шло время, и я убеждался, что псаломщик был прав. Первые недели поста пришлось служить чуть не в пустой церкви. При всяком случае усовещивал прихожан, но ничего сначала не выходило: мордва, очевидно, не понимала меня, а я не мог приноровиться к ним. К тому же, и мордовского языка не знал. Приходит раз ко мне с требою старый мордвин Трифоныч. Обросший, угрюмый; говорит лаконически-резко. – «Почему это, – спрашиваю, – ты, Трифоныч, в церковь никогда не заглянешь, не помолишься? Вот, и не говел еще ты, кажется?» – «Зачем каветь? – оборвал меня Трифоныч. – «Как зачем? – говорю я: – разве ты ни в чем не виновен пред Богом? Грешишь, ведь, небось?» – «Нет, – отрезал Трифоныч: – а содан мон» (ничего я не знаю). – «Так-таки ни в чем, – говорю, – не грешен?.. Ну, конечно, ты не убивал, не воровал, но, может быть, обижал кого, пил не в меру, ругался?» – «Ты ругаешься, – рассердился Трифоныч: – злой ты, жадный. Не хочешь крестить? Ярмак (деньги) еще хочешь…» Да. Ну и что ж тут будете делать? Так на первом году и переговело у меня прихожан всего человек 300–400. Да и вообще нужно сказать – не любила мордва церкви. В первые дни Страстной недели, конечно, служу, но в храме почти никого. В четверг на стояние собралось человек 20–30. В субботу на утрене опять никого. Тяжело мне было. Величественная, трогательная служба, а народа нет, певчих нет, дьячок старый: поет ли, читает ли, – еле слышно. Церковь ветхая, неуютная. Все запущено. Иконы тусклые. Позолота на иконостасе облезла, штукатурка местами обвалилась. Больно, говорю, было у меня на сердце, но приходилось терпеть. Работать и работать, думаю, нужно. Без Бога ничего нельзя, а с Богом все возможно.

А сколько хлопот и волнений доставили мне разные требы – крестины, свадьбы и т. под.! Приносят, напр., крестить ребенка. Придешь в церковь, возьмешь ребенка, смотришь – грязный весь. Кума – девочка лет 9–10; кум – пьяный. Спросишь кума: «знаешь ли верую?» – Молчит. Велишь перекреститься, – не умеет. Иногда и имени своего назвать не может. О куме и говорить нечего. По-русски – ни звука. Дашь имя ребенку, спросишь кумовьев: как же, мол, будете звать крестника? – Молчат. Иногда раз пять повторишь имя, – и все не запоминают, и потом зовут ребенка как-нибудь по-своему… А свадьба? Сколько тут выходило всяких недоразумений! Невест мордовские женихи засватывают обыкновенно рано, года за 3–4 до достижения совершеннолетия. Засватает жених невесту, но мне не говорит. Хорошо, если узнаешь стороной, что такой-то парень просватал такую-то девушку: наведешь справки по метрикам – нет ли каких препятствий; потом сделаешь в церкви оглашения и все такое. А то родные жениха и невесты приводят их прямо к церкви, дают нам с псаломщиком деньги, курицу, штоф водки, бочонок браги – и коротко требуют венчать. Я протестую. – «Сведения, – говорю, – нужно собрать, обыск написать, оглашение сделать. Да кроме того, – говорю, – жених и невеста поговеть должны». – «Куда тут! «Венчай» – да и только. Убеждаешь и так и этак, – ничего не хотят понимать. Упрямые – преупрямые. До бунтов дело доходило. Привели раз так к церкви молодых и просят меня венчать. Ни о женихе, ни о невесте я не знал ничего положительно. Кое-как уговорил родных подождать со свадьбой дня три, а сам тем временем стал справки наводить. И что же оказывается? – Оказывается, что невеста почему-то совсем в метриках не записана. Что делать? Говорят, что невеста была взята в их село приемышем из другого села, когда ей было всего года три; в чужом селе она, должно быть, была и записана. Нужно было справиться. А для этого требовалось еще дня два (родное село невесты было верстах в сорока от нашего). Но ждать больше отказываются. Опять привели ко мне жениха и невесту. Говорят, что и брага готова, и все припасы на столе – «венчай». Я отказываюсь. Ссылаюсь на законы, говорю, что при мордовских порядках можно обвенчать и брата на сестре – и все такое. Как будто угомонились и отвели жениха и невесту назад. Но прошло часа два, и к моему дому опять подъезжает свадебный поезд. В кухню вваливается человек тридцать поезжан (с ними и жених с невестой, оба в свадебных нарядах). Поезжане все пьяные. Подняли шум. Одни ругаются, другие выкрикивают какие-то дикие песни. Вышел я к ним. – «Успокойтесь, – говорю, – братцы. Сейчас я сам поеду в село, где родилась невеста, привезу все бумаги, а завтра повенчаю». – «Не хотим, – кричат: – венчай сейчас, а то…» Бросаются на меня чуть не с кулаками. Я вышел из кухни, заперся в другой комнате, но что делать дальше, не знаю. А жена и детишки перепугались, плачут. Кое-как выручил из беды работник: Русский был. Дмитрием звали. Помер уж давно, а я и теперь услугу его помню. Пока поезжане меня осаждали, он верхом на лошади съездил в соседнее село и оповестил управляющего помещичьим имением о бунте. Управляющий этот сам был мордвин и умел с мордвами дела вести. Однако и ему пришлось часа два уговаривать бунтарей. И на него толпа яростно бросалась, да он ее револьвером попугивал.

А чего стоила мне борьба с суевериями да с разными нелепыми обычаями мордвы! Больше всего таких обычаев замечалось опять-таки на свадьбе. Так, у жениха накануне свадьбы стряпали обыкновенно пирог-«курник». Пирог делался большею частью недопеченный, потому что и готовился-то он, собственно, не для еды, а как символ домовитости и тароватости жениха. Вынув из печки, клали пирог на ночевки, а вместе с ним – кусок мяса, рыбу, ложку, нож, икону и… штоф водки. Вообще, тут были все принадлежности домашнего крестьянского обихода. Пирог украшался иногда фигурно-вырезанной бумагой и разноцветными нитками. Момент, когда свадебный пирог вынимался из печки, совпадал с разгаром брачного веселья. Главной героиней при этом являлась так называемая «кудава». Для этой роли выбиралась обыкновенно смелая, разбитная, развязная на язык баба. Она должна была проявлять самую быструю находчивость в выдумке шуток и олицетворять собою нравственную разнузданность. Во время исполнения своей роли, «кудава» носила еще название «айгар» по-русски – жеребец и изображала собою это животное. Для большего сходства с «айгаром» она надевала на себя конскую сбрую, на шею подвязывала колокол и погремушки, лягалась, ржала и вообще производила всякие неистовства. «Кудава» паясничала, а присутствующие одобряли ее дружным хохотом… Сама невеста являлась в церковь чуть не с целыми пудами домашних лепешек за пазухой (это подарок матери при проводах дочери в чужой дом) и в высочайшей шапке формы усеченного конуса, с выгнутым вперед бараньим рогом. Все это было в высшей степени неприлично, неуместно, и потому все это приходилось изгонять.

Тяжело мне было замечать у своих прихожан и такие уже чисто языческие обычаи, как, например, окуривание животных в Юрьев день или опахивание села. Помню, мне даже жутко сделалось, когда я в первый раз увидел омерзительную процедуру опахивания села. В селе была эпидемия: умирали от поноса дети. Я и лекарств кое-каких доставал, и врача выписывал, – но всего этого мордвам казалось мало… Как-то раз утром не спалось мне. Встал, это, я, умылся, сел у окна за какую-то книгу. А летнее утро было хорошее, свежее. Я отворил окно. Слышу – издали с поля (видите, дом-то мой на самом краю села) доносятся какие-то странные голоса… Шум, подавленное пение… И все ближе и ближе… Что такое? Выхожу на крыльцо, смотрю – вдоль моего огорода медленно движется толпа поселян. Тут и старики, и старухи, и взрослые, и даже дети. Все печальные, и идут, опустивши головы. Тихо напевают. Посредине толпы полуобнаженная старуха с распущенными волосами тащит соху. Так-то жалко, жалко стало мне всю эту несчастную толпу! Пошел к ней навстречу. – «По-христиански ли, – говорю, – делаете, детушки! Случилась беда, так бороться с ней нужно да Богу молиться». Законфузились ли бедные, или испугались, только бросили соху и пустились бежать кто куда…

Теперь, слава Богу, в моем приходе языческие обычаи вывелись, хотя в некоторых других местах они еще существуют. Вот, я знаю, в одном селе и теперь еще на Юрьев день прогоняют скот чрез огонь. Но вообще, невежественный еще народ – мордва. И в моем вот приходе с очень большим трудом прививаются мордвам такие нравственные привычки, как верность честному слову, прощение обиды, согласование жизни с верой и т. под.

Вступаете вы с мордвином в какое-нибудь дело. Он общается и клянется, что сделает дело добросовестно, честно, согласно вашему уговору; а наступит время – как раз обманет. Вообще, мордвин не прочь воспользоваться всяким случаем, чтобы кого-нибудь обидеть в свою пользу. Но сам обиды не стерпит и непременно отомстит за нее. О, мордвин мстителен! Случается, напр., что кто-нибудь из крестьян одного села обидит крестьянина другого, соседнего села. Обиженный с своими родственниками и друзьями непременно идет против обидчика с кулаками. Обидчик в свою очередь образует партию. И вот, где-нибудь в поле, между двумя селами, обе враждующие стороны сходятся, и происходит настоящий бой... Иногда таким образом выступают друг против друга целые села. При этом бывают, конечно, и жертвы, но мордву это мало смущает.

Нет у мордвы ясного понятия о том, что значит верить и жить по вере. Нередко мордва все свои религиозные обязанности сводит к тому, чтобы сходить в церковь, поставить свечу, отслужить молебен – и только. И не раз приходилось – и теперь приходится – мне наблюдать: стоит в церкви мордвин, ставит свечи, кладет земные поклоны, вздыхает. Заинтересуешься богомолом, присмотришься – что, мол, за человек? И сплошь да рядом оказывается, что это – заведомый вор, ростовщик или отъявленный обманщик. Обрядоверие, конечно, замечается и у русских, но у мордвов оно глубже и откровеннее. Но главный недуг мордвы – это пьянство. Пьет мордва без меры и без времени. Крестины, похороны, свадьба, какое-либо хотя бы самое незначительное общественное или семейное дело – все это сопровождается необузданным пьянством и всякими безобразиями. Легко сказать – плохая мордовская свадьба обходится не меньше 7–8 ведер водки и 80 ведер домашней браги. На моих глазах было немало случаев отравления алкоголем. Русский мужик «не дурак выпить», но мордвин в этом отношении куда «умнее» русского. Теперь-то все-таки, конечно, не то, что лет 15–20 назад. Теперь свет проникает и в мордовское царство. Много значат при этом школы. Жаль только, что медленно распространяются у нас школы для девочек. А для мордовских девочек школы особенно нужны. Там они прежде всего выучились бы говорить по-русски, и уже это одно имело бы для них огромное значение. Как-никак, а мордвин то по торговым, то по хозяйственным делам все-таки вращается среди русских людей и мало-помалу узнает русский язык, русеет. По крайней мере, на него можно уже влиять. Мордовка же знает себе только свою печь и остается типичной мордовкой. Вместе с языком у нее все мордовское – и костюм, и понятия, и взгляды, и верования. Где ей знать христианскую веру, понимать богослужение или проповедь, если она почти ничего не понимает и из самой простой русской речи? Впрочем, проповедь-то нашу и мордвину еще трудно понять. Хотя он и знает русский язык, но только, конечно, с грехом пополам. В его употреблении слова лишь самые, так сказать, обыденные, названия конкретных вещей или житейских отношений. Поэтому, и проповедь нужна ему простая, безыскусственная. А такой проповеди у нас пока нет. Много пишут и печатают у нас разных проповедей, но трудно найти между ними что-нибудь вполне подходящее для мордвина. Сам я давно уже изучил мордовский язык (и это, по-моему, настоятельно необходимо для каждого мордовского пастыря) и на первых порах учил мордвов вере домашним образом, по-мордовски. И успех был. Интересовались, прислушивались – и понимали. Теперь у меня церковь каждую праздничную службу наполняется богомольцами. У прихожан вошли в обычай пожертвования на храм, заботятся о его благолепии. Разные суеверия постепенно пали; пороки существуют, но заметно слабеют. Очень распространен в моем приходе русский язык. Говорят по-русски и мордовки. Уже лет десять, как устроил я для девочек особую школу. Для мальчиков же у меня школа существует еще со второго года моей службы. К учению мордвы прилежны и способны. Не забывают школы и по окончании курса учения в ней. И книги из библиотечки берут, и разные школьные чтения посещают. Очень любят пение. Уже лет 12 как организовался у меня хор. Служба теперь – уже не то, что при моем поступлении на приход. Благолепная, людная. Да, теперь не то… Слава Богу…

…Утомился рассказывать? Что вы! Дело мое старое, одинокое. Всегда рад поговорить с свежим человеком, про старину вспомнить. Вы простите, что надоел вам…

Симбиров

По поводу последних событий в нашем отечестве на этот вопрос дано уже несколько ответов. Я с своей стороны предлагаю следующий ответ: необходимо немедленно и обязательно во всех приходах открыть церковно-приходские попечительства.

Причины, которые привели меня к этой мысли, следующие: 1) Число несчастных в нашем отечестве раненых, вдов, сирот настоящая слишком тяжелая война на Дальнем Востоке увеличила настолько, что не найдется селения, не только прихода, где бы не требовалось оказать немедленную помощь несчастным. 2) Для всех детей необходимо образование, но не все имеют возможность без посторонней помощи обучаться в начальных школах, а тем более в высших, сравнительно с начальной школой, учебных заведениях, куда желательно бы представлять и бедных детей, одаренных выдающимися способностями. 3) Благотворительность при православных церквах может служить прекрасным выражением заповеди о любви, данной верующим Самим Спасителем. Во исполнение этой заповеди, благотворительность, как общественное явление, существовала во все времена, начиная со времен апостольских, и при некоторых отцах Церкви принимала очень значительные размеры. И теперь попечительства – единственное средство к оживлению общественной деятельности прихожан и духовенства, ко взаимному сближению двух сословий в общих интересах жизни, к благотворному влиянию на духовную и материальную стороны народной жизни. 4) Из событий в истории можно видеть, что благотворительные учреждения при церквах могут сослужить прекрасную службу государству. В Смутное время, в начале семнадцатого века, безвестные богомольцы своими, часто копеечными, пожертвованиями в Троице-Сергиев монастырь помогли спасти Россию и заслужили добрую память наравне с теми, кто сумел благоразумно распорядиться их пожертвованиями. 5) Общество сравнивают с членами тела. Болезнь одного члена отзывается на всем теле. Если страдает орган – член общества, болезнь отзывается на всем обществе. Страждущих членов общества много всегда, особенно же их много в настоящее время – время смуты и войны. В числе врачей не на последнем месте должны стоять пастыри Церкви. Призванные к благотворительности заповедью Бога, побуждаемые к ней и гражданским законом, если попечительства будут обязательны во всех приходах, они с любовью, терпением, сознанием своего долга пред Богом и отечеством поспешат на предлежащий им подвиг – всеми силами и средствами содействовать улучшению народного быта и не словами только, но самим делом участвовать в решении общей задачи – удовлетворить назревшим нуждам государства, как выражено Высочайшим манифестом 26 февраля 1903 года⁶⁹.

Д. Всесвятский

До настоящего времени в Константинопольском патриархате была одна вполне организованная богословская школа, на о. Халки (в настоящее время с 8-летним курсом), приготовляющая клириков высших и низших степеней, и несколько других, с курсом более или менее ограниченным, назначенных для приготовления низших клириков своей епархии, напр. Кесарийская (в Каппадокии), Афонская (в Карее), Критская (при монаст. св. Иоанна Богослова, в Лампи, Сфакийской епархии), на острове близ гавани Иоаннинской. Но этих школ для всего патриархата очень мало, вследствие чего и в других епархиях греческие архиереи, по своей инициативе, стали заводить духовные школы для приготовления кандидатов священства. Так, Смирнский митрополит Василий, известный многочисленными богословскими трудами, давно уже хлопочет об устройстве в своей епархии духовной школы (ἱερατικὴ σχολή). Дело это затянулось вследствие недостатка материальных средств. Чтобы изыскать нужные средства, митрополитом было основано в Смирне религиозно-просветительное общество «Вера, Надежда и Любовь», которое, между прочим, имеет своею целью сбор денег для новой школы. Преосв. Василий пожертвовал от себя на городские школы доход от своих сочинений в количестве около 100 турецких лир. Кроме того, в недавнее время известный писатель Попадимопул, из Смирны, издал большую книгу (до 1600 стр.) под заглавием: «Христианская нравственность» и весь доход от нее пожертвовал на основание здесь богословского училища. Книга удостоилась одобрения строгого и компетентного богословского критика митроп. Василия. Можно надеяться, что пламенное желание митрополита в скором времени увенчается успехом.

Скоро ли придет, наконец, то благодатное время, когда православное русское духовенство будет обеспечено полным казенным жалованьем? Неужели же еще долгие-долгие годы духовное сословие вынуждено будет по-прежнему «попрошайничать» у прихожан, питаясь «доброхотными» даяниями за требоисправления и столь унизительными для всякого интеллигентного человека хлебными сборами?.. Не мало говорится об этом на страницах духовной и светской периодической печати, и большинство голосов раздается за скорейшее исполнение проекта обеспечения духовенства жалованьем. Но, к сожалению, есть лица, даже из среды духовенства, которые высказываются за старый порядок, вещей… Они находят, что обеспечение духовенства полным казенным жалованьем принесет не пользу, а вред делу. Жалованье поведет, говорят, к тому, что священники, из благоговейных служителей алтаря и самых близких к народу лиц, обратятся в формалистов-чиновников, так как почувствуют свою полную независимость от прихожан. Как это ни странно, но раз такие взгляды высказываются даже печатно, волей-неволей приходится и с ними считаться…

Неужели лица эти думают, что те священники, которые теперь служат благоговейно и истово, с обеспечением казенным жалованьем, будут служить поспешно и кое-как?! Нет, этого не будет. Духовенство служит пред людьми, но не людям, а единому истинному Богу, у престола Которого и теперь стоят и после стоят будут с одинаковым страхом и трепетом.

Пастыри Церкви отлично видят, что на них отовсюду обращены взоры окружающих. Они знают, что их долг – подавать пастве пример «словом, житием, верою, любовью, чистотою». Поэтому, они всегда стараются и будут стараться, по силе возможности, поддерживать высоту своего сана. Как можно думать, что с обеспечением казенным жалованьем духовенство опустится?! И это тогда, когда, в силу резко изменившихся материальных (а с ними и иных) условий жизни, в ряды духовенства широкой волной нахлынут образованные, духовно-развитые силы?! Не надо забывать и того, что тогда епархиальные архиереи станут более разборчиво относиться к кандидатам на священно-церковнослужительские места, так как в просителях недостатка не будет… Ведь уже и теперь к духовенству предъявляется масса начальственных требований всякого рода, а после их будет еще больше… Требования эти касаются непосредственно пастырской бдительности за словесным стадом и способов охранения его от опасных волков – различных лжеучителей, сектантов и даже политических пропагандистов… Погружаться в дремоту и спячку духовенству не придется, особенно после Указа 17 апреля. Даже лица, не дорожащие мнением прихода, будут беречь свою репутацию хотя бы потому, чтобы не быть обойденными со стороны начальства доступными им наградами и поощрениями и не отстать через то на служебном поприще от своих школьных товарищей, или – что несравненно хуже – не подпасть под кару, вроде, например, монастырского послушания, налагаемого епархиальным судом за крупные упущения по службе. – Таким образом, опасения, что духовенство не сумеет остаться на высоте своего положения, совершенно не могут иметь места в рассуждениях об обеспечении духовенства казенным жалованьем.

Иные думают, что духовенство, при материальной независимости от прихожан, сделается гордым и заносчивым. – Но и такое опасение не основательно. Единичные случаи подобных примеров и теперь есть, и тогда могут быть. Так ведь единичные случаи нигде за норму не принимаются. Речь идет обо всем духовном сословии. Правда, при обеспечении духовенства полным казенным жалованьем не будет у него унижения и излишнего опасения оскорбить какого-либо деревенского самодура-кулака или пьяного навязчивого крестьянина; но зато будут ровные, спокойные, полные достоинства и в то же время истинно пастырские, отеческие отношения. Разумеется, тогда не будут уже во время престольных праздников вваливаться с криком и шумом в дома священно-церковнослужителей пьяные крестьяне, часто с пьяными же бабами, «за праздничным». Не станут они нахально требовать себе водочного угощения под угрозою, что неугощающих их водкою они «наделять» хлебом не будут. Этот грубый обычай во множестве приходов прочно еще и теперь держится. Те члены причтов, которые угощают в храмовые праздники всех пьяных посетителей водкой, пользуются их благорасположением; а лица, не унижающиеся до общения с пьяными гостями, часто не стоящими на ногах, падающими на что попало, не стесняющимися пересыпать речь свою крепкими словами, становятся предметом всевозможных нареканий, и прихожане очень скупо «наделяют» их. В дома низших членов причта – диакона и псаломщика пьяные врываются бесцеремонно. Если фортка вечером затворена, они то́ркаются в ворота и стучатся в окна, хотя бы даже уже и огни в доме были потушены, и хозяева спать легли «Отвори! – кричат эти незваные гости хозяину: – подай по стаканчику!.. А?! Не хочешь угостить?.. Ну, ладно! когда так, так к нам и за сбором не езди!..» Дикий хохот и площадная брань сопровождают голоса пьяных. Особенно тяжело бывает в такой избалованный приход поступить новому пастырю, трезвому, к панибратству с пьяной ватагой не привычному, с таким порядком вещей не согласному. Напрасно будет он стараться заслужить любовь прихожан одним образцовым исполнением своих пастырских обязанностей. Его станут сильно недолюбливать. Почему? – Да потому, что когда в престольные праздники подгулявший народ начнет заходить к нему в дом за угощением, то убедится, что прежнего бражничанья ждать нечего. По адресу нового батюшки, – конечно, не в его доме, а на стороне – заочно, – будет слышаться самая грубая брань. Каково переносить все это пастырю?! Терпеть – слишком тяжело; бежать – некуда; убеждать, доказывать «в стену горох кидать». Мы знаем такие приходы, куда некоторые священники ни за что прошения о переводе не подадут, хотя и находят их во всех остальных отношениях вполне для себя подходящими.

Вести себя с прихожанами обеспеченное духовенство будет так же просто и доступно, как и сейчас, если еще не лучше. Ведь всеми давно сознано и признано, что частая перемена мест священно-церковнослужителями вредно отзывается на религиозно-нравственной жизни прихода. С обеспечением же одинаковым содержанием всех вообще причтов само собою сократится до minimum’а так обыкновенное пока постоянное перекочевывание членов причтов, вызываемое большею частью поисками более обеспечивающих в материальном отношении приходов. Тогда каждому священно-церковнослужителю волей-неволей придется стараться сжиться со своим приходом, сродниться с ним душою, к обоюдному благу и удовлетворению. А это-то и есть самое главное и важное. Проникшись такою решительностью, каждый член причта будет стараться как можно более благоустроить приход во всех отношениях; будет зорко следить за направлением религиозно-нравственной жизни прихожан; станет энергично, и вместе с тем тактично, противодействовать распространению в приходе вредных лжеучений и грубых пороков. С особенной любовью будет относиться и к благоукрашению храма, и к устройству школы; примется и за разведение хорошего садика в усадьбе занимаемого им церковного дома и т. п.

Епархиальные начальства иногда стараются препятствовать частому передвижению священно-церковнослужителей разными принудительными мерами, но достигают сравнительно не многого; да и сами начальствующие ясно видят, что просьбы большинства вполне уважительны. За что же, в самом деле, держать одних и тех же лиц на крайне бедных местах, когда видят, что другим посчастливилось сразу устроиться на местах, втрое и вчетверо богатейших? Нормально ли это?» – Конечно, нет. А будь во всех приходах одинаковое казенное жалованье, как хорошо все чувствовали бы себя!

Откуда же взять средства на жалованье духовенству, и каков должен быть размер жалованья, об этом много уже напечатано дельных статей.

Остается только пожелать, чтобы какой-нибудь из предлагаемых проектов был принят Правительством, и духовенство получило то, чего оно уже так давно ждет.

Свящ. М. Троицкий

II

«Страх правил людьми, крестьянин боялся барина, дьячок батюшки, батюшка благочинного, благочинный архиерея и консистории». Таковы невеселые условия, среди которых протекала жизнь в крутогорском приходе. Если сюда прибавить еще один страх – страх куска хлеба и завтрашнего дня, то на сером, скучном и тяжелом фоне этих условий едва ли можно было выпуклее и ярче начертать образ о. диакона, как это сделал г. Елпатьевский. Это – не фотография только, – это целый тип, которому не суждено, вероятно, долго умереть и отойти в область преданий потому, что еще слишком глубокими корнями сидят и в современной приходской жизни условия, этот тип создавшие. Две-три несущественные поправки в названиях, две-три, может быть, новых черточек – и, в сущности, перед нами современный о. диакон весьма значительной части великорусских приходов.

«Я помню его с косой в руке, с тяжелым цепом, который он сделал нарочно для себя; помню его в церкви, помню сидящим за столом в ожидании обеда, с задумчивыми глазами, углубленным в свои мысли, и всегда на лице его лежало одно и то же выражение – забота…» Он боялся священника, чтобы не наговорил чего благочинному; боялся благочинного, чтобы не аттестовал как-нибудь нехорошо архиерею; боялся училищного начальства, чтобы оно не сделало зла моему брату или мне; и в особенности боялся этого страшного места, которое называется консисторией, где безапелляционно решалась судьба духовных семей, и от которой в будущем зависели его сыновья и дочери».

И разве этот страх был беспричинным? – Думаем, что по всему широкому лицу Русской земли и до днесь никто не найдет ни одного не только о. диакона, а, пожалуй, и батюшки, который, положа руку на сердце, мог бы сказать, что этот страх не ощущался в его груди, – не страх виноватого, а страх беды, опускающейся часто тучей, часто ураганом, еще чаще – постоянным мелким, холодным, едким дождем начальнического каприза или прихоти, без основательного нередко повода со стороны того, кого постигает беда. Кто, напр., из приходского сельского духовенства в той или иной, меньшей или большей мере не испытал гнетущей унизительности консисторского «наездничества», одну из безобразных картин которого так правдиво изображает г. Елпатьевский?.. В Крутых Горах – храмовый праздник. Собралось со всей округи духовенство с семьями. Идет скромное, здоровое веселье: деловые разговоры стариков, шутки, пение, игры молодежи. Забыты мелкие горести, оставлены на время нерадостные думы о тягостях приходской жизни… Настроение у всех приподнятое, радостное. «И вдруг – в самый разгар праздника, рассказывает автор, – когда накрывали обеденные столы, мимо нашего дома с громом бубенчиков и колокольчиков проехал по направлению к священнику тарантас, запряженный парой лошадей».

– Ремизовского батюшки лошади, – с удивлением смотрел в окно отец, и вдруг побледнел и испуганным шепотом выговорил:

– Егор Семеныч!..

«Горницу как выдуло. Один по одному гости разбрелись в сад, со столов все убрали, на закусочном столе появилась водка, ром, коробочка сардинок, в сенях раздували самовар. Отец суетился, прибирая комнату, надел рясу, долго копался в своей коморке, и я видел, как вынимал деньги из своего шкапчика.

Я был послан к батюшкиному двору сторожем предупредить, когда пойдет к нам страшный гость.

Это был знаменитый в губернии консисторский чиновник. Он занимал ничтожное место, последняя гнида в консистории, как выражался дядя Николай Михайлович; но его сестра была замужем за консисторским секретарем, и в губернии все знали, что проникнуть к секретарю можно только через Егора Семеновича.

Всякое лето он разъезжал по губернии из прихода в приход, без просыпа пьяный, везде угощался и у всех требовал денег.

Теперь пришел черед нашему уезду.

А в доме матушки происходила унизительная и омерзительная сцена.

На батюшкином диване, скинувши сапоги, в грязных портянках, в изорванном и вымазанном пиджаке, грязный и пьяный, лежал приезжий. Он тряс кулаком и прерывающимся от иканья, сиплым перепитым голосом говорил:

– Вот вы все где у меня! – он сильнее вытянул кулак и засмеялся. – Хочу-с кашей ем, хочу – масло пахтаю.

Непечатная ругань сопровождала жест.

А у изголовья его сидел о. Демид и, улыбаясь своим гнилым ртом, льстиво поддакивал и все повторял:

– Уж вы, Егор Семеныч, мимо не проезжайте, обидите… Угощу, будьте покойны, найдется для дорогого гостя.

Перед диваном стоял батюшка и тоже старался улыбаться своим испуганным, как у отца, лицом; а матушка, всегда такая тонная и важная своим профессором-сыном, стояла с подносом с чаем и ромом и кланялась, и упрашивала гостя отведать чайку.

– Не таранти, таранта! – оборвал приезжий о. Демида: – и без тебя знаю… Эка удивил, – угощу – угощу… Знаю я про твое угощение-то… Посмотрел бы я, как ты меня не угостишь! Вы чего молчите? – кричит он на притихших гостей.

И долго тянется безобразная сцена. Подлое, слюнявое кувшинное рыло все бахвалится и сыплет непечатной руганью, и грязный, пьяный мерзавец все куражится над испуганными, загнанными рабами, не смеющими уйти из комнаты.

Я видел, как совал ему деньги батюшка, а гость трясущимися руками бесцеремонно пересчитывал их и бросал ему в лицо, – и батюшка извинялся и прибавлял еще; я видел, как батюшка и о. Демид услужливо подсаживали в тарантас еле державшегося на ногах негодяя, и все кланялись, и благодарили за посещение…»

Извиняемся за эту большую выдержку. Но она слишком выразительна, жизненно-правдива и главное – ценна, как печальный показатель полной почти правовой беззащитности, питающей собою нередкие и поднесь в духовенстве примеры угодливости, искательства и лицемерного подобострастия с одной стороны и поразительной запуганности – с другой…

«Беда (продолжаем) – постоянный кошмар в нерадостной жизни крутогорского о. диакона. Ее призрак положил на лицо о. диакона печать постоянной замкнутости и боязливой озабоченности. Ее призрак заставляет его инстинктивно трепетать пред помещицей только потому, что она знакома с владыкой и может при случае сказать: крутогорский, мол, диакон неблаголепно служит, и тогда… пропал». Этот же страх возможной беды заставляет несказанно волноваться о. диакона в ожидании приезда архиерея, дрожать его голос в церкви, выводить семью: жену, бабушку, детей в дождливый день и держать их распростертыми ничком на земле в грязи на пути следования архиерея из церкви в дом священника… От страха к страху – вот однообразная и жуткая линия всех дней жизни о. диакона до могильного покоя… От страха пред начальством к страху пред возможной катастрофой материального благосостояния. Громадная семья, много ртов, требующих хлеба, и всегда близкая перспектива – пустить чуть не по миру детей…Приход маленький, доходы скудные; «три рубля за свадьбу (это на причт), 10 к. за годичное поминовение усопших, три коп. молебен, столько же за панихиду, аналогичная плата за другие требы – вот и все денежные доходы… Остальное – рожью и овсом, караваями хлеба, яйцами!!. Крестьянский, черный, малоблагодарный труд на причтовом участке… А тут куча детей: старший сын в семинарии на вольной квартире, за которую нужно было платить, в двери стучалась мода – «и кринолины, и барежевые платья, и полусапожки, и бархатки, и сетки на голову. Как ни скромно все это делалось, однако на все это нужны были деньги, и все это нужно было делать, чтобы не отстать от других, не осрамить старшую сестру, которая вот-вот в невесты выйдет. Росла и забота. Нужно было думать о приданом, без которого в духовенстве не брали невест; поговаривали об отправке меня (автора) в духовное училище, а там шли Варька, Даша, Митя, и родились еще новые дети…»

II вечно словно смутное предчувствие какого-то большого несчастья висело над о. диаконом…

«О, не за себя боялся отец! только за нас, – говорит автор, – за нас малых, чтобы не остались после него сироты. Заболей он (а это было так легко), сгори дом, никогда не страховавшийся, случись падеж скота, – и все рухнет…»

Невыразимое, до боли жгучее сострадание щемит сердце, когда пробегаешь строки, изображающие эту затаенную скорбь великой души малого человека. Да, великой души… Мелкая душа в такой обстановке безобразится. Душа крутогорского о. диакона в той же обстановке покоряет и вызывает просто умиление. Ни тени ропота, ни звука жалобы, ни слова осуждения кому-нибудь… «Я не помню, чтобы отец осуждал кого-нибудь», – говорит автор. Это – уже величие духа, перед которым наша притязательная, вздорная требовательность кажется такою пошлой… Откуда это величие? Где его источник? – Пусть на это ответит следующая чудная страница «очерков», которую без слезной дрожи нельзя читать. «Кончился рабочий день, уснул усталый дом… Отец молится. Чуть теплится лампада перед образами, и в вспыхивающем красноватом пламени тускло блестят потемневшие серебряные венчики над еле видимыми лицами старинных икон, перед которыми молилось столько поколений… Отец кладет поясные поклоны, касаясь пола концами пальцев, и чуть слышно шепчет свои вечерние молитвы, а я слежу с своего войлока, как на белой изразцовой печке сгибается широкая тень и снова выпрямляется и, странно перегнувшись, протягивается по потолку. Молитва все разгорается, громче и громче становится шепот, отец стоит на коленях и, поднявши голову к образам, с крепко прижатыми ко лбу пальцами, громко шепчет:

– Господи, воззвах к Тебе, услыши мя! Услыши мя, Господи!..

Тень съезжала с изразцовой печки, большая темноволосая голова касается пола, и я слышу напряженный голос:

– Спаси, Господи, и помилуй!..

И снова заросшее волосами лицо поднимается к образам и так громко и напряженно шепчет:

– Помози… Помози…

Удрученный заботами, вечно напуганный человек, с горячей верой простирается ниц перед Спасителем и говорит, что его душа не знает покоя, и сердце полно страха; и плечи его сгибаются под тяжким бременем жизни, и все шепчет:

…Помози… Помози…»

III

Но на этой же почве рокового исторического неустройства приходской жизни вырастали и мрачные характеры, характеры тяжелые и жесткие. И это неизбежно. Не всякое сердце мирится так благочестиво с беспросветностью неблагодарного труда и жизненных ударов, как мирился с ними крутогорский о. диакон. Натуры от природы угрюмые болезненно воспринимают неласковость и неприветливость жизни, жестеют и озлобляются. О. Никифор «очерков» Елпатьевского – образ в этом отношении тоже типический. «Чистый идол! зверь какой-то!» – говорила про него мать. И была по-своему права. Жену он вогнал в чахотку, дочь ушла от невеселого житья в монастырь, сына погубил: – угрозою проклясть – не пустил его в академию; сын спился, в пьяном угаре женился, по настоянию отца, на некрасивой поповне с большим и богатым приходом, в вине топил свою несчастную судьбу и кончил карьеру расстригой и бездомовным скитальцем. – Крут был о. Никифор. Коллизию долга и материального обеспечения он не смог разрешить правильно. Долг пастыреучительства был им принесен в жертву заботам о куске хлеба. Десятками лет тянулся спор между прихожанами и причтом из-за поемных лугов, без которых мужикам жить нельзя было, и которых духовенство уступить не хотело, потому что они составляли главный доход причта. О. Никифор, крутой и властный, захотел дело повернуть по-своему и еще более обострил вражду с «миром». Он весь ушел в сутяжничество и доносы. Судился и с дьяконами, которые, по его мнению, перекидывались на мужицкую сторону; и с благочинным, который мирволил мужикам; и с консисторией, которая потакала благочинному… И всю-то энергию уложил он в это недостойное дело; всю душу засорил ненавистью и злобою на всех. Никто его не любил…

Не симпатичен, разумеется, он и нам. Но да будет с чаши судебных весов, опускающихся вниз под тяжестью его пастырского недостоинства, снята большая доля ответственности, и по праву возложена на совесть того безымянного злого гения, которому обязана жизнь русского священника всеми своими материальными невзгодами и соединенным с ними калеченьем его многострадальной души…

– «Хоть бы кого пожалел!» – говорил про него смиренный крутогорский о. диакон.

«Пожалел ли его хоть кто-нибудь?» – спрашиваем мы, ставя этот вопрос в применении не к одному несчастному о. Никифору, а к воплощенному в его лице русскому священнику вообще…

Целые столетия стоит он забытый среди быстро изменяющейся и как-никак во всех других областях улучшающейся общественной жизни; обездоленный материально, полупрезираемый классом образованным, не знающий милостивой поддержки с той стороны, где по праву мог бы рассчитывать на внимательное сочувствие, защиту и сердечную братскую помощь; одинокий со своим горем, изнемогающий под бременем великой нравственной ответственности, связанной с его священным саном. Немудрено, если при таких условиях среда нашего пастырства так часто бывает непроглядно темна и бедна положительным содержанием. И когда в этой темноте там или здесь блеснет луч света, промелькнет образ яркой нравственной силы, на мгновение отляжет от души, и забываешь на время безрадостную действительность.

IV

К образам такого порядка принадлежит о. Кирилл г. Елпатьевского. Бесспорно, это наиболее привлекательный, – после крутогорского о. диакона, – более того – чарующий образ пастыря, очерченный автором художественно выразительными, исчерпывающими линиями, без малейшей утрировки, любовно и искренно. По яркости, силе, правдивости обрисовки о. Кирилл, несомненно, займет в беллетристической литературе место наряду с классическими фигурами героев «Соборян» Лескова. Прочитать только один раз этот очерк почти невозможно. Читать без глубокого душевного волнения немыслимо. Секрет ли это художника-автора, или обаятельность образа о. Кирилла, – но, пробегая чудные страницы очерка, чувствуешь, что живешь таким подъемом хорошего, бодрящего настроения, как будто тебе лично сказали что-то невыразимо трогательное, ласкающее, задушевно-сердечное… Может быть, здесь много говорит сердцу то, что о. Кирилл изображен в очерке в грустной обстановке его личной душевной драмы, которая так нередко выпадает на долю нашего пастырства…

О. Кирил – инок, ушедший в монашество после потери любимой молодой жены. Он – родной брат крутогорского о. диакона, в миру Кондратий Лукьянович. Жизнь его до семейной катастрофы сулила ему, по всем данным, полную чашу счастья. «Истинно красавец был из себя (семинаристом), – описывает его с материнскою нежностью бабушка автора: – волосы длинные носил, кудрями вились; стихи сочинял, – семинаристы в тетрадки списывали, наизусть заучивали… На флейте как играл – заслушаешься!.. На гуслях тоже… И веселый, развеселый!».

Но веселость и жизнерадостность Кондратия Лукьяновича не были выражением душевной легкости, молодого фатовства или «пустопорожнего» кавалерства. Это были естественные спутники глубоко одаренной натуры, рано узнавшей и полюбившей трудовую жизнь, хорошо направленной и умевшей брать от скудных подаяний судьбы все, что шло только на положительную выработку характера, сильного внутренними ценностями. – Труд семинарской науки давался ему сравнительно легко. Во всем его сопровождала удача. С философского класса он – уж на уроке в барском доме, зарабатывает деньги; на лето ездит с учениками в их имение... Заработанные деньги давали ему возможность удовлетворять природному запросу на самообразование. Он покупал себе книги. – «Как он книги любил! – рассказывает мать: – все бывало покупает, покупает… Что от барыни получит, все туда же; по ночам сочинения писал за двугривенный богатеньким протопопским сынкам-лентяям – все из-за книг... И сколько книг у него было, как семинарию кончил, кажется, и не видели никогда!..» И книги, по тому времени, не мало стоящие и солидные… Полное собрание сочинений Марлинского, барона Брамбеуса, Лажечникова, Полевого, Загоскина; много стихотворцев: Державин, Батюшков, Баратынский, Жуковский, Козлов, Карамзин (полная «История Государства Российского»)… То есть такая библиотека, десятой доли которой не было ни у кого, считая и городских священников, во всей округе, удовлетворявшейся в то время (30-е годы прошлого столетия) Суворовым, житиями святых и «Черной женщиной».

Кончил курс Кондратий Лукьянович по первому разряду, получил сразу богатый приход, женился по собственному выбору на доброй, красивой, любящей девушке. «И увез он в село, в новый дом, на счастливую жизнь молодую жену Катерину Петровну и свои книги, флейту и гусли…» для того, чтобы через несколько месяцев, под натиском внезапно разразившейся бури, потерять разом все семейное счастье. Жена умерла за первыми родами. Через полгода умер и ребеночек…

Несчастье – слишком жестокое по неожиданности и размерам, под тяжестью которого погибало безвозвратно – и погибает теперь – столько молодых, неисчерпанных пастырских жизней…

Два года был о. Кондратий «не в себе». Службы не служил, людей плохо узнавал. Бродил по безвестным часто местам, избывая свою неизбытную тоску... Даже пить принимался.

Но, видно, недаром работал он над собою раньше, видно – не бесследно прошел по нему серьезный, христианским духом проникнутый, истово патриархальный строй жизни в родном гнезде. Характеры с такой серьезной заправкой не могут погибать. Великое счастье христианского воспитания в старых семействах нашего духовенства, – счастье, многими, к сожалению, мало видимое и ценимое, – состоит в том, что воспитание перековывает – и именно в лучшую сторону – для доброй жизни и сраженных и надломленных горем людей…

Не погиб, поэтому и о. Кондратий. Сердцем умная мать нашла средство вовремя и успешно разрешить мучительную тоску больного сына. Она направила ее в мир тех впечатлений, где отдыхает и воскресает всякая христианская скорбящая и смущенная совесть. С больным сыном, в одежде страннической, она долго ходила по святым русским местам, отстраняя от него грустные воспоминания пережитого горя. Результат получился благой: под впечатлением святынь душа о. Кондратия умиротворилась, острая боль горестной утраты замолкла, и о. Кондратий возвращен был к жизни, – но уже как инок Кирилл…

В очерке мы читаем рассказ не об о. Кирилле-монахе, как мы привыкли представлять себе русского монаха, отгороженного накрепко от мирской жизни и ее нужды, но о Кирилле-печальнике и любимом наставнике народа, который и в иноческой одежде оставался в сущности, священником мирским, и пастырское влияние которого обнимало всю округу около заброшенной Демьяновой пустыни (где он состоял иноком).

Очерк об о. Кирилле написан автором не в форме последовательной биографии, – и от этого безусловно рассказ выигрывает в художественной силе.

Священник Евг. Капралов

Вспоминается мне то время, когда я впервые ехал в одно из местечек юго-западного края, куда незадолго перед тем был перемещен мой отец. День был летний, ясный. Лошадка бежала бойко. На душе чувствовалась какая-то особенная радость. Я заговорил с ямщиком. Парень оказался малым разговорчивым и довольно остроумным. Из его рассказов я узнал, что местность, где мне предстояло жить, населена преимущественно поляками-католиками, что хотя и есть православные, но их в местечке не много, что церковь – очень старая.

– А ты сам – православный? – спросил я ямщика.

– Православный, – ответил он с оттенком не то грусти, не то досады.

Я стал расспрашивать ямщика о священнике и его семье.

– Батюшка наш – человек недобрый, какой-то сумрачный, плохо живет с своею женою; а впрочем, Бог его знает, что он за человек.

Разговор на этом как-то оборвался.

Между тем, из-за небольшой возвышенности открылось местечко. Еще 10–15 минут, и я был уже в объятиях матери. Посыпались вопросы, начались бессистемные разговоры после долгой разлуки.

Вскоре я приобрел довольно много знакомых. Но никто из них не произвел на меня такого сильного впечатления, как священник и его жена.

Он был низенького роста, сухощавый; лицо его имело несколько неприятное выражение, в глазах сквозило то какое-то презрение, то злоба, изредка – апатия, полное равнодушие ко всему окружающему.

Жена его была женщина полная, веселая, но чересчур развязная. На первый взгляд она производила даже хорошее впечатление, благодаря своей вежливости; но стоило разглядеть ее поближе, и все обаяние исчезало. В ее глазах было что-то хищное, что-то несвойственное человеку.

Я изредка посещал этот дом. Однажды я застал о. Андрея за столом – он что-то писал.

– Что вы делаете, о. Андрей? – спросил я.

– Да вот, видите ли, получил из консистории бумагу по одному делу.

– По какому это?

– Да тут у меня произошел неприятный случай с прихожанином: он накляузничал на меня, прислали комиссию и начали расследование… Вот теперь все и вожусь с этим…

Много раз с тех пор заставал я о. Андрея в раздумье за письменной работой: его дело принимало очень плохой оборот. Только и разговора бывало между нами, что по поводу какого-либо известия о ходе расследования. Он ничего не хотел знать, его вся мысль была направлена на то, чтобы наказать обвинителя. Он измышлял всевозможные проекты для своего оправдания, хватался за всякого, как утопающий за соломинку, чтобы поговорить с ним о деле, попросить совета. Грустно было слушать его подчас злобную речь о неправде, но в душе слушателя какой-то тайный голос говорил всегда, что дело не таково, как представляет его о. Андрей. И действительно, из расспросов у знакомых я узнал, что донос был сделан не по одной лишь злобе, что за о. Андреем числились кое-какие проступки, о которых и узнало из доноса епархиальное начальство.

Отношения мои к о. Андрею несколько изменились. Мне было жаль его по-прежнему, но сочувствовать ему я не мог; напротив, он стал вызывать во мне недобрые чувства по мере ближайшего ознакомления моего с окружающею жизнью и его пастырскою деятельностью.

Приход о. Андрея, насчитывавший около 3000 душ, был раскинут на десятки верст во все стороны, и на всем этом протяжении была лишь одна церковно-приходская школа в местечке. Понятно, что отдаленные деревни не присылали своих детей в школу, да и из окрестных деревень детей собиралось так много, что очень многим приходилось отказывать за недостатком места. Раз как-то я заговорил было с о. Андреем о том, что нужно было бы открыть еще хотя одну школу; но он, словно не поняв меня, начал рассказывать о том, как допрашивал его по поводу доноса благочинный, и как, несмотря на все ухищрения опутать его, благочинному это не удалось. О своей школе о. Андрей знал лишь понаслышке. Из разговора с учителем я узнал, что о. Андрей не преподает в школе Закона Божия, а поручил это дело ему, уступивши и самое вознаграждение за преподавание, лишь бы только сбыть «тяжелую обузу».

– Так я и занимаюсь все время с учениками по Закону Божию; только когда приезжает наблюдатель, то посылаю за батюшкой, – закончил учитель.

– Боже мой! – невольно думалось мне: – где же тут пастырская забота о воспитании чад Церкви? где тут любовь к людям, если из-за личного спокойствия пастырь бросает дело воспитания подрастающих поколений, если он ценит свой покой выше святого служения людям?.. Где святые школьные порывы юности, готовой все принести для счастья других?.. Они исчезли при первом столкновении с действительностью, – исчезли потому, что для них не было приготовлено в душе надлежащей почвы.

О том, что добрый пастырь обязан учить свою паству хотя бы в храме, о. Андрей как будто и не знал совсем. Придешь, бывало, в церковь. Среди шепота молитв, произносимых набожными устами, раздаются отрывистые, сухие возгласы священника, а за ними – невнятное чтение и гнусавое пение псаломщика. Никакого религиозного одушевления, никакой проникновенности святостью совершаемого дела. Чувствуется, что и священник, и псаломщик совершенно безучастно относятся к тому, что делают, – смотрят на церковную службу, как на скучную обязательную работу. Какая апатия в выражении их лиц! сколько скрытой досады на что-то! Кончается служба, «труженики земли» уныло бредут в свои деревни, с скорбными думами о тяжелой жизни, без всякого ободрения со стороны пастыря, без указания и научения, что делать, как жить… А как ждали, как хотели они этого научения! Не забуду того праздничного дня, когда, пользуясь согласием о. Андрея, я прочел народу за литургией небольшое поучение о необходимости терпеливо переносить скорби жизни. С какою радостью, с каким напряженным вниманием слушали они потрясающую повесть о страданиях Спасителя! Там и сям слышались подавленные вздохи, на глазах многих виднелись слезы умиления… Сухая почва жадно впивала в себя живительную влагу. С тех пор я всецело захватил в свои руки дело проповеди, получив от о. Андрея на это полное согласие. И сколько получил я за это выражений любви и уважения! сколько изъявлений искренней благодарности, чистых, восторженных пожеланий счастья!..

Для меня было ясно теперь, что народ требовал духовной пищи, и что он с охотой откликнулся бы на слово пастыря, если бы только последний пожелал дать им эту пищу. Пользуясь своею близостью к о. Андрею, я неоднократно рассказывал ему о том, в каком большом ходу теперь чтения с туманными картинами, намекая, что недурно было бы и ему завести такие чтения. Но боялся ли он заводить новшества, не верил ли в хорошие результаты их, или же просто не чувствовал в этом никакой нужды, – осталось для меня тайной. Чтений он так и не завел, несмотря на неоднократные обещания, которые всегда давал, чтобы только покончить, как я думаю, этот не нравившийся ему разговор.

