Фактотум, или Отблеск Града небесного

faktotum_001

 

 

 

^ Глава 1

Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует…
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит…
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры… но о ней не просит.
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! — Я верю, Боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..»

Ф. Тютчев

 

^ Монастырь Александра Свирского, май 1997 г.

— Теперь убедились? — торжествующе взглянул на товарищей Сережка. — Ну теперь-то — убедились?!

— Пока еще это ни о чем не говорит, — сказал Кирилл. — Ну, костровище, ну следы… Может туристы отдыхали… Или кто из местных…

Сказать по правде, спорил он больше из вредности: уж больно обидным было то, что первым следы заметил младший брат.

— Какие «местные»? — возмутился Сережка. — Я же тебе говорил: здоровенные бугаи, волосатые и бородатые… Что-то на развалинах делают…

— Не туристы, — подтвердил Матвей. — Одеты как для грязных работ и сильно гремят на развалинах, словно копают чего-то… Может кладоискатели… Или бандиты… От милиции сбежали и здесь отсидеться решили… землянку роют…

— Надо будет мамке сказать, чтоб вас к телевизору больше не пускала, — вздохнул Кирилл. — Там что ни день, то — «убили-ограбили-сбежали» … А вы, малявки насмотритесь, потом мерещиться всякое…

«Малявок» он ввернул для солидности. Был он старше десятилетних братьев всего на три года… но ведь — старше!..

— Скоро они сюда вернуться и сам все увидишь, — не стал спорить Матвей.

Он вообще не любил спорить. Не по годам тихий и задумчивый, был он приемным сыном профессора Игумнова. Его родной отец работал главврачом в одной из больниц Таджикистана и погиб вместе с женой и старшей дочерью в самом начале девяностых, в печально знаменитых событиях. Кто-то из коллег погибшего прислал профессору Игумнову телеграмму, и, невзирая на мольбы и даже угрозы жены, тот срочно вылетел в Душанбе. Возвратился он с маленьким Матвеем на руках, а о событиях тех страшных дней не рассказывал никому и никогда… В начале девяностых жизнь у большинства людей была, мягко говоря, не самая радужная, но профессор все же имел работу в психиатрической больнице, устроенной в бывшем монастыре, при доме были свои сад и огород, так что, несмотря на царивший в стране бардак и разруху, дети были и обуты, и одеты, и накормлены. Грех жаловаться… А про то, что Матвей — приемный, про то и вовсе не вспоминали — жили одной семьей. Разве что, на фоне русоволосых и кареглазых Игумновых Матвейка выделялся белобрысостью и ярко-васильковыми глазами — но кто на такие мелочи внимание обращает?..

— Когда вы их видели? — спросил Кирилл.

— До сумерек приходят. Костер разводят… И как-то странно себя ведут… Я объяснить не могу… Точно тебе говорю — бандиты! — сказал Сережка. — Трое здоровенных лбов… лохматые… Что им здесь делать? Только от милиции и прятаться. Интересно, а награбленное они где-то поблизости прячут? Может выследим?

— Ага… А если они тебя… выследят? Пока в нашу глухомань милиция доберется…

— Идут! — предупредил Матвей. — Вон они… Бежим!..

Мальчишки добежали до раскинувшейся неподалеку рощицы и притаились, наблюдая.

От стен монастыря шли двое. Теперь и Кирилл мог воочию убедиться, что младшие братья не преувеличивали: вид у направлявшихся к костровищу на берегу озера и впрямь был устрашающий. Здоровенные мужики, широкоплечие и бородатые, одетые в грязные и пыльные камуфляжи, нагруженные какими-то сумками и инструментами… Не надо было быть убеленным сединами сыщиком, чтобы разглядеть в их движениях и поступи тренированную выправку военных людей. Сбросив металлически звякнувшую поклажу, они принялись собирать хворост и разводить огонь.

— Я знаю, кто это, — сказал Матвей. — Террористы! Которые взрывают все… Помните по телевизору говорили? Наверное, хотят и нашу больницу взорвать… А вон еще трое идут…Смотри, смотри, самый здоровый пулемёт тащит… Надо бежать, предупредить…

— Подожди, — остановил его Кирилл. — Это не пулемёт. — Это отбойный молоток…

У одного из подошедших к костру людей и впрямь на плече лежал огромный отбойный молоток. Здоровяк аккуратно положил его на землю, поправил промокшую от пота бандану и что-то сказал собравшимся. Те поклонились в ответ и принялись вытаскивать из вещмешков какие-то свертки, пакеты, котелки и кружки.

— Этот у них главарь, — уверенно сказал Кирилл. — Вот только что-то они не больно таятся… Да и оружия не видно… Одни инструменты…

— Наверное еще только ямы для мин роют… Выроют большую, положат туда снаряды какие-нибудь, или гранаты, и — бабах!..

Люди на берегу сняли головные уборы, перекрестились, и, повернувшись на восток, принялись молиться.

— Понятно, — сказал Кирилл и поднялся, отряхивая с одежды песок и траву. — Священники это… или монахи… тут же раньше монастырь был… Я слышал, что им несколько зданий вернули. Значит, они приехали и ремонтируют. А вы: бандиты, террористы… Пойдем, на настоящих монахов посмотрим. Я еще ни разу не видел…

И первым направился к костру. Однако, по мере приближения, шаги мальчишек становились все короче и не увереннее, пока и вовсе не остановились метрах в десяти, готовые чуть что пуститься наутек…

— Ну, добрый вечер, чадушки, — густым басом приветствовал их тот, в ком Кирилл верно определил старшего. — Не холодно было на студеной-то земле лежать? Май в этих краях холодный… В разведчиков играете?

— Вы нас видели? — расстроился Сергей.

— Сложно было такую суету в кустах пропустить, — усмехнулся человек. — Вы местные?

— Мы-то местные, — сказал Кирилл. — А вот вы кто?

— А мы теперь ваши соседи, — ответил здоровяк. — Мы — монахи. Прибыли восстанавливать разрушенную обитель. Меня зовут отец Лукиан, и я — иеромонах. А вот это — братья Антоний и Гавриил, иеродиакон Павел и отец Георгий. Он тоже иеромонах.

— Братья? — переспросил Сергей. — И мы тоже — братья.

— Все монахи — братья, — сказал иеромонах. — У нас одна семья и одно Отечество. Небесное.

— Э-э-э… то есть, не настоящие братья?

Лукиан зорко взглянул на русоволосых Игумновых и белобрысого Матвея, остановился на мгновение взглядом на ямочках, украшавших подбородки старших братьев и отсутствующую у младшего и убежденно сказал:

— Настоящие. Как говорил Маугли — «одной крови». И даже более того: одного духа… Как вы. Как, кстати, ваши святые имена, отроки?

— Почему — «святые»? — распахнул глаза Матвей.

— Потому, что имя человеку дается, как правило, в честь того святого, который и становится затем его покровителем.

— Нам просто дали…

— И не крестили?

Мальчишки в замешательстве посмотрели на Кирилла.

— Меня и Сережку крестили, — ответил тот. — Бабушка настояла. А Матвея… не знаю… у отца надо спросить…

— Понятно, — кивнул иеромонах. — Итак: Сергей, Матвей и….

— Кириллом меня зовут

— Присаживайтесь рядышком. Чаю попьем. Он у нас с листьями малины и с травами… Вкусный чай.

Мальчишки переглянулись и уселись у костра на специально брошенный для них ватник.

— Значит монастырь здесь будет, — задумчиво сказал Кирилл. — А зачем он здесь? Техникум и больница — понятно… А монастырь-то к чему? Зачем он нужен?

— Зачем нужен — расскажу, — сказал Лукиан. — Но сперва и тебя спрошу: ты хоть знаешь, что это был за монастырь? В каком удивительнейшем месте вы живете? Таких мест на земле совсем немного…Здесь происходят удивительные чудеса. Сюда ступали святые, ангелы, Богородица и даже сам Творец… Большевики боялись их, и потому монастырь разорили первым из всех русских монастырей. Расстреляли настоятеля и монахов, украли святыни и мощи основателя монастыря… Его называли «Боговидцем» и «молитвенником за царей», великим подвижником… Этот монастырь был известен на весь мир и был укором новой власти своими добродетелями. Самим своим существованием. Мало монастырей так тесно связанных с историей России и так достойно прошедших через эту историю… Всего этого большевики простить ему не могли и всеми силами старались, чтоб даже памяти о нем не осталось. Как только не пытались обитель его осквернить… И в концлагерь превращали, инвалидный дом, психлечебницу… На месте вырытого святым колодца установили бензоколонку… Но их желания — их желаниями, а промысел Божий в нужное время себя явит… Скоро будет пятьсот лет этой обители… надо успеть восстановить ее… и напомнить о ней людям. Это не просто «история». Это — удивительное достояние всего мира…

— Нам про это не рассказывали, — пожал плечами Кирилл. — А что это были за чудеса? И зачем монастырь? И кто такие монахи?

— Эта история удивительная… но длинная, — сказал Лукиан. — Я лишь могу начать рассказывать… Если будет интересно — придете еще послушать… Устраивайтесь поудобнее, друзья мои, наступает время удивительных историй… Христиане верят в то, что со смертью ничего не кончается. Этот мир слишком удивителен, мудр и многогранен, чтобы возникнуть «случайно». Когда мы попадем в мир иной, предстоит еще очень много интересной работы и приключений. Проще говоря: нам еще предстоит обустраивать Вселенную… и не только…Но какими мы попадем туда? В том мире Любви, Творчества, Созидания, не нужны предатели, лентяи и трусы. Христианин — это не просто человек будущего, это — «новый человек», человек Вечности…И монастырь это как раз то место, где люди пытаются стать лучше, помогая друг другу своими талантами. Человек смотрит на этот мир, погрязший в жадности, войнах, обмане, лени, и не хочет в нем жить. Тогда он уходит в такое место, где духовное ставят выше материального, где верят в Любовь, где помогают и любят друг друга, где работают от души, потому что работают для единомышленников и единоверцев… Где изучают устройство этого мира не так, как его преподают в начальных классах. Но дело в том, что на земле идет удивительный «отбор». Был такой великий проповедник — Апостол Павел, так вот, обращаясь к римлянам, известным в те времена своей любовью к спортивным играм, сравнивал стремление человека заслужить право на вечную жизнь с тренировками атлетов: «…бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду. Так бегите, чтоб получить. Все подвижники воздерживаются от всего: те для получения венца тленного, а мы — нетленного». Как олимпийской деревне, перед важнейшими соревнованиями в их жизни, где все силы и помыслы устремлены к одной цели. Такой образ жизни назывался «аскетическим», т.е. образ жизни, подчиненный достижению цели. В миру это сложнее… И люди объединялись в общины, основывая поселения в которых жили по заповеданным Творцом законам и старались стать настоящими людьми — людьми духа, а не брюха. Монастыри даже строились по описанному в «Откровении» Иоанна Златоуста «града небесного», и люди, приходящие в монастырь посмотреть на жизнь подвижников, получить от них совет или попросить их помолится за них, всегда помнили, что это — «кусочек неба на земле». Отражение города будущего в жизни сегодняшней. Когда-то Бог сказал Моисею: «… сними обувь с ног твоих, ибо земля, на которой ты стоишь, есть земля святая…». То же можно сказать о монастырях вообще, а уж об этом монастыре — несомненно. Здесь когда-то пришел к людям Бог… Суть жизни монашеской — уникальна. Она являет собой удивительную, парадоксальную, почти «инопланетную» культуру «высшей цивилизации». Мечтатели издревна силились найти какие-то мифические «страны счастья» — Беловодье, Гиперборею, Шамбалу, где «царят духовность и справедливость», не замечая под самым носом культуру, превосходящую самые смелые мечты утопистов-идеалистов. Здесь люди живут, мечтают, трудятся в любви друг к другу, самосовершенствуются, да еще и просят Творца за весь мир… Это место полно подвигов и удивительных историй…И мы хотим вернуть это место людям. Как думаете — стоит?

— Наверное стоит, — сказал Кирилл. — Мы вот сколько здесь живем, а то что вы рассказываете — впервые слышим… Только простите, но… Это все — правда?

— Даже не верится, да? — понимающе улыбнулся Лукиан. — Ведь мы привыкли что все удивительное где-то далеко, в других странах, с другими народами, и не видим того удивительного, что происходит совсем рядом, иногда прямо здесь и сейчас… Но, друзья мои, уже стемнело, и родители будут волноваться за вас. Давайте сделаем так. Если вам интересно, приходите сюда завтра и мы расскажем вам еще немало удивительного. За 500 лет стены этой обители повидали такое огромное количество подвигов и приключений, чудес и легенд, что в один присест о них и не расскажешь… Ни один придуманный сюжет, написанный даже самым талантливым писателем, не сравнится с тем, что иногда происходит на самом деле…

— А монахи — это только у нас, в России?

— Нет, монастыри есть практически во всем мире. Просто везде идут разными дорогами к разным идеалам. По разному представляют Бога. По разному представляют то, чем будут заниматься после окончания земного пути…

— А какой ваш идеал? — спросил Кирилл. — Не на кого хотите быть похожим, а… Идеал… Мечта?

Лукиан внимательно посмотрел на мальчика:

— Очень хороший вопрос. Примером можно с уверенностью назвать Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Александра Свирского… еще многих достойнейших и даже великих… А вот Идеал… Идеал у всех христиан один — Спаситель, которому мы по мере сил пытаемся подражать. Но были нам даны и еще примеры. Например, одна девочка… С таким пламенеющим верой сердцем и настолько чистой душой, что Бог, решив прийти на землю в теле человека, доверил ей стать Богородицей… Всю жизнь в молитвах и труде… Жизнь не просто удивительная — Жизнь с большой буквы… И был еще один человек… Тоже одинокий, и с невероятно красивый душой… Лично для меня он является идеалом монаха, хотя монахом он никогда не был. Хотя на Западе его считают покровителем не только всех тружеников, но и нищенствующих монашеских орденов. О нем говорят преступно мало, а ведь его жизнь является уникальным служением Богу в прямом смысле. Больше нет на земле людей, которые бы так заботились о Боге… О том Боге, которому подвластно все. Создателе миров и времени, О Том, для Кого нет невозможного… И вот эти двое оберегали, кормили, защищали и даже, если так можно выразится, воспитывали… самого Бога… Впрочем, поначалу и он, наверняка, считал его просто Мессией…. Но это уже отдельная история… Может быть, наш мир только потому и существует, что видя оскудение веры и людскую подлость, Создатель помнит заботу о Нем этих двух? Как говорили мудрые: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом». У Создателя есть на нас Великий Замысел… Даже не все ангелы поверили в этот Замысел, не говоря уже о людях. Люди всегда пытались «объяснить» причины своих подлостей одной и той же хитростью: «Ты такой Всемогущий, а я всего лишь человек…» И Бог стал человеком на 33 года, подавая пример своей жизнью… Люди ждали Миссию, полагая, что придет сильный и мудрый пророк, поведет их за собой, подобно Аврааму или Моисею, устроит их жизнь здесь, на земле, в благополучии и довольствии… А пришел Бог. И повел их за Собой уже не в страну обетованную, а в Вечность… Не Царем пришел, не Пророком… Пришел Примером… Примером Замысла о человеке… И, ступая на землю, избрал себе семью не царских кровей, окруживших бы Его безопасностью и роскошью, а двух одиноких, добрых и очень верящих в Него людей… Девочку, воспитанную при Храме и одинокого, стареющего плотника по имени Иосиф… Он рано потерял жену, оставившую ему четырех сыновей и двух дочерей. Был он совсем не богат, но очень добр… Наверное, потому-то именно его и попросили стать чисто формально «обручником» для девочки, которая хотела посвятить свою жизнь Богу… Наверное, он уже считал, что жизнь им почти прожита, и скажи ему кто-то о том, что именно сейчас начинается самое удивительное и невероятное — он вряд ли бы поверил…

 

^ Фактотум, или зарисовки как информация к размышлению-1.