Всякий раз, когда я вспоминаю теперь о. Андрея, мне невольно хочется сравнить его с улиткой, спрятавшейся в свою раковину. Всегда замкнутый в себя, чуждый почти всякого проявления своей деятельности вовне, он действительно был похож на улитку. Никакой инициативы, никакой почти пастырской деятельности; лишь одно чисто официальное исполнение треб, да и эти последние исполнялись им спешно, после долгих часов ожидания и предварительного соглашения с прихожанами относительно платы…

– Больно суров наш батюшка, – говорили часто крестьяне.

И в самом деле, нередко приходилось мне наблюдать за о. Андреем, когда к нему являлись прихожане то за советом, то с требою. Заставив подождать известное время (иногда очень продолжительное) просителя, он призывал затем пришедшего к себе, встречал грозным, недовольным возгласом, торопил, смотрел исподлобья. Видно было, что ему не приятны эти люди, не приятны их интересы, жалобы. Скажет, бывало, что-либо мужичку в виде совета, – но скажет так грубо, сурово, что тот словно окаченный студеной водой выйдет из дома батюшки. Между прихожанами и о. Андреем существовали только чисто внешние, формальные отношения. Пропасть, разделившая их, росла исподволь с каждым новым днем, но о. Андрей не видел этого. Он мало-помалу привык смотреть на такое положение дела, как на естественное, и успокоился совершенно; а его бедные прихожане изнывали под бременем жизни, томились в умственной и нравственной темноте и напрасно ждали помощи, руководства со стороны своего батюшки.

Мнение об о. Андрее, как человеке суровом, недобром, не было мнением только простого народа. И среди местной интеллигенции его не особенно любили. Нужно сказать, что местечко, где жил он, было почти сплошь заселено католическими семьями служащих в одном громадном польском имении. О. Андрей должен был встречаться с ними, поддерживать знакомство. Но тут-то он и не сумел поставить себя так, чтобы заслужить любовь и уважение. Его разлады с католическим ксендзом, начавшиеся почти тотчас же после первого знакомства с ним, повлекли за собою то, что почти все католики-«паны» стали сторониться о. Андрея; а присущая ему неделикатность в обхождении, подчас – некоторая нетактичность, неуменье поддерживать свой пастырский авторитет в частных беседах заставили его почти совершенно прекратить знакомства с соседями и упрочили за ним славу «нехорошего батюшки». Сохранив лишь кое-какие сношения с несколькими домами православных, о. Андрей, как улитка, ушел в свою раковину – маленький, старенький домик, и заперся там.

Что было главною причиною неприятного характера о. Андрея, что содействовало его превращению в пастыря-наемника, трудно сказать; но, думается мне, немаловажную роль во всем этом сыграла его неудачная семейная жизнь.

Жена о. Андрея едва ли создана была для скромной роли матушки. Она не понимала, вероятно, на что шла, разочаровалась в жизни, озлобилась и всю свою злобу вымещала на муже, так что дом превратился в какой-то ад, где матушка играла роль злой фурии, а о. Андрей был жертвой. Понятно, что при таких условиях не могло быть и речи о какой-либо помощи мужу в его пастырской деятельности, о сердечном сочувствии родственной души, ободряющем на новые подвиги служения…

О. Андрей не выдержал такой пытки, с своей стороны озлобился, и озлобление свое изливал на окружающих…

Благовестников

(Окончание следует).

15 сент. 1904 г. в Афинах открыто новое заседание священного синода греческого королевства под председательством митроп. Феоклита. Синод наметил для решения много важных вопросов относительно средств к поднятию уровня просвещения в греческом духовенстве, к лучшему управлению монастырями, к возвышению нравственности в народе и т. д. Он обратил, между прочим, внимание и на преподавание Закона Божия в школах, особенно основных, и определил, чтобы школьные учебники по этому предмету перед началом всякого года представлялись синоду для пересмотра, а рукописи – приготовленными специально для печати, так как ревизия школ показала, что в них употребляются и такие учебники, которые либо не были рекомендованы, либо не согласны с одобренными для печати рукописями. Чтобы пресечь злоупотребления, синод на будущее время решил проверять, насколько напечатанная по Закону Божию книга согласуется с одобренным рукописным оригиналом, и если окажутся в ней разности, то учебник будет запрещен. Синод также обратил внимание на частные и убыточные в бедных приходских церквах поминовения их благотворителей, которые совершаются сборами по приходу на помин души и на счет церкви. Признав такой обычай ненормальным, Греческий Синод разослал епархиальным архиереям окружное послание, которым определяет на будущее время совершать поминовение благотворителей приходской церкви в один определенный в году день.

Живой интерес возбуждает в греческом священстве и обществе (да и на всем православном Востоке вообще) вопрос: как лучше устроить церковное пение? При этом имеется в виду не театральное пение, которое доставляет присутствующим лишь эстетическое наслаждение, но оригинальные церковные напевы, употреблявшиеся в древние времена христианства и сохранившиеся в византийской церковной традиции. Напевы эти вызывают в сердцах верующих искреннее религиозное расположение и вполне отвечают духу православного богослужения. Центром, в котором сохраняется оригинальная церковно-музыкальная православная традиция, является Цареградская патриархия; из Царьграда она распространилась по всему Востоку. Церковь королевства Греческого обратилась по этому поводу с просьбою к Цареградскому патриарху Иоакиму III. По рекомендации патриарха, в Афины вызван большой знаток церковного пения Константин Псахос и назначен профессором этого предмета в Афинской консерватории. Псахос уже начал там преподавание. К нему поступило достаточно учеников, которые, по окончании курса, получают право быть регентами церковных хоров. Этим путем Св. Синод Греческой Церкви надеется вывести из храмов четырехголосное пение и опять ввести единогласную мелодию («Ἐκκλησιαστικὴ Ἀλήθεια»).

В последнее время вопрос о приходе сделался у пастырей предметом живого обмена мыслей: ему посвящаются особые собрания столичного духовенства⁷¹, его обсуждают на Киевских пастырских собраниях⁷², он освещается с разных сторон на страницах различных епархиальных органов⁷³. Этому оживленному обсуждению вопроса о приходе следует порадоваться, так как в надлежащей постановке церковно-религиозной жизни, без сомнения, заключается одно из важных средств к уврачеванию различных недугов приходской жизни: недостатка религиозно-нравственного общения пастырей и паствы, уклонений от Церкви, религиозного индифферентизма и т. д. Остается пожелать только, чтобы разрешение различных недоумений в современной церковно-приходской жизни шло в надлежащем направлении, соответствующем как интересам пастырей, так и нуждам пасомых. Это возможно только при условии беспристрастного отношения духовенства к такому или иному положению вещей, созданному традицией и требующему изменения. Главной точкой отправления в рассуждениях о приходе должны быть интересы духовно-нравственные, насколько, конечно, можно проводить последние при условиях современной жизни. Если же мы будем исходить из интересов только материальных, то многие вопросы приходской жизни получат несоответствующую окраску, что вредно отразится на успехах деятельности приходского пастырства.

На первой очереди стоит вопрос о границах прихода. Вопрос этот тесно переплетается с другим – брачным вопросом. По словам свящ. И. Троицкого, «брачный вопрос – один из самых серьезных вопросов и до настоящего времени, можно сказать, самое больное место в приходской деятельности священника»⁷⁴. «Не одному священнику и не одну тяжелую минуту раздумья, тревоги и опасения он доставил», дополняет свящ. М. Камкин⁷⁵. Неопределенность границ прихода, допускающая возможность перехода из одного в другой, ведет за собой, с одной стороны, полное незнакомство пастыря с перехожим населением, а с другой – взаимные пререкания священников по поводу венчаний лиц, живущих в чужом приходе и порывающих связь со своим священником в отношении треб.

В центральных губерниях, не отличающихся экономическим богатством, сильно развит отхожий промысел. Есть такие местности, где он служит не только подспорьем к крестьянскому хозяйству, но даже единственным источником существования⁷⁶. В таких случаях крестьяне часто порывают всякую связь с родным приходом, пристраиваясь на жительство в разных культурных центрах государства, и приход, таким образом, беднеет. С улучшением экономических сторон деревенской жизни, этот сильный отлив населения деревни должен сократиться. Но это – дело государства, и пастырские собрания, конечно, не в силах противодействовать сокращению членов прихода. В лучшем положении находятся приходы в епархиях южной полосы России: Астраханской, Ставропольской, Донской, Екатеринославской, Херсонской, Волынской, где материальные условия сельской жизни хороши, в общем, настолько, что отхожий промысел весьма редок, а некоторые губернии (Астраханская, Ставропольская, Донская обл.) даже привлекают к себе выходцев из центральной России. Вот почему и материальное положение священников южных епархий значительно лучше в сравнении с епархиями центральной и северной России.

Но мы, конечно, не должны только в материальных сторонах видеть всю невыгоду разложения прихода. Мы указали на них, как на факт, заставляющий думать о себе самым серьезным образом. Там, где эмиграция сопровождается полным юридическим разрывом с родным приходом, дело обстоит сравнительно хорошо. Переселяясь, крестьяне приписываются к сельскому обществу, входят в состав прихода и несут наряду с коренными жителями все приходские повинности. Выправивши метрики детям для поступления в школу и для брака, они вычеркиваются из духовных росписей родного прихода и вписываются в росписи прихода нового. Насколько законно такой порядок, об этом не думают; но, тем не менее, это делается без всяких задержек, и от такого порядка перечисления из одного прихода в другой неудобств никому не бывает. Священник нового прихода, на основании только документов и личного знакомства, убеждается в гражданской и духовной надежности новых приходских членов; все его пастырские отношения к ним юридически и канонически правильны. Но там, где приходится иметь дело с элементом бродячим и кочующим, бывают положения затруднительные и безвыходные. Священник часто бывает принужден венчать неизвестных ему лиц на основании только документов, которые могут быть и подложными, а потому личности не устанавливают. Да и духовного сродства между священником и испрашивающими его молитв, вполне естественного в приходе, не может быть там, где священник является случайным требоисправителем, а не пастырем в собственном смысле слова. Конечно, в этом виновны не пастыри, а экономические условия жизни, порождающие громадный контингент кочующих. И в этом случае необходимое прикрепление таких людей к одному месту является весьма желательным, но опять касающимся компетенции светской власти.

Однако, бывают положения такого рода, что пределы прихода могут быть обозначены и самим духовенством. Подводя свой вопрос к этому, мы опять настаиваем, чтобы решение его не имело своим исходным началом только одни материальные соображения; а то ведь не редки случаи, когда неопределенность границ соседних или близких приходов, созданная условиями притока туда новых элементов, совершившегося вне ведения духовной власти, вызывает среди духовенства взаимные пререкания на почве материальных интересов. При переселениях отдельных семей и целых компаний на владельческие (выкупленные наделы или помещичьи земли), а не на надельные участки бывают такие факты. Переселившись на купленную землю, крестьяне часто предпочитают не вычисляться из своей родной губернии, волости, прихода. Вместо этого, берут долгосрочные (до шести лет), паспорта, по которым и проживают на своих участках. Живя здесь до смерти, такие переселенцы, конечно, в большинстве случаев, едва ли продолжают числиться в родных приходах. Но, с другой стороны, то обстоятельство, что они не порывают официальной связи с родной губернией, волостью, селом, естественно, вызывает неопределенность их положения в отношении прихода: юридически они не могут быть выключены и из родного прихода, не могут быть, и записаны там, где поселились, хотя практически первое обычно. Но в отношении записи в новых приходах получается такое явление: они числятся в духовных росписях последних «временно-проживающими». Стоя, таким образом, вне прикрепления коренных членов нового прихода к последнему, переселенцы свободно выбирают между соседними им священниками. Пока священник является в отношении к ним, как требоисправитель, они не представляют для него чего-либо тревожного, опасного. Но когда дело дойдет до браковенчания, то для священника наступает большое затруднение. К этим, сравнительно редким, явлениям присоединяются обычные распри соседних священников из-за нейтральных переселенческих семейств и колоний, не вошедших в состав того или другого из соседних приходов или не введенных туда юридически. В последних случаях духовенство редко обращается к содействию епархиальной власти. Предпочитают обходиться местными средствами: «временно-проживающие» переселенцы сами выбирают себе один из соседних приходов – или по соображениям удобства, или же по предубежденности и недовольству на причт другой соседней церкви. Последнее бывает иногда и «не без непохвального участия в сем деле причта соседнего прихода»⁷⁷. Прискорбно слышать, когда с целью приобрести новых прихожан пускаются иногда в ход не совсем благовидные средства. В родной нам епархии один энергичный священник построил, с помощью благотворителя, церковь-школу в хуторе, принадлежавшем к соседнему приходу, и таким путем присоединил этот хутор к своему приходу. Если в отношении к нейтральным пунктам такие действия не извинительны, то в отношении к чужой собственности они заслуживают полного осуждения. В таких случаях дело не обходится тихо, мирно: начинаются пререкания между причтами, происки, к соблазну прихожан; иногда оба причта одновременно являются в «спорное селение» (при святохождении, славлении)⁷⁸. После того, как славление в чужих приходах считается уже отжившим обычаем, неудобным с точки зрения взаимной солидарности духовенства⁷⁹, подобные факты должны быть трактуемы, как беззаконие: вместо того, чтобы обратиться к содействию епархиальной власти, люди хотят решить вопрос своим судом. В результате таких «самоуправств» являются различные судебные процессы и доносительства, вообще – сутяжничество между причтами, совершенно нетерпимое там, где поставляется целью улучшение, а не разрушение жизни⁸⁰. К сказанному следует еще добавить, что местное духовенство часто не имеет никаких данных к тому, чтобы разрешить вопрос о границах прихода в более или менее положительном смысле. Мы не говорим о переселенцах, относительно которых было бы весьма целесообразным издать особый закон, по которому всякое переселение сопровождалось бы непременной переписью из родного прихода в тот, куда кто переселяется, причем последняя необходимо должна принадлежать компетенции власти или благочинного, или епархиального начальства, которые могут беспристрастно решить вопрос о приписке переселенческого пункта к тому или другому из ближайших приходов. Конечно, в этих случаях нужно считаться с резонными желаниями самих переселенцев. При отсутствии же такого постановления, трудно ожидать, что в подобных случаях вопрос о пределах прихода будет разрешаться благополучно: соревнование соседей-священников в приобретении новых прихожан почти неизбежно, так как экономический кризис деревни ощутительно дает знать о себе современному священнику. Насколько важны в подобных случаях определенные юридические указания, об этом говорят факты, из множества которых приведем один. «Лет тридцать тому назад, – рассказывается в Ярославских епарх. ведомостях, – крестьянин Ил. прихода купил землю в соседнем приходе села Р. в ½ версте от церкви (и в 8 верстах от прежней своей церкви), куда и переселился на постоянное жительство; но с прежним приходом связи, по-видимому, не прекращал… В 1885 году он женил сына, и браковенчание было в Ил. церкви. Но с его смертью, по-видимому, прекратилось и отношение этой семьи к причту Ил. церкви, а между тем все семейство покойного Р. продолжало значиться в списках этой церкви. Однако, года 4 тому назад оно было занесено и в список прихода Р… Года два тому назад крестьянин См. (этой семьи), венчавшийся в 1885 г. в Ил. церкви, вступил во второй брак и повенчан в церкви села Р. Брак этот и послужил поводом для Ил. причта принести жалобу на причт Р. в самоуправстве в благочиннический совет. Последний, несмотря на долгое обсуждение поданной жалобы, к определенному решению не пришел. Благочиннический совет, не признавая причт Р. церкви виновным в самоуправстве, все же не решает утвердительно: в каком приходе должно числиться семейство крестьянина См., и предлагает причту Ил. церкви войти по сему вопросу с прошением к епархиальному начальству»⁸¹.

Ясно, таким образом, что регламентация правил, регулирующих подобные явления в вопросе о границах прихода, настоятельно необходима. В общих и основных чертах она намечается самой жизнью. Обыкновенно там, где отношения между соседями-священниками достаточно мирные, переход земельный влечет за собою и переход в отношении прихода. А где этот переход не прикрепляется к земле (напр., у перехожих ремесленников, пастухов, которые живут в одном месте только несколько лет), там переписка из духовных росписей старого прихода определяется давностью, тем временем, которое провел новый приходской член в новом приходе. С такой точки зрения и жалоба причта Ил. церкви на причт села Р. должна была бы быть всецело отвергнута, так как спорное семейство прикреплено к приходу села Р. и в отношении земли, которая находится в ½ версты от местного церкви, и в отношении давности, по которой оно должно быть занесено в список нового прихода не спустя 24 года, как сделал причт с. Р., а вскоре после переселения.

Высказывая желание законной формулировки границ прихода, мы не можем не пожалеть о том, что фактически необходимость этого сознается только в случаях требоисправлений. Много лет жил тихо-мирно крестьянин… Но случилось ему жениться, – и заговорили о его принадлежности к приходу. Неужели – только потому, что для причта он важен, как платежная сила, которую интересно присоединить к числу других таких же приходских сил?.. А где же пастырство и душепопечение? Неужели это на втором плане?..

Г. Попов

Апокрифические евангелия начали появляться уже в первом веке христианства, одновременно с богодухновенными писаниями святых мужей. Указание на них делает апостол Павел во 2-м послании к солунянам (2Фес.2:2), которых он убеждает не колебаться умом и не смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, аки бы от него, апостола, посланнаго, будто уже наступает день Христов. В сознании вреда, причиняемого некоторыми подложными книгами чистоте истинного христианского учения, святые апостолы, – а за ними и пастыри и учители Церкви, – старались не допускать их до открытого общественного употребления в Церкви. Они произносили осуждение на такие книги, а распространителей их отлучали от церковного общения. Церковный суд в первый раз выразился в 60-м апостольском правиле, которое говорит: «аще кто подложные книги нечестивых, яко святые, в Церкви оглашает, ко вреду народа и клира, да будет извержен». Правило это направлено против книг, составлявшихся собственно еретиками, которые, выдавая их за произведения святых апостолов и других учителей Церкви, пропагандировали таким путем свои ложные мысли. Еретики утверждали, что их книги перешли к ним от апостолов по сокровенному преданию, а самой Церкви были не известны, поэтому и назвали их апокрифическими. Св. отцы (Афанасий Великий, Василий Великий, Кирилл Иерусалимский и др.) и первый вселенский собор оставили это название за всеми подложными и поврежденными книгами, в отличие от книг, принятых Церковью за подлинно священные и названных каноническими⁸².

Апокрифических сочинений, относящихся к первым векам Церкви, очень много. Таковы, напр.: Письмо Иисуса Христа к Авгарю, царю Едесскому, Письма Пресв. Девы к св. Игнатию, к жителям Мессины и Флоренции, Письма св. Павла к Сенеке, Деяния св. Павла и св. Феклы, разные апокалипсисы (апостолов, Богородицы, даже Адама, Авраама, Исаака). Но особенно много появлялось подложных евангелий. Западные ученые насчитывают их более сорока, из которых, впрочем, только семь дошли до нас в полном виде, именно: 1) История Иосифа-древодела, 2) Евангелие детства Спасителя, 3) Первоевангелие Иакова Младшего, 4) Евангелие Фомы-Израильтянина, 5) Евангелие рождества Марии, 6) История рождения Марии и детства Спасителя, 7) Евангелие Никодима⁸³. О прочих евангелиях известно только по отрывкам, приводимым из них отцами Церкви.

Апокрифические евангелия, как и другие апокрифы, сами по себе представляют весьма любопытный памятник древности. К тому же, в нашем простом народе доныне сильно распространены апокрифические сказания о жизни и чудесах Спасителя и Божией Матери. Народ не сомневается в достоверности этих сказаний и ставит их на ряду с фактами, записанными в канонических евангелиях. На пастырях Церкви лежит долг разъяснить пасомым происхождение апокрифов и показать их истинный смысл и значение. В виду этого, считаем не излишним предложить благосклонному вниманию читателей нашего журнала помещаемую ниже статью об апокрифических евангелиях, представляющую собою переработанное извлечение из одной французской книги.

Апокрифические евангелия составляют первый литературный памятник, следующий за каноническими писаниями. При внимательном чтении этих евангелий является прежде всего побуждение сравнить их с каноническими писаниями и отметить точки соприкосновения, а равно и несходства между ними. План апокрифических евангелий совершенно отличен от плана евангелий канонических. Между тем как свв. евангелисты бегло описывают первые годы жизни Спасителя и с большою подробностию останавливаются на последних трех годах Его общественной жизни, составители апокрифов, напротив, проходят молчанием этот весьма важный период в жизни Иисуса Христа и занимаются только Его детством, пребыванием в Египте, вымышленными чудесами до выступления Его на общественное служение и проч. Исключение составляет одно Евангелие Никодима, которое повествует о страданиях Спасителя и нисхождении Его во ад.

Но напрасно было бы искать в апокрифах учения или проповеди Христовой: учительного элемента в них нет. Причина этого молчания апокрифов об общественной жизни и учении Спасителя весьма простая. События общественного служения Иисуса Христа роду человеческому, как представляются они у четырех евангелистов, были известны всем так хорошо, что воображению и измышлениям здесь не было простора. Апокрифам оставалось, поэтому, говорить о том периоде жизни Спасителя, который священным писателям угодно было пройти молчанием или скрыть под покровом тайны. Этот пропуск почти 30 лет в жизни, которая, казалось многим, должна быть исполнена чудес от начала до конца, давал самое обширное поле для легендарной фикции. И вот, из детства Иисуса Христа выбирают тот или другой эпизод, наименее известный, – в роде бегства во Египет, – и, опираясь на некоторые данные, предания, создают чудеса на чудесах; или же останавливаются на какой-либо личности, о которой евангельская история упоминает мимоходом, если не совершенно умалчивает, каковы, например: св. Иоаким, св. Анна, св. Иосиф и Пресв. Дева, – и на канве более или менее исторической является ткань, смешанная из фикций и действительности. Отсюда – различные апокрифические евангелия. Но если мы обратимся к другому классу подобных сочинений, именно к евангелиям, составленным еретиками, то увидим, что они обязаны своим происхождением другим причинам. Не легковерие или поэтический инстинкт создали их, а явились они, очевидно, под влиянием догматических предубеждений. Каждый ересиарх или глава секты составлял евангелие приспособительно к своему учению. Чаще даже таким евангелием являлось одно из канонических, искаженных или обезображенных. Отсюда, жалобы отцов – св. Иринея и особенно св. Епифания – на искажения и подделки, произведенные Керинфом, Василидом, Валентином, Тацианом, Маркионом и другими.

Характер апокрифических евангелий, – по крайней мере, тех, которые дошли до нас, – совершенно иной: это не что иное, как легенды, переплетенные с историей, поэтические фикции. соединенные с действительностью. При таком характере, апокрифы, конечно, не возвышали, а только унижали идеальный образ богочеловека, рисуя Его ложными красками. Вместо рассказа, исполненного простоты и величия, апокрифы дают нам не более, как массу чудес при полном отсутствии учительного элемента. Возьмем, например, «Евангелие детства» Христа, которое пользовалось большим уважением в Египте, особенно между коптами, и следы которого встречаются у Магомета и в комментариях Корана. Это «Евангелие» есть, собственно, собрание многих отрывков, которые вкратце заключают в себе местные предания Египта и Сирии касательно детства Спасителя.

Повествование открывается чудом. Иисус еще в колыбели говорит Своей Матери: «Я, Которого родила Ты, Я есмь Иисус, Сын Божий, Слово, как возвестил Тебе архангел Гавриил; Мой Отец послал Меня для спасения мира». Следует малообстоятельный рассказ о рождении Спасителя, о поклонении пастырей и волхвов, об обрезании, о посещении храма. Кроме прибавления некоторых чудес, апокриф в главных чертах согласен с евангельским повествованием.

Бегством в Египет начинается чудесное поприще Младенца-Иисуса. Каждый шаг Его ознаменован чудом. При входе Христа в страну, идолы падают и разбиваются – факт, основание которого можно находить в предании, но, разумеется, очень трудно открыть исторический элемент в смеси всех этих фикций. Здесь – прикосновение к пеленам Дитяти исцеляет сына идольского жреца; там – водою, которою вымыто было Его тело, очищается от проказы сын князя. Далее – юноша, обращенный в лошака, вновь принимает свой естественный образ. Через несколько шагов от этого места св. Семейство впадает в руки разбойников, из которых один хочет пощадить Его, а другой отказывает в этом. Иисус говорит Марии: «На тридцатом году Иудеи распнут Меня в Иерусалиме, и эти два разбойника также будут висеть на крестах по сторонам Меня: Тит по правую, а Думах – по левую сторону. В тот день Тит предупредит Меня в раю». Эта легенда, создающая встречу Младенца-Иисуса в Египетской пустыне с двумя разбойниками, которые впоследствии разделят Его страдание, имеет довольно трогательный характер. В Евангелии Никодима, передающем ту же самую фикцию, разбойники называются – один Димасом, другой Гестагом.

Спустя три года, св. Изгнанники возвращаются в Иудею, где Младенец-Иисус обнаруживает Свое Божественное достоинство множеством чудес. Однажды, играя с детьми Своего возраста, Он вылепил из глины различные фигуры животных и, к великому удивлению маленьких сотоварищей, приказал этим фигурам прийти в движение. – Дитя, мучимое сатаною, старалось укусить Сына Марии; демон покидает его, – и оказывается, что это – Иуда Искариотский. – Иисус, будучи семи лет, излечивает двух других детей, которые впоследствии стали апостолами, – св. Иакова и св. Симона. – Когда Иосиф, – повествует автор апокрифа, – приходил в город для устройства ворот, для делания решетов или сундуков, Спаситель сопутствовал ему, и всякий раз, когда поделку Иосифа нужно было удлинить или укоротить, расширить или сузить, Дитя показывало рукою, – и вещь выходила безукоризненною, хотя – прибавляет апокриф – Иосиф не был особенно искусен в столярном ремесле.

Рассказав этот ряд чудес, «Евангелие детства» переходит к явлению Иисуса Христа в Иерусалимском храме среди учителей. При этом рассказ останавливается в том месте, откуда начинают канонические евангелия. И, как бы желая связать свое повествование, апокриф оканчивается словами св. Луки: «и Он (Иисус Христос) пошел с ними, и пришел в Назарет, и был в повиновении у них. И матерь Его сохраняла все слова сии в сердце Своем. Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков».

Этими словами св. еванг. Луки оканчивается также Евангелие Фомы-Израильтянина, которое служило одним из источников для «Евангелия детства Христова». Мы остановились на последнем «Евангелии» с некоторою подробностию потому, что оно – наиболее длинное, сравнительно с прочими, и, как компиляция многих апокрифов, освобождает нас от необходимости исследовать каждое апокрифическое произведение порознь.

Н. С-в

(Продолжение следует).

I

События громадной важности в последнее время так быстро надвигаются одно за другим, общественная мысль работает с таким лихорадочным напряжением, что у мало-мальски заинтересованного наблюдателя голова, как говорится, идет кругом, и он с большим лишь трудом успевает хотя сколько-нибудь разобраться во всем совершающемся вокруг. Мы переживаем такое время, какого не переживали предшествующие поколения; мы находимся накануне таких великих реформ, каких не знала наша предшествующая история. Производящаяся всеобщая переоценка ценностей заставила, между прочим, наших передовых деятелей обратить самое серьезное внимание и на ту аномалию, которая до сих пор как-то обходилась всеми, служа, в то же время, главным источником весьма и весьма многих общественных нестроений, принесших уже достаточно горя родной стране. Разумеем полную разобщенность между так называемыми «интеллигентными сословиями» и народом. Теперь, наоборот, все горячо заговорили о том, что интересы именно народа должны стоять на первом плане, и что в предстоящем Земском Соборе, или Государственной Думе представителям народа должно быть отведено первое (по количеству) место. На этой почве общегосударственных интересов должно произойти тесное, чисто родственное сближение интеллигентных сословий с народом, при чем в некоторых областях жизни с течением времени оно должно будет разрешиться полным объединением их.

Впрочем, единичные личности, близко принимавшие к сердцу истинное благо родины и глубоко понимавшие исконные коренные устои жизни Русского государства, гораздо раньше еще последнего движения останавливались своим вниманием на жизни народных масс, заглядывали, по выражению П. В. Знаменского⁸⁴, «в темные углы церковных приходов», которые раньше всегда обыкновенно обходил ученый мир при разработке русской церковной истории, и настоятельно требовали восстановления и оживления заглохшей и даже омертвевшей церковно-приходской жизни. Особенно много потрудились в этом деле Самарин, И. С. Аксаков, а в самое последнее время А. А. Папков, который основательно изучил избранный предмет в прошлом и посвятил целый ряд статей вопросу о возрождении прежнего церковно-общественного строя, так как без него, по мнению г. Папкова, невозможна истинно-христианская народная жизнь. И нужно сказать – вопрос о возрождении прихода, в котором многие исследователи видят искомую спасительную мелкую земскую единицу, должен быть признан, как об этом не раз уже заявлялось на страницах нашего журнала, – одним из самых животрепещущих и в предстоящих в ближайшем будущем реформах должен быть поставлен на первую же очередь. Его обсуждают теперь со всевозможных сторон не только духовные, но и светские органы повременной печати, единогласно почти признавая настоятельную необходимость усвоения православным приходам их прежних автономных прав, обновление и развитие церковно-общественной жизни и упорядочение церковно-общественного уклада. При этом, духовными журналами приход признается «единственной формой, при посредстве которой народные усилия могут, целесообразно и разумно направляться к преуспеянию Церкви»; светские же «писатели», при отыскании устоев для преобразований в общественном строе, «прозорливо указывают на приход, как на церковную общину, всех собою обнимающую и заключающую в себе достаточно творческих сил для объединения сословий на пользу общую»⁸⁵.

Такое положение в литературе и жизни вопроса о возрождении прихода вызвало помещение на страницах майской книжки «Русского Вестника» за текущий год небольшой (стр. 41–57), но весьма интересной статьи г. А. Соколова: «Слияние сословий в церковно-приходской жизни древней Руси». Статья эта – компилятивного характера; но она имеет высокую ценность, так как представляет собою свод всего, что́ известно исторической науке о древнерусском строе церковно-приходской жизни, с целью «главным образом уяснить мощный фактор, лежащий в основе ее развития…, осветить выдающиеся черты нашей древней, допетровских времен, церковно-общественной жизни и отыскать здесь ту самую силу, которой недостает нашему времени, но благодаря только которой могли бы свободно и плодотворно развернуть свои способности простой народ и образованный люд, т. е. могла бы разливаться в России широкая приходская самодеятельность».

С этой поучительной страничкой из истории церковно-приходской жизни древней Руси в изложении г. А. Соколова мы и познакомим почтенных читателей, которые при этом увидят, что «внутренняя природа древнерусского общества» действительно «таила в себе такие твердые и прочные устои, которые могли давать» – и давали – «широкое развитие церковно-приходской жизни».

II

Вся жизнь на Руси в древности слагалась как-то самородно и просто, на всем лежала печать единства и свободного согласия князей и всего народа. Как в распространении христианства, так и в устройстве древнерусского быта весьма важное значение имело общинное начало русской жизни. Наш народ искони крепко держался мысли о своем единстве, и «общинность с первых же пор превращает единство этнографическое в земское. Всякое поселение составляет общину, которая господствует над своею землею и отдельными членами, обязанными нести все тяготы общины. Можно сказать, что общинное начало составляло жизненный нерв существования древней Руси»⁸⁶. Община и братство в общине – вот основа древнерусской жизни, вследствие чего в Русской земле, по заверению исследователей древнейшего периода русской истории, царили мир и согласие. В этом последнем отношении известный историк Градовский признает «чрезвычайно знаменательным» тот факт, что древняя Русь не знала железного разграничения неподвижных сословий. «Не было, – говорит он, – особенного различия между правами и обязанностями городских обывателей и правами прочих уездных людей. Тогда каждый, садившийся на землю, делался членом общины, к какому бы классу общины он ни принадлежал. Община не была сословною корпорацией, ибо ни система сословных прав, ни система повинностей не разделила еще русского общества. Исключая противоположности дружинного и недружинного элемента, мы не видим никакой качественной разницы между недружинными классами»⁸⁷. Другой историк наш – Погодин выясняет и самые причины первоначального отсутствия на Руси сословных разделений. «На Руси не было ни побед, ни покорения, и не началось никакого различия в правах между пришельцами и туземцами, гостями и хозяевами, не началось ни дворянства, ни рабства, не зародилось и третьего, то есть среднего сословия». «Все жители различались только по своим занятиям, равно доступным для всякого, а в политическом, гражданском отношении были равны между собою и перед князем»⁸⁸. «Живое начало, – с особенною настойчивостью подчеркивает К.С. Аксаков, отмечая полное отсутствие всякого деления древней Руси на неподвижные сословия, – проникало весь состав русского общества, где всякий чиновник, начиная от боярина, был свой человек народу. Выше всех разделений было единство веры и единство жизни, быта, соединявшее Россию в одно целое»⁸⁹. «И князь, и бояре, и духовенство, и народ, – говорит Киреевский, – все классы и виды населения были проникнуты одним духом, одними убеждениями, однородными понятиями, одинаковою потребностью общего блага. Здесь, на Руси, видишь бесчисленное множество маленьких общин, по всему лицу земли Русской расселенных и составляющих каждая свое особое согласие, или свой маленький мир, и при всем том единодушная совокупность сословий, совокупное согласие всей земли духовно выражает нераздельное единство»⁹⁰.

Итак, в древней Руси сословий в современном значении этого слова не существовало; все в правах своих были, можно сказать, одинаковы. Учение христианской Церкви проповедовало именно такое равенство людей, а потому общинная жизнь вполне отвечала началам христианского учения. Когда «общинные начала в области церковно-религиозной встретились с высшими жизненными началами, именно с началами вечными, христианскими», то в результате вышло, что «первые по характеру своему оказались способными проникнуться этими последними, освятиться и одухотвориться настолько, что, в свою очередь, сделались надежными проводниками в жизнь христианских требований. Под влиянием христианства весь древний русский быт должен был переродиться. «Храм Божий, как дом общей молитвы, притянул к себе все общественные силы и создал приход, т. е. такую морально настроенную и общественную единицу, крепче которой не может быть среди человеческого общества, считающего удовлетворение религиозно-церковных потребностей самым насущным, своим делом»⁹¹. Христианство не только не поколебало и не изменило в корне старого общинного строя на Руси, напротив – утвердило, освятило его и – что самое главное – дало ему новые основы и жизненность. Община осталась та же, но, имея центром своей духовной жизни храм, становится теперь приходом, при чем переходит в приход совершенно естественно, вследствие своего основного характера, так что «приход и община отождествились между собою как на языке актов, так и на деле»⁹².

Эти церковные союзы обособлялись в отдельные приходы не вследствие различия мнений, а тем более – званий и состояний; единственным условием к образованию церковного союза являлась чисто случайная смежность жительства членов его, которая и являлась внешней подкладкой, почвой для организации внутренней церковно-союзной жизни. Все жители известной округи объединялись братским чувством и сливались таким образом в один союз общинно-приходский, где каждое отдельное лицо, на правах члена, принимало живое и деятельное участие в делах целой общины. На почве церковной возникало общение на основе религии; на началах любви покоилось общение высшее, внутреннее, прочное и неразрывное. Приход основывался на принципе равенства всех входивших в состав его. Здесь не было деления на классы: все прихожане считались чадами одной общей матери – Церкви и представляли собою достаточно крепкую корпорацию; здесь были едино – и богатые и бедные, и знатные и простые.

«Принадлежность человека к известному приходу, – говорит П. В. Знаменский, – имела официальное значение в государственных актах»⁹³. Правительство обращалось с известными запросами и наказами именно к приходу. Если же общественное положение в древней Руси определялось не чем иным, как принадлежностью к приходу, то, вполне естественно, приход становился общественною единицею всесословной, или точнее – бессословной⁹⁴.

Стекаясь к храму, в котором полагала залог своего благосостояния, община получила строй не юридически-договорный, а религиозно-нравственный, братский. Эта крепкая связь определяла собою весь склад церковно-общественной жизни. «Чудодейственная», по удачному выражению Папкова⁹⁵, общительность, дух братолюбия, развивавшийся в приходе, создавали здесь такую сплоченную высшую семью, члены которой, соединенные духовным родством, не могли действовать разрозненно и разъединенно, а имели прямое и непосредственное влияние, принимали горячее и постоянное участие во всех церковных делах. Иначе и быть не могло: жизнь приходская всецело созидалась на праве нравственного равенства лиц всех сословий. Это «общее начало, – говорит г. Коссович, – связывало русский народ одною нитью и создавало одно целое – единый народный дух, который ярко светился и в палатах богачей, и в лачуге бедняка, среди безграмотства и нужды»⁹⁶.

Через органическое сближение в приходской единице уже совместно и вполне свободно могли развернуть свои силы как духовенство и простой народ, так и «лучшие» люди, именовавшиеся в древней Руси боярами.

Древнерусский «приход», таким образом, представлял собою всесословную единицу, жизненную и деятельную. О сплоченности членов приходских в древности красноречиво свидетельствуют существовавшие почти повсеместно в приходах, начиная с XII и по XVII в., «братчины», или братские собрания, главную идею, душу которых составляли религиозно-общественные задачи. При таком своем строе древнерусский приход был «одним живым целым»: здесь прихожане – уже не груда мертвых камней, а живые, деятельные члены, сочувствующие интересам целого прихода»⁹⁷. Чувство единодушия во всех церковно-приходских делах, – это благой плод полного слияния сословий, когда они впоследствии появились на Руси, – глубоко проникало всех и каждого, и никакое другое общественное учреждение не могло быть столько же способным к плодотворной деятельности, как приход. Неудивительно, что эта жизненная всесословная единица «совмещала в себе местные интересы жителей в полном объеме, а не в отрывочном и узко-сословном их виде»⁹⁸. Благодаря сплоченности прихожан, здесь не могло быть ни различия прав и преимуществ, ни предпочтений, равно как исключались особые сословные интересы, а выступали на первый план общие мысли, общие правила и начала, так как «общее сознание об известной нужде делает из нее общественную потребность, общее же убеждение в способе удовлетворения этой нужды и потребности является в виде общего правила, начала деятельности»⁹⁹.

III

Имея строгую организацию, приход преследовал одну определенную цель – и преследовал ее вполне сознательно, как личность. Такую единственную цель представляла для него идея общественного блага – блага всех членов прихода. В тесной нравственной связи всех членов прихода заключалась сила и устойчивость древнерусского приходского общества. Особенного внимания заслуживает взаимоотношение прихожан и клира. Духовенство не составляло особого, замкнутого сословия, – оно жило общей жизнью с народом. Между духовенством и прихожанами существовали чуждые всякого формализма отношения, глубокая нравственная, духовная связь. В клириках члены приходской общины видели не требоисправителей только, а своих людей, руководителей в духовных интересах, глубоко знающих и понимающих весь духовный и материальный строй народной жизни. С своей стороны, духовенство смотрело на всех прихожан, как на членов одного целого, живущих совокупной жизнью, общими чувствами и стремлениями, близко вникающих во все интересы церковно-приходской жизни, активных работников на обширном поприще братской деятельности. Единство жизненных интересов, тождество нравственных начал и живая связь между духовенством и прихожанами заключали в себе весьма твердые устои для церковно-приходской жизни, сообщали приходу полноту энергии и жизни.

Весьма характерную черту церковно-приходской жизни в древней Руси составляет, между прочим, цветущее состояние общинной автономии. Здесь имело самое широкое применение выборное начало, в силу которого каждый правоспособный член прихода мог занять ту или другую освободившуюся церковно-служительскую вакансию. Право быть священно-церковнослужителем не составляло принадлежности одного особого класса, а зависело от приходских выборов, – и в этих выборах находила прямое свое выражение идея всесословности, обеспечивавшая общие интересы. Обыкновенно духовенство выходило из народа и с ним же сливалось. Избирали на священно-церковнослужительские вакансии людей честных, благочестивых и грамотных и представляли их епископу для посвящения, чем гласно заявляли свое доверие к избранному, одобрение и признание его пастырского авторитета¹⁰⁰. Избирательное право прихода имело полное признание до конца XVII века и было санкционировано постановлением Стоглавого собора, в правилах которого говорится: «по всем святым церквам избирают прихожане священников и дьяконов и дьяков искусных, грамоте гораздых и житием непорочных и приходят с ними ко святителю и святитель, поучив их и наказав, благословляет».

Выбор священно-церковнослужителей представлял первое и главное условие живого, искреннего единения духовенства и народа. Всякая мысль о зарождении и сформировке каких-либо сословных интересов духовенства при тогдашнем строе жизни была бы очень странною и беспочвенною. Общине таким путем представлялась самостоятельность церковного управления, равно как ей же принадлежало и распоряжение церковным имуществом. Отсюда, церковные интересы и дела становились главными жизненными интересами и делами для всех членов прихода, самая жизнь приходская, вследствие этого, шла стремительнее и развивалась плодотворнее.

Древнерусский приход представлял собою «живой», в достаточной мере самостоятельный церковный организм, имевший свои исконные права и обязанности и осуществлявший их посредством своего представителя, т. е. церковного старосты¹⁰¹. Таким образом, приход в древней Руси получил значение лица юридического и имел свойственную ему законную организацию. На этом именно и покоилась основа для развития широкой практической деятельности, чего не могло бы быть при безличности прихода. С территориальною и нравственною связью прихожан в одно целое вполне гармонировало преследование религиозно-церковных интересов в самом обширном объеме. Приходские дела так были близки каждому, что он считал их как бы своими, домашними¹⁰².

Единый пульс любви и жизни, правильно бившийся в приходском организме, общее жизненное питание всех членов его были причиною того, что приходская самодеятельность развивалась в целом круге религиозно-общественных дел. Здесь просто и самобытно достигались, вслед за выбором священно-церковнослужителей, три главнейшие священные функции приходского организма, возбуждалось общее участие не только к удовлетворению материальных нужд храма и причта, но и к удовлетворению нравственных потребностей прихода – просвещения и дел благотворительности. Великая идея всесословности с мощною силою проносится по всем проявлениям приходской жизни в древней Руси.

(Окончание следует).

Владикавказская епархия и Владикавказ богаты сектантством и, к сожалению, бедны теми средствами, которыми должна располагать современная миссия.

С благословения его преосвященства, преосвященнейшего Гедеона, епископа Владикавказского и Моздокского, в г. Владикавказе учреждается Епархиальная библиотека и при ней читальня для любителей духовно-нравственного чтения. В основу этой библиотеки частное лицо пожертвовало свою личную библиотеку ценностью более 800 рублей; оно же предлагает свои услуги и к дальнейшей организации Епархиальной библиотеки.

Учредители библиотеки обращаются к духовенству с покорнейшей просьбою оказать возможное содействие «Владикавказской Епархиальной библиотеке и читальне», так или иначе выразить свое сочувствие новому общеепархиальному учреждению; гг. авторов просят поделиться своими литературными трудами и изданиями, прислать свои новейшие произведения и издания прошлых годов. Пересылка книг и журналов может быть сделана наложенным платежом за счет учреждаемой Епархиальной библиотеки.

Адрес: г. Владикавказ (Терской области), в Епархиальную библиотеку при кафедральном соборе.

Пресловутая «закоснелость» духовенства, его «невежество», «нравственная неряшливость» и многие другие пороки – вот о чем теперь говорят в светских кругах, еще больше пишут в светской периодической печати, но едва ли хоть сколько-нибудь серьезно думают. В то же время и среди духовенства начинают все громче и громче раздаваться подобные же голоса; все чаще и чаще слышатся жалобы на «угнетенность», «придавленность», «нестерпимую зависимость», «прижимки канцеляризма», – словом, на все, что способствует так или иначе «упадку духа» в нашем духовенстве. При этом, об «упадке духа» говорят и пишут чуть ли не больше, чем о самом духовенстве. Причин «упадка духа» выставляют очень много; не меньше указывают и средств к его лечению. К сожалению, лечение рекомендуемыми, – часто, действительно, вполне целесообразными, – средствами придется, вероятно, отложить на неопределенное, более или менее продолжительное, время…

Должно сознаться, очень некстати, не вовремя заговорили отцы духовные о своем «упадке духа». Россия переживает тяжелые исторические минуты, минуты больных, глубоких поранений, нелегкой ломки старого уклада жизни, разрушения и обновления всего того, что, может быть, и не совсем хорошо, но к чему мы привыкли, с чем слишком уж сжились, сроднились. Много, очень много требуется сил, чтобы с честью выйти из переживаемого кризиса, а еще больше их потребуется от нас впереди, чтобы нам оказаться достойными носителями знамени Христова.

Всеми почти признано, что наша интеллигенция нравственно одряхлела, опошлилась, обезличилась и способна только на нытье об «упадке духа». На сцену выступает другой, новый работник, – «страдалец-народ».

«…Ты проснешься, исполненный сил»,

говорил когда-то Некрасов, – и слова его оказались пророческими. Народ действительно «просыпается», спавшие доселе силы его выходят наружу и проявляются иногда в стихийных размерах. Но ведь народ, хотя и старец душою, совсем еще пока младенец разумом, и нужна умелая и опытная рука, которая бы поддержала первые неуверенные шаги этого большого ребенка. Кому же, как не духовенству, принять на себя не легкий, но и славный труд руководителя народа? Кто лучше духовенства знает народную нужду, знает запросы, желания, стремления и надежды этого серого, незаметного человека? Ведь давно уже о всех народниках Некрасов произнес свою песню:

«Пишут, как бы свет весь заново

К общей пользе изменить,

А голодного от пьяного

Не умеют отличить…»

А духовенство ближе всех стоит к народу. Скажем больше: духовенство вышло из народа, воспиталось на его средства и представляет собою, так сказать, сливки народной массы, ее верхи, является наглядным выразителем народных сил и способностей.

Наш прямой долг, прямая пастырская обязанность наша – стоять «на страже дому» русского, чутко прислушиваясь как к «мудрованиям сынов века сего», гулко разносящимся в воздухе, так и к тому глухому шуму и брожению, которое начинает подыматься в нижних слоях нашего общества.

Много тяжких смут и неурядиц переживала многострадальная Русь православная. Много тяжких бед и испытаний выпадало на ее долю. Но не гнулась она под ударами судьбы, а больше и больше крепла в борьбе. И духовенство никогда не заводило речи об «упадке духа», не увеличивало своим нытьем и без того великой скорби родины, а бодро держало светильник веры, – не под спудом держало его, а на свещнице. И светил он всем… Памяти всей Руси имена Авраамия Палицына, митрополита Филиппа, патриарха Гермогена…

А теперь… Вместо того, чтобы поддерживать упавших духом, наше духовенство заводит заунывную песню об упадке собственного духа. И если пастыри будут ныть, то приидет ин пастырь и распудит овцы… А ответ «на страшном судище Христове» о своем стаде, в немже нас Дух Святый постави епископы пасти Церковь Господа и Бога?.. «Аще соль обуяет, чем осолится?» (Мф.5:13)

Петр Великий силою своего железного характера «прорубил окно в Европу», двинул Россию, до тех пор спавшую богатырским сном, по пути прогресса, вызвал к жизни русский народ. Но, к сожалению, разбужен был не весь русский народ, – сделать было это не под силу одному человеку, хотя и гению, – а поднята на ноги только часть его, и притом сравнительно незначительная. В то время – время горячей строительной работы в государстве – положено было начало розни, какая теперь замечается между интеллигенцией и народом, начала рыться «яма глубокая», которая легла между двумя частями одного народа и привела их к полному разрыву, к полному непониманию друг друга. Связующим звеном между этими двумя разъединенными частями одного целого является опять-таки духовенство. Оно одно может с успехом хотя немного заронить ту пропасть, что легла между интеллигенцией и народом, или, по крайней мере, проложить пути сообщения через эту пропасть и таким образом, посредством взаимообщения, оживить русских людей, вызвать их к совместной работе. Но для этого нужно не падать духом, а забыть хотя на время о своих нуждах, отвергнуться себе и послужить тому угнетенному «меньшему брату», о помощи которому много говорят, но и только. Дело, дело нужно.

Ведь «мы не в могиле, мы живы», но неужели же «для дела мы мертвы давно»? Неужели же только

«Суждены нам благие порывы,

А свершить ничего не дано?»

Редкое и дорогое «красное яичко» поднесено всем сынам Российской империи изволением Государя Императора. Пасхальный звон 17-го апреля возвестил всем свободу вероисповедания, свободу совести. Теперь в Православной Церкви будут члены, только искренно убежденные в правоте ее. Чуждые ей элементы, ничем не удерживаемые, без сомнения, уйдут. И теперь больше, чем когда-либо, пастырь Церкви должен стоять на страже, должен блюсти Церковь Господа Бога, которая с этого времени вверена исключительно его попечениям. Много потребуется бодрости духовной от пастыря, чтобы успешно пасти овцы своя, где нужно – поддержать, вразумить, ободрить мятущихся, удержать в лоне Православной Церкви сомневающихся. Ведь если пастыри не упасут стада своего, и стадо разбежится, то окажутся не нужными и сами пастыри. Является, таким образом, вопрос не об упадке, а о стойкости, твердости духа духовенства, о самом смысле существования последнего и высоком назначении его…

Все средства честно исполнить свой долг, принести посильную пользу отечеству, помочь многострадальной родине в тяжкую годину испытаний – в руках духовенства. Много может сделать пастырь для пасомых, если только пожелает.

«Заступи, спаси, помилуй, возстави и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию».

И. И.

Собралось нас к нашему другу и наставнику о. Алексею Семеновичу в этот раз значительно больше, чем обыкновенно. Обмен мнений шел особенно оживленно. И не удивительно: новый правительственный акт о свободе вероисповедания, о свободе совести ставил перед нами – пастырями не мало тревожных вопросов, требующих скорого практического решения.