…Разбойники выжидали, устало переминаясь с ноги на ногу. Их смущение можно было понять: вход в пещеру пастухов загораживал огромный, могучий как лев человек. Он был один и даже в наползавших сумерках было видно, как он немолод — белоснежная борода, густая грива непокорных волос, седых, как лунная ночь…. Но он был на голову выше любого из них и так широкоплеч, что издалека казался почти что квадратным. Заметив приближение незваных гостей, снял вязаный халат с капюшоном и теперь стоял в одной тунике, открывающей перевитые огромными мускулами руки и ноги. Внешне человек казался спокойным и даже расслабленным, и это тоже уверенности не прибавляло: неизвестно кем был этот человек — бывшим воином, способным голыми руками передушить разбойников как котят, или пастухом, обученным защищать стало как от диких зверей, так и от недобрых людей. Сначала все казалось простым: в Вифлеем, на перепись, шли потомки рода Давида. Шли, захватив с собой в дальний путь деньги, подарки для родственников, припасы, лучшие одежды… Гостиницы были переполнены, да и дома родственников вмещали далеко не всех. Люди искали ночлег где только возможно, и для разбойников удачнее времени было не придумать. Они давно приметили эту пару: молодую беременную женщину на ослике, которого вел под уздцы седобородый человек в длиннополой дорожной накидке. Проследили их путь до пастуший пещеры, дождались сумерек, и… Оказалось, что под халатом седобородого путника скрывались столь нешуточные мускулы, что теперь они лишь маялись возле пещеры, выжидательно поглядывая друг на друга, не зная, что предпринять…

…Иосиф хорошо видел эти три силуэта, в нерешительности переминавшиеся неподалеку, и понимал, чего ждут эти люди. Место было безлюдное и рассчитывать приходилось лишь на себя… Вифлеем был расположен выше других городов и без халата ему было прохладно, но он надеялся, что оценив ширину его плеч, разбойники отправятся в поисках более легкой добычи. Ах, если б он мог вернуть назад годов хотя бы тридцать или сорок… Тогда он сам пошел бы им навстречу, разогнав словно стаю трусливых шакалов, но время неумолимо, и 80 лет это все же изрядный возраст…

Он чуть повернулся к пещере, прислушиваясь, но оттуда не доносилось ни звука. Это было странно. Ему уже приходилось и присутствовать при рождении детей и даже принимать их. Его старший брат умер, не оставив потомства, и, согласно Закону, он взял его вдову в жены, продлевая род. Трое сыновей и две дочери давно выросли, младший (при рождении которого он потерял жену), ждал его сейчас дома… Казалось: жизнь почти прожита. Прожита честно, в трудах, и это было замечено и даже оценено людьми. Вифлеем маленький город — все на виду. Иосиф всегда соблюдал Закон и много работал. Подросшие дети обзавелись собственными семьями, работа в крошечном городке была знакома и даже любима, дни текли неторопливо и без суетно… Он даже совсем смирился с одиночеством, готовясь провести остаток дней безмятежно и тихо. Готовился ДОЖИВАТЬ… Но в его жизнь опять вмешался Закон. Подросших девочек, выросших при Храме и решивших посвятить себя Богу, священники отдавали под покровительство (формально обручая) людям в обществе известным и добродетельным. Иосиф даже не предполагал, что под старость лет окажется опекуном девочки, годящейся ему не то что во внучки — в правнучки! Когда же подошла очередь искать опекуна для девочки по имени Мария, над головами собравшихся во дворе Храма мужчин появилась белая голубка и безо всякого страха опустилась на плечо стоящего с края Иосифа. Священник посмотрел на нее и сказал, что тут даже никакого жребия не надо: Бог дал знак… Так в доме Иосифа оказались уже два ребенка: малолетний сын и тринадцатилетняя Мария. Иосиф отгородил для нее часть дома старенькой занавесью, и девушка жила там, что-то вышивая для храмовых нужд, в ожидании обручения (Закон разрешал брак для девушек с 12 лет, но, традиционно, обручения проводили после двух-трех лет от этого срока). Была она очень тихой, молчаливой и новых забот у старого плотника практически не прибавилось. Оба они были из рода Давида, но родители Марии когда-то были очень богатыми людьми, а у Иосифа никогда не было возможности что-то накопить, и поначалу он даже беспокоился о том, что Марии будет неуютно в его бедной хижине. Но девочка целыми днями что-то ткала, пряла и вышивала, помогала по хозяйству, не жаловалась, и простой жизнью в небогатом доме явно не тяготилась. А затем произошло событие, повергшее Иосифа в некоторое смущение. С изумлением он обнаружил, что девушка находится на сносях, и это было для него ударом немалым. Он видел перед собой послушную, кроткую, набожную отроковицу и никак не ожидал, что позор на его седины может прийти с этой стороны. Иосиф всегда соблюдал Закон. Даже когда следование Закону отягощало его жизнь. Но сейчас, по Закону, он обязан был предать этот случай огласке и тем самым послужить причиной смерти этой девочки. И тогда он, впервые в жизни, решился нарушить Закон, без огласки дав Марии письмо о разводе и тихо отпустив ее из города. Решение было нелегкое: людей можно обмануть, что-то скрыв, но как скрыть что-то от Всевышнего? Он ведь словно становился соучастником, прикрывая беззаконие, но… Он не хотел крови на своих руках. Он этого просто не мог сделать… Иосиф подготовил пергамент, на котором утром собрался написать разводное письмо и лег спать. А ночью ему было видение, которое нельзя было назвать «сном». Лучезарный ангел в белых одеждах возвестил: «Иосиф, сын Давидов! Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в ней есть от Духа Святого; родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их».

И прежняя, спокойная и соразмеренная жизнь закончилась. Он и представить не мог, что на старости лет окажется хранителем главной Святыни мира. Признаться, он уже не мечтал увидеть пришедшего в мир Мессию даже издалека, и вот…

…Видневшиеся неподалеку тени сдвинулись с места и осторожно направились к пещере. Иосиф глубоко вздохнул, обхватил огромный камень, которым пастухи закрывали вход в пещеру и изо всех сил толкнул. Сандалии его ушли глубоко в песок, мышцы вздулись от нечеловеческих усилий (даже пастухи — люди мощные и тренированные, сдвигали этот камень вдвоем, а то и втроем). И камень сдвинулся с места. Медленно, оставляя глубокую борозду, пополз, закрывая вход в пещеру. Иосиф прислонился к нему спиной и сжал огромные кулаки… Тени вновь замерли…

Но время шло, и, выждав еще немного, тени все же опять двинулись к пещере…

…И тут, на тропинке ведущей к убежищу, в ночной тиши, послышались торопливые (и довольно тяжелые) шаги. По склону поднимались люди. Уже привыкшие к сумеркам глаза Иосифа разглядели одержу и оружие пастухов Храма. Высокие, мощные (только таких людей набирали для этой опасной работы, а для охраны предназначенного в жертву Храма стада, и вовсе отбирали лучших из лучших — каждый из них без труда мог бы сразится даже с римским легионером, а то и профессионалом-гладиатором), они без труда несли огромные дубинки, утыканные острыми каменными осколками и тяжелые пастушьи посохи. Люди приближались быстро, почти бежали, для удобства в ходьбе сняв свои халаты с капюшонами, и их туники даже взмокли от пота, облегая мускулистые тела.

— Мир тебе, добрый человек, — сказали они, останавливаясь перед Иосифом. — Нам было удивительное видение. Мы несли ночную стражу у стада, когда явился огромный, лучезарный Ангел в белых одеждах, повелев: «Не бойтесь, я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь; и вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях…»И тут словно весь мир заполнило воинство небесное, поющее удивительными голосами: «Слава в высших Богу, и на земле мир, и в человеках благоговение!» Мы знали только одни ясли — Храмовые, в нашей пещере близ города Давида, и потому поспешили сюда…

Иосиф оглянулся, вглядываясь в темноту. Тени исчезли…

— Скажи нам, добрый человек, что означало это дивное? Здесь ли найдем мы Утешение и Спасителя?

…И тут из пещеры раздался первый крик Младенца…

 

^ г. Москва. Кремль, январь 1551 г.