Разговор вначале вращался около взглядов и мнений нашей духовной журналистики. Вспоминались прежние, – впрочем, не особенно давние, – мнения господ и отцов духовных публицистов и сопоставлялись с новейшими их взглядами. Припоминались, напр., голоса, раздававшиеся из нашего духовного литературного лагеря по поводу известной речи Стаховича, и при этом невольно отмечалась излишняя эластичность мысли и отсутствие катоновской жилки у очень многих представителей духовной публицистики. Но нашему хозяину, достопочтенному о. Алексию, скоро удалось перевести беседу с литературно-теоретической почвы на более жизненную – практическую.

– Однако, друзья мои, наши дебаты о литературных взглядах и мнениях едва ли могут привести к чему-нибудь полезному в практическом смысле. А мы, ведь, все – в сущности люди дела, практики. Пред нами – жизненный факт, который должен весьма ощутительно отразиться и на той живой среде, где мы призваны действовать, и на результате нашей деятельности. И для нас теперь главный вопрос: что нам делать, на какую сторону пастырского служения обратить свою бдительность, внимание и энергию? Собственно же дарование свободы вероисповедания должно было у нас совершиться непременно во имя не только высшей правды Христовой, но и общечеловеческой. В самом деле, разве не представляли вопиющего противоречия с требованиями этой правды и с кротким свободолюбивым духом нашей Церкви все эти, исторически сложившиеся, чисто внешние стеснения, ограничения, кары в таком, по существу свободном, деле, как совесть, верования, религиозные убеждения? – Несомненно, пора было и чадам Православной Церкви предоставить право и свободу самим, самостоятельно, без внешней поддержки держаться на своих ногах. Отпускают же каждого ребенка, в свое время, ходить одного на своих ногах; пусть на первых порах он часто падает, ушибается, но на этот случай есть бдительность матери, пестуна. То же и в нашем деле: будут падения и отпадения от Церкви по неразумию, по неумению пользоваться новодарованной свободой слабых в вере чад Церкви. И вот тут-то должны прийти к ним на помощь, своевременно предостеречь, удержать их на правом пути бдительность матери-Церкви и ее пастырей-пестунов о Христе.

Ясно, кажется, друзья мои, в чем для нас заключается значение совершившегося факта, и к чему он нас обязывает. Настоящее положение ставит нас прямо, лицом к лицу с нашей первой и вековечной обязанностью – «бдеть о душах» своих духовных чад – прихожан; теперь ответственность за каждую душу, за соблюдение ее в вере и единомыслии всецело и безусловно падает на наши плечи, предоставлена нашей бдительности, нашим силам. И разве такое положение не должно пробуждающим, призывным образом воздействовать на наше духовенство? Удвойте свою пастырскую энергию, постарайтесь сблизиться, сродниться с каждым прихожанином словом любви, беседы, проповеди, не заставляя его голодать духовно, – и – верьте – цело будет ваше духовное стадо, не пойдет оно на чужой голос и ни на какие приманки совратителей, как бы широко ни были распахнуты двери ограды для свободного выхода.

Речь о. Алексея, как всегда – увлекательная и искренняя, перевела нашу мысль и разговор на жизненные, практические темы. Заговорили о церковном учительстве: о проповеди, внебогослужебных собеседованиях и о внецерковном учительстве – пастырских беседах по деревням в домах прихожан. Последний вид пастырского учительства, сравнительно новый у нас и потому не успевший еще принять однообразной, устойчивой формы, более других в этот раз привлекал наше внимание. Это и естественно. Все мы находили, что деревенские безыскусственные беседы пастыря с прихожанами в их домах, при обычной, простой семейной обстановке могут лучше всего способствовать нашему теснейшему сближению с приходом. Только развитие и настоящая постановка этого внецерковного учительства даст возможность узнать жизнь, религиозно-нравственные запросы каждого прихожанина, установить духовное сродство душ, сердечную связь между пастырем и приходом и устранить неравенство, официальность отношений между той и другой стороной. Так мы думали и делились в общей беседе своим личным пастырским опытом и наблюдениями в этой области, стараясь таким путем выработать что-либо общее, руководственное для себя, более жизненное и полезное.

– У нас, – говорил батюшка из большого трехпричтного села, – внецерковные беседы ведутся уже года четыре постоянно и приняли, пожалуй, прочную организацию. Народ к ним привык, собирается охотно – по несколько сот человек каждый раз. Для бесед избраны четыре деревни, находящиеся в разных концах обширного прихода и имеющие подходящие помещения: в одной – земская просторная школа, в другой – волостное правление, в двух остальных – обширные избы богатых крестьян. Из соседних деревень и починков народ собирается по повестке. На каждую беседу отправляемся, по возможности, всем причтом на деревенских лошадях, которые подаются прихожанами по их взаимному соглашению. Мы, священники ведем заранее выбранные чтения, беседы; остальной причт вместе с народом поет молитвы, тропари, «Верую» в перерывах между частями наших бесед и чтений, чем достигается разнообразие, и поддерживается бодрость в слушателях. При чтениях пользуемся часто и волшебным фонарем, – и надо сказать, световые картины очень нравятся народу, особенно детям. Они едва ли не служат главной приманкой; по крайней мере, раньше, когда картины показывались за первым чтением, чуть не половина народа уходила после них с наших бесед. Теперь уж их приурочиваем к концу. Беседы ведутся у нас по готовым образцам – по брошюрам, книгам о. Дьяченко и по приложениям к пастырским журналам: как-то до сей поры не решаемся перейти к живому слову, – и это очень жаль. В течение года бывает до двадцати и более таких бесед, так что на каждый пункт приходится от 5 до 6. – Вот все, что могу сообщить вам, собратья, о наших беседах! – закончил батюшка свой «доклад».

После него еще двое или трое из нас передали для общего сведения, как и с каким успехом ведутся подобные беседы в их приходах. В одном приходе беседы приурочивались к канунам праздников и воскресений, или велись в самые праздники, при чем соответственно начинались совершением всенощной или вечерни, и потом уже предлагалась самая беседа, чаще всего в форме обычной церковной проповеди или чтения. Последним поделился с нами своим сообщением молодой скромный священник, которого все мы знали за самоотверженного, увлекающегося пастырским делом энтузиаста.

– Не знаю, право, уж и рассказывать ли вам, как ведется это дело у меня в приходе, – начал он. – По необходимости, оно поставлено у меня очень уже незаметно и, так сказать, упрощенно. Нечему тут, пожалуй, и поучиться, нечего призанять… Знаете, конечно, мой приход: однопричтный, захудалый, а потому – особенно запущенный и одичалый в смысле развития прихожан. Боже, что я тут только застал, когда поступил лет пять тому назад!.. С первых же шагов принялся я за просвещение своих духовных чад путем церковной проповеди. Я проповедовал, – худо ли, хорошо ли – другой вопрос, – неустанно. Но результаты были слабые: сближение с народом подвигалось плохо; обучение, ознакомление с религиозными и нравственными истинами прихожан – тоже. А это происходило, по-моему, оттого, что мои прихожане неаккуратно посещали церковь, несмотря на все мои увещания, и совсем непривычны были выслушивать внимательно и запоминать связную, более или менее продолжительную речь; притом же, мне казалось – да и теперь я так думаю, что в церкви за богослужением прихожанин смотрит на служащего священника снизу вверх и видит его на расстоянии; богослужебная обстановка ставит между ними некоторое средостение, препятствующее тесному слиянию, общению, интимности. Нет! – решил я тогда: – не их к себе звать надо сначала, а самому идти к ним – в поле, в деревню, в избу и там запросто, в сердечной беседе сродниться с ними, узнать душу каждого и тут же учить их. Я их пойму, узнаю, – и они, прихожане, поймут меня, полюбят, доверятся и будут внимательны к моему доброму слову… С этого и начались мои беседы. Помню, было начало лета. В каждой деревне на полях служили мы с Потапычем, стариком-псаломщиком, молебны. Оканчивался молебен, снимал я облачение и подходил с простыми словами благословения и благопожелания к прихожанам, которые тут сбирались почти все на лицо. Темы для беседы были под рукой: то земледельческий труд, то содержание молитв и песнопений из молебна, то священные изображения, пред которыми только что молились. Но всякий раз старался свести я свою речь на земную жизнь Спасителя, исполненную дел Божественной любви, и проповедовал «Христа распята». И затягивалась наша беседа подолгу. Увлекался я, заслушивались и мои, беззаветные в своей простоте и невежестве, прихожане. Видел я, как порой загорались светлой, хорошей искрой их до того времени безучастные взоры. Радовался я, довольны были и прихожане: «Спасибо, спасибо, батюшка, на добром слове… Не слыхали мы раньше. Учи ты нас, учи, родной, чаще учи!» – говорили прихожане. И мы уже расставались друзьями… Это было начало. Потом дело увлекло меня, беседы перенес я в избы, и теперь пользуюсь каждым посещением деревни, чтобы собрать деревенцев и побеседовать. Часто беседую. И вот результаты: знаю теперь всех прихожан от старого до малого, и они знают меня, любят и доверяют во всем. Теперь и церковная проповедь им на пользу: слушают внимательно и посещают богослужения охотно. В церкви преподаю им учение веры в порядке, в системе и более основательно; но внецерковные беседы трудно упорядочить; чаще они обусловливаются житейскими случаями, праздниками и носят нравоучительный характер. Книг в деревни я не беру, кроме св. Евангелия, – его часто читаю на беседах. И как же любят слушать мои прихожане эту чудную Божественную книгу!.. Видите теперь сами, собратья, как еще несовершенно поставлены у меня внецерковные беседы, и при всем том они приносят не малую пользу... А какой бы они явились силой в руках наших, если бы организовать их повсюду так же, как в других благоустроенных приходах!..

Последними словами молодой батюшка закончил свою речь и смолк. Молчали и все мы, ожидая мнения о. Алексея Семеновича.

– Радуете вы меня, старика, дорогие друзья, своими посещениями, своими горячими рассуждениями. Видно, что все вы любите свое пастырское дело, и успех его дорог для вас. Вот и теперь из ваших разговоров видно, что не спит, не бездействует поголовно наше духовенство, умеет прокладывать и новые, плодотворные пути в своей деятельности, – а это так теперь необходимо! Да, друзья мои! по моему мнению, в домашних, внецерковных беседах, умело поставленных, следует видеть нам главное средство для утверждения в вере и преданности Церкви православного простого народа. При помощи их вернее всего можно удержать от отпадения слабых, колеблющихся в вере прихожан. Ведь чем прельщают простого человека сектанты и отчасти старообрядцы, как не своими братскими собраниями, хотя и уродливыми, извращенными, но не лишенными своего рода назидательности, сердечности?.. И вот прямым противовесом им должны явиться по возможности частые беседы пастыря в домах прихожан. Они дадут удовлетворение духовным запросам, и незачем тогда будет идти православному к штундистам и старообрядцам. Одного только здесь следует избегать – излишней оформленности, сложности и искусственных приспособлений, вроде фонарей… Сказать ли откровенно? – Путь и способ, выбранные в этом деле о. Николаем (так звали молодого батюшку), мне кажутся более верными и симпатичными.

На этом кончилась наша беседа с о. Алексеем. Ободренные братским общением и словами почтенного друга-хозяина, покинули мы его гостеприимный кров.

Священник Афанасий Веселицкий

IV.

Первою обязанностью церковно-приходской общины считалось построение и украшение храма. Многочисленные указания летописей дают право утверждать, что в громадном большинстве местностей инициатива и самая постройка храмов, а равно и все заботы об этом и издержки принадлежали именно приходу: образовалась церковно-приходская община, – и тут же, по общему желанию и свободному согласию, устраивалась патрональная приходская святыня. «Как скоро община сознавала нужды в строении у себя храма, – говорит Знаменский, – она назначала общий сбор со своих членов; обращались и к другим общинам за вспоможением»¹⁰⁴. Вполне естественно, что при таком взгляде на дело члены прихода всех званий и состояний считали своею прямою обязанностью заботу об обеспечении и увеличении церковно-приходского благосостояния. Да община и не могла быть незаинтересованною экономическими делами своей приходской церкви уже по одному тому, что «церковь была средоточием ее общественной жизни и деятельности. Около нее на сходе решались мирские дела; в ней хранили общинные документы; в церковных подвалах, в пристройках, в разных закоулках и нишах самой церкви хранились товары»¹⁰⁵.

Если интересы храма входили полностью в жизнь церковно-приходской общины; если прихожане в храме видели залог своего благосостояния, то неудивительно, что последний считался общинною собственностью; понятна и трогательная заботливость прихожан о нем. Г. Неволин, в исследовании своем о церквах обширной Новгородской области, очень часто приводит такого рода характерные указания из «писцовых книг», раскрывающих внутреннюю жизнь погостов: «все церковное строение приходное», «строение мирское», все церковное имущество – образы, свечи и книги приходные¹⁰⁶. Иногда отмечалось, что церковь построена на «вотчей земле». Все церкви снабжены были земельными участками, на которых находились дома и дворы священно- и церковнослужителей, бобылей, нищих, а также приходское кладбище. В большинстве погостов на церковной земле строились амбары и лавки, оброк с которых шел на церковь – на тимьян и свечи¹⁰⁷.

Так обстояло дело не только относительно городских церквей, но и относительно церквей сельских. В Белозерской писцовой книге, при описании церквей села Богословского, замечено, что обыкновенно «церкви ставятся приходом»¹⁰⁸.

Построивши церковь, прихожане общими силами заботились о сообщении ей известного благолепия, снабжении необходимыми принадлежностями. Здесь важен, опять-таки, не самый факт попечения прихожан о благосостоянии своего храма, а те причины, которые лежали в основе этого попечения. Самый строй жизни был наилучшей в рассматриваемом отношении школой для членов древнерусского прихода. Существовавшие повсеместно такие скромные учреждения, как «братчины», «медовые братства», где всякий принимал равное участие в праздничном торжестве, и обсуждались общие нужды, – учреждения, с целью доставления приходской церкви средств на удовлетворение церковно-хозяйственных потребностей, приучали прихожан серьезно и внимательно относиться к главнейшим своим обязанностям, как членов церковно-приходской общины, и прежде всего побуждали изыскивать средства для содержания церковного строенья и домов для причта. Одним из характерных проявлений этой заботливости был, между прочим, воск, который доставлялся братчиками на церковные свечи. На этот же предмет отделялась часть братских приношений натурою, замененная со временем даже денежным взносом. Любопытно, до чего простиралась изобретательность в изыскании средств для благоустройства приходского храма. По смыслу юридических актов, в древней Руси налагались мирским приговором на всех прихожан известные нравственные обязанности, за неисполнение которых виновные платили «штрафы в пользу церковного строения»¹⁰⁹.

V

Как символы духовно-братского единения членов, приходы невольно являлись и средоточием просвещения. Многознаменательным явлением в истории просвещения древнерусского народа было то, что он получал образование не столько в школе, сколько в храмах – этих первых училищах веры и благочестия. «Источником света в древней Руси, – говорит проф. Ключевский, – был приходский храм, первым учителем был священник, приход – учебным заведением, главным инспектором которого был отец духовный»¹¹⁰. Духовенство жило общею с народом жизнью и общим умственным кругозором. Богослужение являлось первым и всеобъемлющим источником православно-церковного обучения, причем древнерусское духовенство старалось и дать возможность и расположить своих прихожан читать Свящ. Писание и творения свв. отцов и учителей Церкви. Вообще, умственная жизнь прихода находилась не только в самой близкой и тесной связи с религиозною жизнью, но – можно сказать – в ней одной и заключалась, ею одною почти вполне и исчерпывалась.

Первые школы на Руси были учреждены, как известно, тотчас со введением христианства. Детей учило в них сначала духовенство, а впоследствии – особые мастера. Церковь и школа шли рядом в просветительном влиянии. И «разнообразные свидетельства утверждают, что умственное образование (у нас) с первых еще времен христианства успело получить довольно обширные размеры»¹¹¹; по крайней мере, проф. Соболевский находит, что «грамотность в эпоху XV–XVII вв. на Руси привлекала всех от глухой деревни до высоты царского престола», и приводит доказательства этого из подписей юридических актов, из житий святых того времени и из других источников¹¹². Причина этого вполне понятна. До Петра Великого школа не составляла сословной прерогативы высшего общества, а была, «распространена по всем сословиям, была общенародною и везде однообразною; дети первостепенного боярина обучались точно так же и по тем же книгам, как и дети простолюдина»¹¹³. В одной и той же школе собирались дети всех прихожан, какого бы звания, состояния и достатка они ни были. «Наши школы были общесословные и по происхождению, так как устроены были не только старанием и накладом мещан городов, но и милостынями всех православных христиан, даже и до убогих вдовиц, – и по составу учеников, среди которых мы встречаем представителей различных классов, начиная с князей и кончая нищими»¹¹⁴.

Как общенародная, церковно-приходская школа была, вследствие этого, и повсеместною. По словам исследователя школьного дела в древней Руси Леонтовича, «училища в то отдаленное время, до XV века, учреждались лишь теми мелкими общинами, которые непосредственно нуждались в школе, т. е. приходами; училища, таким образом, имели характер приходских, удовлетворявших главным образом нуждам населения своего прихода»¹¹⁵. Где была церковь, там производилось и ученье. Древняя школа была неотделима от церкви. Учителями в ней являлись те же духовные лица; книжное ученье исходило от Церкви и вело к Церкви. Вместе с Церковью школа явилась, от нее питалась и в ней черпала свою силу; вообще, вся она была проникнута и согрета духом Православной Церкви. Поэтому, школы в древней Руси представляли именно церковное учреждение. Они и процветали, благодаря лишь сочувствию и поддержке прихожан, и вследствие этого глубоко входили в народную жизнь, составляя живой и неотъемлемый элемент ее. «Связь Церкви, школы и прихода сделала школу учреждением вполне народным, содействовала быстрому распространению школы в древней Руси и установила ту крепкую связь с нею народа, которая сохранилась и до наших дней в отношении школы церковно-приходской»¹¹⁶.

Таким образом, непосредственное участие в церковных делах всех членов всесословной приходской единицы имело ближайшим и вместе благотворным своим последствием тот факт, что интересы Церкви и школы проникали в жизнь народа и глубоко захватывали его. Дитя Церкви и руководимая ею, древнерусская школа была прочна и устойчива и шла прямым и верным путем к цели народного образования.

Итак, образование в древней Руси имело религиозно-бытовую подкладку, или, по гораздо более точному выражению г. Леонтовича, на долю школы, как всесословного учреждения, выпало «миссионерское» служение, так что «древнерусская школа естественно должна была стать в тесную бытовую связь с Церковью, образовать с ней цельный институт образовательно-просветительных функций древнего общества, должна была сделаться для малых детей таким же храмом Божиим, как для людей на возрасте приходский храм»¹¹⁷. И миссионерская цель – «утверждение веры», которое в одинаковой степени необходимо всем и каждому, благодаря основному строю древнерусской школы, достигалась ею с успехом. По крайней мере, как видно из летописей и других источников, «в течение всей древней истории школьное дело на Руси стояло без перерыва»¹¹⁸. Школа воспитывала для Церкви и от нее получала свою жизненную силу: та и другая одинаково должны были заботиться о том, чтобы каждый член православной общины-прихода «утверждался в вере с малых же лет путем книжного учения в школе, как и на возрасте путем учения в храме»¹¹⁹.

Таким образом, в приходе, как всесословной общине, представлялась довольно удобная почва для грамотности, и вводилась некоторого рода обязательность обучения. Последняя «вырастала на почве религиозно-бытовых условий древнерусской жизни; православный должен был посещать, в детстве школу, чтобы с полной сознательностью на возрасте посещать храм Божий, считаться полноправным («гораздовым», «истовым») членом своей общины-прихода»¹²⁰.

Так как школа воспитывала детей на началах церковности, то не удивительно, что народ не только относился к ней с полным сочувствием, но и считал своим долгом всячески поспешествовать ей в ее деятельности. Одним словом, принцип всесословности создавал в приходе самое тесное внутреннее единство между церковно-богослужебною жизнью и ее просветительными средствами¹²¹.

VI

Третьей функцией церковно-приходского организма является общественное призрение. В довольно близком отношении к задачам общественного призрения находилась уже церковно-приходская школа в древней Руси: в школе получали приют сироты и дети бедных родителей (о содержании на церковный счет таких детей часто упоминается в грамотах от XIV века и в «Степенной Книге»)¹²². Вообще же, эта функция приходского организма стояла в неразрывной связи с указанными выше первыми двумя, или, как совершенно справедливо замечает г. Леонтович, Церковь, школа и богадельня, под влиянием этических воззрений христианства, сливались в древней Руси в «один неразрывный институт благотворительно-просветительных, религиозно-воспитательных функций народной жизни»¹²³.

Призрение, как явление, вызванное христианством и имевшее свой прототип в Греции, должно было получить у нас прежде всего и главным образом характер церковный. Устав св. Владимира вполне убеждает, что призрение сразу же получило религиозный, церковный тип. Со времени появления этого Устава, богатство церкви считается богатством нищих: «последние юридически предоставлены ведомству церкви и в понятии древнерусского человека считаются красою церковною, Христовою братиею, церковными людьми»¹²⁴. В Уставе, в числе лиц, подведомственных церкви, исчисляются, между прочим, «задушный человек» (раб или изгой), «сторонник» (странник), «слепец», «хромец»; в числе же учреждений – даже «больницы, гостиницы и странноприимницы»¹²⁵. Столь широко была поставлена благотворительность в древнерусском приходе.

Община не могла не озаботиться участием к своим же сочленам, сделавшимися, по каким-либо обстоятельствам, нищими. И храм являлся естественным средоточием, к которому стекались немощные и нуждающиеся. Под покровом же его призрение получало необыкновенно твердые, прочные устои, так как оно служило прямым выражением приходской жизни. Церковные общества, как местные и обнимающие лиц всех сословий единицы, представляются наиболее целесообразными для благотворительных дел органами, – и это потому, что самое благоустройство общины-прихода тогда только возможно, когда основным началом жизненных отношений ставятся взаимная помощь и поддержка.

Успех благотворительности в древней Руси, таким образом, всецело обязан любви христианской и той «мудрой организации», какую представляют собою приход, где «люди всех званий и сословий, «нося в себе мысль о единой Церкви, воспроизводили ее в жизни своих членов», направляя свою деятельность на «возвышение духовного и материального благосостояния» истинно нуждающихся¹²⁶. Члены-жертвователи видели, что их лепты употребляются на благие дела с большею пользою, чем это они сами могли бы сделать в бессильном одиночестве – этим и объясняется щедрость пожертвований.

Где есть община-приход, там не может быть нищих без помощи. Приход, как более или менее постоянная единица, с определенным составом членов, лучше всего знает положение нуждающихся; на приходской почве скорее всего могут быть услышаны стоны истинной бедности, определена достаточная мера вспоможения; а помощь прихода, при живом и активном участии всех членов, должна быть признана самою действительною.

Принцип всесословности – первое условие успешности и жизненности дел призрения. Всякий раз, когда призрение замыкалось в узкие сословные рамки, оно едва влачило свое существование. В древней Руси призрение потому и развивалось с большим успехом, что оно всецело было делом прихода, делом строго обдуманным и носило яркую религиозную окраску. «Нельзя не поразиться, – говорит М. Соколовский, – обилием указаний в переписных книгах XV–XVII веков на существование близ монастырей и церквей нищенских изб-келий, – указаний, которыми, можно сказать, переполнены эти книги»¹²⁷. Число келий было различно; обычно оно простиралось от одной и до двадцати, как это видно из исследования г. Неволина: «О пятинах и погостах новгородских в XVI веке». В «писцовых книгах» указанию келий всегда почти сопутствует приписка: «а в них живут нищие (старцы или старицы), питаются милостынею о церкви Божии» и «о приходе»¹²⁸. При этом, о келиях для нищих г. Неволин упоминает при описании почти всех погостов. – Вообще, на основании исторических данных, следует заключить, что приходская благотворительность в древней Руси развита была до очень больших сравнительно размеров. «Можно сказать, – положительно утверждает проф. Знаменский, – что сколько было церквей в России и приходов, столько же в ней было и богаделен»¹²⁹.

Учреждая благотворительные заведения, прихожане в древней Руси старались вовремя поддержать и слабых, предупредить их возможную в будущем нищету, для чего выдавали из церковной казны процентные или беспроцентные ссуды как деньгами, так равно и натурою.

Весьма характерным и повсеместным выражением общей всесословной приходской самодеятельности в области благотворения служили упомянутые выше братчины – «одно из выразительнейших, – по словам проф. Знаменского, – проявлений приходской жизни»¹³⁰ и «лучшее выражение религиозного братства членов древне-приходской общины»¹³¹. В этих «братствах» особенно интересны для нас собственно братские обеды для бедных. Они, очевидно, представляли собою вполне развитый и целесообразный способ призрения, так как способ этот в миниатюре и по настоящее время живет в памяти и даже в обычаях народа. – Так высоко стояли религиозно-церковные интересы у древних приходских общин, что, устраивая по праздникам свои братчинные трапезы, не только не забывали дел христианского милосердия, но старались как можно больше извлечь средств на эти дела.

В общем, приходская благотворительность в древней Руси представляла собою как бы мост, построенный на началах любви и соединявший два противоположных берега – обездоленных бедняков и людей, более или менее обеспеченных материальными средствами. По словам проф. Ключевского, «нищенство считалось в древней Руси не экономическим бременем для народа, не язвою общественного порядка, а одним из главных средств воспитания народа, состоящим при церкви практическим институтом общественного благонравия»¹³². Общинный строй жизни, всесословность обусловливали собою сознание взаимности местных и, в частности, экономических интересов прихожан; и при нравственном и экономическом сближении людей достаточных с бедными пресекалось то зло, какое обычно производит неравенство состояний. В обеспечении материальною помощью всех истинно нуждающихся и в братском характере взаимопомощи древнерусские приходы приближались к идеалу первой общины христианской, которая «была по существу трудовым братством» (1Фес.4:11; Еф.4:28) и своею главною обязанностью почитала братолюбие (Евр.13:1), которое выражалось в благотворении, в общительности (Евр.13:16; 2Кор.8:19)¹³³.

* * *

Заканчивая настоящую поучительную страничку из истории церковно-приходской жизни древней Руси, не можем не сказать вместе с г. А. Соколовым, что приходской строй древней Руси представлял в высшей степени светлое явление в истории Русской Церкви. Слияние сословий в приходской единице таило в себе прекрасный залог успешнейшего достижения высоких целей. Оно давало самые твердые устои для церковно-приходской жизни, предоставляя приходу самую широкую самодеятельность, как главную жизненную силу, так что здесь действительно просто и самобытно достигались одинаково истинное просвещение и вполне целесообразная благотворительность. Все это непременно нужно иметь в виду при предстоящем реформировании современного прихода.

«Какая страшная зиждительная и благословенная сила, – приведем в заключение заветнейшее желание нашего великого знатока и бытописателя русской жизни Ф. М. Достоевского, – новая, совсем уже новая сила явилась бы на Руси, если бы произошло у нас единение сословий интеллигентных с народом!»¹³⁴ – А это единение ближе и скорее всего может произойти – и притом совершенно естественным путем – именно в возрожденном приходе.

Поднятый мною на страницах журнала «Руководство для сельских пастырей» вопрос о жалованье духовенству (в № 3-м за текущий год), к моему удовольствию, вызвал более или менее сочувственный отклик. Имею в виду «Письмо в Редакцию» в № 22-м того же журнала.

Автор письма вполне соглашается с главной мыслью моей статьи – о несоответствии с духом пастырства современного способа обеспечения духовенства через доброхотные даяния, а между тем никак не может вполне отрешиться от мысли о необходимости сохранения, и при существовании жалованья, кружечного сбора в качестве средства содержания духовенства. Он предлагает, в виде средства собирания пожертвований в пользу духовенства, какой-то ящик, который можно бы развозить и разносить по приходу и хранить в церкви. Мы ведь знаем хорошо, что закон о кружечном сборе, как средство предупреждения эксплуатации даяниями со стороны духовенства, существует. Он может и должен применяться в отношении даяний при исповеди и причащении; кружку необходимо иметь при хождениях с крестом и св. иконами, при проводах умерших и т. п. Все даяния, конечно, должны опускаться самим даятелем в эту кружку.

Закон существует – но не больше ли на бумаге, в канцеляриях, чем в жизни? и разве это не то же, что предлагает автор? Можно ли ручаться, что и предлагаемый автором ящик не очутится в положении злополучной кружки – не сделается предметом злоупотреблений и нарушений? можно ли ручаться, что все дело не сведется к тому же заколдованному кругу, из которого нет выхода, т. е. что духовенство, несмотря и на достаточное вполне жалованье, не будет по-прежнему прибегать к требованию мзды и вымогательствам? – Такого ручательства не может быть, как показывает сама жизнь. Раз существуют у священника постоянные столкновения с отдельными лицами, и при этом фигурирует еще кружка, всегда будут поводы к соблазнам. Нет, надо порвать связь с даяниями. Они, пожалуй, применимы еще к церкви, к разного рода благотворительным учреждениям, которые не едят и не пьют, в случае нужды могут и закрываться; а голодное духовенство нужно «накормить», – но накормить со смыслом, как кормят тружеников на общественном и государственном поприщах, чтобы оно и не думало прибегать к каким бы то ни было даяниям, к разного рода кружкам, ящикам и тарелкам.

Полумеры всегда и везде вредны. Так и в деле обеспечения духовенства. Требуется решительный шаг, к которому, конечно, нужно основательно подготовиться, чтобы не создать вредных паллиативов.

Вопроса, как лучше духовенству получать жалованье – непосредственно от прихода, или же через посредство правительства, я коснулся в своей статье лишь мимоходом, попутно. Конечно, он требует подробного рассмотрения. Я указывал на принудительность казенных сборов, которые не могут так сообразоваться с жизненными условиями разных местностей, как сборы общественные, организуемые и контролируемые местными, стоящими ближе к делу, лицами и учреждениями. Поэтому, не худо будет, если жалованье духовенство станет получать чрез казенные учреждения, – но – повторяю – при условии, если будет вполне гарантирован надлежащий порядок взимания налогов, заключающийся в сообразности с условиями жизни в разных приходах, в согласии с общественным мнением. Своими, специальными средствами казна не в состоянии скоро обеспечить приличным жалованьем духовенство, что́ доказал опыт прошлых лет, и чему препятствует финансовый кризис государственных средств. А между тем, мы вступаем очень быстро в новую эру свободной государственной и церковной жизни, когда потребуется свободное, живое пастырское слово для защиты православия, – слово, нуждающееся в гарантии его искренности. Медлить нельзя.

Будем надеяться, что предстоящий церковный собор займется решением этого важного вопроса и возбудит ходатайство пред правительством по этому делу. А предварительно очень важно для духовенства высказаться в печати и в собраниях по этому вопросу.

Свящ. Н. Сокольский

I

И всегда наше образованное интеллигентное общество относилось критически, с недоверием к православному духовенству, не желая признавать за ним творческой, созидательной силы; теперь же, когда у нас усиленно и спешно производится «переоценка всевозможных политических и общественных ценностей», отношение к духовенству со стороны общества и светской печати сделалось еще строже, неумолимее. Значение его в смысле деятельной общественной силы сводится к нулю; плодотворность, жизненность влияния его на общество и народ отрицается всецело. На ряду с «бюрократией», оно объявляется мертвящей, бесполезной, отрицательной величиной. Особенно достается представителям духовенства от бойких и строгих публицистов за мертвенность, бессодержательность и недейственность церковной проповеди. Последнее обвинение должно иметь особенное значение для духовенства, и разобраться в нем для нас необходимо и весьма благовременно. Попытаемся сделать это посильно и поищем путей и способов к устранению горького обвинения на будущее время; подумаем, как и чем поднять влияние и авторитет церковного учительства.

«Когда я слышу поучения даже уважаемых мною пастырей, – говорит г. Меньшиков, один из самых влиятельных наших публицистов, – я поражаюсь, до какой степени на меня они не действуют. Слушаешь с величайшим вниманием – хоть бы на чем-нибудь зацепиться мысли. Спрашиваю соседей: поправилось? – «О, да. Превосходно!..» Но ни волнения в голосе, ни затаенного вздоха, ни нечаянно подступивших слез. Ведь не каменные же мы люди. Какая-нибудь мелодия на шарманке иной раз трогает до глубины души. Какое-нибудь припомнившееся стихотворение кажется пророческим, оно волнует и преследует часами. Даже простая журнальная заметка, искренно написанная, она иной раз уже событие дня. Почему же проповеди наших отцов духовных так бледны и незначительны и решительно ничего-таки не говорят ни уму, ни сердцу? – Вот в чем действительно наше горе. Исчезло из мира апостольское слово. Возбудитель священного вдохновения и обновления поник и замер. Духовенство наше постепенно перестало быть учительным. Оно обратилось в одно из мертвых установлений, которых теперь так много. Как отсыхающий орган в теле, физически оно присутствует, но функция его исчезла» («Письма к ближним»).

В этом «обвинительном акте» по адресу наших проповедей и проповедников, отзывающемся глубокою искренностью, слышатся вопль и скорбь наболевшего сердца о безвозвратной утрате дорогой святыни; притом, вылился он из-под пера человека, которого ни в каком случае нельзя заподозрить в открытой враждебности против Церкви. Само собою понятно, что с таким мнением, которое разделяет большинство нашего общества и печати, необходимо считаться серьезно. Но как? Только оправдываться от возводимого обвинения путем отрицания факта, выставляемого с такой настойчивостью и убежденностью, было бы бесполезно; принять всю вину в происхождении печального явления на себя – было бы малодушно и несправедливо. Самое лучшее – разобраться в причинах, породивших этот факт; тогда и видно будет, кто и насколько в нем повинен, и чем можно помочь горю.

II

Факт, что наше современное церковное учительство оказывает мало влияния на общество, особенно на его интеллигентную часть, неоспорим; его следует признать, хотя с болью и скорбью в душе. Церковная проповедь, раздающаяся в городских и сельских храмах, не оказывает возрождающего, захватывающего сердце и душу действия на слушателей. Если и заметно ее влияние, то разве только в случаях призыва к пожертвованиям на разные богоугодные, благотворительные и патриотические цели; но и здесь влияние ее не достигает надлежащей, желательной высоты, как показывает постепенно оскудевающий источник пожертвований в настоящую войну… Дело с церковным учительством обстоит у нас почти так, как изображает это г. Меньшиков в своих «Письмах к ближним».

Но знаменует ли собою этот печальный сам по себе факт, как хочет уверить г. Меньшиков, что «исчезло из мира апостольское слово, что возбудитель священного вдохновения померк и замер, что духовенство обратилось в одно из мертвых установлений: физически оно присутствует, но функции его исчезли?..» Ужели в конец «оскудел преподобный» в Русской Церкви, оставила ее сила Божия, и нет больше людей, способных «глаголом жечь сердца людей»? – Вникая в причины тревожного и печального факта нашей церковно-религиозной жизни, мы должны прийти к заключениям менее безотрадным, и вина на добрую половину должна быть снята с плеч наших пастырей.

Прежде всего следует разобраться, что представляет собою наше современное образованное общество в смысле восприимчивости к Слову Божию и церковному учительству. Не подобна ли эта среда современникам пророка Исаии и современникам Христовым, о которых сказано: «огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не разумеют сердцем» (Мф.13:15)? Если наше общество, а отчасти и народ, плохо «приемлют и то, что́ говорится о земном, то как уразумеют, если рекут им о небесном?» Кто же тогда виноват, если представителя подобной среды трогает мотив шарманки – и нимало не умиляет слово церковного проповедника? – Думается, уж никак не пастырь-проповедник.

И в самом деле, обращая внимание на то, чем живет наше общество, куда направлены его интересы, мы найдем, что, по своему жизненному укладу, сложившемуся исторически воспитанием и образованием, оно являть должно в высшей степени неблагоприятную, невосприимчивую среду к воздействию Духа Божия вообще и учительства Церкви в частности. И нашим обвинителям можно с полным правом возвратить брошенный нам упрек в том смысле, что они и сами на половину повинны в том, в чем обвиняют нас, и что бесплодность, недейственность церковного учительства не всегда может служить показателем духовной смерти «возбудителей священного обновления», а объясняется также и невосприимчивостью, косностью среды. Не напрасно сказал о том и ап. Павел: «душевен человек не приемлет, яже Духа Божия» (1Кор.2:14), разумея под «душевным» человеком некоторых коринфян, весьма похожих, по своему направлению и укладу жизни, на наших обвинителей.

Но это только одна сторона дела, и о ней – довольно. Обратимся теперь к самим себе и пастырям, насколько и в чем повинны сами проповедники, а также – какими дефектами страдает у нас постановка церковного учительства, что современная проповедь является, по общему признанию, недейственной, не достигающей прямой своей цели.

III

Рассуждая теоретически, проповедь, благовестие, учительство должны быть признаны самым жизненным нервом в нашей Православной Церкви. «Учить народы» Господь поставил в первую обязанность апостолам, а в лице их – и всем пастырям. И мы знаем, как глубоко поняли и осуществили св. апостолы этот завет Христов. Они, «исшедше, проповедаша всюду»; в частности, ап. Павел всю жизнь посвятил благовестию и торжественно заявлял: «не послал меня Бог крестить, но благовестить», прибавляя, в сознании святости и обязательности для себя этого долга: «горе мне, аще не благовествую!» Это сознание чрезвычайной важности и необходимости учительства, как первой обязанности пастырей, было присуще всей первенствующей Церкви, а равно и Церкви последующих веков, когда церковное учительство достигло пышного расцвета, и церковная проповедь властно влияла на умы и сердца верующих без различия их состояния и положения. Несомненно, тот же взгляд на значение церковного учительства всегда разделяла и разделяет и наша Русская Православная Церковь. Иначе быть не могло и не может. Но одно дело – теоретическое признание важности, плодотворности, святости известной идеи, известного долга, и другое дело – проведение, осуществление их в жизни. Вот на этой именно практической, жизненной почве наше современное проповедничество и не чуждо существенных дефектов, лишающих его желательной силы и прочного, глубокого влияния.

Присматриваясь внимательно к деятельности представителей нашего духовенства, мы едва ли найдем, чтобы сознание долга учительства занимало в ней первое место. Среди множества служебных обязанностей, из которых иные носят срочный, формальный характер, и потому настойчивее других напоминают о себе, главнейший долг учительства как-то роковым образом в сознании современного русского пастыря отступает на неподобающее ему второстепенное место. В самом деле, много ли найдется у нас приходских пастырей, которые бы долгу учительства церковного отдавали все свои силы, все свое время, решаясь лучше сделать упущение в исполнении срочной формальной обязанности, чем поступиться должной подготовкой к проповеди или произнесением ее? Не чаще ли, даже не в большинстве ли случаев, у нас бывает наоборот: не нашлось лишнего, свободного времени за скоплением прочих дел для составления поучения, для обдумывания импровизации, – и служба Божия остается без обычного в положенное время поучения от пастыря?.. И подобное упущение едва ли способно исторгнуть из груди пастыря полное глубины апостольское восклицание: горе мне, аще не благовествую! – хорошо, если современный пастырь со вздохом скажет в таком случае: «что делать, – не разорваться же!». Впрочем, иначе пастырь и не может поступить. Предпочтение всех прочих служебных обязанностей, даже принятых со стороны на себя, долгу церковного учительства неизбежно вызывается у нас условиями и требованиями, которые предъявляются к пастырю. Он знает очень хорошо, что за несвоевременное исполнение, а тем более за допущенную в нем ошибку, большей части своих обязанностей – даже формально-канцелярских – непременно подвергнется строгой ответственности и может поплатиться служебным положением; знает он также и то, что за упущение по долгу учительства, даже за полное пренебрежение им, не поплатится ничем. Во всяком случае, пастырь видит и знает из опыта, что этому главнейшему долгу его служения не придается у нас характера строгой обязательности в отношении его исполнения, как другим сторонам пастырской деятельности. Разве не на его глазах священники ревностные, аккуратные, точные в исполнении своих служебных обязанностей, особенно возлагаемых на них со стороны, совсем не занимаясь проповедничеством, пользуются служебными преимуществами, и в то же время пастыри, прилежащие в учении и проповедании, но не блещущие талантом исполнительности, остаются в тени и «сугубыя чести не сподобляются?..» И вот, при подобных условиях, невольно слагается представление о церковном учительстве, как о некоем «свободном искусстве» (да простят читатели за такое выражение), от служения которому и успехов в нем, а равно и от небрежения им, пастырю, как говорится, ни тепло, ни холодно… И это – вместо того, чтобы каждый из нас – пастырей чувствовал и сознавал всю обязательность для себя возложенного на нас Христом апостольского долга и представлял страшную ответственность пред Ним и пред духовными чадами своими за небрежное исполнение его…

Не вдаваясь в изыскание причин такого ненормального положения и состояния у нас церковного учительства, не огражденного и с внешней стороны точными и строгими церковными узаконениями, скажем одно – что именно этим печальным положением обусловливается у нас, главным образом, слабое развитие церковного проповедничества, его маловлиятельность на общество и народ. Здесь, думается, источник и причина всех слабых сторон, которые присущи современной церковной проповеди. К ним и перейдем теперь.

IV

К существенным недостаткам церковного современного учительства, которые лишают его должного значения силы и влияния, следует отнести: случайность и произвол в содержании проповедей, случайную смену проповедников на одной и той же кафедре – напр., в городских соборных и многопричтных церквах – и, наконец, отсутствие постоянства, недостаток выдержки и настойчивости в ведении проповеднического дела. Понятно и без объяснений, что все эти недостатки проистекают из главного, отмеченного выше, и они-то более всего вредят успеху проповеди.

Случайность содержания поучения – это обычный и самый распространенный недостаток в постановке церковного учительства. У нас даже постоянный и богомольный посетитель храма Божия никак не может предугадать, о чем будет говорить вышедший на кафедру проповедник. Речь, мысли проповедника, как снег на голову, попадают в душу и сердце слушателя – и всякий раз, не имея подготовленной почвы, остаются на ниве сердца одиноким, случайным, сиротливым, а потому и не плодоносным, зерном. Не может такая случайная проповедь ни умилить, ни тронуть слушателя, а разве удивить только и поразить его неожиданностью. Иное действие могла бы произвести проповедь, если бы она являлась не нечаянностью, а звеном в связном ряде других поучений или органически была связана с содержанием богослужения; но ни то, ни другое у нас, по большей части, не соблюдается. Не потому ли умело устраиваемые публичные чтения, объединенные общей идеей, и о содержании которых бывает осведомлена публика заранее, несравненно охотнее выслушиваются ею – будет ли чтение религиозное, или научное – и оставляют часто более глубокие следы в слушателе, чем церковная проповедь?..

Не менее вредит делу церковного учительства неупорядоченная смена проповедников в соборах и многопричтных церквах. Обыкновенно бывает так: сегодня выступает с проповедью один священник из соборного или многопричтного штата, в следующий ближайший праздник – другой, потом – посторонний проповедник и т. д.; причем подобная нестройная смена не обусловлена каким-нибудь порядком, а вызывается случайными обстоятельствами – в роде приглашений, назначений или большего досуга, выпавшего на долю одного из членов причта. Такой способ проповедания разными лицами, да еще при произвольном выборе тем, для богомольцев и тех постоянных посетителей храма, которые хотели бы через проповедь достигнуть постепенно духовного совершенствования, ни в каком случае не даст удовлетворения. Ведь подобная система весьма сходна с тем, как если бы в учебном заведении вели преподавание одного и того же предмета одному классу 5–6 учителей, сменяясь поурочно, и притом в случайном порядке. Трудно ждать успеха от такого преподавания; тем более – напрасно ожидать благих и прочных результатов при отмеченной бессистемности в проповедании Слова Божия. И удивительно ли, если случайная для слушателя по содержанию проповедь, сказанная лицом, тоже нежданно явившимся на кафедре, не потрясет души и не умилит сердца слушателей, хотя бы проповедь сама по себе была прекрасна, и проповедник образцовым оратором.

Но если неупорядоченность в постановке проповеднического дела неблагоприятно отзывается на слушателях, то еще более вредит она самим проповедникам, лишая их возможности отнестись, как должно, к этому делу. У них отнимаются в данном случае способы и средства быть на высоте своего положения: изучить свой предмет глубоко и основательно, полюбить его и через продолжительное размышление сродниться с теми идеями и чувствами, которыми они будут делиться с слушателями. При указанном нами порядке церковного учительства не может установиться духовное единение, общение душ и сердец между проповедником и слушателями, а потому и проповедь лишается теплоты, сердечности, прочувствованности и является «медью звенящею и кимвалом бряцающим» для слушателей. Иные бы совершенно результаты имела наша проповедь, если бы каждый пастырь-проповедник был «в курсе дела»: знал место и время, где и когда ему придется учительствовать, и имел возможность сродниться душой со своими слушателями.

В значительной степени вредит успеху церковного учительства, лишает его прочного, неотразимого влияния на интеллигентное общество и народ еще один грех, в котором повинны многие из нас. Это – отсутствие постоянства, выдержки, настойчивости в проповедании Слова Божия. Не часто ли случается, что, видя малоуспешность в этом деле на первых порах, проповедник тотчас же теряет энергию, или, как бы утомившись горячо и усердно начатым служением слову, позволяет себе упущения в нем, подыскивая всевозможные оправдания?.. Но не будем распространяться об этом: несомненная польза настойчивости и постоянства во всяком деле очевидна, а судить о великой ответственности пред Богом и людьми за грех упущения в таком святом деле лучше предоставить совести погрешающих.

Какие же пути и способы существуют к поднятию церковного учительства на подобающую высоту? Чем можно возвратить нашей проповеди ее силу и возрождающее, обновляющее действие на современное интеллигентное общество и народ? – Ждать возрождения и обновления церковной проповеди извне было бы напрасно; устранение недостатков современного церковного учительства, постановка его на должную высоту зависит от нас самих, от нашего личного обновления и глубокого сознания тех ответственных задач, какие возлагаются на духовенство современной русскою жизнью. А лучшим путем к этому должна послужить наша пастырская солидарность, единомыслие в решении пастырских и, в частности, проповеднических вопросов. Обсуждение их, выработка программы пастырской просветительной деятельности должны происходить на наших собраниях и съездах – по градам и весям. В данном случае начало уже положено столичным духовенством и духовенством некоторых больших городов. Дай Бог, чтобы стремление к поднятию церковного учительства стало всеобщим и привело к желанной цели. Это особенно желательно в настоящее тревожное, маловерное время, переживаемое дорогой отчизной.

Свящ. А. Веселицкий

Все апокрифические евангелия совершенно расходятся с подлинными Евангелиями как в главном, так и в подробностях. Канонические Евангелия содержат догматические и нравственные истины; в апокрифических же нет и следа учения Спасителя. С одной стороны видим богатейшую сокровищницу истин, пленяющих умы и сердца своею высотою; с другой – ряд чудес, не мотивированных никаким разумным основанием. Полное отсутствие учительного элемента в апокрифических евангелиях не допускает никакого сравнения их с каноническими Евангелиями. Впрочем, некоторые рационалисты в апокрифах видят не более, как только переделку, приноровление, словесное распространение, бледные очерки того, что содержится в канонических Евангелиях; в то же время они не хотят признать священного характера за подлинными Евангелиями. «Если, – говорят, – апокрифические евангелия представляют собою произведения легендарного творчества, то почему нельзя сказать того же самого и о канонических Евангелиях? Почему не допустить творческого века, когда в глубине народного сознания намечаются величественные черты легенды и переходного времени, которое, утрачивая поэтическую жилу, ограничивается лишь воспроизведением старых вымыслов? – Канонические Евангелия являются произведениями первого века, апокрифы относятся ко второму».

Но достаточно простого сравнения между теми и другими, чтобы совершенно отвергнуть однородность их происхождения. Нет ничего легче, как вымышлять чудеса. Что требуется для этого? – Не много легковерия или поэтического восторга. Это и сделали авторы апокрифических евангелий. Но можно ли допустить, чтобы горсть простых и неверных иудеев создала своим воображением совершеннейшую нравственность, какая только может быть представлена, и ряд догматов, превосходящих все, что́ могла предполагать древняя философия; чтобы они сочинили нагорную проповедь и беседу, произнесенную Спасителем на Тайной вечери – это возвышеннейшее учение о Пресвятой Троице, воплощении, искуплении, – все это христианское домостроительство, премудрость которого не имеет ничего равного себе? – Чудеса могут быть сочиняемы независимо от того, верят им или нет; по высочайшее учение, пронесенное по земле людьми, покинувшими рыбачьи сети, – учение, совершенно чуждое всему, что́ говорилось и мыслилось до тех пор в мире, никогда не могло быть сочинено простым смертным. Сколько бы вы ни обращались к творческой силе человеческого духа, – предстанет пред вами необъяснимый беспримерный факт: несколько простых людей в данный момент истории распространили религиозное и нравственное учение, которое покорило цивилизованный мир и доселе управляет им. Вот содержание и действие канонических Евангелий; вот что не допускает смешивать их Происхождение с происхождением апокрифов. Апокрифические евангелия не только не составляют серьезного противоречия для достоверности наших Евангелий, но дают очень важное доказательство общеизвестности первоначальных фактов христианства. В самом деле, что́ доказывает такое множество сочинений, относящихся к лицу Иисуса Христа? – Это доказывает, что действия Богочеловека имели неизмеримый отголосок на Востоке – колыбели вышепредставленных легенд; это значит, что чудесный характер Его жизни охватил умы и неотразимо действовал на воображение всех и каждого. Впечатление, произведенное этими великими событиями, было столь живо, что многие поспешили излить его на бумаге, за недостатком точных сведений – иногда прибегали к местным преданиям, опирались на ложные или неточные данные. Так как детство и отрочество Спасителя были менее известны, чем Его общественная жизнь, то на них преимущественно останавливалось благочестивое любопытство или страстное легковерие к чудесному. Действительно, некоторые не могли согласиться, чтобы Младенец-Иисус не творил чудес даже прежде, чем начал говорить, или позже, когда стал играть с Своими сверстниками, и не помогал прав. Иосифу в его ремесле. Отсюда – эти многочисленные рассказы, образец которых мы видели в «Евангелии детства». Но, повторяем, это множество достоверных или недостоверных сказаний показывает именно, какое сильное действие на умы народов производили жизнь и учение Иисуса Христа. Не делалось бы фальшивой монеты, если бы не существовало подлинной. Точно также подделка евангельских сказаний доказывает их действительность. Апокрифические евангелия с несомненностью предполагают Евангелия канонические уже существовавшими и распространенными по свету. Иначе, как объяснить их молчание об общественной жизни Спасителя и Его учении? Как произошло, что они порывают нить своего повествования на том месте, где начинаются сказания евангелистов, или же возобновляют ее со смерти Иисуса Христа, как делает «Евангелие Никодима»? Как случилось, что «Евангелие детства» и «Евангелие Фомы-Израильтянина» оканчиваются словами, которыми открывается у св. Луки общественная деятельность Христа-Спасителя? – Очевидно, канонические Евангелия были всем известны: авторы апокрифов имели их под руками или, по крайней мере, знали их; поэтому, казалось излишним описывать факты, всем известные, а оставалось только восполнять промежутки или предполагаемые пробелы в евангельском повествовании, рассматривать детство Иисуса, Его пребывание в Египте, смерть св. Иосифа, рождение и жизнь Пресв. Девы. Таков обычный предмет евангелий апокрифических.

Итак, что же думать об историческом значении этих произведений? Смотреть ли на них, как на дело легковерия или поэтического вымысла, совершенно отрицая действительность фактов, о которых они упоминают, или же можно допустить, что в основе их лежат данные предания, только в более или менее украшенном или искаженном виде? – Начнем тем, что здесь, как и везде, Церковь показала свою глубокую мудрость, не признавая за несвященными евангелиями ни учительного значения, ни даже характера достоверности, так как слово «апокриф» имело это именно двоякое значение в христианской древности: оно означает или книги, которые не были приняты в канон Писания, или же сочинения, носящие имя подложного автора. В приложении к евангелиям, о которых идет речь, этот термин имеет оба значения. Из св. отцов Церкви никто не признавал их ни богодухновенными, ни даже достоверными книгами. Но из того, что книга не пользовалась никаким авторитетом в области учения, или из того, что она была ложно приписываема известному автору, еще не следует, чтобы все заключающееся в ней было совершенным вымыслом. Не отрицая того, что есть много ложного в апокрифических евангелиях, можно признать за ними известную долю и исторической правды, как бы ни была мала такая доля. Это замечание должно быть приложено в особенности к жизни Пресв. Девы, как она изображается в апокрифических евангелиях.

Жизнь Пресв. Богородицы, не описанная подробно в священных книгах, естественно должна была возбуждать любопытство многих и обращать на себя благочестивое внимание составителей легенд. В этом пункте между апокрифическими евангелиями замечается редкое сходство. Долгое бесплодие Анны, матери Пресв. Девы, данный ею обет – посвятить свое Дитя на служение Богу, приведение трехлетней Марии во храм, воспитание, которое получила Она среди живших при храме дев, обет девства, данный Мариею, Ее обручение с Иосифом, глубокая старость Иосифа в это время – все такие подробности и множество других представлены почти одинаково в «Первоевангелии», приписываемом св. Иакову, в «Евангелии рождества Марии» и в «Истории рождения Марии и детства Спасителя». Трудно допустить, чтобы различные писатели могли так близко сойтись между собою, если бы в их повествованиях все было чистым вымыслом, или если бы они не пользовались общеизвестным преданием. После великих событий, свидетельницею которых пришлось быть Иудее, общественное внимание не могло не обратиться к Матери Иисуса Христа. Требовалось вспомнить годы Ее детства, собрать все предания, сюда относящиеся. Пусть примешался здесь легендарный элемент, украсивший или даже переиначивший эти предания; но ничто не препятствует признать, что в главных частях их сказания есть сведения, которые сообщают им если не достоверность, то, по крайней мере, высшую степень вероятности. Этим объясняется, как в средние века могли, не нарушая правил здравой критики, приводить свидетельства апокрифических евангелий относительно некоторых малоизвестных подробностей жизни Божией Матери. Впрочем, в некоторых пунктах их повествования находят подтверждение у св. отцов и в Предании. Так явление ангела Иоакиму для возвещения о рождении Марии повторяется св. Епифанием. Блаж. Иероним, наименее благосклонный к апокрифическим евангелиям, соглашается с ними касательно некоторых подробностей рождения Спасителя. Точно также, не говоря о св. Иоанне Дамаскине, мы встречаем сказания о введении Пресв. Девы Марии во храм и о Ее воспитании у многих древних греческих писателей. Словом, отвергать факт потому только, что о нем упоминается в апокрифических евангелиях, столь же неразумно, как и признавать его достоверным на этом единственном основании.

Более строго критика вправе отнестись к «Евангелию детства» Христа и к «Евангелию Фомы-Израильтянина». Множество чудес, приписываемых Иисусу Христу во время Его детского возраста, встречает сильное противоречие в Евангелии св. Иоанна, свидетельствующего, что претворение воды в вино на браке в Кане Галилейской было первым чудом Спасителя. Но можно полагать, что св. евангелист говорит только о тех чудесах, которыми Иисус Христос объявил Себя миру. На самом же деле представляется довольно правдоподобным, что еще до начала Своей общественной жизни Богочеловек приготовлялся к будущей миссии, проявляя иногда некоторые лучи Своего Божества. Вероятно, на этом предположении основываются апокрифические евангелия, выдумывая или увеличивая серию несомненных чудес Христовых. Свою долю участия в апокрифических евангелиях могло иметь и Предание, которое говорит, напр., о падении идолов по пришествии Св. Семейства в Египетскую землю. Сезомен, Евсевий и св. Афанасий также упоминают об этом. Рассматривая апокрифические евангелия с другой стороны, именно – как литературные произведения, нельзя не отметить, что в этом отношении наши восточные легенды представляют самый живой интерес. Собственно говоря, они – поэзия возникавшего христианства; здесь вы находите все, что только поэтический язык имеет самого живого, самого изящного – от легких форм идиллии или элегии до самых драматических картин искусства. Великие христианские художники не раз вдохновлялись их строками, и следы влияния их заметны и в живописи, и в драме, и даже в эпической поэме.

Н. С-в

(Продолжение следует).

Прошли два года. Я снова ехал к отцу на лето. О. Андрея уже перевели на другой приход, а на его место назначали нового священника.

– Ну, что? каков ваш новый батюшка? – спросил я ямщика.

– Уж и добрый он, добрый, – сказал ямщик: – все просто чуть не молятся на него… Приехал он ровно три месяца тому назад. Пришли это мы в церковь слушать его первую службу. Началась утреня… И так это хорошо он молился, словно душу хотел разжалобить у тебя! А как взглянул так прямо в самую душу… После службы начал он говорить нам о том, что будет стараться жить для нас; что мы должны его любить, слушать, смело идти к нему за советом; что он – наш отец, а мы – его любимые дети… Ну, и хорошо он говорил это. Плакал сам, и наши многие плакали… Да и что тут говорить… Вот увидите батюшку, и полюбите; сами узнаете, за что его полюбили все наши.

Через три дня я познакомился с о. Александром и его семейством, состоявшим из жены и трех детей: двух мальчиков и одной девочки.

О. Александр был человек среднего роста, темный шатен, не полный и не худой. Выражение лица у него было очень приятное. Особенно хороши были глаза, подернутые меланхолическою грустью. Любил я смотреть в них. Когда он говорил что-либо о своих будущих планах, они глядели как-то прозревающе, словно видели будущее и горели огнем вдохновения. От всей фигуры о. Александра веяло теплотою, радушием, – чем, вероятно, он и привлекал к себе всех.

Жена о. Александра невольно очаровывала всякого и своею внешностью и своею нежною, любящею душою. Дети о. Александра также были славные, кроткие, послушные.

Чем ближе я узнавал эту семью, тем все больше и больше привязывался к ней. Вскоре между нами установились самые дружеские отношения, и я сделался очень усердным посетителем их дома.

Что же влекло меня сюда? – Симпатичный, милый о. Александр, в котором я нашел то, чего так долго искал и нигде не видел. Что ни день, я открывал в нем новые достоинства. Его нравственный облик вырисовывался предо мною все ярче, все яснее…

Это был человек глубоко религиозный, с вполне выработанным мировоззрением. В нем не было ни малейшего намека на раздвоение личности, никакого шатания с одной стороны на другую. Он твердо верил в силу и величие христианства, признавал его возвышеннейшее нравственное учение единственною нормою жизни; беззаветно любил Христа, любил людей и нес все свои силы на служение им.

– Вы не поверите, – часто говорил он в пылу интимных, так сказать, излияний, – как дороги для меня эти простые, серые люди!.. Я, кажется, люблю их больше, чем свою семью: они – такие бедные, жалкие, забытые, такие беспомощные, многострадальные, что мое сердце невольно обливается кровью при виде их несчастной жизни. – Но я верю в торжество правды, верю в силу любви – и буду работать для блага своих прихожан, не щадя сил, не жалея ничего…

И он действительно работал, – работал самоотверженно, как может работать только человек убежденный и горячо любящий свое дело.

Церковь, к которой был назначен о. Александр, была очень ветхой. Тяжелое, грустное впечатление производила она, особенно при сравнении с громадным каменным костелом. Маленькая, деревянная, с изрешетившеюся крышей, она снаружи была даже и не похожа на церковь. Если бы не крест на этом продолговатом, разваливающемся здании, ее легко можно было бы принять за простой сарай. Не привлекательна она была и внутри: голые стены с облупившеюся штукатуркой, дырявый потемневший потолок, бедный одноярусный иконостас с облезшей позолотой и выцветшими ликами святых. Утвари было мало, да и та – слишком уж старая. Всюду паутина, грязь, пятна от затекающей воды… Льет, бывало, на дворе дождь, – целые потоки воды струятся сверху; из щелей дует холодный ветер… Какою щемящею болью должно было сжиматься доброе сердце о. Александра при виде этой запущенности, этой небрежности прихожан к своей родной святыне! Как тяжело было ему видеть бедность своей церкви рядом с бьющим в глаза величием костела! А между тем, церковных сумм не было никаких. Но о. Александр верил в силу любви, верил в то, что Бог подает ищущим, – и начал искать. Со слезами на глазах он просил прихожан помочь ему посильными средствами, трудом; указывал на то, что тяжело молиться в запущенном храме, что стыдно и грешно так небрежно относиться к дому Божию. Прихожане сдались на увещания батюшки, и скоро была собрана порядочная сумма денег, наняты плотники, позолотчик, маляр, – и работа закипела. – Конечно, нельзя было из старого здания сделать новое на те средства, которые оказались налицо; но, во всяком случае, и снаружи и внутри церковь приняла более или менее приличный вид. Затем о. Александр стал мало-помалу снабжать церковь новою утварью, изыскивая для этого средства путем пожертвований, добровольных сборов среди прихожан, которые безропотно несли свои гроши на украшение и благолепие дома Божия. Наконец, о. Александр стал задумываться о том, как бы выстроить новую церковь, которая нисколько не уступала бы по своей величественности костелу. Он пугался возможности такого счастья, робел пред самою смелостью мысли, но не переставал мечтать и изыскивать способы осуществления ее. Дело это пока еще далеко не окончилось, но кое-чего о. Александр уже достиг: обещали дать казенную субсидию в ближайшем будущем, местный помещик-католик принес в дар нужное для постройки каменного здания количество леса, крестьяне обложили себя добровольным денежным взносом, обязались даром привезти нужное количество камня, песку и т. п. – Дай Бог, чтобы это св. дело удалось о. Александру довести до желанного конца.

Вместе с заботами о церкви о. Александр соединил заботу о школьном деле в приходе. Пришлось хлопотать пред начальством, склонять крестьян к участию, – и он писал, просил. И нужно было видеть, с каким терпением старался он втолковать темному люду, что школы нужны, что они принесут пользу, которая неизмерно окупит затраченные на них деньги и труд. Скоро закипела работа под личным наблюдением самого о. Александра, так что, когда я приехал на Пасху домой, то нашел уже две новых школы – одну мужскую, другую женскую. Нечего и говорить, конечно, что о. Александр сам преподавал в своих школах Закон Божий, хотя ему и тяжело было это среди постоянных разъездов по приходу и других занятий. Мне удалось как-то быть на одном из уроков Закона Божия… Каким восторгом горели глаза детей! какою любовью дышали их лица! каким счастьем веяло от всего их существа, когда батюшка занимался с ними! И было от чего. Сам о. Александр был в эти минуты похож на вдохновенного пророка. Он не обращал дела религиозно-нравственного воспитания детей в сухой набор фактов, событий, но старался внедрить в детские сердца любовь ко всему доброму, христианскую веру и упование. Он любил детей, старался сделать из них добрых людей. И они на любовь батюшки отзывались любовью, радостно стремились усвоить с его ласкового голоса то, чему он их учил. Прочно, одно за другим, ложились в их молодые души добрые семена: девственная почва с жадностью принимала их.

Заботясь о воспитании из детей истинных членов Православной Церкви, о. Александр уделял должное внимание и взрослым, стараясь исправить в них дурные задатки и дать должное направление их духовной жизни. Главнейшим фактором в этом деле он считал хорошее церковное богослужение, а потому старался придать ему как можно больше торжественности и величия и, вместе с тем, сделать понятным народу. Близость костела с его органом, общенародным пением была очень заразительна для простых крестьян-православных, которые часто уходили из церкви с ее убогим пением дьячка в костел, где их слух отдыхал за ласкающими звуками органа. О. Александр прекрасно понимал все это. Он ясно сознавал, как много значит для молитвы хорошее чтение и пение, как сильно возвышают они религиозное чувство, успокаивают мятущуюся душу. И вот, по инициативе о. Александра и под его личным руководством, учитель церковной школы организовал из учеников школы, крестьянских парней и девушек довольно хороший хор, и подготовлял к каждой службе очередных чтецов.

Но о. Александр не успокоился на этом. Мало-помалу он стал приучать всех вообще своих прихожан к пению в церкви, задерживая их для этого на некоторое время после церковных служб; сам учил их песнопениям, заставлял прислушиваться к пению хора. И зайдите теперь в его церковь во время, напр., литургии. Сердечно звучит голос о. Александра, из глубины души льется его искренняя молитва к Богу. Тихо разносится стройное церковное пение, внятно чтение. Но вот раздаются величественные звуки херувимской песни, – и все, как один человек, начинают петь ее. Загорается святым восторгом душа, все существо рвется к небу. Забываются все ничтожные, мелкие заботы, всплывает наружу одно хорошее, святое… Не видно нигде скучающих лиц; в глазах у всех светится высокое религиозное чувство, и несутся из глубины верующих сердец к престолу Всевышнего чистые мольбы… По окончании литургии о. Александр выходит на амвон, – и увлекающее льется его вдохновенная проповедь, призывающая к любви, кротости, воздержанию, обличающая пороки и указывающая пути новой жизни… С затаенным дыханием слушают прихожане слово назидания и утешения и расходятся по домам, унося в своей душе обновленное религиозное чувство, живую веру в лучшее будущее, терпение для жизни; горячо толкуют о беседе батюшки, о необходимости жить по-Божьи, – и не один уже из них, под влиянием неустанного призыва своего пастыря к исправлению, начал новую, лучшую жизнь.

Чтобы придать особенный характер праздничным дням, о. Александр завел обычай совершать по вечерам в праздники торжественные вечерни с чтением акафиста. Народ охотно стал посещать эти службы. Воспользовавшись таким усердием прихожан, о. Александр стал каждый раз после службы приглашать народ в школу для внебогослужебных чтений и собеседований; читал и поучал сам, побуждал к этому учителей. Для большего оживления чтений и собеседований приобретен был потом волшебный фонарь с целой серией соответствующих картин. Некоторое время всюду только и было разговоров, что о фонаре. Вначале многие приходили на чтения лишь из любопытства, но скоро на первый план выступили более высокие интересы. В таком положении было это дело, когда я уезжал после каникул. Когда же потом приехал на Святки, то застал уже не только чтения с туманными картинами, но и живые беседы, чтение стихотворений учениками, прекрасное пение церковного хора. Народ переполнял школьную комнату, и многим приходилось слушать из сеней.

– Я так рад, – говорил мне о. Александр во время вечернего чтения на первый день Рождества Христова, – что мне удалось довести дело до такого положения. Приятно сознавать, что многие вместо пьяного разгула, которому предавались ранее в праздничные вечера, теперь проводят время здесь, в школе, возле меня. Дай Бог, чтобы эти чтения послужили им на пользу.

Свято относясь к своей обязанности быть пастырем-наставником, о. Александр не менее свято смотрел и на свой долг пастыря-требоисправителя. Он никогда не заставлял прихожанина ожидать его целыми часами, торговаться из-за платы за совершаемую требу. Всегда добрый, тихий, кроткий, он с любовью откликался на бедность крестьянина: ехал бесплатно к нему для причащения больного, для выноса умершего в церковь или на кладбище… А сколько сострадания, участия проявлял он там, где было горе! сколько собственных средств употреблял для помощи несчастным беднякам! Его любящее сердце не могло безучастно относиться к людской беде, и он делал все, что́ мог, для бедных, забитых тружеников земли. Он был любимым другом, лучшим советником своих прихожан во всех обстоятельствах их жизни. О. Александр всегда видел в них людей, любил их, как своих братьев, поставивши их благо, их вечное спасение целью своей жизни и деятельности. Строгий и требовательный к себе во всем, он и в прихожанах всегда карал зло, – но карал с любовью, мягко, сердечно, требуя исправления и доброй христианской жизни.

– Наш батюшка – святой человек, – говорили обыкновенно о нем крестьяне и невольно поддавались его любовному, сердечному увещанию.

Пользовался о. Александр вполне заслуженным глубоким уважением и среди католиков. Между ним и местными католическими семьями интеллигентов установились самые добрые отношения. Своею строгою жизнью, энергичною, чуждою крайностей вероисповедного антагонизма, пастырскою деятельностью он совершенно, как говорится, очаровал даже ксендза. В местечке в течение года бывает несколько больших ярмарок, на которые съезжается много католических помещиков. Доход костела в такие дни достигает сотни рублей, а то и более, между тем как в православной церкви едва-едва набирается несколько рублей. Придет, бывало, на следующий день ксендз к о. Александру и спрашивает:

– Сколько собрали в церковную кружку? – И когда о. Александр называл довольно скудную сумму, ксендз давал 10–15 руб. говоря: «Возьмите и положите в кружку от меня…»

О. Александр учил свою паству и примером своей христианской жизни. С женою он жил душа в душу. В семье его царили любовь, полное доверие, разумная деятельность, взаимная помощь в деле прохождения жизненного подвига, идеальное воспитание детей. Не удивительно, что в его гостеприимный дом с радостью стремились все. Здесь получали они посильное решение волнующих их вопросов, находили ободрение и укрепление для деятельности в жизни и выходили отсюда с обновленными силами души, с верою и надеждою на лучшее будущее.

Благовестников

Высочайшим Указом 17-го апреля объявлена полная веротерпимость, и наша Православная Русская Церковь вступила в новый период своего существования, стала в иное положение по сравнению с тем, в каком находилась раньше. До упомянутого Указа Православная Церковь была у нас не только господствующею, но единственною, которая признавалась в государстве, все же прочие веры и исповедания лишь терпелись. Теперь же для нее настает довольно тяжелое и опасное время: она находится в положении корабля, плавающего среди подводных скал. Такое положение Церкви настоятельно требует от пастырей ее «внимать себе и своему стаду», достойно стоять на страже православия, светить всем и разгонять тьму неверия и лжеверия, быть солью «земли» – народа, и eo ipso осолять пасомых, т. е. научить их пользоваться спасительными мерами и богодарованными средствами предохранять верующих от нравственных падений по пути в царствие Божие. На страницах духовных журналов раздаются горячие призывы к улучшению пастырской жизни и деятельности, к переустройству приходской жизни, к учреждению братств, к открытию попечительств, к возвышению и упорядочению церковного богослужения, к учительству в храме, к готовности вступить в активную борьбу со старообрядчеством, сектантством и т. д. и т. п.

Чего лучше, конечно, если бы пастыри действительно явились хотя в ближайшем будущем «образцом для верных», подняли жизнь последних на возможную высоту и через то обезопасили их от совращения в старообрядчество и сектантство! Но… об одном, при этом, часто забывают – об одном, с чем всегда и везде приходится считаться, – забывают о существующем и по сию пору у нас способе материального обеспечения духовенства и тем как бы признают полные права гражданства за «доброхотными даяниями», не считают их тормозом при возвышении и улучшении пастырской жизни и деятельности. Между тем, как бы кто ни говорил, как бы кто ни защищал этот традиционный способ обеспечения, он вооружает пасомых против пастырей, задерживает, ослабляет, если не уничтожает в самом корне, добрые начинания духовенства. И потому, напрасно «доброхотные даяния» некоторые стараются идеализировать, особенно те, которые, путем подсчитывания личных доходов, вычислили, что они, при пастырском способе обеспечения, с своих приходов больше будут получать, чем при установлении приличного жалованья.

Почему же доброхотные даяния вооружали и будут вооружать против пастырей даже при возвышении деятельности последних? – Да очень просто. Практика наглядно показала и показывает, что 99 раз из 100 «доброхотные даяния» представляют собою не что иное, как вымогательство, только, так сказать, подслащенное. Каков бы священник ни был – образцовый или недостойный, но как тому, так и другому всегда приходится прибегать к напоминанию об уплате и упрашиванию не уменьшать размеров «доброхотного даяния» против принятой в приходе нормы. Не напоминать же, а порой – даже не усовещивать некоторых прихожан честно уплачивать «доброхотные даяния» нельзя: легко можно остаться без всяких средств к существованию, потому что не уплатят «доброхотного даяния» одни, постепенно не станут уплачивать и другие, и тогда уже никакие требования со стороны священника не приведут ни к чему. Так обыкновенно всегда и бывает с не требующими «доброхотных даяний» священниками. Прихожане хвалят «доброго батюшку», но в то же время все уменьшают и уменьшают «доброхотные даяния» до того, что священнику приходится чуть не голодать на приходе, который раньше считался одним из лучших «по доходности». При таком положении дела, невольно скажем: какая собственно злая ирония заключается в словах: доброхотные даяния! Как «даяния» эти портят, прямо губят молодых пастырей, превращая их из людей идейных, отзывчивых на все высокое, доброе, благородное, в черствых, жестокосердых яко бы хозяев благодати, скряг по нужде!..

Говорят: «доброго священника приход всегда прокормит». – По нашему мнению, так могут говорить только люди, совершенно не знающие или мало знающие жизнь нашего приходского священника, его требования, его разные нужды.

Отчасти можно еще согласиться, что приход прокормит священника добровольно; пожалуй, прокормит даже и его семью. Но, ведь, один прокорм едва ли в состоянии удовлетворить даже заурядного священника. А как же быть с вполне понятным и законным – особенно в настоящее время – стремлением к самообразованию, для удовлетворения которого нужны деньги? – Затем, священнику настоятельно необходимо считаться и кое с какими требованиями внешнего благоприличия жизни, которое более или менее соответствовало бы его общественному положению. Самое же главное – жена, дети, их требования, их нужды, их обучение и воспитание. Все это требует денежных средств, и притом не малых. И вот, часто, очень часто бывает, что иной священник с полною готовностью безмездно отправлял бы требы прихожанам, будь он один; но семья, но ее нужды, ее настойчивые требования заставляют вступать в сделку с собственною совестью и прибегать к настойчивому напоминанию о «доброхотном даянии». Между тем, сектанты пользуются таким безвыходным положением православного духовенства и говорят: «попы ваши обдирают народ; для того и таинства установлены в вашей Церкви, чтобы попы за них деньги брали; да и храмов понастроили, опять-таки для того, чтобы попам деньги несли!» – И сколько подобных, а иногда и еще более злостных, насмешек отпускается по адресу нашего многострадального духовенства на этот способ его материального обеспечения!..

Что же дальше будет? Смогут ли пастыри стать образцом для пасомых, откроются ли настежь для них двери влияния на пасомых, если бы в самом деле провели в дело все намерения и планы, которые щедро излагаются на страницах духовных журналов под впечатлением толков о веротерпимости? – Нам кажется, что и тогда влияние пастырей не будет велико, не будет отличаться от теперешнего, если не будет уничтожен традиционный способ обеспечения пастырей. Почему? – Да очень просто. Священник, скажем, будет председательствовать в разных братствах, попечительствах и т. п. благотворительных учреждениях; будет и там и в храме взывать к милосердию, к состраданию, к любви к ближним, особенно к меньшим нашим братьям, – а после исполнения требы по приглашению того или другого прихожанина будет настаивать на уплате «доброхотного даяния» и таким, который сам весьма нуждается, о чем священник мог даже почему-либо и совсем не знать. Будет, далее, священник соблюдать уставность богослужения – и потом указывать при уплате «добровольного даяния» на то, как он долго служил, как усердно молился и т. п. И получится то же, что́ было и раньше. По-прежнему будут раздаваться возгласы: «поп берет с живого и с мертвого, учит бескорыстию, – а сам деньги более нас любит».

К тому же, ведь и преследовать за эти якобы «доброхотные даяния» собственно нельзя, так как это – способ обеспечения духовенства, а не отступление от закона. Другое дело, если бы способ обеспечения был иной; тогда бы можно было преследовать подобных нарушителей закона, любителей «доброхотных даяний» и на указанные нарекания сектантов отвечать: «у нас нет пастырей-вымогателей, – это строго воспрещено; если же по местам и оказываются любостяжательные священники, то, как недостойные, они подлежат ответственности пред законами гражданскими и церковными, потому что пасут стадо свое не волею, но за неправедные прибытки». А теперь, – да и в будущем, при всяких реформах в духовенстве, но при оставлении традиционного способа его обеспечения, – сказать этого нельзя… Да, если реформировать жизнь и деятельность нашего приходского духовенства, если призывать его к более усиленной и всесторонней деятельности на пользу Церкви, то не должно забывать о реформе и его материального обеспечения, об обязательной замене устаревшего, традиционного каким-либо новым, лишь бы не непосредственно получать вознаграждение за требы от прихожан.

Невольно вспоминается нам жизнь и деятельность прежних воевод, которых посылали, бывало, в области русские как править ими, так и «кормиться», пользоваться материальным обеспечением от подвластных. И что же? – Хотя старинные воеводы и считались «отцами», но много их названные дети слез пролили, много горя претерпели вследствие необходимости содержать воевод; много тяжелых и грустных сказаний сложили они про своих правителей за их вымогательство, так что с течением времени решено было заменить тоже своего рода «доброхотные даяния» воеводам приличным от казны жалованьем…

Нет, если мы, по слову ап. Павла, «должны сносить немощи безсильных и не себе угождать»; если «каждый из нас должен угождать ближнему, во благо, к назиданию, ибо и Христос не Себе угождал» (Рим.15:1–3) – то с этой именно точки зрения необходимо взглянуть и на традиционный способ обеспечения духовенства – ко благу ли, к назиданию ли он служит, является ли он для пастырей средством угождать пасомым? Если да, то пусть живет и действует; если же нет, то на его, так сказать, костях пусть создастся иной, лучший, соответствующий точке зрения первоверховного апостола и требованиям здравого разума и современного положения вещей.

Свящ. В. Платонов

Какою светлорадостною пасхальною вестью пронесся по всему лицу земли Русской Высочайший Указ 17-го апреля! Как усиленно забились сердца многих верных сынов России, вследствие какого-то печального недоразумения терпевших всевозможные религиозные стеснения и различные гражданские ограничения из-за того лишь, что они хотели «веровать по старине», славить Единого Истинного Бога так, как славили Его далекие предки их и т. п.! Сколько искренних, горячих статей появилось и в духовной, и в светской повременной – не только нашей, но и заграничной – печати, приветствовавших Высочайший Указ 17-го апреля, как один из знаменательнейших законодательных актов, который должен будет возродить к новой жизни многие миллионы коренных и пришлых обитателей нашего обширного отечества! С открытой душою приветствовали и мы названный Указ на страницах нашего журнала, хотя в то же время предвидели, что прямым своим последствием – в особенности на первых порах – он будет иметь массовые отпадения от Православной Церкви всех, «которых внешняя рука приковала к кораблю Церкви и против их воли удерживала в том, в чем не хотела участвовать их мятежная душа», кто, по своим взглядам и убеждениям, «были или стали уже давно чуждыми православию». Свщ. Е. Капралов, в статье своей: «Веротерпимость и наши нужды», говорит, между прочим: «мы твердо верим…, что настал час, когда и чуждые нам по вере, и ищущие Бога, и всякой вере чуждые поймут нас правильнее и доброе возглаголют о Церкви Православной: первые во имя Христа на нашу братскую любовь не ответят как раньше подозрительным и враждебным недоверием (а это – более верный, чем прежде, путь к созданию церковного единения с ними); вторые, разрешившие тягость сомнения, без колебания примкнут к нам; третьи – до дня, когда Господь посетит душу их благодатью, в совести своей не найдут более слов укоризны для нас.» (№ 19, стр. 36). Призывая православных пастырей «и с кафедры церковной и на уроках Закона Божия пробуждать дух веротерпимости в своих чадах, воспитывать их в сознании того, что как ни высока, как ни свята православная вера наша, но есть и иные веры, и они дороги людям, их исповедующим», что «не презрения и осуждения или охуления заслуживают иноверцы, а благоснисхождения, любви и кротости евангельских, которыми древние христиане удивляли мир и победили его», – журнал наш вместе с тем указывал, что подобным же духом веротерпимости должны отличаться и инославные и сектанты, «особенно при свободном отныне богомолении и при возможности, следовательно, свободно отправлять свой ритуал, не всегда согласующийся с обрядами православного богослужения. Свобода веры не есть свобода (неограниченная) исповедания, а тем более, конечно, свобода пропаганды». Но «возможно ли такое сразу и как deus ex machina высокопросвещенное отношение главарей сект и их последователей к православию, а в губерниях польских-католических ксендзов и фанатически-настроенного населения к православным, это покажет недалекое будущее» (№ 22, стр. 126–127, 133, 135).

И вот, это «недалекое будущее» не заставило себя долго ждать, и предстало оно пред всеми, к великому прискорбию, в самом неприглядном свете. Из Литвы и Польши то и дело приходят нерадостные для православного сердца вести о громадных массовых переходах православных униатов в католичество. Так, по последним телеграфным сообщениям из Минска, в Заславльской, Иванецкой, Раковской и Першанской волостях перешло в католичество 8000 православных униатов. Волжанский православный приход совсем закрывается за отсутствием прихожан и т. п. Нечего и говорить, конечно, что громадная доля нравственной ответственности во всех подобных случаях падает на приходских пастырей, которые, очевидно, не воспитали своих пасомых в православии, вследствие чего словесные овцы их в критическую минуту не послушали их гласа. Но на слишком грустные и тяжелые размышления наводит и обратная сторона медали. Во всех подобных переходах вполне открыто и крайне беззастенчиво проявляется какое-то злобное отношение католического духовенства к православному населению Литвы и насильственное принуждение к переходу в католицизм. И это в то время, когда со стороны России сделан крупный шаг к примирению на почве веротерпимости и свободы языка, не говоря уже о том, что в самом близком будущем православным и католикам предстоит совместно, в полном братском единении, работать над общим делом всего народа. Вот что читаем в одной из корреспонденции Нового Времени (№ 10523), принадлежащей перу хорошо осведомленного и заслуживающего полного доверия сотрудника названной газеты:

«То, что теперь происходит в Северо-Западном Литовском крае в смысле борьбы католических ксендзов с православием, для человека, не посвященного в происходящие события религиозной смуты, может показаться не только странным, но даже неправдоподобным. Интересен факт, что со времени выхода Высочайшего манифеста о веротерпимости православные в Литве десятками и даже сотнями переходят в католицизм.

Успехи католичества являются сами по себе, главным образом, как результат полувековой неустанной работы ксендзов по особой системе, допускающей прямо-таки недостойные всякого христианина средства.

Со времени появления Указа о веротерпимости ксендзы комментировали его простому народу в том смысле, что будто Государь повелел всем переходить в католичество, православные церкви будут обращаться в костелы, и имущества их переданы ксендзам, надельные земли отойдут от православных к католикам.

По всем местечкам, населенным православными, стали ходить новые апостолы католичества из услужливой шляхты – члены разных фанатических обществ, как-то: Трациарок, Сердца Иисуса, Шкаплерной и т. д. Вся эта ватага проповедников достигла своих целей больше средствами отрицательного характера: насмешками, глумлением над православием и русским духовенством, запугиваниями или даже воздействиями на чисто экономической почве – отказом, напр., в заработке православным крестьянам.

Вот некоторые характерные случаи насилий. Крестьянин деревни Мали Барановский был избит соседом-католиком за отказ принять католичество. Крестьяне-католики местечка Островицы угрожали некоей Анемуцкой за верность православию тем, что после смерти ее не похоронят, а бросят в болото. Православные крестьяне деревни Завидова объявили священнику Б-цкого прихода, что им угрожают за отказ от перехода в католичество отнятием земельных наделов, что сам Б-цкий храм будет превращен в костел. А ксендз Б-видского костела выразился про этого же православного священника, что он будет у меня пастухом. Даже католический епископ, более чем его помощники-ксендзы, связанный путями чиновничества, на вопрос просителей из католиков об обращении Б-цкого храма в костел, в присутствии волостного старшины выразился так, что об этом доложено Государю, и через два месяца просьба их будет исполнена.

А что касается несчастных православных семей, в незначительном количестве живущих среди католиков, то тут – полный произвол и насилие.

Даже умирающих православных не оставляют в покое. Напр., в Дисненском уезде католики-родственники одной умиравшей православной задумали пригласить к ней ксендза. Сын не нашел другого способа избавить мать от терзаний, как запереть дом и самому уйти в поле. Прибывший ксендз велел вынуть окно, вынести умирающую на улицу и здесь насильственно напутствовал ее. Трудно перечислить другие подобные факты, собранные и проверенные документально.

Что же касается тех оскорблений, которые ксендзы не стесняются сыпать с церковных амвонов по адресу православия, то приходится лишь удивляться и изумляться тонкой изобретательности и цинизму этих служителей кроткого Основателя христианства. Вот некоторые отдельные выражения из церковных проповедей ксендзов: «лучше сходить в синагогу, чем в церковь»; «от православного священника смердит собакой»; «православные помазываются собачьими хвостиками» (дело о ксендзе М-се у виленского губернатора). Ксендзы приказывают избегать православных, называя их московской кишкой, русской собакой и проч.

Сколько ни старается православное духовенство увещевать колеблющихся не слушать болтунов, но угрозы, фанатические происки и, наконец, массовое давление шляхты делает свое дело. Священники пробовали читать разъяснение варшавского генерал-губернатора о правильном понимании манифеста о веротерпимости; но ксендзы кричат, что попы обманывают, что верить им нельзя, и что это им даром не пройдет (напр. в Гольшанском приходе).

Был недавно в Вильне съезд православного духовенства, выработавший меры противодействия католической пропаганде. Сюда входят: усиленное просвещение народа в духе православия, полемическая проповедь, создание при приходах просветительных братств по образцу Виленского Свято-Духовского, устройство торжественных богослужений, поднятие церковных хоров и церковного пения, духовно-просветительные чтения, воспитание сирот на счет монастырей и духовенства и общая, объединенная деятельность православных. В Вильне особенно важна в этом отношении деятельность Братства Святого Духа, освященная 300-летнею древностью. В состав его входят духовные и светские лица (военные, чиновники, лица свободных профессий) под председательством архиепископа Литовского и Виленского. Все трудятся, но пока еще нет уверенности в окончательном увенчании успехов трудов защитников православия.

А движение в сторону католичества в полной силе. Русско-литовское сельское население Северо-Западного края – это воск, из которого можно лепить какую угодно фигуру. Народ доверчив, а главное – его психология такова, что больше всего он поддается кричащему насилию…

Да, католичество теперь торжествует. Стоит любопытствующему приехать в ту же старую Вильну, – и, присмотревшись, он заметит что-то необычное. По улицам можно встретить толпы крестьян, идущих с громким пением, с хоругвями и крестами. Из костелов несется торжественная «победная песнь».

Грустно все это и даже несколько «отдает» печальной памяти первыми временами унии. Католическое духовенство, как известно, всегда вообще отличалось своею воинственностью, своею крайней нетерпимостью, часто переходившей в фанатизм. Оно всегда считало – да и теперь считает – как бы своею обязанностью непременно с кем-нибудь бороться, якобы во имя религии, во имя высокого учения о любви к ближнему. Если католическому духовенству некого бывает преследовать, в таких случаях оно обыкновенно вступает в борьбу с правительствами, которые не признают его господства. Не удивительно поэтому, что католическое духовенство весьма необдуманно действует в настоящее время и в Литве, перетолковывая темному крестьянству вкривь и вкось Высочайший Указ 17-го апреля. Гораздо непростительнее принимать деятельное участие в религиозной борьбе польскому дворянству. Польское образованное общество стоит – и должно стоять – выше недостойных поползновений оо. ксендзов. В нем созрело уже сознание, что в тесном единении с Россиею поляки могут развиваться и материально, и духовно, нисколько не страшась за свою национальность. И потому, именно образованные поляки должны всеми мерами противодействовать малейшему обострению отношений между родственными народами на почве религиозных преследований…

Без сомнения, много еще впереди предстоит тяжелых испытаний нашей Православной Церкви, много нелегкой борьбы предстоит вынести нашим пастырям. Веротерпимость есть высшее благо для народа, и не даром заграничная печать приписывает Высочайшему Указу 17 апреля значение манифеста имп. Александра II 19 февраля 1861 года об освобождении крестьян от крепостной зависимости, выражая надежду, что Указ этот «должен действительно поставить Россию на широкий путь культуры». Но Указ имел в виду свободу, а уж никак не насилие. Так могут и самые прекрасные законы и мероприятия высшего правительства привести к довольно плачевным и даже гибельным результатам. Глубоко подметил и сильно и остроумно выразил это народ наш в своей известной пословице: «Законы святы, да исполнители лихие супостаты».

I

Литература и живопись – две родные сестры, с одинаково высоким назначением: благотворно действовать при помощи создаваемых ими художественных образов на сердца людей, будить в них лучшие чувства, вести к высшему идеалу. И та и другая тем больше имеют ценности, чем разностороннее захватывают жизнь, чем правдивее, реальнее изображают ее во всей игре ее цветов и красок, чем дальше от тенденции, намеренной подтасовки своих образов под те или иные теории.

Живопись русская, также как и литература, за последнее столетие сделала громадные успехи. В рядах своих представителей она имеет таких мастеров кисти, как Верещагин, Айвазовский, Шишкин, Репин и др., которые сделали бы честь любой школе. Живопись русская, как и литература, всегда отличалась богатством и разнообразием сюжетов и тем; естественно, что и духовенство русское, как крупная общественная сила, его жизнь и деятельность нередко привлекали внимание русских художников. Да это и понятно.

Пусть жизнь духовенства чужда внешних эффектов, зато она богата внутренним содержанием. Служение духовенства, близко стоящего к жизни народной, к душе человеческой в высших ее проявлениях, содержит в себе богатый, высокосодержательный и трогательный материал для художественных образов. А так как русское искусство в силу особенностей русского народного духа, внутреннюю жизнь, психологию души всегда предпочитала другим сюжетам, то удивительно ли, что оно нередко останавливалось своим вниманием на темах, взятых из жизни русского духовенства?

Литературные произведения, изображающие жизнь духовенства, часто совсем незначительны и по форме и по содержанию, обыкновенно встречают самое живое внимание со стороны духовенства, живо комментируются духовными журналами. В них отражается взгляд на духовенство нашего образованного общества, его запросы и требования к нему. Между тем, произведения кисти мало привлекают внимание духовенства. Объясняется это тем, что такие произведения, во всяком случае не многочисленные, не всем доступны, служат достоянием выставок, картинных галерей и частных лиц. Предлагаемый вниманию наших читателей очерк представляет собою попытку обозреть хотя некоторые из художественных произведений, рисующих жизнь духовенства.

II

Из картин, касающихся духовенства, прежде всего остановимся на картинах исторического характера. В древyости, когда Русь не на словах только была «святою», духовенство пользовалось высоким авторитетом и уважением. Доверие русского народа и любовь его к духовенству открывали последнему возможность самого широкого влияния на общество. Тяжелые исторические условия и обстоятельства, какие приходилось переживать Русской земле в древности – с одной стороны, с другой – крепкая вера народа, побуждавшая его и в горе, и в радости обращаться к Богу, открывали для духовенства возможность широкого влияния на народ и часто создавали высокодраматические положения.

Как в музыке есть известные излюбленные композиции и мотивы, а в литературе – свои излюбленные типы, так и в истории древней Руси есть излюбленные у художников лица, которые чаще других останавливают на себе их внимание и возбуждают их творчество. Из таких лиц укажем на преп. Сергия Радонежского и святителя Филиппа, митроп. Московского.

Преп. Сергий Радонежский, основатель Троице-Сергиевой Лавры, одно из самых близких и дорогих лиц для русского человека.

Вся жизнь преп. Сергия Радонежского, теплого молитвенника и неусыпного заступника за Русскую землю, представляет собою непрерывный подвиг воздержания и труда для славы Божией и блага ближних. В тиши дремучих лесов, в уединении убогой келии он творил великий подвиг самоотречения и самоусовершенствования, являя миру образ ангела во плоти. Удалившись от мира, преп. Сергий не остается чуждым его болезням и горестям и живо откликается на горе и скорби любимого народа и родной страны. Эти две черты в характере преп. Сергия Радонежского обыкновенно и отмечают в нем русские художники.

Выдающийся художник наш М.В. Нестеров, принимавший участие, между прочим, в росписи Киево-Владимирского собора, на картине своей, выставленной на XXV передвижной выставке, изображает простоту и трудолюбие преп. Сергия Радонежского. Игумен и начальник монастыря, он трудится наравне с простой братией: на одном рисунке изображено, как преп. Сергий несет коромысло с двумя ведрами; на другом – он, как простой чернорабочий, распиливает дрова.

Художник Новооскольцев передает на своей картине высокознаменательный момент в русской истории. Татарское иго тяжелым бременем легло на Русь. Стоном стонала порабощенная Русская земля, но не оскудела она силами и людьми, и у нее нашелся свой богатырь-защитник – Димитрий Донской. Среди общей приниженности и придавленности нашелся человек, решивший грудью отстоять родную землю от гнета поработителей. Но где же искать ему поддержки, ободрения на дело, столь опасное как для самого князя, так и для родной земли? – Там, где искала и ищет его Русь святая, Русь верующая, – в Боге. Князь отправляется в Троицкую Лавру к великому подвижнику земли Русской, преп. Сергию за благословением на трудный подвиг. Этот момент и передает художник Новооскольцев. Князь, с мечом в руке, смиренно преклонил колена пред подвижником; преп. Сергий, с молитвенным вдохновенным взором, поднятым к небу, провидя победу русского оружия над татарами, благословляет великого князя на борьбу.

Известна трагическая судьба митроп. Филиппа, этого святого борца за правду кровавой эпохи Иоанна Грозного, неустрашимого обличителя царя. Личность святителя Филиппа, окруженная ореолом святости и подвижничества, неустрашимо говорившего правду в глаза грозному царю в то время, когда все окружающее его представляло толпу молчаливых рабов, естественно привлекала внимание художников высотою своего подвига и своим трагизмом. Из картин, изображающих святителя-страдальца, укажем одну. Художник С. Самов изображает изгнание митрополита из Москвы в ссылку. На картине – простые дровни, везущие в далекую ссылку святого подвижника; их окружает свирепая стража, заведенная Грозным, – печальной известности опричники. Оскорбленный в своих лучших чувствах, стоит народ по сторонам, с обнаженными головами, смущенными лицами, с полными слез глазами и провожает владыку в далекую ссылку. – Художник Новоскольцев для своей картины берет еще более драматический момент в жизни святителя Филиппа – последние минуты его. В убогой келии, пред почерневшим ликом Спасителя, изображен коленопреклоненный митр. Филипп; пред ним – раскрытая книга. Святитель весь отдался молитве, весь ушел в нее. В эту минуту открывается дверь, – и в тихую, мирную келию крадучись входит Малюта Скуратов, своими собственными руками задушивший святителя.

Есть картины в нашей живописи, изображающие древнерусские религиозные обычаи и обряды, в которых главное действие принадлежало духовенству. Таковы: шествие на осляти, пещное действо, славление у древнерусских московских царей и др. Из картин позднейшего времени исторического характера отметим картину XII выставки Спб. Общества художников – академика Маймона – «Свидание имп. Александра I с Саровским старцем Серафимом».

III

Картины, изображающие жизнь современного нам духовенства, можно разделить на две группы: одни из этих картин изображают жизнь наших монастырей, другие – жизнь белого духовенства.

Для людей не глубоких, поверхностных, а тем более для людей с предвзятым взглядом, ставящих выше всего вещественные блага, для «сынов века сего» жизнь монастырей наших интереса не представляет, – больше того – является иногда предметом насмешек и глумления; но для искусства, которое тогда только и будет истинным, когда в каждом явлении постигает внутренний смысл, идейное содержание, жизнь монастырей представляет не мало привлекательных сторон, полных глубокого содержания и смысла.

Нужно сказать, что наше искусство в отношении монашества и монастырей стоит далеко выше и является несравненно правдивее искусства западных народов, где монашество и монастыри служили нередко предметом злых пасквилей со стороны художников. Отсутствие в нашем искусстве таких печальных явлений объясняется, нам думается, с одной стороны, тем, что наши монастыри, сторонясь мирских интересов, борьбы за мирское величие и славу, наиболее сохранили в чистоте идеал монашества; с другой стороны – стремлением русского искусства проникать именно в самую суть явлений, в их внутренний дух. Пред нами картина Богданова-Бельского (XVIII передвижная выставка) – «Будущий инок», удачно отвечающая на вопрос: откуда, так сказать, набирается наше непритязательное монашество? – Оно набирается, прежде всего, из народа, который хранит в своем сердце Бога и самою своею скудною жизнию и окружающей его природою воспитывается в аскетизме. На картине Богданова-Бельского изображена крестьянская хата; за столом сидит пожилой странник-монах, много видевший на своем веку; не одну тысячу верст сделал он, переходя от одной обители к другой, и есть ему что́ порассказать о красоте обителей, о торжественных служениях, об иноческих молитвах и подвигах. Тихо льется речь странника, и каждое его слово глубоко западает в душу его внимательного слушателя-подростка. Мальчик склонил голову на руку; глаза мечтательно устремлены куда-то вдаль, и в детской душе зарождается жажда чего-то великого, жажда подвига в служении Богу, которая и приведет его к тихой пристани – к стенам монастыря.

Любовь ко Христу часто приводит человека в тихую обитель; но мысль о прошлом, о родном селе и семье не так легко оставить; не так легко забыть все, что осталось сзади.

Здесь-то и нужна крепкая рука, на которую можно было бы опереться; нужен человек, способный поддержать яркий пламень в душе. Такую поддержку молодым инокам оказывают монахи-старцы, прошедшие личным опытом долгий путь борьбы с самими собою, со страстями и суетными желаниями. Перед нами скит. Природа в расцвете торжествует свой праздник – весну. В сердце молодого инока тревога, песни весны напоминают о прошлом, навсегда им покинутом; но рядом с юношей-иноком добрый гений – старец-монах, сидящий с ним на скамеечке. Величаво-спокойно лицо старца, медленно льется его тихая, ровная, полная любви и мира речь и целебным бальзамом ложится каждое его слово на юную впечатлительную душу, еще не порвавшую всей связи с внешним миром, крепко влекущим его мысль из тихой обители туда, где шумит и бурлит житейское море (картина Муратова – «В скиту», V выставка картин Спб. общества художников).