Несмотря на множество горящих в канделябрах свечей, в помещении было сумрачно. То ли виной тому были низкие своды, навевавшие «атмосферу помещений», то ли обитые темно-красной тканью стены, «крадущие» свет. Этой заморской, с вышивкой, тканью, были покрыты так же широкие лавки вдоль стен и длинный стол, заваленный многочисленными книгами и свитками. Во главе стола, на резном стуле (больше напоминавшем трон), сидел необычного вида юноша лет двадцати. Те, кто видел его портреты, (скорее напоминавшие карикатуры) столетия спустя, никогда не смогли бы узнать его. Был он рослым (а по меркам того времени и вовсе — богатырского телосложения), за метр восемьдесят, жилистый и широкоплечий. Глаза ярко голубые, чуть раскосые (наследие татар по материнской линии), большой крючковатый нос (это уже наследие византийских императоров) и упрямая, выдающаяся вперед челюсть (наследие Рюриковичей). Это много позже, десятилетия спустя, жизнь преобразит его черты в надменно-брезгливую гримасу, которая будет нам знакома по реконструкции его черепа профессором Герасимовым. А пока это было еще очень славное лицо, красиво обрамленное густыми русыми усами, и небольшой клинообразной бородкой. На гладко выбритом черепе сидела залихватски сдвинутая набекрень меховая шапка (в покоях было холодно), а в руках он держал увесистый посох с тяжелым набалдашником из чистого золота, украшенный драгоценными камнями. Чуть наклонясь вперед, он опирался на него, увлеченно наблюдая за схваткой двух самых ярких умов своего времени. Сильвестр и Макарий были погодками — обоим недавно исполнилось по пятьдесят одному году, оба были превосходно образованы, полны сил, имели немалый жизненный опыт, были заядлыми книжниками и иконописцами… и на этом их сходство заканчивалось. Протопоп Сильвестр был высок, мускулист, черноволос и широкоплеч. Из-под косматых бровей сверкали умные, немного беспокойные глаза фанатика. Длинные, чуть вьющиеся волосы едва коснулась седина. Занимал он должность священника Благовещенского собора, был общепризнанным вождем знаменитой «избранной рады», и одним из самых близких советников первого русского царя. (Во время московского бунта 1547 г. Явился в Кремль самовольно, и не побоялся облаять юного правителя, обвиняя в том, что безумства толпы вызваны неправедной жизнью и непродуманными решениями царя, своей смелостью произведя на того неизгладимое впечатление).

Митрополит Макарий был роста среднего, сухощавый, телосложения слабого, густая шевелюра и борода выбелены сединой, а выражение лица — добродушно-улыбчивое- никак не вязалось со столь высокой должностью. Но вся правая сторона лица обезображена страшными ожогами, ослепший глаз прикрывает белая повязка… По иерархической лестнице он поднимался долго, проведя в монашестве более тридцати лет, пока не получил должность архиепископа Новгородского, а уж затем и митрополита Московского и Всея Руси. В отличии от «неистового Сильвестра», он был мягок и добродушен даже с недоброжелателями (хотя противников Православия обличал безбоязненно, невзирая на чины и родовитость). Терпение помогало ему как в иконописи, так и в трудах просветительских (объём литературных работ святителя был огромен — даже чтобы просто перечитать все написанное им, потребовались бы годы…). Макарий сидел на скамье, прислонившись спиной к стене — досадливо болела спина, поврежденная, как и лицо, во время пожара 1547 года. Митрополит находился тогда в Успенском соборе и отказался уходить, пока не закончит службу, а затем еще и спасал от огня икону Богородицы. В результате огонь отрезал ему пути к выходу и священника пришлось спускать на веревке из окна башни. Веревка оборвалась и митрополит едва выжил после падения — его долго выхаживали в Новоспасском монастыре…

Несмотря на высокий сан оппонента, Сильвестр нападал в споре яростно, язвительно (впрочем, он вообще относился к авторитетам как к дорогим инструментам — ценил их по мере собственной потребности). Макарий, напротив, был подчеркнуто мягок, терпелив, даже как-то отстранен… Но это была обманчивая видимость: два гениальных ума, в очередной раз сошлись словно в схватке чемпионов, использующих разные виды единоборств. Кому-то подобные споры могли показаться со стороны даже кощунственными, но именно в этих спорах рождалась истина и уже несколько лет решалась судьба Руси, закладывались основы государственности на многие столетия вперед. Несмотря на разницу в характере и мировоззрении, эти двое уважали друг друга (знакомы были давно — еще со времен службы в Новгороде), и знали, что каждый из них Православие и Отчизну ставит выше собственной жизни, а в схватке их идей рождались не амбиции, а законы государства Российского. Наблюдавший же за ними юноша должен был быть утвердителем этих законов, принимая их не как «аксиому», а осознавая причины их возникновения. Умный, волевой, невероятно начитанный (а с учетом его феноменальной памяти так и вовсе — один из образованнейших людей своего времени, не говоря уже о куда менее образованных «братьях-монархах»), знаток и ценитель риторики, заядлый меломан, шахматист… В этом юноше сейчас невозможно было узнать того, кто останется в памяти потомков одной из самых мрачных фигур средневековья, известный под именем Ивана Васильевича Грозного. Рано лишившийся отца, испытавший на себе все унижения правящей партии Шуйских, многократно находившийся на волосок от смерти, он мог бы давно превратится в подобие своих соседей-монархов, но поддерживаемый и наставляемый таким удивительным человеком как Макарий, пока еще был надеждой народа, правителем просто удивительным для своего времени… Уже не первый год, при поддержке собранных в «Избранную Раду» эрудитов, он проводил умные и полезные для России реформы. Он учредил уникальное собрание — «Земские соборы», где представители ВСЕХ сословий (кроме крестьянского), обсуждали политические, экономические и административные вопросы (в том числе — борьба с коррупцией и злоупотреблениями чиновников и бояр). Составил «Судебники», являвшиеся источником права, регламентирующим решения споров не с позиции силы, а с позиции закона. Провел многочисленные реформы в армии (появились первые полурегулярные войска, вооруженные огнестрельным оружием — «стрельцы»). Удачливо проводил внешнюю политику и сформировал целую систему «приказов» (по сути — министерств и ведомств). Давал отпор совершавшим набеги ханам Казанскому и Крымскому. По совету митрополита Макария принял на себя уже не княжеское, а царское достоинство, демонстрируя всему миру преемственность от Византии самодержавного покровителя Православия. (В этом вопросе взгляды Сильвестра и Макария так же радикально расходились: Макарий был сторонником идей Иосифа Волоцкого о «божественном происхождении воли государя», Сильвестр же настаивал на концепции «смиренного служения как образец для прочих христиан».) Теперь же не очереди стояли вопросы духовные. И их было много. Богослужебные книги пестрели вопиющими ошибками, порождающими ересь. Из-за границы заморские купцы привозили книги со столь «смелыми новаторскими взглядами», что у опытных богословов от них волосы на голове дыбом стояли, а доверчивые крестьяне, как обычно, развешивали уши (у русских вообще сложности с «фильтром» приема информации: какую чушь со страниц или с экрана не услышат — всему поверить готовы. И самое парадоксальное, что столетия обманов их ничему не учат… Эту излишнюю доверчивость Сталин правильно называл позже ротозейством. Она — одна из самых страшных опасностей для души и ума. Не оттого ли у нас столько «революций» и «перестроек»?). И царь и Сильвестр с Макарием об этой дурной русской особенности знали, но как не были умны, а управу на нее не находили. Молодой царь даже запретил въезд в страну «особо отличившихся» в этом вопросе еврейских купцов — уж больно памятна была история завезённой ими «ереси жидовствующих» Широко известна его переписка с польским королем Сигизмундом, требовавшим предоставить им свободный въезд в государство, и получившим ответ: «Они русских людей от христианства отвращали, яды в наши земли завозили, пакости многим нашим людям делали… и ты меня больше о них не проси!».

Историки, воспевая деятельность Кирилла и Мефодия, вытребовавших право для славян молиться на родном языке, а не на латыни, постоянно замалчивают один факт. В католических заведениях, читавших Библию на латыни, будущий священник должен был пройти обучение, получая разъяснения о сложных местах Писания, которые могли быть истолкованы двояко. На Руси же, отец (или священник) обучал ребенка грамоте и тот читал Библию, толкуя ее в меру своего понимания. Академий для духовенства еще не существовало, и на российских просторах, читая один и тот же текст, в Новгороде и в Суздали трактовали его в меру собственного понимания… Одним словом, было ради чего собирать Собор и над чем думать… И ныне, перед царем, Макарий и Сильвестр решали, какие вопросы должны быть затронуты на Соборе в первую очередь. Их споры можно было назвать «черновиком» решений соборных… Только что отгремели споры по сложнейшему вопросу монастырских уставов и вступили в новый, еще сложнейший… Священник Сильвестр был сторонником идеи, которую позже назовут «не стяжательством». Группа заволжских старцев, во главе с преподобным Нилом Сорским, настаивали на полном отсутствии имущества не только у отдельного монаха, но и у всей обители в целом, напоминая о традициях византийского истхизма. Они были против владения землей, лесом, деревнями и даже ведением торговли. Монашескую жизнь они видели, как полный разрыв с миром, духовном совершенствовании и безмолвии.

Митрополит Макарий, проведший более 30 лет в монастырях, был практиком и потому сторонником идеи Иосифа Волоцкого, получившей впоследствии название «иосифлянства». Сторонники этой идеи негативно относились к наличию личного имущества у монаха, но настаивали на необходимости иметь доходы ради организации просвещения людей, приема паломников, а также благотворительности голодающим в неурожайные годы. (Например, основанный Иосифом Волоцким Успенский монастырь ежегодно тратил огромные суммы на благотворительность, окормляя сотни и сотни окрестных деревень, проводя грандиозную просветительскую работу среди населения, содержал при обители свыше 700 нищих и калек и воспитывал в приюте более четырех дюжин детей сирот…). По сути дела, это был все тот же древний спор о тот спасаться ли монаху исключительно самому (и вот тогда — отшельничество-рубище-безмолвие), или все же заботиться и о других (невзирая на опасности вторжения мирского в приоткрытую дверь иночества). Юному царю этот спор был еще интересен и тем, что касался и его лично, имея свои взгляды на царскую власть. «Нестяжатели» видели правителя кротким, окруженным многочисленными советниками, старательно заботящемся о собственном «духовном росте и самосовершенствовании». «Иосифляне» настаивали на «вертикале власти», устраняющей в стране разброд и ереси, представляя царя как заботливого пастыря, радеющего о духовном и моральном облике подданных. «Нестяжатели» выступали против преследования еретиков, предлагая воздействовать на них убеждением, «иосифляне» же были противниками экспериментов, в которых на кону стояли человеческие души и предпочитали ереси не допускать до своих владений вовсе. Разумеется, обе эти идеи рассматривались «идеализированно», без учета того, что человек может сделать с любой идеей, если деньги или власть завладеют его помыслами… Отец царя, князь Иван Третий, так и не смог до конца сформировать свое отношение ни к одной из концепций.

— …В добродетельной нищете, дающей свободу от обладания чем бы то ни было, совершенствуется душа, — твердо и отчетливо, словно делал топором насечки «рубил» Сильвестр. — Люди уходят от мира, чтобы приблизиться к Богу. Чем дальше мирское, тем ближе Бог… Зачем обременять их материальным на этой дороге? В такой путь земной скарб тащить с собой — безумие!

— А душой светлеть можно только сидя в затворе на воде и хлебе? — мягко уточнил Макарий. — Прости, отец Сильвестр, но мы сейчас говорим с тобой о христианине или узнике в одиночной камере? Суть-то не в том что их окружает — это лишь одно из средств. «Состояние твоей души не должно зависеть от вида из твоего окна» — слышал? Да, мирское отвлекает неокрепшие души. Потому неокрепших никто и не допустит к тому что может искушать. Нищета и пост — один из способов… А ведь есть еще послушания, совместные молитвы, мудрое наставление…Ты — священник, ты видишь монастырскую жизнь со стороны и даешь советы в меру своего понимания и знания. Я — монах, знающий монастырскую жизнь изнутри… Много пользы будет как мирянам так и самим монахам, если монастыри станут на Руси очагами просвещения и примером для подражания.

— Все верно говоришь, Владыко, — не стал спорить Сильвестр. — Да только давай вспомним сочинение преподобного Нила Сорского «11 глав». Суть его такова, — он чуть повернулся к царю, так как митрополит уж всяко читал этот труд и напоминание это предназначалось не ему, — что сердце всего мира находится в душе монаха, и если он достигнет совершенства, то словно весь мир изменит. А для того чтобы спастись самому и изменить этим мир, необходима непрестанная молитва и борьба со страстными помыслами… Сосредоточение! А ты хочешь сбежавшего от мира человека мирскими заботами вновь нагрузить. По мнению Нила Сорского, даже общежительные и скитские формы жизни монаха — пути куда более опасные и длинные, чем отшельничество. Ты мне привел в пример узника в темнице…. Тогда и я тебя спрошу: чем твои монахи от служивых людей отличаться будут, грамоте обучающих да в голодный год из казны милостыню раздающих?

— Добродетелью! — не раздумывая ответил митрополит. — Что есть монах? Прежде всего — христианин! Человек Града Небесного. Человек Вечности. Разве там они порознь жить будут? Не заботясь друг о друге? Разве такой человек не пример здесь, на земле? Разве не совершенствуются души добрыми делами?

— Так сперва человек должен прийти к этому состоянию и укрепиться в нем! — упрямо гнул свою линию Сильвестр.

— Так молодые и будут укрепляться. Который раз повторяю: к деньгам будут допущены не монахи, а управители монастырей, словно опытные врачи, знающие болезни… и умеющие лечить, — Макарий осторожно поменял положение — было видно, что у него очень болит спина. И дело было не только в застарелой травме — митрополит все остававшееся от службы время сидел за составлением грандиозного труда о жизни святых — «Великие Минеи Четьи», и боль в спине стала уже «профессиональной» — ежесекундной, непрекращающейся…

— Все в порядке, Владыка? — обеспокоился царь.

— Спасибо, государь, все хорошо, — улыбнулся митрополит. — Это, можно сказать моя «заслуга» … Как мозоли у плотника или каменщика… Я вот что думаю, отец Сильвестр… Монах это не тот, кто сидит и ждет, что придет Бог и все изменит: его, мир… Это дурная мысль… Бог не слуга нашим желаниям и уж тем более нашему видению мира… Человек прилагает силы к тому чтобы стать лучше, и вот тогда Бог помогает. «Вера без дела мертва» — слышали такое? Но не эта ваша главная ошибка. Вы все время возвращаетесь к способам самосовершенствования, как к подготовке стрельцов или ремесленников… И молитва, и благодеяния, и труд, и обучение, это все хорошо, но… Это ведь не все. Мне кажется, батюшка, вы смотрите на Церковь только как на сообщество — с уставами, чинами, правилами, обязанностями… тренировками… Вы пытаетесь отвести монаху какую-то определенную роль в этом сообществе и в этом мире… Полагаете, что благодать достигается только человеческими усилиями…

— А что здесь не так?

— Так ведь Церковь это не организация, — сказал Макарий. — Церковь это — живой организм. Мы все частицы ДУХОВНОГО тела Христа. Это — Божье создание, а не человеческое… Это не механизм… Она — ЖИВАЯ! Я читал о том, как проповедуют иноверцы: «сделай то-то и то-то и ты получишь то-то и то-то». Бред! В Православии милость Божья дается еще при крещении, главное — сохранить ее, не растерять… Нет у нас такого: сделай так-то и попадешь в царствие небесного… Да хоть сто лет живи праведником — разве это цена за жизнь вечную? Сто лет — за вечность? Или знания… Ну копи их… стань самым ученым человеком в стране… но как ты будешь выглядеть, когда предстанешь перед лицом Того, Кто знает все?!. Уверяю тебя, отец Сильвестр: правду говорят, что «и в монастырях не все спасутся и в миру не все погибнут». Дайте людям возможность помочь друг другу! А уж кто эти люди: монахи, миряне, священники, даже цари — это уже вопрос количества добра, которое человек может дать, находясь в данном состоянии… Мне кажется, что монах может дать больше. Так почему бы ему не позволить этого? А упражнения для совершенствования духа будут… В этом не сомневайся.

— Они бегут от мира…

— От зла они бегут! — убежденно сказал митрополит. — От зла в мире! От мира, искаженного злом! Сам мир — прекрасен! Его Господь создал! А мы, те, для кого он был создан, исказили его своим грехом. От греха и удаляемся. В монастырь не «уходят», а — приходят! А Божий мир — славим и любуемся! Мы стремимся к Творцу и удаляемся от разрушающего и смертного… А ты видишь в монашеской жизни лишь какой-то механизм для подъёма на небо… Если опытный монах найдет в себе силы помочь не только себе — разве ж он перестанет быть монахом? Еще раз повторю: монах это прежде всего христианин! Ему можно доверить имущество, которое он употребит для пользы людей. Ну а те, кто будет поступать… иначе… вряд ли могут называться христианами… только и всего…

— Монах живет иной жизнью! Он — инок! Он…

— Уже не христианин?