Природа – великая учительница, и если бы человек внимательно всматривался в нее, чутко прислушивался к ее голосу, он чаще вспоминал бы о великом Художнике, так премудро все устроившем, – о Боге. Воспитывающую силу природы всего лучше понимают люди, углубленные в себя, люди духа. Вот почему многие из русских монастырей занимают живописнейшие уголки России. Здесь природа и человек вступают в тесное взаимообщение: природа своею силою и красотою будит в человеческой душе лучшие ее чувства, а человек от лица природы сознательно поет хвалу Богу, которую бессознательно подсказывает ему природа своею мощью и красою. Художники наши любят изображать духовную красоту монастырской жизни, параллельно сопоставляя с высшим ростом человеческой души красоту и рост физической природы, особенно весной, когда все цветет и благоухает. Из таких картин укажем две: на XXI передвижной выставке общее внимание привлекала картина Дубовского: «Вне обители». На ней дивно изображено беспредельное, вечно-живое плещущее море и два монаха-послушника. Картина эта незатейлива и очень проста по сюжету, но от нее так и веет жизнью: видно, художник глубоко постиг могучее воспитывающее действие, какое оказывает природа на человеческую душу. Несколько сродни этой картине другая, которая была выставлена на конкурсной выставке 1902 года, – это картина Л.В. Попова, – «Монашенки на берегу моря». На ней изображены монашенки среди вечернего полумрака, читающие слова книги вечной жизни. Монашеский подвиг имеет несколько степеней, по которым человек восходит от силы в силу, постепенно совершенствуясь и приближаясь к идеалу, начертанному Христом для более совершенных и сильных духом. Первая ступень этого подвига – послушничество, состоящее в том, что начинающий монашеский подвиг свою волю и свою жизнь поручает другому, более сильному и крепкому духом, чем сам он. За этой ступенью следует вторая – собственно монашество, переход в которое сопровождается особым чином, называемым великим постригом. Пострига удостаиваются послушники, уже окончательно привязавшиеся к монастырской жизни и порывающие все связи с внешним миром. Этот именно момент и взял темой для своей картины упомянутый уже нами раньше художник М.В. Нестеров. Картина его – «Великий постриг» – рисует женский монастырь. Перед зрителем – глухая обитель, каких не мало на Руси, где дух аскетизма сохранился в чистом своем виде. Кругом – ликующая весенняя природа; деревянные постройки монастыря, молодые серебристые березки, распускающие почки, группа монашенок – все облито ярким весенним солнцем. Посреди монастыря идет торжественная и трогательная процессия: постригаемую, окруженную сестрами со свечами в руках, ведут в храм, где сейчас должен совершиться великий акт отречения ее от мира.

Есть в нашей живописи несколько картин, рисующих жизнь монахов-отшельников, иначе – скитскую жизнь, состоящую в том, что подвижники, не довольствуясь условиями общемонастырской жизни, удаляются в более глухие, удаленные от шума людского места, где и совершают великий подвиг самоотречения и непрестанной молитвы.

В Третьяковской галерее есть прекрасная картина Архангельского – «В скиту», переносящая зрителя в область мира пустынного. Монастырек или пустынька изображена весной, когда все поет и цветет. Среди мирной обстановки изображен старец-отшельник. От убогой своей трапезы – черствого хлеба – он отделил крошки и ими кормит своих друзей – голубей. На XVII передвижной выставке была выставлена картина академика Волкова – «Скит» – на подобную же тему. На его картине, прорезанный тихим ручьем, изображен вековой лес, окутанный осенней тишиной. От небольшой почерневшей от времени бедной пустыньки идет старец-монах с ведерком по воду. Художник – барон М. П. Клодт на своей картине (XII передвижная выставка) открывает перед зрителем завесу другой, еще более суровой и строгой, жизни – схимнической. Убогая келья с небольшим оконцем слабо освещается горящей свечой. Изможденный молитвой и постом схимник прилег отдохнуть в своем обычном ложе, приготовленном им заблаговременно к смерти: – это – гроб, выдолбленный схимником из дубовой колоды. Но не продолжителен сон подвижника: заблаговестили к заутрене, – и он с первым ударом колокола, ворвавшимся в небольшое оконце, пробуждается к новым суровым подвигам.

IV

От картин, изображающих жизнь русских монастырей и русского монашества, перейдем к обрисовке нашими художниками жизни белого духовенства. Наша живопись коснулась многих весьма важных сторон этой жизни. Остановимся сначала на тех картинах, которые изображают духовенство в главном акте, или моменте его деятельности – при совершении таинств, которыми освящаются верующие. Здесь священник становится в самое близкое и тесное общение с жизнью своих пасомых – с жизнью человеческой души в самых ее сокровенных изгибах. Из таких картин укажем, прежде всего, на картину М. Молова – «Исповедь». В великом акте этого таинства человеческая душа открывается пред Нелицеприятным Судиею – Богом, ищет прощения в своих худых делах и помышлениях; даже закоренелые преступники, попирающие самые священные законы, в этом таинстве иногда умягчаются, приходят в сознание своей греховности и изливаются в чувстве искреннего раскаяния. Тип такого кающегося взял для своей картины художник Молов. Ужас и страх изображены на лице коленопреклоненного исповедника: видно, немало страшной борьбы вынес он, прежде чем сознал свой грех и решился исповедаться в нем. Над кающимся наклонившись стоит старичок-священник; с ласковым лицом прислушивается он к глухим звукам кающегося, ободряя его не таиться пред Богом во грехе и не терять надежды на милосердие Божие (тот же самый акт исповеди часто изображается на рисунках Козачинского, Ижакевича и др., помещаемых в относящихся к Страстной неделе номерах наших иллюстрированных журналов). Общая исповедь, допущенная в практику о. Иоанном Сергиевым Кронштадтским, послужила темой для большой картины М.Д. Адельгейма, занявшей видное место на XII выставке СПБ художников.

На XXX передвижной выставке была выставлена трогательная картина известного художника Богданова-Вельского: «Соборование». На ней изображен тяжко больной, еще не старый, хозяин семьи, лежащий на убогой деревенской постели. Священник совершает моление «об исцелении болящего раба Божия от обдержащей его телесной и душевной немощи». Кругом, с зажженными свечами, стоят родственники и семья, которой грозит опасность потерять единственного кормильца. Художник в лицах ярко выразил глубокую веру молящихся и надежду их на помощь Божию.

Освящая через таинства все главные моменты жизни православного христианина, пастырь не оставляет вверенных ему душ и в последние мгновения их земного странствования, напутствуя молитвами и благословением Церкви как отходящих, так и отошедших уже в жизнь вечную…

Суровая зимняя вьюга; природа стонет и плачет непогодой; порывистый ветер капризно сыплет во все стороны снегом. Печальная картина! Но еще печальнее то, что совершается на ее фоне. Вот плетется худая, старая сивка, тонущая в рыхлом снегу; еле тащит она сани с гробом. Впереди гроба едва передвигает коченеющие от стужи старческие ноги священник. Сердитый ветер треплет его ветхую рясу, режет лицо, замораживает руки, в которых он держит крест, уносит погребальную песнь псаломщика. Два мальчика, закутанные во что-то ветхое, с скорбными лицами провожают, надо думать, милого и родного покойника, – быть может – мать, – на место вечного упокоения. Такова картина академика Трутнева – «Похороны».

Другая картина на ту же тему, только в иной обстановке, оригинальная по замыслу и мастерски исполненная, принадлежит В. В. Верещагину: «Павшие на поле чести». (Сражение окончено; смолк рев пушек, ружейная трескотня. Разошлись и участники боя; осталось только поле – немой свидетель разыгравшейся пред тем страшной военной грозы – да трупы, сложенные небольшими кучами, слегка засыпанные землей, как немой укор людской жестокости. Смерть всех примирила, и здесь лежат рядом и свои, и чужие. Священник в черных ризах, с молитвою на устах, вместе с церковником, обходит с кадилом в руках ряды павших на поле чести, принося этим последнюю дань любви со стороны живых тем, кто положил жизнь свою за родину.

Религиозно-просветительная деятельность духовенства русского не ограничивается только одним исполнением треб; оно пользуется и другими средствами, какие находятся в его распоряжении, для доброго влияния на свою паству. Перед нами небогатая обстановка сельского храма, куда несут свое горе и душевные «болести» тысячи деревенских сердец. Церковь полна молящихся. Взоры всех обращены к священнику, который, стоя за аналоем, произносит проповедь. Лица слушателей – самые разнообразные: тут и простые люди, и местная интеллигенция, и степенные мужики, и богомольные старушки в знакомой позе – подперев лицо на руку. Выражения лиц – также самые разнообразные; но одно несомненно: к слову священника слушатели далеко не равнодушны и живо внимают его наставлениям. – Все это необыкновенно ярко представлено на картине академика В.Е. Маковского – «Проповедь в сельской церкви» (XVII передвижная выставка).

Духовенство не чуждается и частной жизни прихожан, стараясь своим участием вносить в нее мир и согласие. Этот сюжет затрагивает картина Н.В. Неврева – «Увещевание». На картине – обычная дешевенькая обстановка средней иерейской квартиры. Перед стариком-священником сидят расстроенные молодые супруги, видно лишь недавно еще связавшие свою судьбу. Пришли они, кажется, затем, чтобы посоветоваться с батюшкой о разводе; но батюшка, вместо советов, старается примирить супругов и соединяет их руки в знак взаимного прощения.

Из картин, касающихся частной жизни священника, нередко полной всяких невзгод и терний, укажем одну, полную грусти и скорби, сильную по производимому ею на зрителя впечатлению. Это картина Н.К. Грандковского – «Вдовец». Небогатое сельское кладбище. На скамье, без шляпы, склонив голову на руку, сидит молодой священник-вдовец. Перед ним свежая, без креста еще, могила, покрытая цветами. Здесь похоронена его жена; с нею рука об руку думал он пройти свой нелегкий жизненный путь, но Бог судил иначе: жена умерла, и вот сидит он, одинокий, для всех чужой, над дорогой могилой, и нет предела его горю. С ним пришли «к маме» двое деток: мальчик постарше, лет шести, уже чувствует горе, и его детское личико затуманено грустью; крошка-девочка еще далека от горя, которое пока не понятно ей, и она с увлечением занялась цветочками. Сердце невольно сжимается от боли, когда смотришь на эту полную неизмеримой грусти картину.

Не чужда жизнь духовенства и своих маленьких радостей и развлечений, дающих усталой душе отдых. Вот три мальчика с увлечением что-то поют под такт диакона, в его квартире. Это – «спевка» (картина художника Батыкова): дети готовятся порадовать молящихся в своем родном храме хорошим исполнением церковных песнопений и стараются изо всех сил. За спиной диакона – четвертый мальчик. Его не пригласили на спевку, а может быть он опоздал, – и вот, робко крадучись, он все же забрался на спевку; добрый старик наверно не прогонит его и будет рад новому члену своего хора.

Духовенство не сторонится и простого физического труда, которым живет и кормится его сельская паства. В этом труде оно находит не только материальную поддержку своему скудному обеспечению, но и нравственную, так как труд этот роднит и сближает его с трудовым крестьянским населением. На дворе страдная пора. Все село на полевой работе, только старые да малые остались в деревне. Вместе с зарею вышел на работу и сельский батюшка и тяжелым молотом разбивает твердые комья, разрыхляя кормилицу-землю для будущего урожая. Батюшка на минуту остановился передохнуть, снял шляпу и вытирает с лица обильный пот. По нашему мнению, эта картина Я.П. Турлыгина имеет и символический смысл, и физический труд служит здесь образом духовного делания на ниве сердец: труд, упорный труд с полной надеждой на Бога – вот девиз священника, если он хочет, чтобы его служение не было бесплодным, а дало обильный урожай.

* * *

Этим и ограничим наш очерк. Обобщая кратко галерею указанных нами художественных произведений, мы можем сказать, что живопись русская гораздо добрее к православному духовенству, чем литература. Здесь и в помине нет того отрицания, а иногда и глумления, какое мы видим часто в литературе. Тоны и краски не сгущаются ради тенденции. В жизни духовенства живопись видит и находит свой глубокий смысл и значение и рисует жизнь эту в симпатичных, добрых образах, далеких от шаржа и огульного осуждения.

Свящ. В. Пестряков

Начальник духовно-русской миссии в Японии – преосвященный епископ Николай, проявляющий весьма деятельную заботливость о духовных нуждах наших несчастных соотечественников, томящихся в японском плену, в письме к заслуженному ординарному проф. Спб. университета прот. М. Горчакову, между прочим, пишет: «Позвольте воспользоваться случаем обратиться к вам с просьбою о деле, которое одно теперь у меня на уме: помогите утешать здесь хоть мало наших бедных военнопленных, страдающих от скуки и тоски в своей неволе! А это вы можете только одним собиранием и препровождением сюда возможно более и возможно скорее книг для чтения им. Ваша среда – людей ученых, обложенных книгами, зарытых в книгах: потому, вы можете особенно много и особенно умных книг собрать. Шлют сюда больше книги для легкого чтения: брошюры, романы, журналы, газеты; хорошо и это, просите и этого, это и нужно больше всего; но есть и множество лиц, просящих серьезного научного чтения, желающих не терять праздно время, а воспользоваться им для изучения той или другой научной области. Просят: догматического богословия, основного богословия, философских книг, серьезно-исторических, книг по высшей математике, физике, даже химии; словом – нет той области знаний, которою бы не интересовался тот или другой из офицеров, особенно молодых, и не желал бы на досуге расширить свои познания в ней. Много также желающих изучать иностранные языки и просящих руководств для того. Все, чем могла служить миссийская библиотека, истощено, а просьб, а требований все больше и больше. Итак, обращаюсь к вашей доброте: послужите сему, сотворите сие истинно боголюбезное дело христианского милосердия!»

Книги и все вообще издания, пожертвованные в пользу военнопленных в Японии, по окончании войны возвратятся в собственность миссийской библиотеки, которая служит институтом умственного и нравственного общения японцев с русскими. Учреждения и лица, расположенные к пожертвованиям в пользу военнопленных соотечественников, благоволят доставить жертвуемые книги и деньги (которые также необходимы для пересылки книг) постоянному сотруднику русской духовной миссии в Японии о. протоиерею Федору Николаевичу Быстрову (в Инженерном замке, по Садовой, кв. № 4), который состоит в постоянных, непрерывающихся сношениях с преосвященным Николаем.

В нынешнем строе Русской Церкви накопилось такое множество ненормальностей, требующих немедленного врачевания, больных вопросов, требующих немедленного разрешения, что разобраться во всем этом как следует существующая церковно-административная власть совершенно не в силах; для этого необходима более авторитетная и сильная власть, какою может быть только поместный собор Русской Церкви. Этой формы выражения общецерковного сознания наша Русская Церковь не знает уже более двухсот лет; идея соборности в Русской Церкви народом, можно сказать, забыта, и приводят ее на память, стремятся воскресить ее люди, знакомые с историей как всей Церкви, так, в частности, и Русской, люди книжные. Пожелания о созыве собора Русской Церкви и печатно и устно высказывались на протяжении последних ста лет не раз. Особенно много надежд на собор возлагали в вопросе о примирении со старообрядцами через снятие с них, соборным определением, клятв 1666 года; но голоса за собор были единичные, попытки – слабые, а потому, и к существенным результатам они не привели. Только в настоящем году, благодаря предложению Св. Синода, вопрос о соборе поставлен на прочную почву и лишь отложен волей Государя до более благоприятного, спокойного времени, когда прекратится тяжелая война на Дальнем Востоке и смута внутри государства.

Против принципиальной стороны в вопросе о церковном соборе едва ли можно что-нибудь возразить, но зато техническая сторона дела представляет огромные трудности. Трудности эти настолько велики, что даже те лица, которые особенно усердно настаивают на необходимости собора, напр. – известные отселе 32 петербургских священника, отказываются дать схему или указать, как практически осуществить вопрос о созыве собора, а предоставляют – вполне справедливо – решение этого вопроса «путем всестороннего его обсуждения заинтересованным и сведущим людям»…

Дело устроения родной Церкви самою же Церковью настолько велико и важно, а переживаемое нами время настолько тревожно и чревато печальными последствиями, что вопрос о соборе требует самого всестороннего обсуждения и осторожности, чтобы вместо желаемого блага теми или иными темными силами не было произведено вреда или ущерба Церкви и без того поносимой и поругаемой ее врагами. Так как настоящее время, ввиду того обстоятельства, что собор отложен, является подготовительным, то нам думается, каждый искренний голос по данному вопросу не лишен своего значения, и чем больше выскажется лиц, тем больше можно надеяться на то, что вопрос этот лучше выяснится.

Полнота церковного сознания и власти была и есть не в одной части ее, а именно во всей Церкви. Как в органически целом теле жизнь и энергия жизни хранятся во всем теле, так и в Церкви каждый отдельный ее член хранит в себе жизнь и сознание Церкви. Отсюда, и на поместном соборе выразителями и представителями Церкви должна быть не одна только группа лиц – предположим, духовенство, – но представители от всей Церкви, т. е. и от мирян (совершенно обратно тому, что делается в церкви католической, где полнота власти усвоена только церкви правящей, в частности Папе). На соборе всероссийском должны быть представители от следующих трех групп: 1) от монашествующих, 2) от белого духовенства и 3) от мирян. Собор, составленный только из представителей от духовенства, не будет иметь для Церкви ни силы, ни значения, как собор исключительно клерикальный…

По нашему мнению, указанные три группы представителей на соборе в настоящее время совершенно не подготовлены к взаимному согласному решению вопросов, так как отвыкли говорить друг с другом. В самом деле, присмотримся к взаимным отношениям у нас епископов и священников. На протяжении последних двухсот лет право говорить, обсуждать, приказывать принадлежало только епископу; голос и мнение священника (в отношениях к епископам) равны были нулю. Одним было усвоено право почти бесконтрольно судить, решать, карать и миловать; на пресвитерах же лежала обязанность только беспрекословно исполнять распоряжения епископа, не вдаваясь в рассуждения. Отсюда, веками выработался в низшем духовенстве рабский дух, благоговейная робость пред епископом, доходившая порою до того, что забитый и запуганный священник не имел сил и гражданского мужества даже настолько, чтобы изложить свои личные вопиющие нужды и печали… Вот факты ежедневной жизни. Обращение архиереев к священникам на «ты» – даже к престарелым – явление и теперь довольно обычное. Пусть такое выражение есть выражение отеческого отношения; но, при установившейся форме обращения, когда священнику приходится говорить «вы» каждой деревенской бабе, пьяному мещанину, – такая отеческая форма обращения принижает духовенство. Еще недавно практиковалось, что священник, явившись к архиерею, забывая или оставляя в стороне то, что кланяться подобает одному Богу, должен бить земной поклон архиерею. И теперь, во время визитов к архиерею, священнику получить приглашение сесть считается великою честью, которой удостаиваются лишь избранные, и о которой разговор потом идет по целой округе. Замечательное дело. В некоторых городах образованы частные пастырские кружки, где рассматриваются религиозно-церковные вопросы, и куда приглашаются лица светские. Кружки эти всячески прячутся и очень боятся всякого в них архиерейского участия. Факт – частный, но многознаменательный. «Архиерейское присутствие связывает язык, стесняет» – так объясняют это явление участники бесед… Итак, если в нас теперь крепко врос не дух сыновства, а рабский страх пред епископскою властию, крайняя робость, то что́ же может быть на соборе, где священнику нужно будет высказаться не перед одним, а перед целым сонмом архиереев, а быть может касаться и обоюдоострых вопросов – монастырей, положения епископата, отношения его к низшему духовенству и т. д.?.. Надеемся, вывод из всего сказанного ясен: прежде чем собирать духовенство на собор, где были бы одно сердце и одна душа, где раздавалось бы искреннее слово (слово Божие не вяжется), необходимо приготовить к этому духовенство, необходимо сблизить совершенно разобщенных у нас епископов и священников. Для этого средство одно – самое широкое развитие недавно возникших у нас пастырских собраний с архиереем во главе – с тем непременным условием, чтобы архиерейская власть не подавляла, а направляла дело, спокойно выслушивала каждое мнение; чтобы в пастырские собрания привлекалось по возможности все епархиальное духовенство, и на этих собраниях воспитывалось к соборному решению вопросов церковных.

Весьма значительным элементом в состав собора должны войти и лица светские, говорим, весьма значительным потому, что православных светских людей на Руси считается 85 миллионов. Не нужно упускать из виду, также и того, что двери собора должны быть открыты не только для избранных, уполномоченных, но и для тех, кто сам почувствует влечение туда, кто будет сознавать в себе силу и потребность высказаться по тому или другому вопросу. Так, по крайней мере, было в прошлой истории Церкви Христовой. Доселе отношения на Руси между духовенством и верующими были такие: духовенство учило, говорило, решало церковные дела; паства внимала, но решающего значения на дела церковные не имела, – да ее голоса даже и не спрашивали. В результате получилось полное обособление и взаимное непонимание пастырей и пасомых. Теперь из бесправной паства получает высшее право говорить и решать в высшей инстанции Церкви – на соборе. Спрашивается: есть ли хотя слабая гарантия того, что две доселе совершенно разобщенные соборные группы – мирян и духовенства – будут действовать согласно, рука об руку? что они, доселе не говорившие между собою, не заговорят на соборе на разных языках, в результате чего получится еще большая обособленность и даже неприязнь?.. Простой народ, не оскудевший непосредственною живою верою, если и попадет на собор, то будет лишь молчаливым зрителем; значит, дело решать будут духовенство и интеллигенция… А в этом отношении у нас имеется весьма поучительный пример в петербургских религиозно-философских собраниях, являющихся первой характерной попыткой сближения духовенства и интеллигенции. Предполагать, что на собор попадут из мирян только «известные своею ревностию о благе Церкви» (записка петербургских священников), трудно, так как выборы будут производиться мирянами, и в ревнители Церкви, несомненно, попадут и лица, православные только по метрике… При этом, и о мирянах нужно сказать то же, что и о духовенстве: для участия в соборе им нужна солидная подготовка. Необходимо привлечь прихожан к участию в церковно-приходских делах с правом решающего голоса; необходимо в каждом приходе заведение бесед (не чтений, а именно бесед) на подобие петербургских, где намеченные к соборному решению вопросы должны быть предварительно свободно и всесторонне рассмотрены. А без этой подготовки трудно ожидать от собора надлежащего единства и согласия, и самый собор будет deus ex machina, с неизбежными следствиями хотя и важного, но наскоро сделанного дела…

Свящ. В. Пестряков

Кто интересуется широко и прочно поставленным в С.-Петербурге делом борьбы Церкви с исконным пороком русского народа – пьянством, захватывающим в столице громадную часть рабочего и фабричного населения, тот, без сомнения, хотя бы по печати, знаком с именем о. Александра Васильевича Рождественского, священника Воскресенской церкви Общества религиозно-нравственного просвещения, что возле Варшавского вокзала. Это, можно сказать, главный деятель в обществе трезвости, душа его. Молодой, широко образованный пастырь, насчитывающий всего только восемь лет своей деятельности в Обществе, о. Александр успел довести ее, однако, до столь почтенных размеров, что Александро-Невский отдел, руководство которым он принял на себя, насчитывает теперь уже более семидесяти тысяч членов-трезвенников.

Мы поразились, когда прочитали в петербургских газетах печальное известие о последовавшей 5-го июля безвременной кончине этого выдающегося в столице пастыря «после непродолжительной, но тяжкой болезни». Кому бы, кажется, и работать на ниве Божией, как не молодым, полным энергии и веры в добро деятелям? Но… не суть совети Мои, якоже совети ваши, сказал Господь.

Кончина о. Александра – тяжелая, трудновознаградимая утрата и для Общества трезвости, и для десятков тысяч столичных трезвенников. Они горячо любили своего отзывчивого и ласкового «батюшку о. Александра у Варшавки» и при появлении его бросались на перебой за благословением. Когда случалось по дороге встречаться ему с кем-либо из «рабов пагубной страсти винопития», на лице несчастного, еще не нашедшего в себе достаточно сил произнести «обет» у о. Александра, появлялась светлая улыбка или выражение раскаяния. Он усердно кланялся о. Александру и выжидал, не скажет ли батюшка ему ласкового слова, не ободрит ли его, не заставит ли в покаянии прослезиться. Надежда, обыкновенно, не обманывала беднягу. О. Александр останавливался и вступал с ним в беседу, которая иногда затягивалась надолго, привлекая к собеседникам толпу несчастных «подонков общества».

Популярность о. Александра среди столичного простонародья была необыкновенная. Из всех «трезвенных» батюшек рабочие и фабричные выделяли его особенным уважением и дарили полным доверием. Удивительная простота в обращении с народом при строгом соблюдении пастырского достоинства, всегдашняя готовность войти в «убогую» душу человека со словом любви и ободрения, уменье подать руку помощи изнемогающему в борьбе с овладевшим им пороком, искусство направлять грешника на путь спасения и добродетельной жизни, укрепить его волю в добре, дать, наконец, даже материальное пособие – в виде ли нескудной денежной лепты, или (чаще) предоставления выгодной работы где-либо на фабрике, на заводе, в частном доме, и пр. – все это, в связи с симпатичною, открытою и доброю по природе душою, влекло народ к о. Александру. Горько будут скорбеть о кончине духовного отца бесчисленные духовные дети его, и тяжелою болью отзовется в их сердце эта потеря.

О. Александр всецело отдал себя служению народу. Он приготовлялся к этому служению еще с академической скамьи, когда впервые стал выступать пред простонародной аудиторией в качестве ревностного проповедника Слова Божия. Он верил в великое будущее русского народа, который любил всем сердцем; верил в способность его к высокому духовному подъему и в возможность духовного возрождения несчастных жертв фабричного быта, которых загубила столица вместо того, чтобы накормить и с заработком отпустить в родные деревни, где с нетерпением ожидают их голодные семьи. Взвесившись за дело спасения подонков общества, о. Александр ни на минуту не раскаивался в своем решении избрать именно этот жребий служения. Он воочию убеждался в действенности духовных средств спасения, широко и в различных видах практикуемых Обществом трезвости, и видел, что «обратившиеся на путь спасения» еще более горячо начинают любить благодатную веру Христову и свою спасительницу-Церковь. На обратившихся покойный возлагал особенные надежды. Он был убежден, что они понесут сами свет христианского спасения в загубивший, было, их темный мир.

Смотря на тщедушную фигуру о. Александра в первый раз, никак нельзя было подумать, что в этом малом и слабом теле заключен великий дух. Но надо было хоть слегка коснуться внутреннего мира этого идеалиста-пастыря, чтобы сразу вся внешность его преобразилась. Загорятся глаза, быстрым потоком польется проникновенное слово и все шире и шире начнет захватывать горизонты русской действительности, приковывая к себе внимание слушателя. Нельзя было не удивляться неисчерпаемому запасу энергии в этом человеке. Он вечно работал, не давая себе отдыха. Застать его дома не было возможности: он постоянно то беседовал с трезвенниками или исповедывал их, то разъезжал по бесчисленным делам Общества и редакции издаваемых при Обществе журналов («Отдых христианина», «Трезвая жизнь», «Воскресный благовест»), редактуру которых вел, то отправлялся на требы… Если кому надо было видеть о. Александра у него на дому, тот должен был заблаговременно условиться с ним относительно свободной минуты, чтобы не терять понапрасну времени. Да и сидя у Александра, нельзя было считать его совершенно свободным и всецело принадлежащим гостю. Его поминутно то вызывали к телефону, то приносили ему деловую бумагу, требующую внимательного просмотра, или спешную корректуру статьи из типографии, или требовали куда-нибудь по начальству. Масса мыслей в голове заставляла порой о. Александра увлекаться какой-либо одной из них, требующей, вероятно, скорейшего разрешения или такого или иного осуществления, и как бы терять нить первоначального разговора. Он как будто слушает, бывало, речь собеседника, а вместо ответа вдруг даст ему вопрос из совершенно новой и неожиданной области…

Видимо, богатый духовный мир о. Александра кипел и каждую минуту то той, то другой стороной рвался наружу. Дух его требовал безграничной сферы действия…

В ряду волновавших покойного вопросов о нравственном подъеме и оздоровлении русского общества, а также об изыскании пастырских мер к лучшему достижению этой цели, самое близкое место в сердце о. Александра принадлежало вопросу о борьбе с народным пьянством церковными средствами, путем воздействия их на слабую волю несчастных алкоголиков. Мы сказали, что покойный был душою Общества трезвости, как бы сконцентрированного около Воскресенской церкви «у Варшавки». Большим удовольствием для покойного о. Александра было посвящать каждого нового знакомого в подробности организации трезвенного дела и даже, так сказать, демонстрировать успехи Общества пред взорами заинтересованного лица. Он почти всех водил в новую церковь трезвенников, над построением которой столь много хлопотал, показывал художественные и замечательные почему-либо иконы, украшающие храм, электрическое освещение церкви, водил по усадьбе, принадлежащей Обществу, предлагал заглянуть в контору, где записываются давшие обет трезвенники, в редакционный склад и пр. и тут же знакомил с типами «бывших людей», которые устремлялись навстречу о. Александру, лишь только замечали его…

Пишущему настоящие строки случилось присутствовать (в 1904 г.) при чрезвычайно трогательной и вместе – поразительной по необычности гласной исповеди пред о. Александром пьянственного греха и клятвенного обещания оставить его. Горько рыдали несчастные (двое), облегчая слезами мятущуюся душу, и со светлым, радостным настроением, примиренные с Богом и совестью, веря в лучшее будущее, выходили крестясь из храма после данного обета, напутствуемые пастырскими благожеланиями почитаемого батюшки…

Человек идеи, о. Александр и в этом посвящении сторонних людей в подробности устройства трезвенного дела видел тоже – хотя и косвенное – служение благу народа. Он не мог не желать, чтобы борьба с пьянством принимала большие размеры, распространяясь повсеместно в России, и создавала бы такие же прочные организации, как, напр., в С.-Петербурге. «Один в поле не воин», и нельзя надеяться, что, употребляя средства борьбы в одном месте, спасаешь и другое. Нет, борьба должна быть повсеместная, и чем скорее пастырство примется за нее, тем легче оно победит народный порок. Однако, не просто пастырям надо отучить народ от пьянства, но им необходимо еще ввести его в сферу тех высших духовных радостей и наслаждений, в сравнении с чем грязные «удовольствия», которыми ныне «развлекается» народ, стали бы для него не только не привлекательными, но прямо омерзительными. Какой высокой заслугой для духовенства, – мечтал покойный, – было бы поднять приникший ныне к грешной земле дух народа и возвести его к небу! О. Александр верил, что так именно когда-нибудь и будет. Церковь уже не раз спасала народ, – избавит его и теперь от опасности духовной смерти, лишь бы пастыри поскорее и горячо, а главное – дружно, взялись за дело.

Бросая общий взгляд на кратковременную, но из ряда выходящую по напряженности, деятельность почившего о. Александра, не обинуясь скажем: он был светильником в наши мрачные дни – и светильником не только для своего стада, но и для многих собратий-пастырей, которым оставил пример безграничной и самоотверженной преданности избранному делу. Во имя Христа он пожертвовал собою и за спасение ближних заплатил жизнью: это – верный залог, что дело, которому он служил, в которое верил и к которому старался привлекать других, не погибнет, но будет развиваться и крепнуть все более и более. В летописях борьбы Церкви с народными пороками имя О. Александра, без сомнения, будет записано золотыми буквами. Его самоотверженная деятельность получит, веруем, высшее воздаяние на суде Верховного Пастыреначальника-Христа; но и здесь, на земле, она уже находит себе оценку в сердечной, искренней признательности скорбящих ныне пасомых, соболезновании собратий-пастырей и в словах первосвятителя Русской Церкви, С.-Петербургского митрополита Антония, которые он написал на доклад о кончине о. А. В. Рождественского: «Как тяжело мне было услышать эту горестную весть! В лице его столица и епархия потеряли незаменимого, энергичного и умного работника и на все светлое и доброе отзывчивого. От всего сердца мне жаль его».

Да упокоит Господь наш Иисус Христос верного Своего служителя в небесном царствии!..

Н. Пальмов

Легенда об Иосифе древоделе представляет собою два различных отрывка, принадлежащих различным авторам. Первый из отрывков есть довольно простая биография, чуждая всяких вымыслов; второй носит отпечаток воображения, увлеченного раввинскими баснями. Смелая фикция автора влагает рассказ в уста Самого Иисуса Христа. Однажды апостолы собрались вокруг Него на Масличной горе. Господь рассказал им о жизни и смерти Своего (мнимого) отца. До смерти Иосифа повествование идет довольно согласно с тем, что́ повествуют нам Евангелия о рождении Спасителя, о бегстве Его в Египет и возвращении в Назарет. По местам, впрочем, попадаются сказания, не сходные с свидетельством Предания. Так, напр., Иосиф, хотя принадлежал к колену Иудину, представляется священником, будучи в то же время плотником. До обручения с Марией он был вдов после первого брака, причем от первой жены имел шестерых детей и между ними – св. Иакова младшего и св. Иуду, которые, по Преданию, были только двоюродными братьями Спасителя. Но эти подробности намечены лишь слегка. Главная цель легенды – рассказать о смерти Иосифа, чтобы вывести нравственное заключение о неизбежности смерти как для грешных, так и для праведных. Вот как рассказ подходит к смерти св. старца.

«Текли годы, и Иосиф старелся. Между тем он не испытал никакого телесного недуга: зрение не покидало его, и ни одного зуба не лишился он. Его мысль никогда не подвергалась бредням, но, подобно юноше, он обнаруживал во всех своих действиях силу молодости. Невредимыми сохранялись у него члены, и не знал он печали. Его старость была глубочайшая: он дожил до ста одиннадцати лет».

Эта небольшая картина, не лишенная некоторой прелести наивной простоты, заимствована из того места книги Второзакония, где описывается счастливая старость Моисея: «зрение его не притуплялось, и крепость в нем не истощилась» (Втор.34:7). Это довольно обыкновенный прием, употребляемый апокрифическими евангелиями. Они отыскивают в Ветхом Завете положения, аналогичные с теми, которые создаются ими, и по образцу свящ. книг строят свой рассказ или свое описание. Эти подражания встречаются почти на каждой странице.

– Чувствуя близость смерти, старец приходит в Иерусалимский храм и обращается к Господу с молитвою, исполненною христианской покорности. С этого места легенда переменяет тон и принимает совершенно другой характер. Очевидно, здесь два различных рассказа, искусственно слитых один с другим. Иосиф является уже не покорным старцем, который умирает в спокойствии веры и в надежде на Божие милосердие. Это человек, устрашенный приближением смерти. Он проклинает день своего рождения; утробу, которая зачала его; сосцы, которыми питался; ноги, на которых держался он; руки, которые носили его… Среди этих проклятий, подражающих книге Иова, является Спаситель и вносит спокойствие в возбужденную душу старца. Последний находит в себе довольно силы, чтобы в длинной речи изобразить муки своей жизни. Следует картина агонии, которой автор сумел придать несколько трогательных черт. Но в последнюю минуту начинается довольно чудовищная фантасмагория. Смерть приходит около полудня, окруженная всеми силами бездны. Их одежды, уста, лица мечут огонь. При виде их старец плачет и стонет. Но Иисус отгоняет смерть и толпу сопровождающих ее служителей. Являются два архангела – Михаил и Гавриил, принимают душу св. Иосифа, заворачивают ее в блестящий саван и относят в жилище праведных.

Такова основная мысль этой легенды, которая имеет целью выставить ту истину, что смерть есть наказание, определенное Богом всем людям за преслушание нашего прародителя. Внимательно рассматривая ее, – не трудно убедиться, что она носит характер скорее поучения, чем истории в собственном смысле, и нельзя совершенно отвергать предположение, что легенда назначена была для публичного чтения у коптских христиан в день памяти св. Иосифа. Рассказ о смерти св. старца сделался, таким образом, чтением назидательным, приспособленным ко времени. В подтверждение этого мнения можно указать на то, что праздник в честь Иосифа упоминается во многих местах легенды. С другой стороны, коптское происхождение этого памятника, по-видимому, подтверждается и тем, что первые следы его открыты у египетских христиан, первоначально чтивших св. Иосифа с особенным благоговением.

Первоевангелие, ложно приписываемое Иакову Младшему, так называется потому, что имеет предметом своим события, предшествовавшие рождению Иисуса Христа. Оно имеет большое сходство с «Евангелием рождения Марии» и с «Историею рождения Марии и детства Спасителя», для которых служило первоначальным источником. Начало в этих трех сочинениях одно и то же. Оно состоит из драматического рассказа о рождении Самуила, как начинается Первая Книга Царств. Подражание очевидно. Весьма художественно нарисована картина пастырской жизни Иоакима, отца Пресв. Девы, как изложена она в «Евангелии рождения Марии». Эта картина напоминает самые лучшие места Писания в подобном роде: «Был в Израиле человек, именем Иоаким, из колена Иудина. Он пас своих овец, боясь Бога в простоте и правоте своего сердца; у него не было никакой заботы, кроме заботы о стадах своих, прибытки от которых употреблял он на прокормление бедных, подобно ему боящихся Бога. Он разделял на три части своих ягнят, своих овец, шерсть и все, чем только владел: одну из этих частей он давал вдовам, сиротам, странным и бедным; другую – тем, которые посвящали себя на служение Богу; а третью оставлял для себя и своего дома. Бог увеличил его стада в такой мере, что не было равного ему в стране Израиля. Он начал этот род жизни с 15 года своего возраста. Когда ему минуло 20 лет, он женился на дочери Ахара – Анне, происходившей из того же колена Иудина, из племени Давида. Двадцать лет прожил Иоаким с своею женою, но не имел детей». Продолжение идет совершенно в том же простом чисто библейском тоне. Как Елкана в Книге Царств, Иоаким восходит в Иерусалим представить свою жертву Господу. Но книжник храма, по имени Рувим, отталкивает его, говоря: «ты не достоин участвовать в жертвах, приносимых Богу, ибо Бог не благословил тебя: Он не дал тебе потомка в Израиле». Покрытый стыдом пред лицом храма, Иоаким оставляет его со слезами. Он не возвратился в свой дом, но пошел в пустыню, чтобы поставить там себе палатку. В пустыне явился ему ангел, который утешил его и возвестил о рождении Марии. В это время Анна оплакивала свое вдовство и бесплодие. Наступает праздник; но вместо того, чтобы радоваться вместе со всем Израилем, она остается погруженною в печаль. Все, не исключая служанки Иудифи, оскорбляют Анну в ее горести. Эта последняя обида переполнила ее сердце. Она снимает свои траурные одежды, украшает голову и надевает свадебный наряд. В этом виде она пошла в сад и, севши под лавровым деревом, стала изливать свою жалобу пред Господом. – Вот трогательная элегия иудейской супруги, лишенной чести и радости матери! Мирская поэзия не представляет ничего превосходнее следующего отрывка: «Бог моих отцов! выслушай мою молитву и благослови меня, как благословил Сарру, которой Ты даровал сына!» Подняв глаза, она увидела на лавровом дереве гнездо птиц и начала плакать: «Увы! с кем сравнить меня? – говорила она себе самой, – Затем ли я родилась, чтобы быть предметом проклятия сынов Израилевых? Они смеются и издеваются надо мною, они выгнали меня из храма Господа Бога моего! С кем сравнить меня? Я не могу сравниться с птицами небесными, ибо птицы чадородны пред Тобою, Господи! Не могу сравниться с животными земными, ибо животные плодовиты пред Тобою, Господи! Не могу сравниться с реками и морем, ибо море и реки не поражены бесплодием: то спокойные, то волнующиеся, их воды наполнены рыбами, хвалящими Тебя, Господи! Не могу сравниться с землею, ибо земля приносит плод свой во время свое, и ее плодородие прославляет Тебя, Боже мой!»

В элегической поэзии различных народов едва ли можно встретить что-либо изящнее этих жалобных строк этой печальной песни иудейской жены, которая, при виде птичьего гнезда, жалуется Господу на свое бесчадие, которая вспоминает всякое творение, чтобы противопоставить свое, как она называет, бесславие плодородию, разлитому Богом повсюду. Чтобы вполне понять местный колорит этой поэзии, настоящую картину иудейских нравов, следует вспомнить, каким бесславием клеймилось бесчадие в народе еврейском. Каждая жена из Иудина колена не могла ли льстить себя надеждою, что от нее родится Мессия, или, по крайней мере, она сделается благословенною ветвию древа, от которого произойдет Отрасль Иессея? С какою же радостию торжествовала Анна, когда ангел благовестил ей, что Бог услышал ее молитву! С какою благородною гордостию возвестила она двенадцать коленам, что время ее унижения прошло, что отныне может ходить она между женами Израиля с открытым челом! Только одна песнь Анны, матери Самуила, может соперничать с этим языком, всецело дышащим высокою лирическою поэзиею: «Воспою хвалы Господу Богу моему, ибо Он посетил меня и отнял поношение, которым покрывали меня враги мои. Господь дал мне плод правды, который украсил меня пред Ним. Кто возвестит сынам Рувима, что Анна имеет питомца? Слышите, слышите вы, двенадцать колен Израиля, вот Анна кормит дитя!» В Истории рождения Марии сердечный восторг иудейской супруги выражается не так сильно, как в Первоевангелии Иакова: здесь речь более спокойная, но не менее трогательная: «Господь всемогущий вспомнил Свое слово и посетил народ Свой в святом Своем посещении, чтобы унизить народы, восстававшие против нас, и обратить к Себе сердца их. Он приклонил Свое ухо к нашим молитвам и отнял от нас поношения наших врагов. Бездетная жена сделалась материю, и она зачала на радость и веселие Израиля. Вот я могу представить свои жертвы Господу, и мои враги не могут воспрепятствовать мне в этом! Господь удалил их от меня и дал мне радость вечную».

Прекрасную сцену представляет церемония обручения Иосифа и Марии, как она описана в Первоевангелии Иакова и в «Евангелии рождества Марии». Кисть византийской школы создала эту картину. Когда Мария достигла 14-летнего возраста, первосвященник Авиафар хочет отдать Ее в замужество. Он созывает молодых людей и неженатых мужчин из колена Иудина и каждому из них приказывает принести жезл. Представляются три тысячи. Между тем как собрание, беспокоящееся о результате, молится в молчании, Авиафар входит во святое святых для принесения жертвы. В ту минуту, как он раскладывает жезлы во святом месте, из жезла Иосифа вылетает голубь белее снега, кружится под сводами храма и потом направляется к небу. Этот знак открыл всем избранника Господня. Смущенный столь неожиданною честию, Иосиф ссылается на свой престарелый возраст. Но первосвященник грозит гневом Божиим, если Иосиф не согласится принять под свою защиту Деву Израилеву. Эта сцена, в которой вымысел дошел до крайней степени, обнаруживает, однако, некоторое искусство драматического рассказа: это – поэзия, игра народного воображения, которой и надобно искать в первоначальных христианских легендах более, чем истинной истории.

Не так удачно описание чудес детства Спасителя в апокрифических евангелиях. Здесь грубые фикции часто безобразят простоту рассказа. Ограниченные с этой стороны очень немногими данными из предания, составители евангелий впадают в беспредельную область фантазии и стараются набрать как можно больше детских басен. Некоторые из этих басен, впрочем, не лишены своего рода трогательности. Таков, напр., миф о пальмовом дереве, во время пребывания Св. Семейства в Египте, среди пустыни. Тень пальмы защищает Св. Семейство от палящих лучей солнца. Пресв. Дева сидит и желает иметь плод с дерева, но высокие ветви препятствуют его достать. Тогда Младенец Иисус повелевает пальме наклонить свою вершину, – и дерево, повинуясь Его слову, нагибает ветви, чтобы Высокие Путешественники могли нарвать плодов. На другой день Путники отправились дальше. Но пред этим Иисус обратился к пальме с следующими словами: «Говорю тебе, пальма, и приказываю, чтобы одна из твоих ветвей была перенесена Моими ангелами и посажена в раю Моего Отца. В знак благословения, Я обещаю тебе, что всем, которые сделаются победителями на войне, будут говорить так: вы получили пальму победы». Когда Он говорил это, вдруг ангел Господень явился на вершине пальмы. Он сорвал одну из ветвей и, держа ее в руке, улетел на небо. Видя это, присутствующие стояли, как мертвые. Иисус сказал им: «Зачем ваше сердце объято страхом? Не знаете ли, что эта пальма, которую Я приказал перенести в рай, будет служить наслаждением для всех святых, как служит вам эта пальма в пустыне?»

Эта аллегория о небесной пальме не лишена поэтического значения. Но вообще рассказ о чудесах Дитяти Иисуса составляет слабую сторону апокрифических евангелий. Это не что иное, как повторение общих мест, не выступающих даже большим разнообразием того, что они имеют ребяческого и фантастического.

Доселе мы не встречали в апокрифических евангелиях ничего, что могло бы походить на сколько-нибудь смелую мысль. Все эти легенды походят одна на другую и не возвышаются над простыми формами народного рассказа. Но в «Евангелии Никодима» мы встречаемся прямо-таки с высокою эпическою поэзиею. Это – схождение во ад, которое внушило не одну прекрасную страницу в «Потерянном рае» Мильтону и в «Мессиаде» Клопштоку.

«Евангелие Никодима» состоит из двух частей: первая представляет собою рассказ об осуждении, смерти, погребении и воскресении Иисуса Христа; вторая повествует о схождении Его во ад. Если рассматривать роль доказательств, приводимых в «Евангелии Никодима» в подтверждение воскресения Иисуса Христа и Его нисхождения во ад, догматическая цель этого рассказа сделается очевидною. Чтобы восторжествовать над неверием соотечественников, автор, по всей вероятности – обращенный иудей, приводит свидетельства начальников народа, тех самых, которые обнаруживали наиболее ожесточения против Спасителя, именно – Анны и Каиафы.

Первая часть «Евангелия», за исключением некоторых не особенно интересных подробностей, есть не более, как воспроизведение истории страданий Иисуса Христа, как она представляется в канонических Евангелиях. Сцена открывается в претории Пилата, где верховные жрецы собрались осудить Иисуса. Правитель посылает за Спасителем. Вместо того, чтобы исполнить приказание, посланный раскидывает по земле свой плащ и поклоняется Иисусу Христу. Ожесточенные иудеи громко восстают против этого поклонения. В ту минуту, как Иисус входит в преторию, римские орлы преклоняются пред Ним. Иудеи укоряют знаменосцев, которые оправдываются тем, что они подчинились невольной силе. После предварительных формальностей, сочиняемых автором, начинается допрос, который идет почти так же, как у наших евангелистов. Но чтобы придать делу более драматический характер, составитель создает случай, который если и не сходствует с историческою истиною, то делает, по крайней мере, честь воображению автора. Среди усиленных криков толпы, восстающей против Христа, внезапно являются свидетели для Его оправдания. Это – расслабленный, исцеленный при купели, слепорожденный, хромой, прокаженный; затем – свидетели воскрешения Лазаря, женщина, исцеленная от кровотечения. С точки зрения драматической этот случай играет важную роль: воспроизводя сцену страстей Христовых в средние века, действующие лица не преминули воспользоваться указанным случаем, записанным в «Евангелии Никодима». Все прочее прибавляет очень мало к истории страданий Спасителя. Но, начиная с воскресения Иисуса Христа, легенда переменяет тон и входит, собственно говоря, в область поэтической фикции.

Из Евангелия Матфея (Мф.27:52–53) известно, что, когда Иисус Христос испустил дух на кресте, многие умершие восстали из гробов, и, пришедши во Иерусалим, явились многим людям. Составитель «Евангелия Никодима» искусно воспользовался этим фактом, чтобы начертать свою эпическую сцену. Он говорит, что два сына св. старца Симеона – Карин и Левкий – явились в иудейский синедрион и здесь, в присутствии Анны, Каиафы, Никодима, Иосифа Аримафейского и Гамалиила, рассказали все, что́ видели и слышали в жилище мертвых. Это – случай из небольшой поэмы о нисхождении Иисуса Христа во ад. Здесь раскрывается весь поэтический восторг составителя легенды. Сцена происходит в преддверии рая, где души праведных ожидают пришествия Искупителя. Вдруг небесный свет освещает их со всех сторон. Адам первый вздрогнул от этого луча надежды. Тогда от Исаии до Иоанна Крестителя все пророки один за другим возвысили свой голос, повторяя предсказания, которые некогда изрекали они людям. Между тем как царствует радость в этой части подземного мира, иная сцена происходит в глубине ада. Там князь ада и сатана, глава смерти, обвиняют один другого в поражении, которое нанес им Христос. Среди этого спора внезапно раздается громовой голос: «Возьмите врата князи ваша, возмитеся врата вечная: и внидет Царь славы!» На этот властный голос сатана и его слуги приготовляются к сопротивлению. Святые пригоняют демонов, которые удвояют свою ярость. Голос слышится вторично: «Возьмите…» и пр. И входит Христос, исполненный величия, освещая темные места ослепляющим блеском. При виде Его адская сила сознает свое поражение и вопит: «Ты победил нас! Кто Ты, – Ты, Которого послал Господь для нашего смущения? Кто Ты, – Ты, Который, будучи непричастен греху и тлению, разрушил наше могущество непреодолимым действием Своего величия? Кто Ты, – Ты, столь великий и столь малый, столь униженный и столь возвеличенный, простой воин и воевода, дивный ратник под видом раба, Царь славы, умерший и живущий, Который на Кресте висел? Ты, Который после смерти положен во гробе, но сошел к нам живой? Вот вся тварь трепещет при Твоей смерти; все звезды потрясаются, и теперь Ты свободен между мертвыми и смущаешь наши легионы. Кто Ты, – Ты, Который возвращаешь свободу тем, кого первородный грех доселе удерживал пленниками, и наполняешь блестящим светом ослепленных тьмою греха?» После этого Христос в Своем величии попирает смерть и, сокрушая могущество сатаны, вводит Адама в блеск Своего света. Все святые обращаются к Спасителю, приветствуя Его с победою: «Ты пришел, Искупитель мира, и Ты исполнил то, что предсказано в законе и пророках. Ты искупил живущих крестом и крестною смертию; Ты низшел к нам, чтобы освободить нас от ада и смерти Своим всесильным могуществом. Как на небе Ты, Господи, поставил знак Своей славы, так и во аде поставь знак Твоей победы – крест, чтобы смерть кончила свое владычество».

Тогда начинается торжественное восхождение в рай. Спаситель, держа за правую руку Адама, поднимается из ада. Давид, Аввакум, Михей, все пророки поют поочередно гимн радости, заключающийся в их пророчествах, и множество святых отвечают на их славословие. Из рая выходят к ним навстречу Илия и Енох, которые не испытали смерти, но сохраняются до пришествия антихриста. Наконец, следует последнее явление. При вступлении в жилище избранных, святые замечают человека со знаком креста на плечах: это покаявшийся разбойник, которому в последний час жизни сказал Спаситель: «Истинно говорю тебе: ныне ты будешь со Мною в раю». В виду такого блестящего доказательства божественного милосердия, собрание святых с благодарным чувством снова благословляет благодеяния Искупителя. Этим заканчивается рассказ Карина и Левкия.

Такова эта единственная в своем роде поэма о нисхождении Иисуса Христа во ад, из которой состоит вторая часть «Евангелия Никодима». С точки зрения литературной, это произведение не лишено ни силы, ни оригинальности. Это – первая серьезная попытка придать христианскому факту, так сказать, форму и цвет эпической поэзии, и, принимая во внимание уважение, которым пользовалась эта легенда в средние века на всем Западе, нельзя сомневаться, что наши христианские поэты почерпали отсюда свое вдохновение. Многие из древне-рыцарских романов почти сполна воспроизводят легенду «Евангелия Никодима». В средние века часто появлялись сочинения под таким или подобным заглавием: «Страдание Господа нашего Иисуса Христа, составленное добрым учителем Гамалиилом и его рабом Никодимом и славным рыцарем Иосифом Аримафейским». В рыцарских повестях, романах, поэмах – везде «Евангелие Никодима» оставило свои следы. Последнее замечание, впрочем, может быть отнесено ко всем вообще апокрифическим евангелиям. Нельзя отрицать их влияния на распространение искусства и поэзии христианских. То чувство наивного легковерия, которое дало им происхождение, должно было способствовать и их распространению. Церковь, не признавая за ними учительного значения, не хотела исключать их, как чтение благочестивое и как источник назидания. Народ, как и образованные классы, имеет свою поэзию. И народ очень счастлив, если вместо того, чтобы довольствоваться часто очень низкопробными романами, может питать свое воображение предметами более высокого порядка.

С этой именно точки зрения следует рассматривать роль апокрифических легенд в жизни христианской первых и средних веков. Конечно, картина патриархальной жизни Иоакима и Анны представляет менее опасности, чем похотливые басни язычества, из среды которого выходили народы, сделавшиеся христианскими. Не чуждые, затем, и исторического элемента, действительность которого искупала некоторые фиктивные украшения, апокрифические рассказы скоро проникли во все виды искусства. Заметив, что кисть великих художников заимствует для своих сцен некоторые лучшие страницы апокрифических памятников, архитектура воспроизвела их в барельефах и на оконницах соборов. Еще около 550 года имп. Юстиниан соорудил в Константинополе в память Иоакима и Анны храм, который украсил скульптурою и живописью, внушенными апокрифическою «Историею рождения Марии». По свидетельству Анастасия Библиотекаря, папа Лев III наполнил подобными же сюжетами базилику ап. Павла в Риме.

В параллель с этим художественным развитием, апокрифические евангелия должны были иметь и литературное значение. Их влияние, проникая в живопись и скульптуру, в то же время должно было распространиться на красноречие и на поэзию. Здесь действие их было менее сильно. В частности, церковное красноречие могло принять эти апокрифические легенды только в тех пунктах, в которых они находят подтверждение со стороны Предания. Но Церковь вообще строго относилась к этим благочестивым фикциям. С VI до XII века часто встречаются у церковных писателей свидетельства о том, что все, отзывавшееся вымыслом, постоянно было отвергаемо Церковью. Более терпела, чем одобряла, она вкус народа к апокрифическим легендам. Поэзия была свободнее в этом отношении, чем церковное красноречие. Так, начиная с Х века, переводы апокрифических евангелий или подражания им в стихах не замедлили размножиться повсюду.

Успеху апокрифических евангелий способствовало и то, что около XV века они перешли в драму, нашедши себе место в драматических произведениях. Такова, напр.: «Мистерия страдания» (Христова). Она заключает в себе всю историю искупления мира и разделяется на три части: 1) мистерию рождества Марии, которая простирается от супружества Иоакима и Анны до появления Иисуса Христа среди учителей иерусалимского храма; 2) мистерию страдания в собственном смысле, которая обнимает общественную жизнь Спасителя, кончая Его крестною смертью и 3) историю воскресения из мертвых и вознесения на небо. Все в первой части мистерии, или мистерии рождества Марии, заимствовано из апокрифических евангелий: и внутренность дома Иоакима, и его уединение между пастухами, и торжественная песнь св. Анны по рождении Марии, и жизнь Пресв. Девы во храме, и Ее обручение с Иосифом и чудеса Младенца Иисуса во время бегства в Египет и проч. Что касается «Евангелия Никодима», то оно завершало вторую часть мистерии, так что повествование канонических Евангелий было воспроизведено, с одной стороны, Первоевангелием Иакова и аналогическими легендами; с другой – поэмою о нисхождении Иисуса Христа во ад. После падения мистерии страдания, апокрифические евангелия становятся предметом критики XVI и XVII веков.

Апокрифические евангелия по своему содержанию относятся к первоначальным явлениям христианства, и потому заслуживают серьезного изучения. Появление легенды, или поэтической фикции рядом с действительной историей Спасителя не имеет ничего удивительного. Всякий важный факт, более или менее поражающий воображение народа или эпохи, принимает в представлении некоторых преувеличенные и приукрашенные очертания, изменяющие его действительный вид и характер. Несмотря на свой божественный характер, само христианство не могло избежать этого общего закона. Среди христианских народов должен был образоваться цикл народных легенд о жизни Христа Спасителя и Его деяниях. Отсюда – апокрифические евангелия. Но кто возьмет труд сравнить их с каноническими Евангелиями, тот будет поражен контрастом, который представится при этом, о чем мы отчасти говорили уже выше.

Во многих приходах, а в сельских почти повсеместно, держится обычай за литургией, во время великого входа, подносить младенцев «под вынос». Отверзаются царские врата; поется Херувимская песнь; наступает время великого входа. Религиозно настроенное предшествующими священнодействиями чувство благочестивого христианина в эти торжественные, священные минуты невольно возвышается сознанием, что наступает момент, когда «Царь царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным». Мысленно созерцая это шествие на вольные страдания, христианину всего приличнее и достойнее было бы «отложить всякое житейское попечение» и из глубины сердца, в благоговейном трепете, возглашать херувимскую песнь: – «аллилуйя». Но в это знаменательное, страшное время, когда «силы небесные с нами невидимо служат», когда, по выражению церковной песни, «да молчит всякая плоть человеча, и да стоит с страхом и трепетом и ничтоже земное в себе да помышляет», в храме обыкновенно раздается шум от движения толпы: это начинается подношение матерями «под вынос» младенцев. Дети, растревоженные матери, поднимают громкий плач. Матери бесцеремонно, чуть ли не на весь храм, пытаются убаюкать своих расплакавшихся детей. Плач детей и шиканье женщин иногда бывают до того сильны, что совершенно заглушают возгласы священнодействующих. В больших приходах в праздники детей-причастников набирается много, и женщины, их подносящие, становятся около солеи или на самой солее, стараясь подвинуться как можно ближе к священнослужителям. Само собою понятно, что через это нарушается благочиние церковное, и пропадает высокое, святое чувство христианина. Взоры всех естественно обращаются в сторону плачущих детей и шикающих женщин. Торжественная минута теряет свое величие.

Чем вызван этот обычай, какие верования с ним соединяются – сказать трудно, и сами подносящие женщины, всему находящие оправдание, объяснить его не могут. «Так ведется исстари, так делаем и мы», говорят обыкновенно они. Между тем, если вглядеться глубже в этот обычай, то его происхождение основывается на народном невежестве, на незнании порядка Божественной литургии. По-видимому, он произошел так – когда христианство в России только еще начинало распространяться, когда еще порядок служб церковных не вполне усвоился народом русским, тогда все, подносящие ко святому причащению детей своих, завидя священника со святой чашей в руках, думали, что наступил момент приобщения, почему и подвиглись к священнодействующим. Мало-помалу этот образ действий через повторение вошел в обычай, укоренился, стал всегдашним, непременным, и не поднести ребенка «под вынос» стало считаться чуть ли не грехом. А между тем, не всякое ли место в храме священно? не везде ли в храме витает божественная благодать? Со стороны молящихся требуется вера хананеянки, нужно смирение мытарево, желательны слезы покаявшейся блудницы и сердечное обращение ко Господу, подобно покаявшемуся на кресте разбойнику; нужно и чистосердечное желание, чтобы Господь Бог помянул нас во царствии Своем. А со стороны матери нашей Церкви в эти священные минуты никто в храме не забыт, никто не предпочтен, никто и не пренебрежен: – царям и вельможам, знатным и незнатным, богатым и бедным, молодым и старым, стоящим у амвона и у дверей церковных, – словом, всем христианам изрекается одно благопожелание единственного высочайшего блага: «и всех вас да помянет Господь Бог во царствии Своем всегда, ныне и присно и во веки веков». Пусть же каждый христианин это и помнит, особенно же женщины; и вместо подношение детей своих «под вынос» во время великого входа, пусть каждая из них, стоя на своем месте, при виде выходящих из алтаря священнослужителей, с умилением, из глубины души возгласит разбойничий глас: «помяни мя, Господи, когда приидеши во царствии Твоем». Этим они и себе великую пользу принесут, и других в соблазн не введут. Тогда будет «вся благообразно и по чину» (1Кор.14:40)¹³⁸.

Примечание Цензора. Обычай подходить во время великого входа «под вынос» (с детьми или без детей) может нарушать благообразие торжественного момента литургии только в каких-либо исключительных случаях, но по существу же не заключает в себе ничего противного вере; напротив, внутренний смысл этого обычая настолько глубок, что об уничтожении его можно говорить лишь по недоразумению, равно как по недоразумению же происхождение его можно объяснять невежеством простого народа. Обычай этот есть вполне законное выражение религиозного порыва благоговейно настроенной души, ищущей приблизиться ко Христу, коснуться края риз Его и восчувствовать сладость участия в дориношении Царя царствующих ликами свв. ангелов. Яко да Царя всех подымем…

В последнее время, как известно, среди питомцев наших духовных семинарий замечается какое-то повальное стремление выйти из духовного звания. Идут в светские учебные заведения, кончая ветеринарным институтом; идут в чиновники, земские учителя и т. п. В сельские же священники идут только те, кому не остается другого выхода, вследствие чего все чаще раздаются голоса, что в настоящее время во священники поступает только «серая посредственность», «не богатая ни знаниями, ни способностями», не проникнутая сознанием высоты и важности пастырского служения¹³⁹. Нельзя не видеть крайностей этой характеристики современных пастырей, но нельзя при этом не признать и того, что действительно почти все лучшие питомцы духовных семинарий уходят в высшие учебные заведения и чаще всего – в светские.

Какие же причины породили это печальное явление?

Ближайшую причину обычно указывают в неблагоприятных, часто чуть не нищенских, материальных условиях пастырской жизни. Священнику приходится жить в глухом селе, нередко не имея ни одного интеллигентного человека, с которым он мог бы перекинуться живым, разумным словом. В материальном отношении он находится в полной зависимости от добровольных даяний прихожан, по большей части бедняков-крестьян. Присоедините ко всему этому нравственные тяготы пастырства, установившийся в обществе взгляд на священника, – и вам ясно будет, что принять священство добровольно, при возможности другого исхода, может только человек призвания, одушевленный искреннею верою и готовый отдать всего себя на служение Богу и ближнему. А питомцы наших духовных семинарий, должно с прискорбием сознаться, не выносят с собою в жизнь такого духа апостольской ревности. Почему? – Мы не беремся дать обстоятельное изложение всех причин, – это было бы слишком трудно. Мы хотим обратить внимание лишь на одну из них, которую, по большей части, оставляют по какому-то недоразумению в стороне, тогда как она, по нашему мнению, имеет самое серьезное значение.

Причина эта лежит в строе семейного воспитания в духовенстве. Никакая школа не в состоянии оказать должного благодетельного влияния на своих питомцев, если только семья не идет ей навстречу. Какое же настроение воспитывает духовная семья в своих питомцах? Влагает ли она в них необходимый для пастырства дух религиозности и желания отдаться на служение Богу? – Грустно, но приходится отказаться от положительного ответа. Мы видим, что питомцы семинарий часто выходят в жизнь прямо безрелигиозными, и в этом виновна главным образом семья.

В самом деле, как воспитываются дома дети нашего духовенства?

Обремененные массою труда, подавленные материальною нуждою, наши священники сами лично часто не имеют и времени, которое они могли бы отдать своим детям; жены их точно также редко занимаются систематическим воспитанием детей. И растут дети нашего духовенства, как былинка в поле, предоставленные всецело самим себе и сторонним влияниям (прислуги, сверстников и т. д.). Семья обращает внимание только на внешнее воспитание ребенка, совершенно забывая, что в душе его таится внутренний мирок со всеми интимными запросами и интересами, требующими удовлетворения и весьма важными для его последующей жизни. Невнимание к этим интересам и вообще редкое общение с родителями развивает в ребенке нравственную отчужденность от семьи и заставляет его искать себе друзей и руководителей в старших, более смелых, ловких и опытных товарищах, которые, конечно, могут научить его и хорошему, и дурному. В частности, к стыду нашему, редко обращается внимание и на развитие внутреннего религиозного чувства в детях. Их приучают класть поклоны, креститься, ходить в церковь, – приучают к соблюдению внешней, формальной стороны религии, но дух ее остается им мало известным. Мы не будем говорить о том, в чем должно состоять истинное религиозное воспитание: об этом много и писалось, и говорилось. Для нас важно то, что многие из детей нашего духовенства выносят из семьи механическое, исключительно внешнее отношение к религии, почти ничего не зная о духе ее.

С другой стороны, развиваясь на свободе, всецело предоставленный себе, ребенок становится малоспособным к постоянной систематической работе. Редким детям в семье прививают мысль о необходимости ученья, умеют заинтересовать их занятиями, хотя бы чтением книг. Поэтому, поступивши в школу, ребенок смотрит на занятия, как на неизбежную, подчас непонятную, всегда неприятную, повинность. Еще более неприятен для него школьный режим, от которого он был совершенно свободен до того времени. Все это имеет в нашем вопросе то серьезное значение, что заставляет питомца духовного училища с первых же шагов школьной жизни видеть в воспитателях и преподавателях не живых, близких к нему людей, а постоянных надзирателей, принуждающих к чему-то неизвестно для чего нужному и неприятному. Не этим ли объясняется отчасти враждебное отношение, которое наблюдается между питомцами и воспитателями нашей духовной школы? – Мало того, – сколько родителей грозят детям страхами далекого духовного училища! Приезжающие оттуда старшие братья с своей стороны добавляют страха своими рассказами о грозных преподавателях… Так, еще до поступления в духовное училище, в ребенке развивается предубежденность против школы и неприязнь к будущим воспитателям и преподавателям. Понятно, и хороший воспитатель, проникнутый любовью к детям, идущий сам к ним навстречу с ласкою и благожелательством, нередко не в состоянии победить этой отчужденности и неприязни со стороны детей. Кто же виноват бывает в таких случаях, что воспитатель окажется неспособным повлиять на своих питомцев? – Мы не хотим закрывать глаза и на недостатки самой духовной школы, препятствующие сближению учащихся и учащих; но мы знаем немало случаев, когда самые добрые намерения честных, одушевленных любовью воспитателей должны были разбиваться об упорную враждебность детей. Откуда эта последняя? Не является ли она часто результатом дошкольных семейных впечатлений?..

Приезжают дети на каникулы. Не должна ли семья познакомиться с тем, что́ дала им школа? Не должна ли, по возможности, исправить пробелы и недостатки школьного воспитания? В чем же выражается наша забота об этом? – Мы редко разговариваем с детьми об их школьных впечатлениях, – разговариваем серьезно, вызывая детей на полную серьезную же искренность. Многие ли отцы заглядывают в душу ребенка, знакомы с его духовными запросами, интересами, склонностями? Многие ли знают, что прочитали в течение истекшего года их дети, каковы их ближайшие товарищи и друзья? – И чем далее развивается питомец школы, тем дальше и дальше становится он от семьи в нравственном отношении.

Наступают семинарские годы. Проходимые в семинарии науки быстро развивают юношу и приводят его к тому кризису, который неизбежен в процессе умственного развития. Является потребность дать себе отчет в мировоззрении, сознательно отнестись к жизни. Происходит переоценка ценностей, выражающаяся у наших семинаристов, по большей части, в религиозных сомнениях. Необходимо чье-нибудь руководство, чтобы кризис этот привел к благополучному результату; и душа самого юноши требует сторонней поддержки и помощи. Но кто может дать ее? – Школа не может потому, что она слишком далека в подобных случаях от своих питомцев. Лишь немногие, лучшие преподаватели, особенно близко стоящие к семинаристам, могут помочь – да и то только некоторым – разобраться во всех этих мучительных, тревожных вопросах и удовлетворительно решить их. К тому же, интимность этих вопросов не позволяет откровенно высказывать их пред посторонними. Лучшие помощники здесь – родители, которых любовь делает чутко-отзывчивыми к волнениям юноши, и к которым сам он питает полное доверие и уважение. Но многие ли из семинаристов так близки к своим родителям, чтобы поделиться с ними своими интимными тревогами, попросить у них совета и руководства? – Нет. Часто, слишком часто об этом не может быть и речи, – и приходится семинаристу самостоятельно разбираться в вопросах мировоззрения, если не считать помощи товарищей и книг. – Прежде всего, сказали мы, выдвигаются при этом вопросы религиозные. Но семинарист третьего-четвертого класса слишком не сведущ в богословии, а на основании его личного опыта религия является для него рядом внешних, механических обрядов и узаконений, дух и смысл которых для него опять-таки мало известен. А между тем, одушевленный любовью и упованием исповедания своего, родитель-священник был бы лучшим апологетом своей веры, христианского миросозерцания. Жалуются на то, что из наших духовных семинарий многие выходят или безрелигиозными индифферентами, или даже отрицателями всего церковного. Их было бы гораздо меньше, если бы семья духовная воспитывала в своих детях истинную религиозную настроенность, доверие к себе и школьным воспитателям.

Таковы недостатки нашей духовной семьи, являющиеся причинами так часто наблюдаемой ныне безрелигиозности воспитанников семинарий. Но и многие из них, обладающие истинною религиозностью, не хотят идти во священники. Отчего? – По нашему мнению, одной из главнейших причин служит то обстоятельство, что они не видят в жизни истинного пастырства и его светлых сторон. Кто может показать их? – Большинство преподавателей семинарии – люди светские, знающие пастырское служение теоретически, по книгам. Да и духовные лица из них стоят в совершенно иных условиях жизни сравнительно с сельским священником. Нам лично не раз приходилось слышать такой отзыв о речах преподавателей семинарии, рисовавших пастырство в самых привлекательных чертах: «Хорошо говорить о священстве на их месте, с казенным содержанием и удобствами их жизни. Но что сказали бы они, если бы их послали в глухой сельский приход?» «Совершенно в ином положении находятся родители семинаристов. Они по личному опыту знают жизнь сельского пастыря, и потому их слово обладает полным авторитетом в этой области. Они-то и должны раскрывать своим детям истинный взгляд на пастырское служение, указывать им темные и светлые стороны его и возгревать в своих детях дух апостольства, желание священства. Послушайте, какими яркими красками описывает военное житье своему сыну отец-офицер. А часто ли наши дети, будущие кандидаты священства, слышат от своих отцов о том высоком нравственном удовлетворении, которое дает истинному пастырю его служение? Видят ли они в жизни своих отцов ту идеальную, благодатную сторону этого служения, которая одна может привлечь к нему? – Редкий семинарист видел в своем родном храме истовое, одушевленное служение, проникающее в души всех молящихся, заставляющее всех едиными усты и единем сердцем сливаться с молитвенником-священником в религиозном восторге. Не многие видят и действие живого проповеднического слова за полным отсутствием его. Не многие знают и о тех отношениях, которые могут устанавливаться между добрым пастырем и его духовными чадами. Словом, редким счастливцам из семинаристов случается видеть в жизни своих родителей-пастырей идеальную, привлекательную сторону священства. Пред их глазами – только внешняя, неприглядная сторона его, видимая неудовлетворенность и постоянные жалобы на свое положение самих пастырей (а еще более – их супруг). Понятно, что пред всем этим оказываются бессильными теоретические, хотя бы и красноречивые, рассуждения семинарских преподавателей и воспитателей…

В своей настоящей заметке мы вовсе не хотим выступать обличителями духовенства. Кто близко знаком с многотрудною жизнью сельского священника, тот знает, что далеко не всегда можно обвинять пастыря за небрежение к воспитанию своих детей. Мы имели в виду, прежде всего, оградить нашу духовную школу от несправедливых нареканий, которые сыплются на нее со всех сторон. Бесспорно, много недостатков в системе нашего семинарского воспитания и образования, но значительная часть их зависит от того, что духовная семья не идет к ней на помощь. А никакая школа, даже самая хорошая, не может ручаться за плоды своего влияния, если семья не оказывает ей полной поддержки. И винить школу за это нельзя. Второю целью предлагаемой заметки было – обратить внимание пастырей на воспитание своих детей. Не происходит ли иногда небрежение им не от внешних причин, а от нерадения? Не окажется ли духовенство и при современных условиях жизни способным хотя несколько помочь духовной школе в ее многотрудном деле? Если да, тогда мы не будем видеть такого поражающего количества беглецов из духовного звания. Невольно припоминается нам один из товарищей по семинарии, человек, никогда не думавший о священстве. Случайное знакомство с достойным, истинным пастырем совершенно переменило его образ мыслей и увлекло к пастырству, хотя он прекрасно знал все его невзгоды и тяготы. Пример пастыря-отца, при добром семейном воспитании, должен действовать еще сильнее. А при таком положении и семинарское воспитание не так часто вытравляло бы из своих питомцев религиозную настроенность, а речи преподавателей о пастырстве имели бы большую силу и убедительность.

В. С.

Ряд блестящих картин, отдельных ярких сцен из сложной и богатой внутренними движениями жизни о. Кирилла рисуют перед читателем во весь рост обаятельный образ этого великана духа.

В запыленном хламе имущества о. Кирилла, доставшегося кладовой и чердаку «тетки Глафиры», были гусли о. Кирилла, без ножек, стоявшие прислоненными к стене, с покоробившейся крышкой, с отсыревшими струнами… «И когда я, – говорит г. Елпатьевский, – открывал крышку гуслей и проводил по струнам толстым и тонким, тогда угрюмый мезонин просыпался, и комнату наполняли тревожные, жалобные звуки»… Если бы прибавить еще, что звуки эти были не только жалобными, но и глубоко-жалостными, будившими лучшие силы души, ищущей милости, братского сострадания, доходившими до сердца и открывавшими его для великих переживаний, то более подходящего образа нельзя было бы нарочно придумать для символизации нравственной силы о. Кирилла в исключительной обстановке его иноческой жизни.

О. Кирилл именно и был духовными гуслями, наполнявшими угрюмую жизнь крестьянства звуками любви и милосердия. На этих гуслях жизнь сыграла лично для о. Кирилла мрачную песнь о призрачности в молодых мечтах лелеянного счастья. Видимо, струны окончили свою службу для самого обладателя их; но таинственная сила их не исчезла: ей суждено было во всем объеме раскрыться в другой области…

Горе наложило на о. Кирилла свою печать – сосредоточенной и в то же время ласкающей одухотворенности. Высокий, широкоплечий, он ходил сгорбившись. Обрамленное тяжелыми прядями длинных черных волос лицо его казалось худым и бледным. «Глаза у него были особенные, большие, темные и печальные, и блаженные (мы бы сказали лучше: благостные), и словно только-что омытые слезами…» Так смотрят люди, которые живут всецело внутренним миром мыслей и чувств, уложенных в стройную гармонию проникновенного душевного равновесия. Смотреть в глаза такого человека, слышать его речь душе, обеспокоенной или потрясенной невзгодами жизни, все равно, что больному смотреться в лицо смеющегося радостью и надеждою весеннего солнца: на сердце становится легко, верится в лучшее, вырастает целящая душу бодрость и примирение со всем. Знаешь, что у этого человека есть слова, которые именно и нужны тебе сейчас; уверен, что они падут на твою душу не холодным, бесплодным нравоучением, а всколыхнут тебя до дна; понимаешь, что сила их в том, что они восстанавливают так необходимую целостность настроения, разбитого и смятенного толчками жизни, и – что особенно дорого – непосредственно чувствуешь, что говоришь с человеком, который с одного намека понял тебя целиком, и широкое любовью сердце которого бьется бескорыстным состраданием к тебе, полною готовностью всем богатством своего чувства перелиться в тебя. Таков и был о. Кирилл, евангельски-детская, покоряющая всех душа.

Он был монастырским иноком, но духом и помыслами жил в миру. И мир шел по нем, увлекаясь неотразимою силою его нравственной красоты и чувствуя в нем свою совесть, миротворящую, судящую и милующую.

Без о. Кирилла монастырский храмовый праздник был не в праздник. С ним, в его присутствии мрачная Демьянова пустынь оживала притоком тысяч богомольцев. Отойдут празднества в монастыре, несут Пречистую (чудотворную икону Божией Матери) по деревням. О. Кирилл впереди сам идет по лесам дремучим, по убогим деревням с иконой. «Ко всех заходит, к богатым и бедным, в города и деревни, потом опять в леса и, где любится, где лес краше, остановится, молебен служит и поет песнь Владычице… И народ весь поет…»

Шел мир за ним и по нем еще более, чем в торжественных церковных процессиях, в минуты душевной туги за «нужным» словом. Тут особенно действенно сказывалась сила любящего сердца о. Кирилла. На глазах всех совершались под влиянием его слова поразительные чудеса нравственного возрождения. Есть ужасная душевная болезнь – несчастный плод нравственной растерянности, которою так часто страдает простой человек, выбитый из колеи иногда сильным горем, часто даже пресыщением. Болезнь эту можно назвать безотчетною тоскою совести. В сложной психологии народных чувств она занимает видное место. Она подкрадывается незаметно, но раз овладеет душою, создает истинное мучение человеку. И тем нестерпимее ее мучения, чем менее способен человек разумно опознать причины этой болезни и чем менее располагает своими собственными средствами для борьбы с нею. Кто из пастырей вникал в душевное настроение своих прихожан, тому, вероятно, хорошо известно, что значит эта болезнь, и какого осторожного и внимательного лечения она требует. Но целить эту болезнь дано лишь тем, кто с словом назидания счастливо соединяет искреннюю любовь к больному. О. Кириллу это было дано. И он целил. Приносили к нему таких больных, которые были на линии отчаяния, подходили близко к полной потери человеческого достоинства… Чаще всего пациентами о. Кирилла были купцы. У него они «отходили». Живет, бывало, такой купец у него в келье, там и спит, вместе с о. Кириллом в церковь ходит – и о чем разговаривают, никому не известно. А потом, недели через две, больной возвращается домой совершенно другим, перерожденным. «Случалось, по ночам увозили о. Кирилла из пустыни, и к нему в пустынь ездили, тихонько в будни, хоронясь ото всех. И что там было, опять никому не известно». Видели только поразительные результаты этих таинственных посещений: объявлялись миру самые страшные грешники, таившие десятками лет свои тяжкие преступления.

О чем о. Кирилл говорил грешникам, в подробностях осталось не известным; но основная тема его сильной проповеди, выношенная в собственном больном сердце, не была секретом. Он брал все запутанные вопросы жизни под углом зрения евангельской бескорыстной братской любви во имя Божие и переводил их на понятный даже грубому сердцу язык живой совести. Оттого и «проповедь» его не была сухой дидактикой церковного книжника, считающего дело учительства благоприлично исполненным, раз оно проведено по всем линиям схоластической гомилетики. Его слово лилось от горячо любящего сердца к сердцу, изнеможенному потоком сильных, иногда гневом священной ревности дышавших, слов отеческого вразумления или властного прещения.

«Не понимают люди греха великого, самого страшного греха человеческого, – развивал свои любимые, постоянные мысли о. Кирилл: – мой, говорят, брат, моя, говорят, жена, мой, ребенок! Жалеют своего-то. А то, говорят, не мой брат, чужой, чужая жена, не мой ребенок, – с чего жалеть-то буду?» И всякую скверну, всякую обиду люди сделают: не для себя, скажут, для детей стараемся. И не ведают люди, что в этом самый страшный грех человечества, что оттуда все утеснение на земле, вся обида промеж людей… Я, говорит, мое, говорит… Да сам-то ты кто? Чей ты сам-то?.. Божий… Бог послал тебя в мир, чтобы ты волю Его творил. Возлюби человек ближнего своего, как самого себя. Вот тебе указ Божий, закон Его! И призовет тебя опять к Себе Пославший и спросит: «Был ли ты брат всем людям? Ты, сильный, пособил ли ему, слабому? Ты, богатый, оделил ли богатством его, бедного? Куда употребил талант свой?.. Что ответишь Ему?»

Такое слово, конечно, должно было находить доступ к огрубелому даже сердцу. Надо полагать, что, если бы и современная пастырская проповедь, обычно расплывающаяся в воздухе бездейственным холодным звуком, проходящая – даже обряженная в красивые стилистические побрякушки – мимо души слушателей, была заправлена таким же бесхитростным, благожелательным чувством, ее результаты были бы осязательны…

Неотразимость слова о. Кирилла была обусловлена его полным согласием с делом. О. Кирилл любил покидать монастырь, чтобы стать ближе к народной среде. Летом, когда он чувствовал потребность странствовать, он бродил и по лесу, и по полям. Или, зашедши в какую-нибудь деревню, поселялся в первом попавшемся на глаза доме. Живет там два-три дня. Видели его не раз, как он сидит в хате и зыбку качает. «Разревется ребенок, на колени к себе возьмет и пестует, и словами, прибаутками всякими приговаривает; что́ нужно ребенку – обрядить и покормить, сам соску сделает, опять в зыбку положит и баюкать станет». Принять под свою крышу о. Кирилла всякий считал за честь, рады были: Божий человек, молитвенник…

Личной своей собственности о. Кирилл не понимал. Обычно сердобольная матушка-старушка обряжала его во время посещения им Крутых Гор полным комплектом домашней одежды; но эта одежда куда-то быстро исчезала. Следующий визит в Крутые Горы о. Кирилл совершал неизменно в таком виде: в опорках, а то и совсем босой, полукафтанье истрепанное, заплатанное, – видно, с чужого плеча; рубаха и портки крашенинные – и тоже, очевидно, чужие…

– Где же у тебя, отец Кирилл, войлок-то? И одеяла нет, и подушка-то не твоя, – говорит как-то о. Кириллу посетивший угрюмую и неуютную монастырскую его келью брат…

Кровать была голая, и только в углу валялась плоская, засаленная пунцовая подушка.

О. Кирилл неловко натянул на себя полукафтанье, смотрел на свою голую кровать и говорил:

– Войлок-то? Был, был… Полиевкт приходил, послушник, ревматизм, говорит, у него в теле… Так, говорит, кости гудут! так гудут… И взял. Одеяло тоже. Тепло, говорит, под ваточным-то.

Про подушку он ничего не сказал. И все улыбался конфузливой, виноватой улыбкой. В укладке не оказалось ничего из домашнего запаса одежды. Не оказалось и сапог.

– Где же сапоги-то, о. Кирилл? (допрашивал брат). И месяцу нет, на Илью-пророка послали…

О. Кирилл раздумчиво вертел сапоги (старые) в руках и говорил:

– А это о. Пафнутий, протодиакон… Пришел и говорит: жмут сапоги у него, мозоли у него… Померял мои-то, пришлись; говорит, ладно.

Брат начинает сердиться, журить строго о. Кирилла и грозит пожаловаться игумену.

– Ты этого, Тимофей, не моги!

Лицо у о. Кирилла стало огорченное и испуганное, он близко подошел к брату и настойчиво продолжал:

– Не буглачь, Тимофей, не тревожь отца игумена! Мне и гостинцев ваших не надо, ничего не надо, ни войлока, ни сапогов… Христом-Богом прошу, Тимофей, оставь!..

И брат умолк пред непобедимою силою воли убежденного монаха-нестяжателя и братолюбца.

И думается, нет в мире таких слов, которые бы не смолкли пред подобным, в полноте христианского идеала осуществленным началом монашеского призвания (берем о. Кирилла во всей величине его типически выраженного монашеского подвига). И разве, скажите, не такой идеал влагает в это призвание та сермяжная, бедная и ищущая евангельской праведности мужицкая (да и мужицкая ли только?) среда, которая по проторенной веками тропе, и в жар, и в стужу, обходит тысячами и десятками тысяч наши монастыри? Чего она ищет, уходя от суровых и нередко жутких немилостью условий своей бедственности? – Скажут: прежде всего – душевной ослабы и сердечной услады в тихих приютах молитвы и целительной музыке старческого назидания. – Конечно, и этого. Конечно, прежде всего этого. Но немного и большего. Ищет она, между прочим, подтверждения и тому хорошему, исторически сложившемуся в христианской душе русского простеца, убеждению, с которым – и благодаря, может быть, которому – он еще крепок и терпелив в горе своем одиноком, – убеждению, что где-то далеко, в разных местах Руси святой, есть не один, не два, а тысячи малознаемых покровителей, которые сильны не только молитвою, но и богатым запасом деятельного сострадания к реальной нужде мужика.

Она, эта бродячая по монастырям и тоскующая по Боге правды и любви, простая масса, ищет отцов Кириллов, в простоте детского сердца веруя, что наши монастыри переполнены отцами Кириллами, которые и ласкою, и приветом, и бескорыстным гостеприимством убедят ее больше, чем словом, в том, что на христианской земле есть сказочные уголки, где люди иначе понимают человеческие отношения, где люди, сияющие близостью к праведному небу, не понимают бездушной логики прямолинейного своекорыстия (все для себя, ничего для других), а живут только по заветам Того, Кто в бедном нищем видел брата Своего.

Ищут простецы отцов Кирилловых, которые им на самом деле засвидетельствовали бы, что не вся правда покинула землю, но что она живет еще в святых «обителях», насельники которых рассуждают о них не так, как мирские кулаки в разных одеждах, а как братья, близкие им по духу Христову и по братскому бескорыстию готовые им все отдать, а не от них получить во что бы то ни стало.

Эта светлая мечта, эта надежда на великих молитвенников и печальников его горя и сопутствует русскому мужичку в его паломничествах к обителям иноков.

И мы знаем, – потому что много раз имели случай слышать и видеть это, – знаем, с какою благоговейною гордостью и одушевленною страстностью рассказывают возвратившиеся из паломнических путешествий старики и «Божии старицы» о делах любви и величии духа отдельных «Христовых слуг», таящих свои подвиги в глухих монастырских келиях. Знаем и то, какую моральную силу имеют эти рассказы, какую бодрость вливают они в настроение деревень и сел.

К сожалению, еще в большем количестве памятны нам смущенные, а нередко и разочарованные до раздражения, лица обманутых в своих надеждах и обиженных в своих идеалах простецов, искавших отцов Кириллов – и находивших даже по одежде не похожих на великого сердцем демьяновского инока.

Чья тут вина – трудно сказать, но справедливо пожелать, чтобы спасена была чистая вера народа там, где ближе всего искать живых источников для ее крепости…

* * *

Облик о. Кирилла был бы не вполне обрисован, если бы мы не упомянули о его отношениях к детям. Детски-чистая душа демьяновского подвижника отдыхала в кругу детей. Детей о. Кирилл любил особенно нежно. Эта любовь вводила его в крестьянскую хату качать зыбку с грудным ребенком; она же влекла его к бесконечным ласковым беседам с малышами из строгого крутогорского дома. «Со взрослыми (дома) о. Кирилл, – говорит г. Елпатьевский, – больше молчал, а с ними не уставал разговаривать». Разговаривал любовно и терпеливо отвечал на все, подчас наивные, ребяческие вопросы.

«Сидим мы в кружке, – описывает трогательную картину автор, – и когда о. Кирилл рассказывает, кто-нибудь из нас, детей, подвернется к нему под локоть, и начнет о. Кирилл гладить детскую голову. Рука у него была большая и нежная; потихоньку и осторожно гладит он детские волосы и, должно быть, потому, что нам не привычна была ласка взрослых, было так сладко нашим головам под его рукою, и так любили мы прижаться к о. Кириллу… И ему сладко было гладить детские головы: никогда не устает он и с места не сдвинется, пока сидит ребенок под рукой его»…

V

В особенную заслугу г. Елпатьевского нужно поставить то, что в своих очерках, как мы уже заметили раньше, он соединил с художественною правдою правду бытовую. Изобразителю жизни современного духовенства в его очерках даны до такой степени бесспорные материалы, что разве только заправленное худою тенденцией перо или просто заурядное невежество в состоянии не считаться с ними. У того же, кто не утратил способности к объективной оценке жизни на основании положительных и несомненных документов, после спокойных и беспристрастных свидетельств г. Елпатьевского, думается, отпадет всякая охота представлять скорбную историю жизни нашего духовенства в игривых и пошлых картинах, на которые так щедра бойкая фантазия многих современных нам списателей духовного быта.

Преднамеренной защиты духовенства мы напрасно стали бы искать в «Рассказах о прошлом». Тем приятнее, прочитавши рассказы, почувствовать (а это чувствуется непосредственно), что лучшей аналогии несправедливо и нечистоплотно затравливаемого русского духовенства не мог бы написать и нарочитый его защитник. Быт духовенства описываемого автором времени выступает в «рассказах» с изумительной ясностью. Автор не упустил ни одной подробности, ни одного условия, так или иначе характеризующих тяжелую жизнь духовенства. Нельзя поставить ни одного вопроса (которые в таком большом количестве и так часто теперь ставятся о духовенстве), на который мы не нашли бы готового и правдивого ответа у г. Елпатьевского, так что, держа в руках «Рассказы о прошлом», мы можем почти с протокольной безупречностью резюмировать данные о положении русского духовенства в такой, например, последовательности:

1) Живо ли духовенство, как реальная общественная сила, призванная делать великую работу духовного воспитания народа?

Ответ: – По своему положению, по непосредственной близости к народу – его материальным и духовным нуждам, по своей нравственной чуткости, сельское духовенство могло бы быть огромной творческой силой в народной жизни. И в отдельных исключительных случаях оно способно на героические подвиги. Вообще же, это, к сожалению, лишь потенциальная сила, носители которой сплошь и рядом трагически переживают свое невыносимо ложное положение, мучаясь в тяжелой борьбе долга и бедственности материальной и духовной.

2) Что, в частности, препятствует сельскому духовенству стоять на высоте пастырского долга?

Ответ. – Во-первых, материальная обездоленность, заставляющая его ради обеспечения семьи куском насущного хлеба и ради воспитания детей или уходить целиком в черный земледельческий труд, теряя там энергию, так необходимую для его пастырского саморазвития, или жить унизительною материальною зависимостью от прихода, что, конечно, в свою очередь менее всего может способствовать выработке в пастыре душевного спокойствия и уравновешенной бодрости для достойного осуществления прямых обязанностей учительства и нравственного руководства паствой; а паству – менее всего располагает видеть в своих духовных вождях, кроме требоисправителей, и нравственным авторитетом облеченных духовных отцов и попечителей. – Во-вторых. Правовое бессилие, т. е. такой уклад приходской жизни, в силу которого духовенство лишено права чувствовать себя самим собою даже в деле нравственного дисциплинирования прихода, и вполне беспомощно пред суровою силою церковно-административного строя, который, ложась страхом на совесть священника, редко бывает для него силою, вспомоществующею его немощам. – В-третьих. Как результат ненормальности материального и правового положения духовенства, полное одиночество священника, не видящего ниоткуда нравственной поддержки, а за свой собственный страх не смеющего ступить и шагу…

3) Что́ же, в конце концов, из себя представляет русское духовенство, как сословие, в государстве Русском?

Ответ. – Единственное в России сословие, по отношению к которому не применяется элементарное правило общежитейской справедливости, по силе которого – мере обязывающих требований должны соответствовать надлежащие права обязанных и условия, обеспечивающие правомерное выполнение обязательства.

В заключение своего обзора книжки г. Елпатьевского, желая ей, как памятнику классической литературы о духовенстве, самого широкого распространения не только в среде духовенства, но еще более в среде так мало справедливого к духовенству светского читающего общества, не можем не выразить автору глубокой признательности за его честный труд, который, по нынешним временам и при существующих литературных нравах, является приятною неожиданностью.

Свящ. Е. Капралов

Еще до обнародования Высочайшего Указа 17-го апреля об обеспечении веротерпимости, в «Современной Летописи» (№ 14-й за 1905-й год), еженедельной иллюстрированной газете, составляющей приложение к журналу «Воскресный День», напечатана была статья протоиерея Легатова: «Следует ли бояться религиозной свободы раскольников». В названной статье прот. Легатов так, между прочим, успокаивает священников приходов, зараженных старообрядчеством: «не следует бояться религиозной свободы старообрядцев по той причине, что новое положение о веротерпимости по отношению к старообрядчеству, в смысле освобождения последователей его от стеснений и преследований, будет сопровождаться благотворными результатами в отношении примирения их с Православной Церковью». Свящ. Михаил Мартиров, особенно близко принявший к сердцу затронутый прот. Легатовым вопрос, так как о. Мартиров священствует в приходе, зараженном старообрядчеством, не соглашается ни с основным положением прот. Легатова, ни с некоторыми частными доводами и выводами его. В статье своей: «Голос пастыря сельского прихода, зараженного старообрядчеством» («Соврем. Летоп.», № 21), он прежде всего говорит, что едва ли можно ожидать от религиозной свободы старообрядцев благотворных результатов, на которые, по-видимому, следовало бы надеяться. По мнению преосв. Сергия, ректора С.-Петербургской духовной Академии (статьи его по этому вопросу см. в «Церк. Вестн.» за текущий год), при полной религиозной свободе в духовной жизни нашего отечества необходимо ожидать великих потрясений и перемен, и положение нашей Православной Церкви должно измениться самым существенным образом. А это, конечно, оттого что Православная Церковь лишилась государственной охраны, лишилась того покровительства, нисколько не противного учению Свящ. Писания, к которому прибегает она в исключительных случаях для обуздания еретиков, отщепенцев, хулителей Бога, веры и Церкви. Указом 17-го апреля отменен этот закон, который вытекает из духа нашей истории, – закон, заложенный в основу не только Церкви в Русской земле, но и самого царства Русского. Противникам Церкви развязаны теперь руки, и они всеми средствами будут стараться подкапывать основы православия и отторгать от него возможно более верующих членов.

Прот. Легатов и сам не чужд некоторых опасений от предоставления старообрядцам религиозной свободы. Он предвидит факты совращения из православия в приходах, зараженных старообрядчеством, в большем, против обыкновенного, количестве лиц; убежден даже в том, что религиозная свобода будет сопровождаться поголовным совращением православных в раскол. – А разве это – благотворные результаты в отношении примирения раскольников с Православною Церковью? Разве это, напротив, не бедствие для Православной Церкви?..

В поголовном совращении в старообрядчество прихожан тех или других приходов прот. Легатов предусматривает прямо кару Божию, обрекающую таких людей на вечную гибель… в муку вечную… в озеро огненное… Но с таким взглядом прот. Легатова нельзя согласиться ни в каком случае, потому что он идет совершенно в разрез с весьма ясно выраженным учением Слова Божия о бесконечном Божием милосердии. «Спаситель наш Бог хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1Тим.2:3–4). Он не хочет смерти ни одного грешника, но еже обратитися и живу быти ему. В допускаемом прот. Легатовым поголовном совращении в старообрядчество скорее можно предусматривать, по мнению о. Мартирова, благие действия Промысла Божия, побуждающего пастырей церковных ограждать и защищать своих овец от расхищения со стороны волков, пробуждающего от греховной и преступной спячки в таком живом, высоком и ответственном деле, как пастырство; «когда люди спали, – говорит об этом Спаситель, – пришел враг…, и посеял между пшеницею плевелы, и ушел» (Мф.13:25). Эти слова Спасителя должны заставить пастырей церковных раз навсегда очнуться от духовной спячки.

Далее прот. Легатов указывает в статье своей способ, как поступать с такими приходами, в которых случится поголовное совращение православных прихожан в старообрядчество. «С ними надлежит, – говорит он, – так же поступить, как поступил Господь с Лотом и его семейством, т. е. православных священнослужителей вывести из таких приходов и определить в другие соответствующие им места, а храмы святые с их имуществом передать во временное заведование причтов соседних приходов». И такой именно образ действий он считает вполне целесообразным и наиболее полезным средством к примирению старообрядцев с Православной Церковью. Но предлагаемый прот. Легатовым способ, по мнению о. Мартирова, не может служить сколько-нибудь благодетельным шагом в деле возвращения в лоно Православной Церкви совращенных в старообрядчество, так как способ этот совершенно не согласен с духом ее. Отнять пастыря от паствы и святой храм запереть – значит совсем лишить пасомых всех средств к спасению. Без пастыря и храма еще свободнее «войдут… лютые волки, не щадящие стада… Посему, бодрствуйте» (Деян.20:29,31). «Идите наипаче к погибшим овцам» (Мф.10:6), заповедал Божественный Пастыреначальник и Совершитель спасения нашего, в лице апостолов, всем пастырям церковным. Не с материальной точки зрения нужно смотреть на дело возвращения в лоно Православной Церкви совращенных в старообрядчество, чтобы, в случае неуспеха переводить пастырей «в соответствующие им места», а с духовно-религиозной. «Пастырь за погибель овец нанесет ущерб не имению своему, а душе своей», говорит св. Иоанн Златоуст. «Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящаго волка, и оставляет овец, и бежит..., потому что наемник, и нерадит об овцах» (Ин.10:11–13). Что же, в самом деле, будет с одинокими, совращенными в старообрядчество без попечения о них Церкви? Откуда они будут почерпать духовные силы, где могут найти средства к сознанию своих заблуждений? Кто им укажет путь спасения и приведет к свету познания? В данном случае – не лучше ли пастырям, не покладая рук, трудиться на ниве духовной? – Никому и никогда не должно считать себя бессильным в деле обращения заблуждающихся, даже и тогда, когда бы почему-либо показалось, будто уже ни в каком случае, по-видимому, нельзя ожидать успеха от действования на них. Со всем усердием необходимо призывать вседействующую благодать Божию, чтобы Господь послал силы и указал средства открыть заблуждающимся евангелие правды и соединить их святой Своей соборной и апостольской Церкви. «Если кто… уклонится от истины, и обратит кто его: пусть тот знает, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти, и покроет множество грехов» (Иак.5:19–20).

Лучшим средством к примирению старообрядцев с Православною Церковью, по мнению о. Мартирова, может послужить употребление в зараженных приходах «старых обрядов» и совершение некоторых молитвословий, а в исключительных случаях – и всего богослужения, по старопечатным книгам. Ведь служат же наши православные архиереи в единоверческих храмах по старопечатным книгам с соблюдением, притом, «старых обрядов»?..

Известные январские петербургские события, сослужившие такую недобрую службу, побудили, само собою понятно, многих сельских пастырей выступить перед своими пасомыми со словом вразумления и предостережения. Пастырские поучения эти, по какому-то странному недоразумению, были перетолкованы некоторыми органами светской повременной печати в самую дурную сторону. Так, между прочим, в № 68-м большой ежедневной газеты – «Слово» – за текущий 1905-й год некто г. Быстренин усматривает в указанных поучениях даже «опасное явление» для наших интеллигентов. «Пастыри Церкви, – говорит он, – ведут речь об агитаторах, возмутителях народа и о том, что таковых нужно представлять начальству. Участие духовенства в таких воздействиях очень печально… Кто может поручиться, что народ не начнет кровавой расправы с интеллигенцией?.. Проповедь пастырей сеет вражду между народом и ложными советниками. Эти ложные советники – не кто иные, как интеллигенты» (курсив наш).

Странная, по меньшей мере, статья г. Быстренина вызвала краткую, но весьма основательную отповедь со стороны одного из сельских священников Казанской епархии – о. Александра Аиносова, напечатанную в № 18-м «Известий по Казанской епархии». «Трудно понять из статьи г. Быстренина, – пишет о. Аиносов, – каким образом речи православных пастырей по поводу петербургских беспорядков являются опасными для нашей русской интеллигенции; еще труднее понять, каким образом под агитаторами, или, выражаясь словами автора статьи, под «ложными советниками» народ поймет «интеллигенцию» и «начнет кровавую расправу с ней». Если деревенские интеллигенты – преимущественно земские деятели и неслужащие помещики – не ходят в народ с проповедью ложных идей, не возмущают его против государственного строя, а скромно исполняют свое дело, то их никогда народ не зачислит в разряд противоправительственных агитаторов. Те же из интеллигентов, которые решаются вносить смуту в простой, глубоко преданный Государю-Отцу, народ, пусть не прогневаются, если слушатели-ученики по справедливости сочтут их «ложными советниками» и представят их начальству… И в этом случае виноваты будут не пастыри Церкви, а собственная злонамеренная деятельность непризванных учителей.