— Это уже не честно, владыка…

— Прости меня, отец Сильвестр…

— Я вас выслушал, — неожиданно подал голос долго молчавший царь. — И вот что подумал… Эти два взгляда слишком разные… и объединить их не выйдет… хотя оба хороши… Так может быть и дать им право на жизнь? Это как две дороги к одной цели… Единомышленники Нила Сорского, как и единомышленники Иосифа Волоцкого могут выбирать для себя тот путь, который ближе их сердцу… Ведь они оба не противоречат православию? Пусть соревнуются друг с другом… каждый на своем пути… Но монастыри, как очаги просвещения нам все же нужны. И помощь в голодные годы добрую службу как государству, так и людям сослужат… На Соборе мы еще об этом подумаем. Там есть умные головы, а здесь есть о чем порассуждать…Одни преодолевают мир, воспитывая вне мира человека Неба, другие мечтают вернуть мир без зла, спасая и себя и других… Все это невероятно сложно и глубоко… Но я вот вам в чем признаюсь, — тут в глазах юноши появилась ироничная хитринка. — Я ведь тоже обо всем этом не первый день думаю… И вас не первый день знаю… Обоих уважаю и всей душой люблю… Но вы такие разные, что по одному и тому же вопросу у вас зачастую два совершенно разных взгляда… Один священник, другой — монах… И стало мне кое что интересно… Священники — обучают, проповедуют, грехи людям отпускают… Монахи, еще здесь, на земле, пытаются вернуть человека к тому Идеалу, который замыслил о нем Бог… Отсюда и споры, которые Максим Грек называл «Споры ума с душою» … Да, я читал его труды… Как и труды митрополита Даниила, умело спорящего с ним… И вот решил я проверить эти суждения на деле… Вам известно, как люблю я монастырь Свирского отца Александра… Мой отец посылал туда богатые дары, и я славных иноков не забывал. Обитель не бедствует, но при этом славится духовными подвигами своих насельников. Еще преподобный Александр проявил недюжинные хозяйственные способности, создав обитель крепкую, процветающую и при этом славную духовностью…Вам известен заслуживающих всяческих похвал священник Василий, что служит в новгородской церкви Покрова, славный проповедник и усердный пастырь… Так вот… Послал я ему грамоту, с приказом отправляться в Свирский монастырь и, проведя там с неделю, отписать мне о его впечатлениях… Теперь послушайте, какой пришел ответ, — царь взял со стола свиток, и развернув, выбрал нужное место. — Ага, вот… «…Настоятель принял меня с радостью и выделил отдельную келью, для отдыха телесного и душевного… Весь день трудился я вместе с братией, пытаясь не отставать от них, по мере моих скромных сил. А как солнце село, пошел с ними на службу. Служба ты была не обычная, а скитская всеночная. Рассказывать о ней не стану, о том лучше у знающих людей спросить…», — царь поднял глаза на митрополита.

— Представляю, что с этим достойным священником приключилось, — улыбнулся в усы митрополит. — Хоть до полуночи-то выдержал?

— Больше! — гордо сказал царь. — Служитель он все же добрый… Держался как истинный воин…До последних сил… А как силы к исходу подошли, спросил одного из иноков: «Что за служба такая долгая? И пение, и псалтырь, и каноны, и чтение… Будет ли ей конец или мне конец придет?» «Сейчас третий час ночи, — был ответ. — К семи утра управимся». Тогда священник достал из своей сумки полотенце, перепоясался им и привязал концы к вбитому в стену крюку… Так и провисел всю ночь, до конца бдения… Как я и приказал, оставался в монастыре неделю, как пишет — «едва выжив» … И вот что он мне докладывает далее… «Спрашиваешь меня, государь, каковы здесь монахи? Выгляни в окно и взгляни на дерево. Оно не требует ни сна, ни дремания, никакого покоя. Так и настоятель живет здесь с братией: железный с железными… И молю тебя, государь: если не хочешь потерять своего верного слугу ранее отпущенного свыше срока, то более таких поручений мне не давай. Не могу я, плотский человек, перестоять дерево и превзойти бесплотных в трудах…»

Царь отложил свиток и закончил:

— Мы еще вернемся к этому вопросу, но, полагаю, таким людям не только имущество доверить можно… А мы перейдем к следующему вопросу — о поповских старостах…

…В 1551 году, по инициативе митрополита Московского Макария и протопопа Сильвестра, в Москве был созван церковный и земской собор, получивший название «Стоглавый» (по количеству глав принятых решений). Церковные земли и имущество было решено оставить Церкви, но дальнейшее приростание ее владений постановили все же ограничить. Спор между «иосифлянами» и «нестяжателями» удалось свести к компромиссным решениям (для той поры это было удивительное событие- в Европе подобные споры непременно заканчивались войнами и расколами). Впоследствии и Нил Сорский и Иосиф Волоцкий были причислены к лику святых. Этот Собор стал одной из важнейших вех в русской истории. Среди многочисленных решений, Собор обязал священников организовывать повсеместно (!) школы для детей, где бы учили их грамоте и Закону Божьему. В Александровской слободе была учреждена школа церковного пения под руководством лучших мастеров того времени. Началась подготовка к масштабному книгопечатанию на Руси (первая русская типография открылась спустя два года, в 1553 году). Поход 1552 года позволил захватить Казань, положив конец набегам казанского ханства, (кстати, интересный факты: после взятия Казани Иван Грозный, желая привязать к себе местную аристократию, награждал добровольно являвшихся к нему высокопоставленных татар. Многие из них, чтобы получить богатые подарки, притворялись сильно пострадавшими от войны. Отсюда появилось выражение «сирота казанская». И еще один: для подготовки к завоеванию Казанского ханства Иван Грозный провёл уникальную военную операцию, перенеся деревянный кремль. Крепость разобрали в городе Мышкине рядом с Угличем, пометили каждое бревно, сплавили по Волге и выловили около устья реки Свияги, где заняли позиции русские войска. За 24 дня 75 тысяч человек собрали из тех брёвен крепость, сравнимую с московским Кремлём. Она получила название Свияжск и стала плацдармом для взятия Казани), а в начале 1555 года сибирский хан Едигер уже просил царя взять под свою руку всю Сибирь… В 1556 году, покорив столицу Золотой Орды Сарай -Бату, Иван Васильевич положил конец и войнам с Астраханским ханством. Земли молодого московского царства прирастали, «Избранная рада» проводила своевременные реформы, царю сопутствовала политическая и военная удача… Иван Васильевич был молод, смел, рассудителен, любим народом… В 1552 году у него родился сын Дмитрий, в 1554 — Иван, в 1557 — Федор. Развивалась торговля с Англией и Персией. Учредилось Войско Донское. Строились города — Архангельск, Уфа, Кунгур… За время правления Ивана IV территория страны увеличилась примерно в тридцать (!) раз… А потом…

7 августа 1560 года умерла Анастасия Романова — жена Ивана Васильевича, прожившая с ним более 12 лет и подарившая ему трех сыновей и трех дочерей. То, что она была отравлена (как и мать царя) сомнений уже нет — Бюро судебно-медицинской экспертизы Москвы в 2000 году дало по этому поводу свое заключение. Для психики царя это было подобно удару по детонатору спрятанной в глубине души бомбы — память об убийстве матери и без того была наезживаемой раной. Сейчас уже можно «просчитать» замысел отравителей: рано лишившийся отца, Иван Васильевич сызмальства был под жесткой (скорее даже — жестокой) опекой бояр. С уважением относился к мнению «Избранной рады» и митрополита Макария, явно заменявшего ему отца. Терпеливо выслушивал обличения протопопа Сильвестра. Прислушивался даже к мнению своей болезненной и кроткой жены. (Анастасия не лезла в дела государственные, но ее острый ум отмечали все окружающие и царь это знал. Большинство времени царица проводила в своей «мастерской», изготавливая удивительные по технике и мастерству вышитые полотна: хоругви, занавеси царских врат… Вот только не очень любила царских советников — Адашева и Сильвестра: советники явно перебарщивали с давлением на царя, словно малого ребенка подталкивая его к принятию тех решений, которые принимали сами. Власть над царем все больше кружила им головы. И царица была досадной помехой…). Итак, в глазах заговорщиков, царь был управляем и практически безволен, и оставалось только убрать пару конкурентов, и вот она — неограниченная власть… Есть такая остроумная, хотя и довольно циничная «Премия Дарвина», присуждаемая людям, которые особо удивительной глупостью лишили себя жизни, тем самым избавив человечество от сомнительного генофонда. Вот эту-то премию и заслужили в 16 веке отравители царицы. Царь действительно любил свою жену, всю жизнь помня ее и не находя ей замены (Потомки Анастасии, как известно, не унаследуют царского трона, но ее близкий родственник — внук брата — взойдет на русский престол, известный нам как Михаил Романов… Ее династии суждено будет править Россией более 300 лет). По подозрению в заговоре был арестован и заключен под стражу Адашев (заболев, он скончался в тюрьме через пару месяцев, что спасло его от позорной казни на плахе). Протопоп Сильвестр был сослан в монастырь, где принял монашеский постриг. (Персонаж масштабнейший: с одной стороны — умница, эрудит, составитель знаменитого «Домостроя», покровитель книжников и иконописцев… С другой — властолюбец, сторонник изъятия в казну монастырских земель (уж больно его настойчивость похожа на ревность к авторитету монашества), и… скорее всего, заговорщик…). Впрочем, Сильвестр и Адашев вступили в конфронтацию с царем несколько ранее, еще в 1553 году, когда Иван Васильевич серьезно заболел, и пологая что находится при смерти, попросил их присягнуть его старшему сыну Дмитрию. Однако Сильвестр и Адашев настойчиво принялись агитировать «Избранную раду» к передаче власти двоюродному брату царя — Владимиру, князю Старицкому, аргументируя это тем, что характером Владимир мягок и будет во всем послушен советникам, т. е. — им… Но Иван Васильевич все же выздоровел, эту историю запомнил и выводы сделал…