Весьма прискорбно, что каждый глас православных пастырей истолковывается в ложную сторону. Прискорбно особенно потому, что все эти нарекания светской печати на духовенство, по разным причинам, остаются почти неопровергнутыми, вследствие чего у интеллигентной публики усиливается и без того несочувственное отношение к «попам», как общество привыкло называть православное духовенство. Глубоко несправедливо такое забрасывание грязью духовенства, в котором едва ли не большинство интеллигентов видит отсталых людей и чуть ли не заклятых врагов своих. А между тем, не входя во всестороннюю оценку благотворной деятельности сельского духовенства, уж одни отношения членов его к интеллигентам, то добро, которое они им оказывают, заслуживают лучшей участи. Никогда православные пастыри не были против интеллигенции, никогда и не настраивали народ против нее. Если же действительно некоторые сельские священники в своих поучениях, на которые ссылается г. Быстренин, указывали и на меры репрессивные – представление сеятелей смут начальству, то здесь, без сомнения, имелись в виду те легионы разного сорта неблагонамеренных проходимцев, которые по селам и деревням разносят противоправительственные идеи.

Отношение же сельских пастырей Церкви Православной к живущим в деревнях интеллигентам – к их образовательной и благотворительной миссии – глубоко симпатичное. Кто в деревне воспитывает в народе доверие к земству, его деятелям, в частности – к учителям и медицинскому персоналу? – Священники. Каждому пастырю, особенно в инородческих приходах, ежегодно приходится беседовать с прихожанами о пользе грамотности десятки раз. Убеждают они родителей отдавать своих детей в школы и в проповедях с церковной кафедры пред наступлением учебного года, и в частных беседах во время пастырских посещений прихожан. Еще более приходится им говорить о пользе и великом значении медицины в жизни народа, который в массе своей и доселе еще как-то больше тяготеет к своим доморощенным докторам – знахарям и знахаркам. Иной раз священник, напутствовавший тяжело больного прихожанина, убедительно просит семейных его «пожалеть больного» – пригласить к нему для оказания помощи врача или фельдшера. Но те и слышать не хотят. – «Бог даст – больной и сам выздоровеет, – говорят они: – да к тому же, все равно – хорошего лекарства нам, крестьянам, не дают…» Проведет священник в беседе с ними с полчаса, с час, – в результате – семья, заранее решившая пригласить знахаря, тотчас же посылает нарочного в ближайший медицинский пункт за доктором, которому, при помощи Божией, и удается часто поставить больного на ноги…

Старания сельских священников воспитать в народе доверие к земской медицине едва не послужили источником предубеждения прихожан против многих своих пастырей в холерную эпидемию 1892-го года. – «Попы-то, ведь, за одно с докторами морят народ», пришлось летом 1902-го года лично самому о. Аиносову слышать фанатичную речь какого-то седовласого – почтенного по наружности – старца-странника, – речь, обращенную к группе сельчан одной православной деревни.

Эти бесчисленные, хотя и малозаметные, труды сельских иереев с целью пробить брешь в сплошной стене недоверия к сравнительно новым в деревне людям – земским интеллигентным деятелям, к сожалению, совершенно игнорируются почти всем образованным обществом…

Если и в настоящее время все еще сильно недоверие простого народа к сельским служилым интеллигентам, то виноваты в этом уж никак не пастыри Церкви, а сами же интеллигенты. Весьма многие из них оттолкнулись от религиозных верований народа – ни храма Божия не посещают, ни долга исповеди и св. причащения никогда не исполняют и т. п. Мало этого. Не желая считаться с религиозным чувством православных поселян, они под великие праздники и воскресные дни всю ночь до самой почти литургии просиживают за зеленым столом… Вот и привыкает народ смотреть на них, как на людей, совершенно чуждых ему, как на людей безрелигиозных, которым поэтому нельзя особенно-то доверяться и в делах житейских.

М. Г.

Г. Редактор!

Сербская газета «Белградске Новине» в номере 178-м за 1905 год приводит перевод статьи, помещенной в Вашем журнале в № 25-м по поводу принятия иеромонахом Кириллом, настоятелем русской келии Иоанна Златоуста на Афоне, в свое управление сербского монастыря Дечаны в Старой Сербии. Так как в Вашей статье Вы, по-видимому, основывались на сербских же источниках, порицаете русских келиотов за занятие Дечанского монастыря, то я, в качестве Русского Консула в Призрене, в округе коего находится этот монастырь, считаю долгом сообщить Вам некоторые точные сведения по этому делу.

О. Кирилл взял в свое управление Дечаны по настоятельной просьбе митрополита Рашко Призренского владыки Никифора и ближних к монастырю сербских общин, а также с ведома и согласия Сербского правительства. О сем о. Кирилл заключил с владыкой Никифором формальный договор в январе 1903-го года. Только когда особо назначенная митрополитом комиссия передала о. Кириллу управление Дечанами и инвентарь монастыря по особому списку, и когда о. Кирилл уже послал своих монахов в Дечаны, то некоторая часть сербской печати, побуждаемая отчасти и партийными интересами, стала нападать на русских монахов и требовать их удаления из Дечан и взволновала в Сербии общественное мнение. При этом сербские газеты не останавливались перед клеветой: так, иеромонах Арсений, – о коем Вы цитируете слова «Весника Срп. Цркве»: «прави демон за св. обитель и околни народ српски», – на самом деле был обожаем окрестными сербами, и у меня есть официальные просьбы сербской общины г. Ипека, которая умоляет о возвращении о. Арсения в Дечаны.

Во всяком случае, о. Кирилл не желает насильно отнимать у сербов их обитель, и, в виду агитации, поднятой против него после переезда русских монахов в Дечаны и теперь уже – кстати сказать – значительно успокоившейся, он еще в 1903-м году заявил о своей готовности уговориться об оставлении им Дечан.

Русский Вице-Консул Тухолко

Призрен, 6-го июля 1905-го года

В минувший день Преображения Господня Высочайшим Манифестом объявлено об учреждении у нас Государственной Думы. Таким образом, чего мы так напряженно ждали в последнее время, в чем так сильно нуждалась наша страна, потрясенная бедствиями тяжелой внешней войны и дикими проявлениями внутренней смуты, дано нам ныне державною рукою Венценосного Вождя Русской земли. Для всего необъятного Русского государства наступил праздник из праздников, и все русские люди с восторженною радостью должны приветствовать светлый день обновления нашей гражданской жизни. Это великое дело совершилось вполне достойно великого народа. Оно пришло к нам мирно, без всяких ужасов насилия и пролития крови. Оно спокойно входит в нашу жизнь, величественно «открыв в нее дверь, но не разбив окон». Честь и слава всем, кто содействовал этому словом и делом. Честь и слава святой Руси! Она умела терпеть, она вытерпела все, что посылал ей Господь – все тяготы насилий, раздоров, браней. Тяжелый млат ковал ее века, но верила она, что Бог, любя ее карает, – и вот ныне ударил час, когда в новом блеске должна воскреснуть ее былая слава.

Да, былая, потому что уже было у нас время, когда Русская земля свободно посылала своих выборных, лучших людей к Царю, и они составляли Земский Собор, с которым Царь совместно работал над строительством государства. Хорошо было тогда и Царю и народу: они знали друг друга близко и могли говорить друг с другом как бы с глазу на глаз; оттого и взаимное доверие было большое, и дела государственные решались по-Божьи – изволением Государя и приговором всей земли. Конечно, и тогда Господь посылал России большие испытания; по из них она всегда выходила победительницей, и дух народного государственного творчества неизменно вел ее к величию и славе. Но вдруг, по воле Божией, история сделала крутой поворот, и место земских людей заняли лица и учреждения, далекие от широкого понимания многочисленных нужд земли, и потому – почти бессильные служить ее благу, умножать ее добро, увеличивать ее славу. Сколько бедствий обрушилось тогда на многострадальный русский народ! Сколько горя и тяжелой, безысходной нужды! Но русский народ терпел и молчаливо ждал лучшего будущего. В нем лишь, чем дальше время шло, тем сильнее росло сознание, что установившийся порядок жизни мало пригоден и требует исправления в духе родной истории.

Это сознание захватило и Государя, – и вот Государь сказал Свое золотое слово: «Пусть установится, как было встарь, единение между Царем и всею Русью, общение между Мною и земскими людьми». Поддерживаемый разумом и волею народной, Царь – это воплощение нашей всенародной совести – ныне останавливает колесо государственного механизма Своею мощною рукою и силится направить его на старый, забытый, но признаваемый за единственно спасительный путь. Да будет имя Его благословенно отныне и до века! Да исполнит Его Господь долготою дней и крепостью сил, чтобы увидеть Ему родную страну умиротворенной от разных войн и внутренних раздоров, а подданных Своих – благоденствующими, презирающими обманы, хищения, грабежи, пролитие крови и выше всего почитающими правосудие, милосердие, умеренность, мужество и чистоту сердца…

В нашу гражданскую жизнь ныне ворвалась мощная струя живительного воздуха, и высоко поднимает нас широкая волна наших гражданских чаяний, упований. Нашему воображению открываются самые необъятные горизонты. Будущее русского народа рисуется нам в самых привлекательных очертаниях. Поистине, велик день, егоже сотвори нам Господь! Поэтому, возрадуемся и возвеселимся в онь. Пусть радости нашей ничто не омрачает. Если прошедшее наше было мрачно, а будущее светло, то не будем доискиваться того, чья тут вина и чья заслуга. Происхождение и рост великих народных учреждений составляют такую тайну жизни народа, что и история не всегда может раскрыть ее вполне. Тем менее мы можем иметь претензий – сегодня же снять с этой тайны ее покров.

Забыв все наши взаимные недоразумения, которые до сегодняшнего дня, может быть, рождались скорее из нашей болезненной склонности преувеличивать угрожавшие нам опасности, чем из враждебно настроенного сердца; со всею энергией примемся за труд, столь необходимый для внутреннего роста, развития и укрепления того великого блага, какое нам даровано в учреждении Государственной Думы. Докажем всем нашим соседям, что «святая Русь не пуста стоит, что на св. Руси есть сильны-могучи богатыри». Прежде же всего, возблагодарим Небесного Царя за Его мудрое и непрестанное о нас промышление, и в горячей молитве всем миром испросим благословения Божия на предстоящие русским людям великие подвиги.

Свящ. Н. Гр.

С нынешнего года день празднования Преображения Господня получает для нас, русских, особое еще в высшей степени знаменательное, значение: в этот благознаменитый день с высоты Царского Престола возвещено беспримерное в тысячелетней истории России преобразование нашего государственного управления, по воле неусыпно пекущегося о благе Своего народа Государя Императора, которое, без сомнения, будет иметь самые благодетельные последствия в дальнейшей политической жизни нашей дорогой родины. Еще со времени Высочайшего Манифеста 26 февраля 1903 года, призывавшего «к тесному единению всех верных сынов отечества для усовершенствования государственного порядка установлением прочного строя местной жизни» нашего Любвеобильнейшего и Благороднейшего Государя Императора озабочивала «мысль о согласовании общественных учреждений с правительственными властями и об искоренении разлада между ними, столь пагубно отражающегося на правильном течении государственной жизни». Теперь мысль эта блестяще завершилась актом величайшей государственной важности – учреждением Государственной Думы и утверждением Положения о выборах в нее. «Государство Российское, – говорится в Высочайшем Манифесте 6-го сего августа, – созидалось и крепло неразрывным единением Царя с народом и народа с Царем. Согласие и единение Царя и народа – великая нравственная сила, созидавшая Россию в течение веков, отстоявшая ее от всяких бед и напастей, и является доныне залогом ее единства, независимости и целости, материального благосостояния и развития духовного в настоящем и будущем». И вот, по мудрому усмотрению Государя Императора, «ныне настало время… призвать выборных людей от всей земли Русской к постоянному и деятельному участию в составлении законов, включив для сего в состав высших государственных учреждений особое законосовещательное установление, коему предоставляется предварительная разработка и обсуждение законодательных предположений и рассмотрение росписи государственных доходов и расходов».

Итак, Россия вступает ныне на совершенно новый путь своей исторической жизни, который будет так чреват громадной важности последствиями, что вступление на него может быть уподоблено своего рода священнодействию, к которому требуется не только самая серьезная, но даже прямо благоговейная предварительная подготовка. Высочайшим Манифестом 6-го августа призываются «избранные доверием всего населения люди… к совместной законодательной работе с Правительством».

Особенно чревата будет своими благими последствиями новая реформа для крестьян. Наше государство – по преимуществу крестьянское, и нужды крестьянства, благо простого народа по праву должны стоять в нем на первом месте. Между тем, до сих пор Государь Император знал про вопиющие нужды народа лишь от людей, которые сами были осведомлены о них по одним официальным канцелярским бумагам и решали вопросы величайшей важности для благоустроения жизни народной вдали от самого народа, не видя его действительного горя, не слыша его собственного голоса, не спрашивая его собственного мнения о том. Теперь средостение между Государем и народом окончательно сломано и навсегда уничтожено, и народ, устами своих, им самим свободно избранных из своей среды, представителей, заговорит с Государем лицом к лицу, открыто и безбоязненно поведает Ему про свое житье-бытье, горе и нужду и в решении всех важнейших государственных вопросов и мероприятий примет участие наравне с лучшими людьми земли Русской и высшими сановниками. И что особенно замечательно в нашей реформе – крестьянам предоставлено Положением о выборах в Государственную Думу право двойного голоса: 1) они одни выбирают депутата из своей среды и затем 2) они же участвуют и в выборе депутатов других классов населения. Этого нет ни в одном даже из самых либеральных государств Западной Европы, и такая важная привилегия дарована Государем Императором крестьянам, надо полагать, именно потому, что, как мы уже сказали, наше государство – по преимуществу крестьянское.

Да благословит Господь Бог всеми Своими милостями и щедротами нашего справедливого и мудрого Монарха за эту нарочитую милость к искони царелюбивому русскому крестьянину, всегда видевшему в каждом своем Государе Отца народного и так характерно с незапамятных времен именовавшего Его Царем-Батюшкой!..

Ввиду имеющих быть в довольно близком будущем выборов уполномоченных от волостных сходов и громадной важности предстоящего им подвига на благо России, придется принять это дело и сельским пастырям как можно ближе к сердцу. Этим мы отнюдь не имеем ввиду призывать пастырей к участию в политической агитации, – что совершенно противно канонам церковным, – а хотим сказать только, что на пастырях Церкви лежит священная нравственная обязанность – всесторонне выяснить народу истинный смысл и значение новой государственной реформы. Правда, по слухам, для широкого осведомления народа с устройством, правами и функциями Государственной Думы, будут организованы в общественных учреждениях и школах бесплатные публичные лекции, и, кроме того, будет напечатано, по распоряжению Правительства, свыше 30 миллионов специальных брошюр о Государственной Думе для бесплатной раздачи крестьянам. Но излишне, думаем, говорить, что без кривотолков дело не обойдется как со стороны злонамеренных людей, так и со стороны самих крестьян, для которых публичная лекция даже в самом общедоступном изложении будет все же лекцией, а не живой задушевной беседой, на которой одной только и можно растолковать и втолковать, именно – втолковать им что-либо важное и серьезное. Наша новая государственная реформа имеет, между прочим, свою специфическую особенность в чисто русском национальном духе, – это – полное сохранение при Государственной Думе незыблемости Самодержавной Царской Власти, как о том прямо подтверждается и в Высочайшем Манифесте и в «Торжественном Обещании членов Государственной Думы», в котором последние «обещают пред Всемогущим Богом исполнять возложенные» на них «обязанности членов Государственной Думы по крайнему… разумению и силам, храня верность Его Императорскому Величеству Государю Императору и Самодержцу Всероссийскому и памятуя лишь о благе и пользе России». На последнюю сторону реформы будущих членов Государственной Думы из крестьян пастырям Церкви нужно обратить надлежащее внимание. – Но и этого еще мало. Пастыри Церкви должны будут осветить и освятить новую государственную реформу учением Слова Божия, одушевить будущих членов Государственной Думы из крестьян глаголом Божиим на предстоящее им великое и ответственное служение родине, чтобы служение это являлось для них именно служением священным, Божиим, а не служением из каких-либо корыстных расчетов, партийных интересов и т. п.

Так подготовленные пастырями Церкви, со здравым смыслом в голове, с непоколебимою верою в премудрый Промысл Божий в душе, с горячею любовию к родине в сердце, со всецелою преданностью Самодержавному Государю Императору Русскому, осенивши чело свое крестным знамением, благословляемые св. Церковью в лице ее пастырей, пусть бодро и смело изыдут из далеких, незнаемых весей своих эти народные избранники на великое дело свое – мудрое строение, совместно с Государем, земли Русской. На них столько радужных надежд, столько светлых чаяний возлагает истерзанная в последние дни несчастною борьбою с врагом внешним и различными смутами и неурядицами внутренними многострадальная родина наша! А потому, они должны представлять собою цвет и соль земли Русской, – и это в значительной степени будет зависеть от соответствующего разумного участия в предстоящем великом народном деле пастырей Церкви.

«Не посрамим» же «земли Русския» и покажем себя достойными с первых же дней вступления на новый исторический путь преображенной ныне России того высокого доверия, какое оказано всем нам Государем Императором! Оправдаем «твердое упование» Его, «с непоколебимою верою в милость Божию и в непреложность великих исторических судеб, предопределенных Божественным Промыслом дорогому нашему отечеству» выраженное Им в заключительных словах Манифеста, «что с помощью Всемогущего Бога и единодушными усилиями всех своих сынов Россия выйдет с торжеством из постигших ее ныне тяжких испытаний и возродится в запечатленных тысячелетнею ее историей могуществе, величии и славе». Пусть при этом вдохновляет и радостно окрыляет дух каждого верного сына отечества торжественно заявленная Государем полная готовность не останавливаться, для блага беззаветно любимой Им России, в Своих «заботах о дальнейшем усовершенствовании Учреждения Государственной Думы,… когда жизнь сама укажет необходимость тех изменений в ее учреждении, кои удовлетворяли бы вполне потребностям времени и благу государственному».

30-го мая в 5 часов 30 минут вечера мирно отошел ко Господу один из самых престарелых и достойнейших архипастырей Православной Русской Церкви – преосвященнейший Виссарион, епископ Костромской и Галичский (в миру – московский протоиерей Василий Петрович Нечаев), на 83-м году своей жизни. Горько оплакивает тяжелую – и притом совершенно неожиданную – утрату Костромская паства, так как он был «правдолюбивейшим» архипастырем, «в собственном смысле слова ангелом-хранителем вверенной ему от Господа Костромской паствы». Свыше 13-летнее архипастырское служение его в Костромской епархии «было не чем иным, как одним сплошным кликом души, звавшей к духовному бодрствованию, к покаянию, к самоисправлению, к устроению земного пути» пасомых «по заповедям Божиим». «По своей природной душевной доброте, он хотел каждого видеть счастливым на свете, или, по крайней мере, в положении довольства и обеспечения. Одних… за добродетели и служебные подвиги спешил отличить наградами и повышениями; других, слабых и немощных, старался поддержать, научить, защитить; бедных и сирот, особенно духовных, старался обеспечить, всячески пристроить, щедро уделяя им часть из своих средств; всем хотел послужить, сколько мог, помня слова Спасителя: не приидох, да послужат Мне, за всех молился…»¹⁴¹ Чувством самой глубокой и искренней грусти, без сомнения, встречена была печальная весть о кончине в Бозе почившего преосв. Виссариона и бесчисленными почитателями его выдающегося проповеднического таланта и вообще учено-богословской деятельности, которой он так беззаветно отдавался до самого почти последнего дня своей многоплодной жизни. Достаточно сказать, что в течение 45 ½ лет ни одна книжка «Душеполезного Чтения» (преосв. Виссарион был одним из основателей этого журнала и долгое время затем – единоличным редактором-издателем, а в сане святительском – ревностнейшим и желательнейшим, конечно, сотрудником) не выходила в свет без его трудов, ни одного почти богослужения в течение своего свыше 50-летнего подвига в священном сане не совершал он без слова назидания с церковной кафедры. В высшей степени сочувственно относился он, между прочим, и к нашему журналу и еще в начале текущего года прислал свою небольшую брошюрку: «Несколько практических наставлений готовящимся к принятию священства»¹⁴², выражая в отдельном собственноручном письме желание, чтобы Редакция, если найдет удобным, поместила ее целиком на страницах своего издания. Предлагаем эту брошюру читателям, как архипастырский завет святителя, всегда бывшего светом для своих пасомых, близко знавшего по личному многолетнему опыту жизнь приходского пастыря и лучшие, наиболее целесообразные способы благотворного действования пастыря на пасомых. Из двадцати шести пунктов «практических наставлений» только первые восемь касаются исключительно «готовящихся к принятию священства»; остальные же восемнадцать пунктов «предлагаются в руководство всем священникам, а не одним ставленникам». «Практические наставления» эти особенно ценны еще тем, что в них «обращено преимущественно внимание на такие стороны пастырского служения, которые в существующих пастырских руководствах почти не имеются в виду, и указание на которые служит дополнением к ним».

Ред.

1) Окончившим курс учения в семинарии предоставляется право или продолжать образование в высших учебных заведениях, или поступать прямо на службу. Желательно, чтобы получившие духовное образование при выборе места высшего образования предпочитали духовные академии светским учебным заведениям, почти ничего не имеющим общего с духовною наукою. При выборе же службы предпочитайте гражданскую церковную. Помните, что вас долго учили и воспитывали для служения Церкви, а не для других целей.

2) Не советуется вам быть слишком разборчивыми в выборе места пастырского служения. Не увлекайтесь желанием непременно поступить на место выгодное в материальном отношении. Это, конечно, не возбраняется вам, но гораздо лучше в сем случае поступать бескорыстно и руководствоваться церковными побуждениями. Более выгодное в материальном отношении место можете получить со временем, при умножении семейства и заслуг. Не избегайте приходов, зараженных расколом, с которым вы довольно ознакомлены на семинарской скамье. Не домогайтесь устроиться поближе к родству. Возможность частых взаимных свиданий с родственниками отвлекает от исполнения приходских обязанностей и подает повод к праздному провождению времени. Родству плотскому предпочитайте духовное, смотрите на прихожан, как на родную вам семью в духовном отношении. Раньше пятилетнего срока не спешите менять места¹⁴³. Не обижайтесь, если начальство иногда затруднится, по долгу человеколюбия, дать вам место там, где есть непристроенные сироты.

3) При выборе невест обращайте внимание не столько на наружные качества, сколько на благовоспитанность и здоровье.

4) После свадьбы не спешите к рукоположению. Требуется время, чтобы настроить себя подобающим образом к принятию благодати священства. Крайним сроком, раньше которого не следует являться к рукоположению, должно быть три недели по вступлении в брак.

5) За несколько дней до рукоположения, время до принятия его должно проводить в говении, богомыслии, в молитвах о том, чтобы Господь сподобил вас быть достойными сосудами благодати священства, также в прилежном чтении и изучении Служебника и Требника. Для беспрепятственного упражнения в сих занятиях не отвлекайте себя от них житейскими развлечениями, не принимайте гостей и сами никуда не отлучайтесь, особенно по прибытии к месту рукоположения. На время отлучки к рукоположению ни под каким видом не берите с собою жен, в виду опасности неблаговременных супружеских ласк.

6) Накануне рукоположения в диаконы, предшествующего рукоположению в священники, позаботьтесь об очищении своей совести строгим самоиспытанием, тщательным и чистосердечным исповеданием грехов в таинстве покаяния и удержитесь от вечерней трапезы. Последнее должно соблюдать также накануне священнического рукоположения.

7) В минуты рукоположения потребно возвести горе очи ума и сердца с мольбою, да снидет на вас благодать Святого Духа и соделает вас достойными служителями св. Церкви.

8) По рукоположении в течение семи дней сряду священник обязуется совершать церковные службы под руководством опытных руководителей и в осьмый день являться к архиерею для служения литургии в его присутствии и для получения от него ставленнической грамоты с надлежащими наставлениями в дополнение к тому, что содержится в грамоте.

9) По прибытии в приход новопоставленный иерей непременно обязан обратиться к прихожанам с поучением о пастырских обязанностях в отношении к ним и об их обязанностях в отношении к нему. Поучения вообще должны быть предлагаемы во все воскресные и праздничные дни или по готовым руководствам, или своего сочинения, но в последнем случае по предварительном рассмотрении цензором. Как ни желательна живая без предварительной записи проповедь, молодые священники должны с величайшею осторожностью и продолжительною предварительною обдуманностью решаться на произнесение таковых речей из опасения проговориться, не договорить, допустить что-либо неправильное или неприличное. С большею смелостью и развязностью может быть употребляема живая речь при совершении домашних треб.

10) Молитвы вечерние, положенные для готовящихся к причастию и молитвы к причащению вычитывайте непременно дома, отнюдь не в церкви во время службы, как поступают многие священники, присутствующие на вечерней и утренней церковной службе, но не обращающие внимания на то, что читается и поется на клиросе.

11) Крестное знамение творите истово, не двигая перстами по воздуху, но непосредственно касаясь ими чела, груди или живота, правого и левого плеча. Сперва знаменуйте себя крестным знамением, а затем творите поклоны – то и другое делайте не одновременно.

12) Когда кладете земные поклоны, не касайтесь руками голого пола или ковра, или же полагайте руки на епитрахиль, чтобы не запачкать рук пристающею к ним нечистотою и не оскорбить святыни престола и св. Даров прикосновением к ним неопрятными руками.

13) При воздевании рук пред началом литургии, также во время Херувимской песни и при освящении Даров, ради удобства и благовидности, лучше поднимать только кисти, а не локти рук, и при этом пальцы должно держать в прямом положении, а не в согнутом.

14) При чтении в алтаре молитв по Служебнику обращайтесь лицом не к аналою, на котором лежит Служебник, а к престолу, и потому держите Служебник в руках; но, чтобы при этом не затрудняться темнотою вдали от аналоя, снабжаемого свечою, влагайте в Служебник свечу, загнутую под прямым углом, так чтобы нижняя часть свечи лежала в листах книги, а верхняя стояла прямо.

15) При чтении молитв и при возгласах избегайте двух крайностей: торопливости и излишней протяжности. Торопливость нередко проявляется в обычае членов причта перебивать друг друга при совершении церковных служб, – например, псаломщики поют «аминь», не давая священнику договорить возгласа, диаконы и псаломщики одновременно произносят первые прошения ектении, последние – «Господи, помилуй». Кафизмы читаются одновременно с пением «аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа, слава Тебе, Боже». Ирмосы канона поются совместно с чтением тропарей. Все подобные злоупотребления священники должны искоренять и себе самим их не позволять.

16) Когда благословляете кадило, простирайте благословляющую руку на содержимое внутри кадильницы, а не на цепочку, и, если служите с диаконом, требуйте от него, чтобы он приближал к благословению раскрытую кадильницу, а не цепочку.

17) Во время литургии, по прочтении Евангелия, ставьте Евангелие на боковой стороне престола ближе к верхнему краю его, а не на середине престола из предосторожности, чтобы книга Евангелия не упала на сосуды с св. Дарами.

18) Благоговение к святыне престола требует, чтобы стоящий пред престолом священник не дерзал опираться на него руками, стоял на расстоянии от него не ближе аршина и не позволял себе озираться по сторонам, смеяться и разговаривать.

19) При совершении проскомидии, если нет причастников, вливайте в потир вина не больше трех-четырех столовых ложек, а после причащения, при потреблении св. Даров, употребляйте как можно меньше вина, потребного для очищения потира и так называемого запивания, чтобы избежать искушения невоздержания.

20) Святые Дары, при освящении каждого вида (хлеба и вина) отдельно в Тело и Кровь Христову, должны быть благословляемы рукою в пределах дискоса и потира, и благословляющая рука не должна быть переносима за сии пределы. Сверх того, освящаемый хлеб надобно благословлять так, чтобы благословение совершаемо было над ним одним, а не вместе над окружающими его частицами. Посему, частицы в честь Богородицы и девяти чинов святых, также здравия и заупокойные, должны быть полагаемы поодаль от Агнца, и чтобы отнюдь не прикасались к нему, дабы не казалось, будто вместе с Агнцем освящались в Тело и Кровь Христову сии частицы.

21) Когда будете причащаться св. Крови из потира, заботьтесь о том, чтобы усы не омочались каплями св. Крови, а для сего тщательно опрятывайте их, или, если это неудобно, подстригайте их. Великая святыня должна быть тщательно охраняема от прикосновения к ней власов. Указано говорить по принятии ее: Се прикоснуся устнам моим, а не власам моим.

22) При совершении всякой службы, старайтесь всячески соблюдать мирное душевное расположение, и, если поющими или читающими будут допущены в исполнении службы какие-нибудь неисправности и беспорядки, не позволяйте себе выходить из себя и вслух всех молящихся делать виновным громким голосом гневные замечания и выговоры, чтобы не смутить присутствующих и не вызвать грубости со стороны виновных. Всего лучше вразумлять их. по окончании службы наедине с ними, и притом отечески и кротко.

23) В конце литургии, пред закрытием антиминса, если усмотрите на нем крупицы от св. Даров, собирайте их губкою и поднимайте их с антиминса в потир сухими пальцами, а не увлажненными слюною.

24) Существует непохвальный обычай произносить, особенно на панихиде, только окончания стихов, не представляющие смысла без произнесения предшествующих слов, например: и вся, яже в ведении и не в ведении. Человеколюбче. Надобно всячески избегать этого обычая и требовать от певцов, чтобы они пели и читали стихи в полном составе. Вообще, надобно совершать всякую службу истово, неторопливо, благоговейно и этого требовать от сослужащих.

25) Что касается до отношения священника к прихожанам, то с самого начала поступления в приходскую службу священник должен позаботиться заслужить их уважение. Всячески он должен избегать вымогательства за требы, никогда ничего не требовать от них, – дадут что-нибудь – спасибо, не дадут – промолчать. Если нельзя совсем отказаться от сборов натурою, то всего лучше было бы уговорить прихожан, чтобы они сами привозили к нему свои даяния, а не заставляли его самого ездить к ним за сборами. Если же нельзя обойтись без этого, то весьма неблаговидно и несогласно с достоинством сана самому священнику, подобно нищим, подходить к каждому дому и требовать от хозяев положенное даяние. Достаточно остановиться в одном каком-либо доме и сделать повестку жителям, чтобы желающие со своими приношениями приходили к нему. От угощений священник может не отказываться, но при сем должен подавать угощающим пример трезвости и питать их назидательною беседою. Курением и нюханием известного зелья никого не соблазнять и не подавать повода к осуждению. Когда приглашают к совершению требы на дом, немедленно идите, особенно в случае, если нужно причастить больного и напутствовать к смерти. Бескорыстием и отеческим участием особенно в духовных нуждах прихожан священник может возбудить в них такую любовь и уважение к себе, что не захочет бежать от них в другой приход, хотя бы не вполне был обеспечен в материальном отношении.

26) Прошу вас, добрые юноши, принять изложенные наставления не к одному сведению, а вместе к руководству. Желательно, чтобы обратили на них внимание и пожилые священники.

Для правильного уразумения известной притчи о неправедном домоправителе (Лк.16:1–13), необходимо прежде всего решить вопрос: к кому и по какому поводу произнесена она и в какой связи находится с предшествующим содержанием Евангелия.

Обращаясь к контексту, мы видим, что притча о неправедном домоправителе произнесена Спасителем непосредственно вслед затем, как окончена была Им притча о блудном сыне.

В ней Спаситель показывает, что грешники и мытари, как люди, способные к сознанию своих грехов, более годны для открывающегося нового благодатного царства Христова – царства возрождения и обновления, чем фарисеи, твердо убежденные в своей праведности, и потому не признающие для себя никакой нужды в возрождении и обновлении. Проникнутая нежной и трогательной любовью к грешникам, полная беспредельной божественной снисходительности и всепрощения, притча о блудном сыне не могла не произвести могущественного действия на сердца трепетно внимавших ей, жаждавших слова любви и облегчения мытарей и грешников. Под влиянием голоса любви и милосердия, многие из них сознали, что они, подобно блудному сыну, много согрешили на небо и пред Отцом Небесным, раскаялись в своих грехах и, почувствовав непреодолимое влечение к обласкавшему их Божественному Учителю, стали в душе учениками Спасителя. Но, став в душе учениками Господа, мытари и грешники могли ошибочно подумать, что, кроме того умиления пред бесконечным милосердием и сознания своих грехов, которые изображены в лице кающегося блудного сына, от них ничего более не требуется; что можно – другими словами – быть истинным «сыном света», питая одни только добрые и умилительные чувствования, не стараясь волею всецело предаться своему Божественному Учителю и Его учению. Чтобы отвлечь мытарей от столь опасного для них нравственного состояния, Христос и предлагает им Свою притчу о неправедном домоправителе.

Что притча о неправедном домоправителе предназначалась именно для мытарей и грешников, которые, став в душе учениками Господа, продолжали питать привязанность к имевшимся у них сокровищам, это подтверждает текст притчи. В начале ее прямо говорится, что она произнесена к ученикам Христовым, а в 11-м стихе замечается, что эти ученики неверны в богатстве неправедном, то есть имеют богатство, которое и приобрели несправедливо, и неправильно употребляют, питая к нему греховную привязанность, служа одновременно Богу и мамоне.

Кто же были эти ученики? – Разуметь под ними фарисеев с книжниками ни в каком случае нельзя: эти последние и всегда относились к Спасителю с нескрываемою враждой и озлоблением, а теперь в особенности. По словам евангелиста, они и подошли ко Христу не за тем, чтобы «слушать», подобно мытарям, а затем, чтобы не упустить удобного случая бросить Ему упрек, что Он «ест и пьет» с мытарями (Лк.15:2). Когда же Христом произнесена была притча о блудном сыне, глубоко затронувшая болезненное самолюбие иудейских праведников, злоба их достигла высшего напряжения. По замечанию евангелиста, фарисеи, «смеялись» над Христом. Остается, таким образом, признать, что «ученики» эти – мытари.

Теперь не трудно уже определить как главный предмет притчи, так и второстепенные частные черты ее содержания.

Иисус Христос, как сказано, имел в виду окончательно искоренить в душе учеников из мытарей привязанность к богатству и побудить, не останавливаясь в деле последования Ему и Его учению на одних добрых чувствованиях, стать истинными последователями. Для этого необходимо было, с одной стороны, живым, наглядным примером показать, что́ нужно сделать мытарям для полного их обращения к Богу; с другой – выяснить неосновательность мелькавшей в сознании некоторых мысли, будто можно быть истинным сыном света без всецелой привязанности ко Христу и исполнения Его учения в жизни, или – другими словами – указать, что́ нужно для того, чтобы навсегда сохранить за собою благодатное состояние сыновства. Это мы и видим в рассматриваемой притче. В ней, во-первых, в лице управителя указан пример того, ка́к должны поступить призванные проповедью Спасителя к отчету «неверные в богатстве неправедном» мытари, чтобы обращение их заслуживало похвалы, а не упрека в отсутствии догадливости; во-вторых, ясно и отчетливо проводится мысль, что для получения права быть участником «в вечных кровах» небесных не следует раздваиваться, служа Богу и мамоне.

Чтобы понять, каким образом евангельский домоправитель может служить для мытарей образцом в деле достижения ими полного покаяния, необходимо разобрать: в чем состояла вина домоправителя, и что сделал он для заглаждения ее, призванный к отчету в управлении вверенным ему имением.

На управителя, по замечанию Евангелия, донесено было, что он «расточает имение» господина. В чем состояло это расточение? – Нет сомнения, что господин притчи, поставляя управителя над имением своим и снабдив его широкими правами и полномочиями, руководился теми же соображениями, какими обыкновенно руководятся все рачительные и вместе с тем нравственно достойные хозяева. Он ставил целью управительской деятельности поднятие и увеличение, путем рациональных хозяйственных мер, внутренних производительных сил имения, а одним из средств к достижению ее считал общее благосостояние всего и всех, так или иначе входящих в непосредственное экономическое соприкосновение с имением, – благосостояние, созданное исключительно на почве законности и уважения к нравственным требованиям. Но домоправитель, вращаясь постоянно в сфере материальных, чисто коммерческих интересов, ослепленный широтою предоставленной ему власти, постепенно перестал сообразоваться с волей и высокими воззрениями господина: желая избежать тяжелого и долговременного труда увеличения доходности имения путем внутреннего развития и улучшения последнего, он, с целью скорейшего умножения доходов, правильное ведение хозяйства заменил хищнической эксплуатацией имения, позволив, вместе с тем, насилие и несправедливость в отношении к другим. Первое прямо истощало производительные силы имения, второе вело к тем же результатам косвенно, так как благосостояние имения господина было неразрывно связано с интересами притесняемых управителем лиц и в известной степени зависело от них.

Основанием для такого суждения о характере деятельности управителя может служить 8-й ст. рассматриваемой главы, где Сам Господь усвояет приточному управителю название «неправедного» (οἰκονόμος τῆς ἀδικίας). Сопоставляя этот стих с 6-м стихом 18-ой главы, мы видим, что точно такое же название и в той же грамматической форме усвояет Иисус Христос тому судье, который, не боясь ни Бога, ни людей, руководился в своей судейской деятельности исключительно чувством личного произвола, с целью удовлетворения материальных выгод притесняя невинных и послабляя виновным. Таким же, очевидно, характером несправедливости к интересам других была запечатлена и деятельность евангельского управителя.

Что хищническое ведение хозяйства истощало производительность его, это для всякого понятно. Но каким образом несправедливость домоправителя приводила к тому же?

Могло это происходить так. Обширное, судя по размерам долгов, хозяйство евангельского господина нуждалось, без сомнения, в большом количестве рабочих рук. Между тем, управитель, не довольствуясь законными средствами наживы, при расчете с рабочими, может быть, не отдавал им своевременно заработной платы их, или слишком ее урезывал, или отпускал худое и несоответственное работе питание, или преследовал рабочих несправедливыми и непомерными штрафами, или даже незаконно обращал в пользу имения весь или большую часть заработка рабочих. Подобного рода злоупотребления были довольно распространенным злом среди евреев, как ясно свидетельствует об этом закон Моисея, гласивший: «не обижай наемника, бедного и нищего из братьев твоих или из пришельцев твоих… в тот же день отдай плату его, чтобы солнце не зашло прежде того, ибо он беден и ждет ее душа его; чтобы он не возопил на тебя ко Господу, и не было тебе греха» (Втор.25:14–15). Это зло настолько глубоко укоренилось в еврейском народе, что, даже с переходом иудеев в христианство, продолжало господствовать среди них, как свидетельствует об этом ап. Иаков: «Не богатые ли, – говорит он, – притесняют вас, и не они ли влекут вас в суды?» (Иак.2:6) и в другом месте: «Вот плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет; и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа» (Иак.5:4).

Такое отношение управителя к подчиненным не могло не быть для имения крайне убыточным. Терпя несправедливости и притеснения, рабочие управителя, при всяком удобном случае, не взирая ни на какое самое горячее время и неотложное дело, могли оставить его без достаточного количества рабочих рук, – и дело затягивалось, продукты портились. С другой стороны, и те, которые не могли почему-либо оставить домоправителя, исполняли свое дело кое-как, небрежно. Но могло случиться и хуже. Далеко разнесшаяся среди рабочего люда молва о несправедливости управителя могла сделать то, что напуганные рабочие совсем не соглашались идти к нему на работу, вследствие чего, самые спешные и неотложные работы исполнялись не вовремя, продукты портились, и доходы уменьшались.

Сверх того, есть достаточные основания утверждать, что у управителя скоплялся огромный запас естественных произведений сельского хозяйства, которые он должен был продавать купцам; что между последними были такие, которые не могли приобретать продуктов на наличные деньги, и потому пользовались кредитом, и что управитель сильно эксплуатировал их в погоне за быстрой наживой. Пользуясь стесненным денежным положением покупателей, управитель брал с них более или менее значительные проценты. В тех случаях, когда должник находился в особенно стеснительном положении, лихва управительская доходила до громадных размеров, равняясь сумме действительного долга.

Что этот недостаток был обычен у иудеев, ясно свидетельствует Свящ. Писание. Моисей вынужден был издать против него даже особое постановление: «не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдавать в рост» (Втор.23:19). И прор. Давид в одном из псалмов своих ублажает человека, который «серебра своего не дает в рост» (Пс.14:5).

Такой своеобразный способ наживы мог оказаться не менее убыточным, чем несправедливые отношения к рабочим. Стесняемые большими процентами, покупщики могли найти себе более выгодных продавцов. Тогда продукты оставались, залеживались, в конце концов портились и теряли свою ценность, если не пропадали окончательно. При большом хозяйстве убытки от этого могли получаться весьма значительные, а при долговременном существовании такого порядка вещей могла грозить серьезная опасность всему хозяйству господина.

Таким образом, «расточительность» управителя состояла в хищническом, нерациональном ведении хозяйства, соединенном с несправедливостью и насилиями.

Большинство толкователей, особенно русских, понимает «расточительность» управителя иначе, полагая, что причиною ее служила чересчур роскошная и богатая жизнь, которой предался, почувствовав себя на свободе, управитель. Говорят: управитель похищал получаемые с имения доходы и тратил их на чувственные удовольствия.

С таким толкованием едва ли можно согласиться: из контекста мы знаем, что под управителем должно разуметь мытарей. Между тем, мытари отличались не роскошною жизнью, а тем, что хищнически увеличивали свои богатства, обременяя народ излишними налогами и поборами. Против предположения роскошной жизни, как причины «расточения имения», говорит и 14-й стих 16-й главы. В нем замечено, что фарисеи, слыша притчу, смеялись, так как были сребролюбивы. Очевидно, пороком сребролюбия был заражен и управитель притчи. Наконец, это же подтверждается и заключительными словами притчи: «не можете служить Богу и мамоне». Если под мамоною необходимо разуметь богатство, то вне всякого сомнения, что здесь речь идет не о чем ином, как о сребролюбии: служит богатству не тот, кто употребляет его на жизненный комфорт или роскошь, а тот, кто привязан к собиранию его, кто ради него готов пренебречь голосом совести, чувством человеколюбия и требованиями Закона Божия, – словом, кто ослеплен страстью стяжания. У человека роскошествующего, богатство – только средство; у сребролюбца богатство – само по себе цель и идеал жизни и деятельности. У первого богатство работает плоти; у второго ему работают, а оно деспотически господствует над всем.

В подтверждение того, что управитель получаемые с имения доходы употребляет на удовлетворение своих стремлений к роскоши, ссылаются на употребленный в притче, для обозначения проступка управителя, глагол «расточать», имеющий будто бы значение «расхищать с целью удовлетворения чувственных похотей и вожделений», – другими словами, – «проматывать». Основание для такого понимания этого глагола думают найти в притче о блудном сыне, где глагол «расточать», в применении к последнему, имеет такое именно значение. Но эта ссылка не основательна. В притче о блудном сыне глагол «расточение» «проматывать» не сам по себе, а в зависимости от стоящих при нем слов: «живый блудно» (ζῶν ἀσώτως). Сам же по себе, как показывает словопроизводство (раз-течь – точить = заставить или позволить чему-либо растекаться, расходиться = упустить, убавить, истощить) глагол этот, как и соответствующий ему греческий διασκορπίζω, выражает понятие, несравненно более широкое по объему: он означает всякую деятельность и всякое действие, результатом которых является уменьшение чего-нибудь, ущерб, убыток, истощение, не заключая в себе никаких указаний на род деятельности, приводящей к уменьшению или истощению чего-нибудь. Поэтому, расточает имение не только тот, кто тратит его на роскошь и удовольствия жизни, но и всякий, кто терпит какие бы то ни было убытки вследствие обстоятельств, от него самого зависящих. В таком смысле расточителями могут быть признаны даже и те, которые, хотя и не уменьшают наличного состояния своего, но, не понимая истинной пользы и истинных выгод дела, не извлекают из принадлежащего им имения всего, что можно извлечь из него, при надлежащем к нему отношении. Таким образом, употребленному в притче глаголу «расточает» несколько не противоречит наш взгляд на вину домоправителя.

Что вина домоправителя, действительно, состояла в неумелом, хищническом ведении хозяйства, соединенном с немилосердием и несправедливостью, указано и в словах господина к управителю: «дай отчет в управлении твоем: ибо ты не можешь более управлять». Глагол «не можешь», стоящий здесь, заключает в себе отрицательное понятие силы, способности, уменья и может быть, без изменения смысла, дополнен выражением: «не сумеешь и далее» (ἔτι) управлять, как следует, с пользой для дела.

К. Перевозников

(Окончание следует).

Мы переживаем теперь такие дни, когда все должны с особенным вниманием оглянуться на себя, «подтянуться», по возможности урегулировать взаимные отношения, покончить раз навсегда все личные счеты, подавить в себе различные эгоистические побуждения и посвятить все свои силы служению на благо многострадальной родины, безжалостно терзаемой врагами внешними и внутренними. В особенности все это необходимо сделать пастырям Церкви, которые призваны Небесным Пастыреначальником своим быть «светом миру», «солью земли». Но может ли быть успешной религиозно-общественная деятельность их при той розни, которая сравнительно давно уже установилась между духовенством и нашей так называемой светской интеллигенцией, а в последнее время приняла прямо-таки угрожающие размеры? Ведь в ближайшей последующей жизни возрожденной России главная руководящая роль, без сомнения, будет принадлежать именно интеллигенции, вследствие чего вопрос об уничтожении розни между интеллигенцией и духовенством является кардинальным, так как рознь эта в корне будет подрывать благодетельное влияние пастырей Церкви и самой Церкви на все стороны жизни народной. Для успешного лечения всякой вообще болезни в высшей степени важное значение имеет правильно поставленный диагноз ее. В виду этого, необходимо уяснить себе предварительно причины враждебного отношения нашей интеллигенции к православному духовенству. Этим путем наполовину уже будет достигнут и обеспечен успех борьбы и с самой болезнью. В числе главнейших причин враждебности интеллигенции по отношению к духовенству иеромонах Давид, на страницах Полоцких епархиальных ведомостей, указывает следующие.

1. В первые века христианства на Руси, почти до времен Петра Великого, духовенство считалось передовым сословием и пользовалось большим уважением и почетом среди мирян – как знати, так и простонародья. Это происходило не только от того, что тогда вера у людей была живее, сильнее, но еще и от того, что сама духовная иерархия действительно стояла гораздо выше народа. Представителями и распространителями образования были почти исключительно духовные лица, школы существовали всегда обыкновенно при монастырях и храмах. Светские люди, даже князья, если желали научиться книжной мудрости, должны были обращаться в этих случаях к священникам и монахам. При большей сравнительно умственной развитости духовенство, естественно, должно было иметь – и на самом деле имело – вес и значение и в высших слоях тогдашнего общества и даже влияло на решение важнейших земских и государственных вопросов. Но с XVIII века, когда, вследствие реформ Петра Великого, в России были прочно насаждены и отчасти расцвели на русской почве науки и искусства, когда рассадницами просвещения сделались главным образом светские школы, духовенство отодвинулось назад, и передовое место в обществе заняла светская интеллигенция. С самого начала церковная иерархия, за исключением только немногих отдельных личностей, довольно враждебно отнеслась к делу приобщения России к западноевропейской культуре. Она резко осуждала и порицала светлые идеи, проникавшие к нам с запада; искусства и науки объявляла суетными и пагубными произведениями ложного, извращенного ума. Недружелюбно отнеслись наши пастыри к западноевропейскому просвещению потому, что оно шло из неправославных стран, что распространение наук сопровождалось притоком некоторых разрушительных противохристианских идей, и виновницей последних они считали науку вообще, так как отделить примесь лжи от истины не могли, по своей научной неподготовленности. Но, несмотря на горячие воззвания духовных отцов о том, чтобы их чада не увлекались «новым суемудрием», а заботились о том, что́ едино есть на потребу, о благочестии, общество, тем не менее, с жадностью воспринимало науки и искусства и все больше и больше умственно развивалось, быстро подвигаясь в этом отношении вперед. Духовенство, не примкнув к светскому обществу в умственном движении и застыв в ограниченном круге старинного богословского образования, понятно, отстало. Опираясь на расположение и послушание простого народа, горделиво указывая на непоколебимость христианства и вечность св. Церкви, на святость и высоту пастырства, само духовенство не признавало себя отсталым, продолжало приписывать себе преимущественное значение в жизни людей и упорно оспаривало у интеллигенции влияние на народ. Официально духовенство брало верх, так как находило поддержку у правительства. Это обстоятельство еще более озлобляло светское передовое общество. Последнее, желая уязвить, принизить первое, стало ожесточенно нападать не только на него, на его частную жизнь, но и на то дело, которому оно служило, на православную веру и на Православную Церковь. Духовенство, таким образом, вынуждено было защищать истины веры и церковные установления, оборонять себя, свое положение; но защита его была неумелою и потому успеха не имела. Не будучи в силах справиться с интеллигенцией и вернуть себе нужное влияние на светское подрастающее поколение и на высшие сферы общества, духовенство замкнулось в тесный круг личных интересов, озаботилось сохранением влияния на один только простой народ и сосредоточило все внимание свое на воспитании духовного юношества, тщательно оградив его от воздействия светской интеллигенции, от веяния свежих идей. Но с течением времени и в духовные школы проникли сквозь щели лучи западноевропейского просвещения и озарили умы более способных «духовных юношей». Они стали тяготиться оторванностью от общечеловеческой образованности, безжизненностью изучаемых наук и при первом удобном случае покидали духовные школы, поступали в светские учебные заведения и, по окончании курса в них, определялись на гражданскую службу.