А вот с митрополитом Московским Макарием дело обстояло совершенно иначе. Умница и добряк, опекавший и утешавший царя от тирании высокородной знати еще с ранней юности (доставалось от высокопоставленных хамов даже митрополитам: двух они свергли, да и к Макарию относились с вызывающей надменностью, издеваясь прилюдно и наиподлейше… Что тут скажешь? Чиновники есть чиновники, что в веке 16, что в 21…) Незаслуженно мало мы знаем об этом славном человеке! Большинство того доброго, что произошло в начале царствования Ивана Грозного — его заслуга. Выдающийся просветитель, это он лоббировал идеи школ для детей и книгопечатания, проводил умные реформы в жизни гражданской и церковной. Пока был жив Макарий, Иван Васильевич не был «Грозным». Из всех известных нам властителей того времени, это, пожалуй, был самый рассудительный, и не побоюсь этого слова — приличный! — правитель. Судите сами: испанские короли Карл Пятый и Филипп Второй замучили сотни тысяч своих подданных (в их правление инквизиция приобрела тот «имидж», который носит до сего дня). Французский король Карл Девятый известен нам знаменитой «Варфоломеевой ночью», унесший тысячи жизней за раз. Король Англии Генрих Тринадцатый вообще является притчей во языцех когда дело доходит до безумной жестокости средневековых монархов (чего стоят казни Томаса Мора, ближайших советников и жен, поэта Генри Говарда… и прочих, общим числом, по подсчетам историков — до семисот тысяч (!) человек). Если говорить языком цифр, то смертей на совести Ивана Грозного несравненно меньше, чем на счету его «зарубежных венценосных собратьев». Проще говоря: правил невиданно для своего времени мягко. При одинаковом в тот момент размере Европы и России Грозный за время своего царствования казнил в 100 раз меньше людей, чем его европейские «коллеги» за этот же период — 3-4 тысячи человек против 300-400 тысяч человек. Почему же в памяти народов он остался главным «пугалом» 16 века? Все просто: его царственные «коллеги» казнили безропотных крестьян и мастеровых, а Иван Грозный в большинстве своем, вырезал зажравшуюся знать, чего, как известно, куда более возмутительно, чем сотни тысяч жизней простонародья. Да, он виновен во множестве преступлений: явных «перегибах» с опричниками, непомерном разврате, казнях, тирании… И все же, даже на пике своего безумия, он был куда менее кровожаден, нежели его европейские «коллеги». Позволю себе привести хотя бы вот такой пример разницы между правдой и легендами о нем. Некий «летописец» Одерборн, пользуясь непроверенными слухами, записал, что Иван Грозный с опричниками разгромил немецкую слободу, насилуя женщин и зверски пытая мужчин. А вот очевидец тех событий, француз Жак Маржерет, описывает те же события совсем иначе, свидетельствуя, что ливонцы, исповедующие лютеранскую веру, получили два храма в Москве и имели возможность публично отправлять там службу. Но вели они себя так нагло, хамски и вызывающе, что царь не выдержал их чванства и задирства, приказал раздеть догола и в таком виде прогнать по улицам. Их дома и впрямь были разорены, но дело в том, что жили сии «высокомерные мужи» со спекуляции спиртным, что считалось в то время немалым преступлением, а наглецы, получив в чужой стране радушный прием, не только презрительно смотрели на хозяев, но и безбоязненно нарушали законы, а потому и пришлось им побегать по улицам в чем мать родила…

…Но просто преступным было бы обойти еще один факт времен царствования Ивана Грозного, и без того столь часто игнорируемый нашими историками. Лишь изредка, вспоминая те годы мы упоминаем удивительнейшую «битву при Молодях» (состоявшаяся под Москвой в 1572 году). А ведь эта битва не менее значима чем Куликовская, или война 1612 года, ибо хан Гирей шел на Москву с намерением «сесть на царство» (и уже распределив заранее между своими подчиненными русские земли), а войска его превосходили численностью русские в пять (!!!) раз. При поддержке Османской империи хан сформировал колоссальное по тем временам войско в 120 тысяч человек (все мужское население способное держать оружие, обязано было участвовать в походах хана), но… 29 июля 1572 года в 50-ти верстах южнее Москвы у села Молоди армада хана Гирея была встречена 25-тысячным русским войском, под предводительством боярина Михаила Воротынского и князя Дмитрия Хворостина. Воротынский привез собой «чудо инженерной мысли» того времени — передвижной город-крепость (гуляй город) и весьма удачно расположил его на одном из крутых холмов, опоясанных рекой… Ну а дальше, мудрый и опытный воевода (ему было уже за 60), проявил такие чудеса тактики и стратегии, что из 120тысячного войска обратно вернулась не более 15 тысяч, уже не способное на какие-либо даже мысли о московском престоле… Ханский Крым на десятилетия лишился всего мужского населения… Русские потеряли в той войне убитыми и ранеными 5 тысяч человек…

А как можно забыть героическое противостояние Пскова — войскам Батория, практически положившее конец Левонской войне? Радостно, что Отечественная война 1941-1945 гг. столь обильно освещается нашей литературой и кинематографом, но… Зачем же забывать иные славные страницы русской истории? При таком чрезмерном «перекосе», скоро школьники будут считать, что союзниками Гитлера были Мамай, Наполеон и хан Гирей… Если вообще вспомнят о них…

…Макарий, не жалея сил боролся с многочисленными ересями, занесенными из охваченной «Реформацией» Европы, был последовательным сторонником «иосифлянства», мечтая о сильной и богатой Церкви, помогающей людям, и способствующей просвещению страны.

К 1563 году он был уже серьезно болен и просил царя разрешить ему оставив пост митрополита, удалиться на житие в Пафнутьев монастырь, где когда-то принимал постриг и расписывал стены фресками… Царь с наследником лично прибыл к нему уговаривать не оставлять митрополии. Но 31 декабря 1563 года Макарий скончался. В 1988 году он был канонизирован Церковью в лике святых…

… Бессмысленно пытаться в двух словах описать судьбу Ивана Грозного и его время… Но почему-то, читая биографию этого сложного человека, испытываешь к нему невольную жалость. Судьба была к нему очень жестока. Но царь до смерти Макария, и царь после его смерти — это два разных человека… Позже он пытался найти поддержку и в новых женах, и в опричниках, и в митрополите Филиппе… Но уже никто не мог изменить характер этого больного, ожесточившегося, загнанного и несчастного человека… Словно с Макарием умер Иван Васильевич, и престол занял совсем другой человек — Иван Грозный… (И еще один интересный факт: Иван IV был не единственным «грозным» царем в русской истории. «Грозным» называли и его деда, Ивана III, который, кроме того имел также прозвища «Правосуд» и «Великий». В итоге, за Иваном III осталось прозвище «Великий», а «Грозным» стал его внук. Интересно также, что Иван Грозный не всегда был Иваном IV. Впервые эту цифровую часть титула ему официально присвоил в своей «Истории Государства Российского» Николай Карамзин, он вел исчисление царей от Ивана Калиты. «До Карамзина» Иван Грозный «числился» Иваном I…). Даже царям не хватает простой человеческой доброты и тепла. А мудрость монаха иногда куда влиятельнее воли монарха… И сами судьбы (и пути) митрополита Макария и протопопа Сильвестра тоже являются частью их спора. Каждый из них жил по своим убеждениям. Каждый имел влияние на царя и на Россию. Так пусть их помыслы и судьбы послужат и для нас примером и поводом к размышлению…

 

^ Глава 2

Судьба и Божий суд нам, смертным, непонятны;
С безоблачных небес карает нас гроза,
Надежды лучшие и лживы, и превратны,
И в чистых радостях отыщется слеза.