Вследствие уклонения питомцев духовных школ от пастырского служения, духовенство сравнительно оскудело способными людьми, и с течением времени преобладающее большинство его стали составлять лица с небольшими дарованиями, недостаточными познаниями, нешироким развитием. Все это сильно умалило достоинство и значение иерархии в глазах светского образованного общества и дало ему повод издеваться и говорить, что во священники идут только «узколобые». Сделавшееся умственно бедным, духовенство, видя рост влияния интеллигенции на народ, в бессильной злобе только и награждало ее крепкими эпитетами, ни во что ставило науку и тех из своих собратьев, которые, отличаясь религиозной чуткостью, истинно-христианским настроением и благоразумием, пытались сблизиться со светским образованным обществом, начинали говорить живым, понятным языком, заносило их в список лиц вредного направления и беспокойного характера и различными репрессивными – прямыми и косвенными – мерами заставляло «бросить свои затеи».

2. Пастыри, по идее своего служения, должны быть защитниками угнетенных, утешителями скорбящих, обязаны умиротворять взаимные отношения членов общества, возвышать свой голос при виде явного попрания правосудия и любви, при возобладании в обществе вопиющих зол. Такой и была церковная иерархия на первых порах: она всякий раз «печаловалась» пред правителями, власть имущими и знатными за обиженных судьбою и людскою несправедливостью. Но после, когда она свернула со своего прямого назначения, омирщилась, когда она поставила себя в зависимость от сильных мира сего, то совсем перестала заботиться об охранении прав слабых и бедных, опасаясь тем вызвать недовольство и неприязнь против себя со стороны «князей века сего». Духовные отцы закрывали глаза на общественные язвы, равнодушно смотрели на ненормальности во взаимоотношениях людей; на слезы и вопли своих духовных чад они отвечали требованием безропотного перенесения жизненных бедствий, попечения о спасении души, а не о временных благах, и только сулили воздаяния в загробном мире. Забыли они ту простую истину, что при тяжелых условиях жизни человеку весьма трудно созидать в себе светлые, возвышенные настроения, воспарять к горнему миру. Не желая рисковать своим официальным положением, духовенство не только само уклонялось от обсуждения и решения жгучих социально-экономических вопросов, но препятствовало и интеллигенции, взявшей на себя труд облегчения и улучшения участи «меньших братьев», указывая на те слова Свящ. Писания, которыми требуется довольство своим положением, как бы оно ни было тягостно, и умалчивая о тех местах в священных книгах, где говорится о самопожертвовании за благо своих ближних. Интеллигенция, не встречая со стороны духовенства сочувствия и поддержки в деле служения народу и даже испытывая от него разные препятствия, понятное дело, не могла сколько-нибудь дружелюбно относиться к духовенству.

3. Ввиду того, что пастыри Церкви считают себя посредниками между Богом и людьми, раздаятелями даров Божиих, руководителями людей в деле спасения и свое служение провозглашают самым важным и существенным на земле, следует требовать от них жизни и деятельности, сообразных с принятыми на себя высокими и святыми обязанностями. Они действительно должны стоять на высоте своего призвания и должны быть украшены Христовыми добродетелями или, по крайней мере, чужды грубых, бросающихся каждому в глаза, недостатков. Но, к прискорбию, среди них замечаются те же страсти и пороки, какие наблюдаются и среди мирян; у них – те же непрестанные думы и заботы о бо́льшем материальном обеспечении, о повышении по службе, о получении наград, та́ же неприязнь к ближним и вражда с ними, то же пристрастие к земным удовольствиям, какими полна и жизнь их пасомых. И вот, интеллигенция, с одной стороны, слыша от духовенства громогласные заявления и пышные речи о важности пастырства, а с другой – видя его слишком уж явные немощи, не может не чувствовать к нему неприязни.

4. Духовенство забыло Христову заповедь и апостольские постановления о том, что, по отношению к уклонившимся от истины – к отпадшим от Церкви, должны быть принимаемы меры чисто нравственные, кроткие; что для отражения нападок на веру и Церковь должно употреблять меч духовный, слово убеждения и силу святой, безупречной нравственности, – оно, нисколько не смущаясь, для борьбы с врагами Церкви, с неправославно мыслящими, вооружалось всегда обыкновенно мечом вещественным, прибегало к содействию полицейской власти. Не так давно на съездах пастырей – до объявления Высочайшего Указа 17-го апреля – высказаны были мысли о принятии против неправославных энергичных, суровых карательных мер. Служителям Бога, проповедникам мира и любви, ни в каком случае не подобает держать в руке меч, – и это неизбежно, разумеется, вызывает в образованном обществе недовольство и ропот.

Указав все приведенные нами выше причины враждебного отношения интеллигенции к духовенству, о. Давид в заключение говорит: «Не следует церковной иерархии утешать себя словами Спасителя о том, что врата адовы не одолеют Церкви, успокаивать себя мыслью, что ее существованию, крепости и значению от интеллигенции никакая опасность будто бы не угрожает. Правда, Церковь непоколебима, учение Христово вечно, неизменно; свет Христов всегда будет озарять человечество; оно только по временам может быть заволакиваемо тучами, но яркие лучи его прорежут и рассеют их, и снова осветят, и согреют людские души; никакие таланты и гении не отнимут блеска и величия божественной истины и не заменят ее своими измышлениями. Но эта устойчивость и незыблемость св. Церкви не говорят еще о прочности положения духовенства. Слишком самонадеянно и неосновательно будет со стороны духовенства, если оно будет отождествлять, сливать себя с Церковью. Церковь составляют люди, действительно приобщившиеся божественной жизни, исполненные чистых, высоких настроений, переживающие благодатную сладость от теснейшего единения с Божеством. И если наши пастыри суть таковы, то, конечно, они должны быть уверены в своей непоколебимости; но пусть поглубже заглянут в свой внутренний мир и беспристрастно пересмотрят всю свою жизнь! Правда, в душах пастырей лежит неоцененное сокровище – благодать священства, воспринятая ими при рукоположении, и она-то должна оградить их от потрясения. Но благодать эта может быть действительной и спасительной, когда она возгревается, вызывается к деятельности, развивается усилиями самих пастырей. А раз пастыри не являются носителями живой, действенной благодати священства, раз они не суть истинные служители Божии, раз в них благодать скрывается под спудом, под толстой порочной корой, то им нельзя быть спокойными о своей судьбе. Благо, что пока́ они находились под могучим крылом правительства! Но доколе же это? Не лучше ли быть способным к жизни и несокрушимым от врагов при помощи собственных же сил? – Пора, пора!..

Дорогие братья-сопастыри!

Настоящее трудное и тяжелое для отечества нашего время налагает на нас обязанность тесно сплотиться и возможно полнее сговориться по вопросу о том, как мы должны вести себя в столь трудную и тяжелую годину…

Смута не прекращается, а еще более усиливается. Между тем, духовенство до последнего времени стоит как будто в стороне, мало болеет душою о несчастиях России, и не напрасно поэтому светская либеральная печать («Русск. Ведом.») бросила нам в лицо упрек в отсутствии патриотизма, в отсталости от жизни, – упрек жестокий, хотя отчасти и заслуженный. Наше молчание вменяется нам в вину, чуть не в преступление. Смотрите, что происходит вокруг. Кровь леденеет в жилах от ужаса, слезы душат горло, когда начнешь восстанавливать в памяти все, что́ произошло в течение полутора года несчастной войны… Кто из нас не болел душою, кто не вздыхал, кто не плакал, слыша о постоянных наших военных неудачах и поражениях на Дальнем Востоке! Сколько человеческих жизней поглотила эта война! Сколько вдов и сирот дала она! Сколько расходов потребовала!.. Беспримерная Цусимская катастрофа повергла всех в отчаяние, уныние, безысходную тоску, как бы пригнула к земле, раздавила… Трауром оделись русские сердца от ужасной гибели стольких тысяч храбрых соотечественников, потери целого флота и крушения великих надежд, на него возлагавшихся…

А наша смута внутренняя?.. Что происходит теперь внутри России – и подумать страшно!.. Кровью сердца хотелось бы говорить об этом… Душа изныла… Сердце истерзалось… Плакать хочется, рыдать… Анархия какая-то, разброд, ожесточение… все, что́ хотите. Взгляните на народ – на народ не плачущий, – нет, это было бы слишком далеко от истины, – а стонущий под непосильным гнетом всех стрясшихся над нашим многострадальным отечеством бедствий и ужасов последних дней…

Время ли нам, дорогие братья-сопастыри, молчать теперь? Можно ли беспечно предаваться бездействию? Смело взглянем в глаза грядущему! Сбросим апатию и рутину! В нынешнее переходное время духовенство может принести неоценимую услугу темному, обездоленному и отчасти уже озлобленному народу, объяснив ему правдиво настоящее беспокойное в России движение.

Правда требует открыть глаза на все происходящее в России.

Нельзя скрывать того, что́ происходит, и внутреннюю смуту объяснять деятельностью лишь «кучки крамольников». «Хоть и больно, – говорит «Церковный Вестник», – но нужно признать, что в день посещения Господня все мы оказались в положении евангельского ленивого раба, зарывшего в землю свой талант, данный ему от Бога. И безответны стоим мы в это историческое время, когда вдруг обнаружились все недочеты, все неустройства нашего общественного строя».

Идет борьба… группируются политические партии, организуются всевозможные союзы, устраиваются собрания, идет газетная полемика, – словом, каждый спешит подготовиться к тому великому моменту, когда Государь, во исполнение Своего Монаршего слова, призовет избранников народа к участию в общей с правительством деятельности на благо родной страны. Вполне естественно при этом, что, когда обычное течение жизни вышло из своего русла, местами волны выбрасываются на берег и сносят ветхие и плохо возведенные постройки: великие события в жизни народа никогда не совершаются спокойно, без увлечений, без разрушений.

Но мы верим, что из современного общественного брожения воскреснет новая жизнь, возрожденная, светлая… Мы верим в лучшее будущее, потому что принадлежим к великому народу, которого не могут сокрушить «удары судьбы»… Эту веру в лучшее будущее разделяет со своими подданными и Сам Государь. Поэтому, в сторону все сомнения! «Нет худа без добра», – говорит мудрость народная. По мере того, как все более и более обрисовывается печальная картина русской жизни, сквозь щемящую грусть, нас охватывающую, пробивается и чувство радости. Вспомним знаменательнейшие слова Государя Императора, сказанные представителям земства 6-го июня. Как отец родной, Государь наш милостиво выслушал скорби представителей земства, обласкал их, успокоил царственным словом Своим, просил отбросить все сомнения, обещал удовлетворить все нужды и потребности народа. Торжественное обещание Государя было предисловием к Высочайшему манифесту 6-го августа, которого в тайных думах своих трепетно ждала вся Россия, и о котором била челом московская депутация.

Отсюда ясно и для нас, дорогие братья-сопастыри, в каком духе должны мы работать теперь на пользу народную. И не страшны тогда нам будут никакие беды – ни внешние, ни внутренние. «Пусть гремит гроза военной непогоды, – говорит один из духовных писателей, – пусть мрак покрывает землю и тьма народы: – все это пройдет, за грозой и ненастьем взойдет над миром заря лучшей, новой жизни, сияние вечного солнца прогонит мрак и все его ужасы; придет царство Божие, тот новый, светлый Иерусалим, к которому, по словам пророка Исаии, стекутся и с запада и севера и моря и востока чада твоя. Тогда рушатся все цепи, удерживающие людей во тьме и сени смертной, падут все преграды, мешающие видеть в людях себе подобных, братьев по плоти и духу, и человечество сольется в один братский союз свободных чад нового Иерусалима, в котором, по словам пророка Исаии, не слышно будет о насилии, опустошении и разорении, ни голоса плача и вопля, где правителем будет мир, надзирателем – правда, где не будут трудиться напрасно и рождать детей на горе» (Ис.60:17–18; 65:19–23). Мы верим, что так все и будет и… скоро будет.

Господи! Спаси Россию и Государя, вразуми русский народ!..

Свящ. И. Добронравов

Церковная проповедь, рассматриваемая как словесное сочинение, относится к произведениям ораторского искусства. Проповедник, как и светский оратор, имеет дело с толпой, которой должен ясно и толково передать свои мысли. Чтобы повлиять на своих слушателей, заставить согласиться с высказываемыми им истинами, проникнуться однородными с ним чувствами, для церковного проповедника так же, как и для оратора, необходимо искусство.

Такая простая и, по-видимому, ясная истина в настоящее время встречает возражение со стороны некоторых церковных проповедников. Среди них находятся такие, которые утверждают, что искусство не нужно проповеднику, что оно в достаточной мере заменяется воодушевлением, искренностью и правдивостью чувства проповедующего. Такое направление, ложное в своем основании, создалось в виде реакции и в противовес современной безжизненной схоластической проповеди. Но защитники такого одностороннего направления церковной проповеди, восстающие против ее сухости и мертвенности, впадают в другую крайность. Они забывают техническую сторону дела и секрет успеха проповеди видят во внутренней силе оратора, в степени его ораторского воодушевления, а главное – в его любви к тем, кому он говорит. Любовь, по их мнению, заменяет все: и предварительную подготовку и техническую обработку церковного слова. В ответ на горячий, полный любви, глубокой веры и непоколебимого убеждения, призыв она рождает любовь и доверие в сердцах слушателей, вызывает слезы умиления, готовность покаяться, исправить жизнь свою, – словом, подчиняет себе со всею властностью сердце человека. Так говорили в Петербурге члены Общества любителей ораторского искусства, обсуждая недавно положение священника о. Григория Петрова: «нет проповеди, как искусства»¹⁴⁴. Так рассуждает в третьей части своего «Затейника» и сам священник Петров, влагая, по обычаю, свои слова в уста другого лица – дьякона Альбигойского. На собрании проповедников, обсуждающих условия успешности проповеди, последний в разрез большинству, говорит почти то же самое.

«Сила пастырской проповеди, – рассуждает о. дьякон, – должна быть в духе, а не в словах. Горе наше в том, что нам нечего выражать, а не в том, что мы не умеем выражать. Пастырь-проповедник – не актер, и его слова – не игра. Его слово – огонь и свет, а для этого надо, чтобы у него самого сердце горело любовью к Богу и к людям, к Божьей правде и к его немощной пастве»¹⁴⁵.

Народ спит во время красивой и ученой, но бездушной проповеди, когда спит душа проповедника, и сам он безучастно относится к проповедуемым им святым истинам. «Волновать сердца других может только тот, у кого у самого дрожит и волнуется сердце»¹⁴⁶.

Проповеднику нужна «обработка его души», а не «обработка ораторского языка». Техника слова – это только «лакировка», «позолота». «Конечно, когда нет золота на всю вещь, довольствуются позолотой, и вместо дуба или ореха лакируют под дуб или орех». Но ведь забота проповедника должна быть не о «видимости дела», а о самой «сути» его, – не о «ласкании слуха» и не о «чесании ушес» красивыми звуками, а о действии на сердца слушателей живою и сильною речью, идущею от живого и сильного духом сердца. «Сердцу можно говорить только сердцем, а не «языком», каков бы он ни был»¹⁴⁷.

Со словами о. дьякона нельзя не согласиться, но лишь до известной степени. Пастырь-проповедник, действительно, не актер, но искусство – не театральное, бьющее на эффект, а свое – церковно-ораторское искусство – ему безусловно необходимо. И спор здесь основан на простом недоразумении.

Никто не станет возражать против того, что убедительность и силу проповеди сообщает лично одушевляющее проповедника чувство. Без любви к пастве слово его будет безжизненным. Но почему, при любви и воодушевлении, не иметь и технической подготовки – искусства простого, понятного изложения и ясного, отчетливого и выразительного произношения, – это не понятно. На войне храбрость для солдата – все. Но почему же и храброго солдата считают необходимым долго подготовлять к бою, учат владеть усовершенствованным оружием и т. д.? – Потому, что с одной отвагой, но без оружия в руках, в сражении он будет бесполезен.

Так и проповедник. Оружие его – слово, при помощи которого он должен передать воодушевляющие его чувства и мысли своей пастве. И словом своим он должен владеть в совершенстве. Вообразите его без этого оружия в момент проповеди пред народом: в каком жалком положении он окажется, когда неумение говорить заставит его постоянно останавливаться, краснеть и заикаться, а глухой, сдавленный, слабый голос и неясное произношение лишать слушателей возможности даже разобрать, понять и уяснить себе смысл его слов.

Сколько есть проповедников с усвоенной со школьной скамьи дурною привычкой говорить скороговоркой, пришепетывая, картавя, неясно, неразборчиво, сквозь зубы, тихо, с запинками, с постоянно повторяющимся каким-либо одним словом или слогом, употребляемым вместо присловия! Какое впечатление может произвести на слушателей, при таких невыгодных условиях, даже самая одушевленная проповедь?.. От волнения и робости, от неумения говорить пред собранием иной проповедник совершенно теряется, комкает и проглатывает слова, и в конечном результате – поучает только себя.

Если допустить мысль, что слово есть «позолота» и «лакировка» и имеет только относительное значение для дела проповеди, заменяя по нужде недостаток и убожество внутреннего содержания, то и тогда разве оно излишне для Церкви? Разве нет равнодушных к своему проповедническому делу пастырей? разве так много воодушевленных любовью ораторов, чтобы пренебрегать и «позолотой»? Не молчит ли, напротив, по общему свидетельству, наше «живое» церковное слово? Не стоят ли далеко от течения жизни наши проповедники?.. Если нет в нашем духовенстве апостольской ревности, искреннего воодушевления и участия; если в ответ на требования жизни выступают на церковной кафедре пастыри с «убогой тетрадкой» и говорят «куда-то в пространство», а не к живым людям с их нуждами: то не лучше ли примириться с мыслью, что искусство в таких случаях отчасти может заменить недостаток внутреннего содержания? Пусть, по крайней мере, эта «подделка» будет напоминать о живом слове, которого лишена паства, в настоящее время почти повсюду оставленная без живого слова.

Не порицать, а приветствовать надо искусство, тем более что и при внутренней содержательности блестящая внешность и искусное произношение не повредят проповедническому делу. Священник Петров, как и выводимый им в «Затейник» дьякон Альбигойский, видят в церковном проповеднике человека не только с огнем в душе, а и с прекрасными голосовыми средствами. Но и такие проповедники-самородки никак не могут рассчитывать, особенно во время произнесения больших речей, на постоянное одушевление. Они могут скоро устать, не соразмерив своего голоса с силой, растратить слишком рано голосовые средства, которые должны достигнуть особой силы в известных местах или в конце произношения. Вот тут-то и искренно-одушевленному оратору приходят на помощь знание теории, изучение известных общих необходимых приемов дикции и управления голосовыми средствами, – и тогда талантливый проповедник, явившись во всеоружии знания, достигнет еще больших, еще лучших результатов.

Сторонники выразительного чтения считают безусловно необходимым ввести его изучение в духовные семинарии и академии¹⁴⁸. Для будущего пастыря и учителя выразительное чтение необходимо, как могущественное средство для религиозного просвещения в храме и вне его, на внебогослужебных собеседованиях и народных чтениях.

В. Острогорский в своей книге – «Выразительное чтение» – говорит, между прочим: «весьма важно, именно у нас в России, уметь читать выразительно народному учителю, особенно сельскому. Заброшенный в глухую деревню, вдали от города, осенью и зимой совершенно разобщенную с человеческим миром, среди грубых полудикарей, в которых, однако, всегда можно пробудить человеческое чувство, умеющий читать учитель – истинное благодеяние. Сколько наслаждения доставить он не только детям, но и их родителям, всем взрослым деревни, читая им в долгие осенние и зимние вечера лучшие произведения родных поэтов, пробуждая в слушателях чувство, воображение, мысль, любознательность, беседуя о прочитанном, иллюстрируя чтение картинами в волшебном фонаре! Какое великое значение имеют такие чтения для поднятия в глазах народа авторитета учителя!»¹⁴⁹

Что можно возразить против авторитетного мнения этого педагога? – А разве все здесь сказанное не приложимо в равной – или даже большей – степени и к пастырю Церкви?.. Странно, поэтому слышать, как пастыри Церкви, да еще лучшие, сами сознательно отказываются от могущественного средства воздействия на человеческую душу, считают его излишним и даже бесполезным. Не впадают ли они здесь явно в другую, не менее опасную для церковной проповеди, крайность и ошибку?..

М. Васильев

Читателям известно уже¹⁵⁰, как, к сожалению, лжеистолкован польско-католическими фанатиками нашей западной окраины – Холмщины и Подляшья – благодетельнейший в основе своей Высочайший Указ 17-го апреля, начавшими открытый поход против Православной Церкви, открытое, сопровождаемое часто разными насилиями, совращение сынов ее в католичество. Толкуется он вкривь и вкось и многими обыкновенными, так сказать, смертными, не дающими себе труда вникать в самый корень вещей, относящимися более или менее поверхностно к весьма и весьма серьезным вещам. В виду этого, считаем не бесполезным привести здесь взгляд проф. М. Красножена на границы веротерпимости («Московск. Ведом.» 1905 г., № 163), который он обосновывает целым рядом ссылок на исторические документы и мнения как русских, так и западноевропейских ученых авторитетов.

«Русский народ, – говорит проф. Красножен, – искони веков отличался редкою веротерпимостью к иноверцам». По свидетельству известного Олеария, посетившего Россию в первой половине XVII столетия, «не слышно, чтобы русские насильно кого обращали в свою веру, напротив, каждому они предоставляют свободу совести, хотя бы это были их подданные, или рабы». И действительно, когда, напр., при царе Иоанне Васильевиче Грозном определялись права завоеванных нами северо-западных областей, то сдавшимся жителям Дерпта (ныне, по-старому, Юрьева) было, между прочим, объявлено (в июле месяце 1558-го года): «Граждане дерптские остаются при своей религии Аугсбургского исповедания Граждане дерптские остаются при своей религии Аугсбургского исповедания без всяких перемен и не будут принуждаемы отступить от нее; церкви их со всеми принадлежностями остаются, как были, равно, как и школы их». Этот исторический факт, должно сказать, в высшей степени замечателен: в то время, когда русские с такою веротерпимостью относились к покоренным иноверцам, Запад переживал ожесточенные религиозные войны с их печальной памяти спутниками – беспощадным, чисто-варварским сожжением протестантских книг и храмов, Варфоломеевскою ночью и аутодафе.

Далее, когда 30-го августа 1721-го года между Россией и Швецией был заключен Ништадтский мирный трактат, по которому Швеция уступила России все свои права на Лифляндию, Эстляндию и остров Эзель, всем жителям вновь присоединенных к России земель оставлены права, привилегии, обыкновения и преимущества, которыми они пользовались при шведском правительстве. В частности, относительно дел религиозных статьею 10-ю постановлено: «в уступленных землях не имеет быть введено принуждение совести, а напротив того, евангелическая вера, церкви и училища, и что к тому принадлежит, на том основании, на котором при последнем Свейском правительстве были, оставлены и содержаны будут, с тем однако, чтобы в них и вера греческого исповедания вперед также свободно и без всякого помешательства могла быть отправляема». – Победитель оставляет, таким образом, побежденным полную свободу в делах религиозных и лишь выговаривает такую же свободу в отправлении веры греческого исповедания во вновь приобретенных областях самому себе.

В царствование императр. Екатерины II в основание отношений правительства к разным вероисповеданиям империи положено было самое широкое начало веротерпимости: «В столь великом государстве, распространяющем свое владение над столь многими разными народами, – читаем в Наказе, – весьма бы вредный для спокойствия и безопасности был бы порок – запрещение их различных вер». В одном из указов 1773 года императрица внушала Св. Синоду: «Как Всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и Ее Величество из тех же правил, сходствуя Его святой воле, в сем поступать изволит, желая только, чтобы между ее подданными всегда любовь и согласие царствовали». В указе импер. Александра I от 1816 года говорится: «Учение Спасителя, пришедшего на землю взыскать и спасти погибшего, не может быть внушаемо насилиями и казнями; истинная вера порождается благодатию Господнею, через убеждение, кротостию и более всего добрыми примерами; жестокость же не убеждает, паче ожесточает».

В самое последнее время, по всеподданнейшему докладу Синодальным Обер-Прокурором составленных Св. Синодом правил для руководства при рассмотрении и разрешении вероисповедных дел о бывших греко-униатах Холмско-Варшавской епархии, ныне благополучно царствующий Государь Император, во 2-й день июля 1898 года, Высочайше соизволил, одобрив эти правила, собственноручно начертать на них следующие знаменательные слова: «Надеюсь, что эти правила удовлетворят всем справедливым требованиям и предотвратят всякую смуту, рассеиваемую в народе врагами России и православия. Поляки безвозбранно да чтут Господа Бога по латинскому обряду, русские же люди искони были и будут православными и вместе с Царем и Царицей выше всего чтут и любят Православную Церковь».

В самом деле, всякое христианское государство обязано уважать основанную на сущности веры свободу совести и религии своих подданных; однако, принцип христианской терпимости отнюдь не требует и равного отношения государства ко всем признанным и терпимым им религиозным обществам.

Хотя религия есть дело совести, дело внутреннего человека, но нельзя забывать, что религиозное мировоззрение так охватывает всего человека, так сливается с его общим мировоззрением, с его научными и жизненными интересами, что правила религиозные весьма часто становятся, вместе с тем, главными правилами общественной и индивидуальной деятельности человека; а потому, государство не может относиться безразлично не только к тем вероучениям, которые в их внешнем проявлении, в их культе, представляют несовместимы с государственною моралью (скопчество, мормонство и т. п.), но и с теми, которые, в их принципах и положениях, идут в разрез с охраняемыми государством принципами морального и общественного порядка.

Справедливость требует, чтобы каждый получал свое, насколько это соединимо с представляемою государством истиной: принцип справедливости не есть принцип абсолютного равенства. Христианская терпимость не есть равнодушие к своей истине и к чужим религиозным заблуждениям.

В области личного религиозного убеждения государство должно гарантировать полную свободу совести и не может действовать в этой области ни мечом, ни тюрьмой, ни лишением гражданских прав. «Мы, – говорит великий преобразователь России в пункте 2-м манифеста своего от 16-го апреля 1702-го года, – по дарованной нам от Всевышнего власти, совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственности пещись о блаженстве души своей». – Но от свободы личного исповедания должно отличать свободу религиозного соединения, публичного культа, образования религиозных обществ. Безграничная и безусловная свобода подобных «соединений» уже переходит границы требования христианской веротерпимости. Таких публичных религиозных обществ государство не может оставить без своего надзора и регламентации.

В свою очередь, и Церковь, признавая принадлежность к ней существенно необходимою для спасения, не может относиться к другим религиозным обществам равнодушно и допускать безразличие (индифферентизм) в делах веры, а также не может допустить свободного выхода из своего состава и перехода в другое религиозное общество. Такой переход и даже совершенный выход из Церкви без присоединения к другому религиозному обществу, даже право ни во что не веровать признает на Западе государство, но никогда не признавала ни одна христианская Церковь. Справедливо замечают даже поклонники нового государства, что религиозная терпимость, проистекающая из безразличия к делу религии, находится в близком родстве с преследованием; что индифферентизм есть самая опасная форма враждебности религии.

Самое правильное и вместе единственное разрешение вопроса о взаимных отношениях между отдельными вероисповеданиями в нашем обширном отечестве проф. Красножен видит в следующих словах в Бозе почившего незабвенного Государя Императора Александра III: «Православной Церкви – господство; каждой вере – почитание; русской народности подобает всеобъединяющая и всеподчиняющая сила; но каждой народности да будет свобода во всем, что этому объединению и подчинению не препятствует».

Что же хорошего сделал домоправитель в искупление своей вины? – Он, прежде всего, сознал отчетливо и ясно свою неправоту и заслуженность наказания. Отпущенный после предупреждения господином, управитель не ропщет ни на кого, не негодует; о предстоящем удалении от должности говорит с глубоким сокрушением, но без малейшего раздражения и недовольства. Такое спокойное отношение к факту удаления от должности в человеке, для которого с этим удалением соединялась потеря всяких средств к жизни, может быть объяснено только одним – глубоко продуманным и прочувствованным убеждением в своей виновности и заслуженности наказания. Насколько глубоко и интенсивно это убеждение в евангельском домоправителе видно из того, что, подобно блудному сыну, считавшему для себя великою милостью попасть в число наемников отца своего, и он мечтает не о том, чтобы умилостивлением господина возвратить себе прежнее, потерянное неразумной деятельностью, положение, а лишь о том, чтобы попасть как-нибудь в домы должников господина своего, хотя бы тоже в качестве, в некотором роде, «одного от наемников». А какою беспомощностью, каким глубоким сознанием своего бессилия веет от слов управителя: «что мне делать? Господин мой отнимает у меня управление домом: копать не могу, просить стыжусь» (Лк.16:3)! Не ясный ли это отзвук слов блудного сына: «сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода» (Лк.15:17)? Не громкий ли это вопль раскаяния?

Что же? Ограничивается ли евангельский домоправитель одним сердечным раскаянием? – Нет, – он старается еще загладить раньше сделанные грехи. С этою именно целью задуман им план перемены долговых расписок.

Но тут мы встречаемся с обычным весьма распространенным взглядом на дальнейший поступок домоправителя, как на новое беззаконное деяние.

Посмотрим, можно ли считать этот взгляд единственно верным и даже достаточно обоснованным.

Против него и в пользу нашего мнения говорит, прежде всего, та уверенность в успехе, с какой приступает управитель к делу. Такая уверенность управителя могла покоиться, конечно, только на непоколебимом знании безусловной правоты, законности и похвальности принятого решения. Он действует открыто.

Обыкновенно же тот, кто решается на обман, старается скрыть его от других, в особенности от того, против кого обман задуман. С этою целью он спешит исполнить его.

Домоправитель торопит первого должника господина, от успеха сделки с которым зависел весь успех его намерения. По окончании сделки с первым, когда его страх улегся, он говорит второму должнику: «возьми и напиши», не прибавляя слова «скорее». Со следующими должниками он должен был, без сомнения, обходиться тем спокойнее, чем с большим числом успевал покончить и чем больше приобретал в свою пользу данных.

Что управитель уже не торопится, подтверждается и тем, что он призывает должников господина «каждого порознь». Человеку, дорожащему временем, такой способ действия едва ли был выгоден и удобен. Объяснять призыв «каждого порознь» желанием управителя «скрыть от господина своего сделки свои с должниками хитрее, чтобы не обнаружить новые его проделки» (Толк. Еванг. еп. Михаила, 3, 499), едва ли правдоподобно. Возможность раскрытия «новых проделок» управителя от того, что должники были призваны «каждый порознь», только более увеличивалась. Дело в том, что опасность раскрытия преступления грозила не со стороны должников, а со стороны господина, который, без сомнения, скорее мог поймать управителя на месте преступления в том случае, когда должники являлись поодиночке. Должники же, раз согласившись заодно с управителем на беззаконный поступок, во всяком случае должны были предпочитать молчание, чтобы, в случае раскрытия проделки домоправителя, и самим не пострадать за соучастие с ним.

Не совсем обычным для человека, совершающего обман, является и выбор управителем места и времени для выполнения своего плана. Сделки с должниками они совершает открыто, не стесняясь, днем – и притом в доме хозяина; а это едва ли могло способствовать сокрытию преступления, особенно принимая во внимание то обстоятельство, что донесшие господину должны были зорко следить за действиями домоправителя и, по всей вероятности, находились там же, в доме господина.

Еще более странно то, что управитель, призывая должников, прямо и решительно предлагает каждому из них принять участие в выполнении задуманного им, не постаравшись, как требует того житейское благоразумие, заблаговременно, каким-либо путем, разузнать, кто из должников и как отнесется к его предложению. Это было, по меньшей мере, легкомысленно и неосторожно. Стоило в числе должников хоть одному оказаться человеком добросовестным, и вся затея управителя рухнула бы безвозвратно. Такой должник, с негодованием отвергнув оскорбительное для него предложение, не преминул бы, сейчас же по выходе от управителя, поведать о преступных замыслах управляющего хозяину. А ведь таким добросовестным человеком мог оказаться и первый призванный управителем должник. Между тем, должники безмолвно соглашаются с предложением и, не выразив ни недоумения, ни радости, ни недовольства, молча и без возражения исполняют требование управителя, как нечто должное. Такое единодушное согласие всех понятно лишь в том случае, если признать поступок управителя законным и справедливым.

Наконец, в пользу законности поступка управителя говорит и его отношение к заменяемым им распискам. Как человек, решившийся на подлог, он должен был, заменяя прежние расписки должников новыми, уничтожать первые, предупреждая этим возможность попасть им в руки хозяина и послужить уликой. Управитель же не только их не уничтожает, но и не отбирает, а передает должникам. «Возьми твою расписку, – говорит он должнику, – и замени новою».

Ясно, что замена одних расписок другими была вполне законна, и следы ее не представляли для управителя ничего опасного или неприятного.

Но самое главное свидетельство в пользу законности поступка управителя – это похвала господина по адресу последнего. Совершенно не возможно допустить, чтобы господин, в котором необходимо видеть Господа, зная, как дерзко издевается над его правами и властью и нагло нарушает закон управитель, мог прийти в такой восторг от мошеннической проделки управителя, чтобы похвалить его за его деяние.

В тексте сказано: «похвалил»; а чтобы не подумали, что это было простое удивление пред бесцеремонностью и нахальством управителя, указано и то, что именно господин похвалил: мудрость. Для примирения – в сущности непримиримой – с беззаконностью поступка управителя похвалы господина, толкователи обыкновенно говорят, что «действие управителя можно рассматривать с двух сторон: со стороны предосудительной оно заслуживает порицания; но как действие предусмотрительности и благоразумия (этого именно в поступке управителя, если видеть в нем обман, как показано выше, и нет), оно, если не особенно одобрительно, то представляет достаточную аналогию с христианскою доблестью, которая долженствовала бы преобладать, но которая слаба в большинстве последователей Христа, равнодушных и к увещаниям и к упрекам. В дурном человеке должно различать энергию его от честолюбия и, рассматривая отдельно, одно хвалить, другое порицать. Так и Господь наш различает здесь неправоту управителя от его предусмотрительности: первая может заслужить только Его строгий упрек, последняя может быть одобрена для возбуждения Его последователей к подобной же предусмотрительности, потребной в делах высшей важности» (Тренч, Толкование притчей Иисуса Христа, стр. 368; ср. Толк. Евангелие еп. Михаила, кн. 3, стр. 499).

Можно, конечно, всякое действие человека рассматривать со скольких угодно сторон; но несомненно, что нравственная ценность известного действия или поступка обусловливается соответствием преследуемой им цели и употребляемых при этом средств требованиям закона Божия, совести и человеческим законам. Всякое действие, не удовлетворяющее этим требованиям, а тем более идущее с ними в разрез, тем безнравственнее и дальше от похвалы, чем больше прилагается к нему усердия и энергии. Говорят: похвалены энергия и ум управителя. – Но энергия и ум хороши в человеке лишь тогда, когда являются доброй зиждительной силой, когда неуклонно шаг за шагом ведут человека по пути нравственного усовершенствования. Когда же, вместо того, они сеют зло и несправедливость, являясь грозной разрушительной силой, то, кроме негодования к обладателю их и сожаления к себе, ни в ком ничего другого возбудить не в состоянии.

Таким образом, все убеждает в том, что поступок управителя необходимо рассматривать, как вполне законное, доброе и справедливое деяние.

В чем состоял он, нетрудно догадаться, если вспомнить раньше сказанное о том, кто были должники евангельского господина, и, если вникнуть в характер тех расписок, которые выдали они в первый раз управителю.

Должники господина – это люди, которые, покупая запасы естественных произведений хозяйства управителя, пользовались у последнего кредитом. Отсюда у них долги господину. Но кто вел какие-либо коммерческие дела в кредит или только наблюдал за этим, тот знает, что и теперь, при совершении сделок в кредит, редкий кредитор не облагает своих должников известными процентами. Проценты уплачиваются ими тотчас же при заключении сделки, или отсрочиваются до времени уплаты долга и в таком случае большею частью вносятся в расписки и векселя как действительный долг. Особенно необходимо бывает это там, где недобросовестный кредитор, пользуясь стесненным положением должника, требует слишком больших процентов, которых должник сразу уплатить не может, а внести в расписки без риска ответственности пред законом нельзя. Так было, по всей вероятности, и с домоправителем. Считая продажу в кредит за одолжение, он требовал с покупателей платы известных процентов, которые, за неимением у покупателей наличных средств для их уплаты в момент совершения сделок, отсрочивались до времени уплаты долга и вносились в расписки, как действительный долг. Отсюда ясно, что первоначальные расписки не соответствовали действительности. Обозначенная в них сумма долга превышала действительную настолько, сколько взято было с каждого должника процентов. А если так, то, уменьшая количество долга в новых расписках, управитель отбрасывал только то, что́ незаконно было наложено, – другими словами – уничтожал допущенную несправедливость, заглаждал свой управительский грех. Так как размер процентов не был чем-либо постоянным, то понятно и то, почему одному должнику сбавлено пятьдесят мер со ста, а другому – только двадцать.

Могут сказать, что такое толкование опровергается вопросом управителя: «сколько ты должен?» Очевидно, управитель не знает, кто из должников сколько должен; тем более не может он знать, на кого сколько наложено процентов и, следовательно, заставляет писать цифру долга в новых расписках наобум. Самые ответы должников: «сто мер масла», «сто мер пшеницы» как будто подтверждают то, что старые расписки соответствовали действительной сумме долга.

Но вопрос о количестве долга не обозначает того, будто управитель не знал, кто сколько должен. Вопрос предлагался лишь для того, чтобы сильнее подчеркнуть оказываемую должникам услугу, подобно тому, как и мы нередко прибегаем, для усиления впечатления, к вопросам там, где для нас все ясно и известно. Домоправитель говорил как бы так: «знаешь ли, сколько ты должен бы отдать мне? 100 мер? А я вот что делаю: вместо 100, ты заплатишь только 50». Ответы же должников иными и не могли быть. Сколько бы они ни были должны в действительности, юридически они считались должниками в размере, указанном расписками.

Так понимаемый поступок управителя вполне заслуживал похвалы. Им управитель доказал искренность своего раскаяния, загладил свою вину, обнаружил внимание к словам хозяина и вместе с тем оказал значительную услугу хозяйству господина. Сняв с имения пятно приобретенной им, вследствие предшествовавшей управительской деятельности, дурной репутации, он снова привлек тех покупателей, которые, тяготясь процентами, готовы были уже отказаться на будущее время и от кредита, и от продуктов. И все купцы, раньше отказавшиеся от коммерческих сделок, в виду их тяжести, теперь могли снова войти в торговые сношения с имением, благодаря чему все произведения хозяйства снова получили возможность своевременного сбыта и, будучи продаваемы в более свежем и неиспорченном виде, приобретали большую ценность, увеличивая тем сумму доходов.

В этом поступке действительно обнаружилась мудрость управителя в истинном смысле этого слова, как умение находить наилучшие средства для достижения поставленных целей.

Произведенною заменою счетов управитель не только дал «отчет» в управлении имением и избежал грозившего ему осуждения, но и заслужил похвалу господина, а может быть – даже удержал за собою и прежнюю должность. По крайней мере, из того обстоятельства, что, после похвалы господина, в Евангелии ничего не говорится об отставлении домоправителя от должности, действительно, можно предположить, что милостивый и незлобивый господин, увидев раскаяние управителя и фактическое возвращение его на путь прежней честной жизни, обещающее скорое исправление расстроенных дел имения, оставил его на прежнем месте.

Теперь вполне понятно, в чем евангельский домоправитель должен служить образцом для мытарей, и как относится к ним все содержание евангельской притчи.

Мытарям, как богатый человек притчи управителю, единый богатый в собственном смысле Господь вверил для управления часть Своего бесконечно великого имения и даровал безусловную свободу в управлении им, требуя лишь одного – сообразоваться с предначертаниями Его святой воли. Но мытари, как и домоправитель, не сумели правильно воспользоваться дарованными им свободою и властью. Вместо того, чтобы смотреть на богатство, как на средство, данное Богом для более легкого и беспрепятственного достижения ими самими и их ближними предначертаний воли Божией о спасении людей, они поставили богатство целью своей жизни и стали заботиться об одном – об умножении своих богатств. Такое ненормальное отношение к богатствам привело и их, как домоправителя, к «расточению». Начав искать богатства ради богатства и считая всякое средство, способствующее скоплению его, законным, они, во-первых, лишали себя и других тех драгоценнейших благ духовных, которые в преизбыточествующей степени, получили бы, если бы пользовались имением правильно, и, таким образом, расточали естественные плоды духовные, от правильного пользования богатством происходящие; во-вторых, вследствие всецелого погружения в заботы о стяжаниях, оставляли без внимания и упражнения свои духовные силы и дарования, составляющие лучшее имение Божие, заглушали и истощали их, и, таким образом, расточали лучшее богодарованное богатство духовное; в-третьих, незаконными налогами и поборами отнимали заработанные трудом и усилиями достатки своих соотечественников и, таким образом, расточали материальное богатство ближних, составляющее также имение Божие; наконец, в-четвертых, лишними поборами и процентами заставляли своих соотечественников по необходимости посвящать заботам о земном больше времени, чем сколько тратили бы те, не подвергаясь их несправедливости, и небречь о богатстве духовном, ослабляя их духовные силы, и, таким образом, расточали духовное богатство своих ближних. И вот, пока мытари, преследуя мирские цели, не нарушали интересов своих ближних несправедливостью, хищничеством и насилиями, до тех пор Господь как бы не замечал, что вверенное Его благостию «богатство гниет», «одежды поедаются молью», «золото и серебро» ржавеет. Когда же они дарованное им богатство сделали орудием насилия и несправедливости, тогда притесняемая ими правда, подобно крови Авеля, «возопила на небо», тогда плач обиженных и слезы притесняемых стали восходить к престолу Всевышнего и как бы доносить Господу на беззаконных мытарей, что они расточают имение Его.

Во время пришествия в мир Спасителя жалобами на притеснения и поборы мытарей была полна вся Иудея. Господь, разнообразными средствами и способами призывавший мытарей к отчету, наконец, обращается к ним с особенным призывом к покаянию, примером блудного сына приглашая опомниться и очнуться от нравственного усыпления. Божественный призыв Спасителя не остался бесплодным. Под влиянием Его милостивого, любвеобильного гласа, мытари сделались в душе учениками Христа-Спасителя, возлюбили учение Его и осудили путь греха. Но для полного и всецелого приобщения к кругу истинных учеников Христовых им следует еще сделать то, что́ сделал приточный управитель – загладить свои неправды. С этою целью они должны «призвать должников» своего небесного Господина – своих соотечественников, на которых они без стеснения не раз налагали свои обременительные проценты, и возвратить им, по возможности, все, неправедною лихвою с них нажитое; должны, подобно умилившемуся Закхею-мытарю, в сокрушении сердечном воскликнуть: «Господи! половину имения моего я отдам нищим, и, если кого чем обидел, воздам вчетверо» (Лк.19:8), и затем показать на деле, что это восклицание вызвано действительно искренним и глубоким чувством, а не лицемерием. Но мытари не делают этого, и потому вполне заслуживают порицания. Эту мысль и выражает следующий стих: «сыны века сего догадливее сынов света в своем роде», т. е. сыны века сего умнее в человеческой мудрости и в житейских делах (в своем роде), чем сыны света в небесной мудрости, в делах спасения (в своем роде). В то время как представитель первых, евангельский домоправитель, легко и скоро понял, что нужно ему для спасения от нищеты и убожества вещественных, и разумно осуществил необходимое, ставшие сынами света мытари не понимают, что царство Божие есть царство правды, любви и самоотвержения, и не догадываются, что́ должны сделать для спасения от убожества душевного.

Что́ же поддерживает и питает эту недогадливость сынов света, и что́ необходимо для устранения ее? – Ответ тому на это служит вторая часть притчи – учительная.

Главная причина, почему сыны света менее догадливы, чем сыны века сего, – раздвоенность первых: им хочется и быть последователями Христа, и обладать тем, что не имеет цены для царствия Божия. Чтобы приобрести мудрость, необходимо сознать пагубность такого настроения и освободиться от него. Необходима полнейшая и безусловная преданность Господу, отречение от всех мирских привязанностей, от всего услаждающего греховное тело. Необходимо отказаться от привязанности к богатству и заботиться не о сохранении или умножении его, а о том, чтобы «приобретать себе друзей богатством неправедным», или – другими словами – чтобы употреблять приобретенные материальные блага на дела любви и милосердия. Некоторых смущает совет Спасителя «приобретать друзей богатством неправедным». По смыслу его – говорят – выходит как будто так, что можно человеку добиваться богатства всякими неправдами, а потом, уделяя частицу этого злоприобретенного стяжания, «сокровища беззаконных» (Притч.10:2), на дела благотворительности, а все остальное присвоив себе, при помощи заступничества лиц, облаготворенных этою частицею, достигнуть блаженства в «вечных кровах». Но такое толкование основано на недоразумении. Здесь дается совет мытарям, богатство которых хотя действительно было злоприобретенным, но уже существовало, как факт, совершившийся раньше. Следовательно, давая советы мытарям относительно способа достижения ими «вечных кровов», Спаситель не имел никакого повода говорить – и действительно не говорил – о том, как приобретать богатство, чтобы с его помощью запасаться друзьями небесными, а должен был сказать – и сказал – о том, как употреблять в целях спасения богатство, уже раньше приобретенное путем неправедным. Но и в этом объеме совет Спасителя не означает того, будто благотворительное употребление богатства, неправедно приобретенного, может, сверх покрытия совершенных при приобретении его неправд, образовать нечто вроде какого-то излишка добра, который бы дал человеку право на вечное блаженство. У людей, обладающих злоприобретенным сокровищем, все неправедное богатство должно уйти на покрытие неправд; на приобретение же друзей должно идти лишь то, что приобретено по́том и трудом…

Итак, притча о неправедном домоправителе является дополнением к притче о блудном сыне, раскрывая дальнейший момент в процессе обращения человека к Богу – заглаждение неправды греха, плоды покаяния и добрые дела, точно так же как следующая притча – о богаче и Лазаре – служит как бы иллюстрацией к заключительным словам притчи о домоправителе.

К. Перевозников

В виду особых обстоятельств пастырского служения, создающихся нашим временем, на страницах Екатеринославских епархиальных ведомостей помещен довольно любопытный проект священника Н. Боголюбова, предлагающего учредить «взаимный надзор пастырей друг над другом», или «пастырский суд чести». Ни для кого, конечно, не тайна, что среди священников, к величайшему прискорбию, есть не мало таких, которые далеко не отвечают запросам пастырства как по характеру своей деятельности, так и по своему внешнему благоповедению. В каждом благочинническом округе духовенство, более или менее близко соприкасаясь друг с другом приходами и имея полную возможность встречаться, знает – или, по крайней мере, может знать – как всех священников своего округа, так и каждого из них в отдельности, несравненно лучше, чем знает их духовная консистория. В округе хорошо знают, «чем жив» тот или другой пастырь, знают и частную и служебную его жизнь и деятельность. Это знание о. Боголюбов и предлагает использовать для развития в духовенстве «нравственного самосознания и для укрепления в нем энергии». Лучшим средством для этого могут служить пастырские собрания, которым должно быть предоставлено право не только рассматривать доклады, проекты и вопросы, но и оценивать деятельность и поступки священников своего округа и рассматривать нередко возникающие между ними на почве различных недоразумений и взаимных столкновений тяжебные дела. В последнем случае деятельность пастырских собраний – можно сказать с уверенностью – была бы на высоте своей задачи, являясь вполне беспристрастной: нельзя же, в самом деле, допустить, чтобы пастырское собрание, в полном составе всего благочиннического округа, где не менее 10–20 священников, было, так сказать, заражено духом лицеприятия. Конечно, суд товарищей-пастырей над пастырем же являлся бы лишь мнением пастырского собрания, сообразуясь с которым, епархиальный преосвященный изрекал бы уже окончательный свой приговор. Все ли проступки и преступления пастырей должны подлежать суду товарищей, или только известный их круг, этого вопроса о. Боголюбов решать не берется.

При этом он предвидит следующее возражение: «если предоставить пастырям право суда чести, то тогда они будут собираться только для разбора казусных дел, или же, в противном случае, подобные дела будут в полном застое». – Но бояться подобной перспективы, – говорит о. Боголюбов, – не приходится – и вот почему. Во-первых, по каждому благочинническому округу не так уж много наберется разных неприятных дел, чтобы их нельзя было в свое время рассмотреть пастырскому собранию. Во-вторых, – и это главное, – при существовании суда чести, пороков и преступлений как против должности, так и против нравственности среди духовенства будет гораздо меньше, чем замечается их теперь, при настоящем правовом положении духовенства. При существовании суда чести, нравственное самосознание пастырей возвысится настолько, что оно не сможет индифферентно или даже терпимо относиться к таким явлениям в жизни пастыря, которые задевают честь всего духовенства, как сословия, унижают авторитет пастыря, служат к пагубному соблазну пасомых в приходе и дают повод недоброжелателям и врагам духовенства лишний раз бросить в него комом грязи. Развитие нравственного самосознания дает право надеяться и на то, что суд товарищеский будет не только нелицеприятным, но и беспощадным к порочным действиям подвергшегося ему пастыря. Эта же нелицеприятность и беспощадность вызвала бы, в свою очередь, в среде иереев с порочными наклонностями и привычками чувство самосохранения, а отсюда – естественное желание стать лучшими, так как они знали бы, что пред судом чести никакие увертки или хитрости не спасут их от правильной оценки их поступков и вообще их жизни и деятельности. А если бы иной иерей, опускаясь все ниже и ниже «на дно», перестал бы бояться самого суда чести, то ему оставалось бы, конечно, лишь одно: совсем выйти из среды духовенства – или за штат, или даже и из духовного звания.