Жизнь наша — таинство; мы странники, тревожно
Под облаком идем в неведомый нам путь.
О чем печалиться? Чем радоваться можно?
Не знаем, и вперед нам страшно заглянуть.

Жизнь — таинство! Но жизнь — и жертвоприношенье.
Призванью верен тот, кто средь земных тревог
Смиренно совершит священное служенье
И верует тому, чего постичь не мог.

Кто немощи души молитвою врачует
И, если душу жизнь обманом уязвит,
Скорбя, без ропота свой тяжкий крест целует
И плачет на земле, и на небо глядит.

Петр Вяземский

 

^ Александро-Свирский монастырь, июль 1997 г.

Лето выдалось славное. Не холодное, но и не слишком знойное, а меру дождливое, и даже какое-то умиротворяюще-беззаботное. В школе были каникулы и братья Игумновы бегали к монахам на вечерние чаепития почти каждый день. Солнечный день был долог и монахи радовались тому, что имеют возможность успеть больше. Для мальчишек это было необычно: мужики в поселке относились к работе… несколько иначе. Разве что их отец, увлеченный своей наукой, но тогда он казался «белой вороной», а теперь, оказывается, что есть еще люди, для которых мучительны выходные, а не работа. А уж если учесть, что работа у монахов она была воистину, как у каменотесов, то и вовсе странно выходило…

Чтобы изыскать больше времени для рассказов, мальчишки заранее готовили дрова, разжигали огонь, и когда монахи возвращались с работы, в котелке уже закипала вода. Настоятель, а иногда и кто-нибудь из монахов, рассказывали им множество историй, иногда веселых, иногда трагичных, но чаще всего крайне интересных и даже немного мистических. «Жития святых», наполненные подвигами и чудесами — не даром были когда-то любимой книгой в каждой избе. И уж совсем не случайно привлекала умы и души людей удивительнейшая Библия…

Но в этот раз монахи задержались немного дольше обычного и пришли к ужину сумрачные, явно чем-то опечаленные…

— Что-то случилось? — спросил Сергей. — По работе что-то не выходит? Хотите мы поможем?

— Спасибо, голубчик, — улыбнулся ему настоятель. — Только для этого тебе сначала придется вырасти и Президентом стать… Президент один хороший закон отклонил… Закон о религии… Вот это нас и опечалило малость…

— Закон о вас?

— Закон обо всех, — поправил Лукиан. — Мир становится маленьким, насквозь прозрачным, и любой закон касается каждого… А уж этот закон…

— И что вас расстроило?

— Слышали такое слово — «секта»? — вздохнул настоятель. — Это когда какой-то человек пытается подменить собой Самого Творца, то говоря якобы от Его имени, то создавая какую-то «общину» с псевдо-духовными правилами жития… Как правило за этим таится корысть. Наше государство сейчас строит очень недолговечное и весьма глупое «общество потребления», а человек так устроен, что жизнью коровы или улитки он жить просто не может, он все равно будет стремиться к чему-то большему… Кто-то к звездам, кто-то к Богу… Вот и находятся жулики, которые используют славные человеческие устремления для того, чтобы затащить его в секту, как паук муху и не только отобрать квартиру и деньги, но и самого его сделать безропотным рабом… но по собственному его желанию… это уже не просто мошенничество и аферы… речь о душах людских… А вот по этому закону мошенники могут теперь охотиться на людей безнаказанно… А скоро появятся всевозможные ворожеи-колдуньи-маги-ведуны… и мы опять окажемся словно в средневековье…

— Тогда почему этот закон не приняли? Не знали о мошенниках?

Лукиан грустно усмехнулся.

— Все они знают… Прекрасно знают… Раньше я думал, что «наверху» так понимают «свободу» … Но я ошибался. Мир все больше и больше завоевывают «люди денег». Люди потребления. Уже давно прошли времена «людей силы» и все меньше и меньше остается «людей духа» … Иногда говорят о «тории заговора», но все гораздо проще: законы капитализма подминают под себя слабые идеологии и усиленно искажают сильные, проникая в них, словно вирус… Я даже стал подозревать, что враг рода человеческого изменил методику и теперь уже не борется с человеком, не запугивает и не подкупает. Он заботится о нем: дает ему мягкий диван, телевизор, наполненный бездумными передачами и сериалами и много-много еды… И человек превращается в животное: есть, спит, размножается, играет… И больше уже не стремится не только к самосовершенствованию, но даже из любопытства не хочет заглянуть в глубины космоса и океана… Человек работает не потому что это ему интересно, а потому что надо оплачивать кредиты… И во всех государствах мира одна и та же пропаганда: «Кругом враги, мы всегда правы, они — всегда неправы. Идите в ногу, стройными рядами, никакого разномыслия! Наше оружие самое сильное, наш вождь самый умный… Смотрите футбол! Сегодня — шесть часов подряд!»…Но про отношение Церкви и государства мы с вами поговорим позже.. Это тема болезненная и жестокая… Ирод ведь тоже считал, что трудится на пользу государства… И волнения, перемены, нарушение стройной системы ему были не нужны… Для него было лучше, чтоб погибло несколько сотен младенцев, а с ними Тот, Кто принесет меч против этой придуманной людьми системы оболванивания самих себя… Государство всегда мечтает сделать из человека винтик в своем механизме. Церковь зовет к индивидуальности, самосовершенствованию, к Вечности… Государству нужно чтоб человек работал, покупал и продавал, размножался и вел себя тихо-тихо… Церковь зовет за пределы этого «концлагеря» — к обустройству Вселенной…Но на примере монастырской жизни, видно, что духовность и бытовую организацию вполне можно совместить… А то что происходит вокруг сейчас меня лично пугает… Я не могу понять, зачем государству нужны секты, ведьмы, маги? Это такая — свобода? Свобода от чего? От Истины? «Истина — интоллерантна, так как терпеть не может не истину». Дважды два — все равно четыре, а не «зеленое», как говорят одни и не «горячее», как кажется другим. Значит у нашего государства нет собственного мнения? Идеологии? «Пусть делают что хотят, лишь бы работали и покупали товары?» Что с нами происходит? Куда мы идем? Вот это меня печалит… Надо больше работать, больше проповедовать, рассказывать людям… Иначе — секты с одной стороны, государственная идеология потребительства — с другой, и… Кого успеем спасти?.. В этом порочном круге: «поел-поспал-развлекся» — в человеке гибнет человек… Когда Христос пришел в один городок с проповедями, ему сказали: «Уйди, ты нам мешаешь! »… Им было так спокойно и уютно в этом состоянии… Он мешал Ироду, обывателям, властолюбивым священникам… И мы, как его последователи, раз за разом будем сталкиваться то с государственным неприятием, то с общественным… Такая пропасть между духовным и телесным, тягой к знаниям и тягой к потребительству … Человек Вселенной всегда будет непонятен, а оттого страшен «племенным сообществам». Будет врагом эгоистичного, животно-инстинктивного… Тело не враг, если им управляет дух. Ужас начинается тогда, когда тело начинает управлять и душой и умом, и совестью. То же и с государством. Мы получили такой удивительный шанс, сбросив коммунистическое иго, и…. Опять ставим материальное выше духовного. Смотрим в рот Западу: чему научат… Да они все время пытались нас учить. То инквизицию тащили, теперь — наоборот — толерантность к сектам, ведьмам, гомосексуалистам… А на чем остановимся? На толерантности к каннибалам? Рассуждать о том как жить правильно могут все. А вот жить добродетельно — немногие. Потому что для этого надо научится себя ограничивать в желаниях, иметь Цель, Истину… А большинство хочет лишь «хлеба и зрелищ» … Вот потому-то я и хочу возродить здесь обитель, где смогут найти приют люди Вечности, а не «единого часа» … Люди, которые бы жили по таким Законам, по сравнению с которыми «законы» государства — безумие глупца… чтобы трудились здесь ради друг друга, жили в любви, помогали друг другу на Пути к Идеалу… Возродить здесь мир, завещанный Творцом, мир, в котором трудился Александр Свирский… Тех, кто разрушает — больше, но те, кто отстраивают — упорнее… Уж сколько раз мир обрушивался на эту обитель, но Бог милосерден, и она возрождалась… Возродится и в этот раз…

 

^ Фактотум, или зарисовки как информация к размышлению-2.

…Над Храмом стояло облако дыма от горящих в огне жертвенных животных и люди старались не морщиться от едкого, все пронизывающего запаха. Вступив на Храмовый двор, Иосиф осторожно передал Марии Младенца, которого нес всю дорогу, принимая клетку с жертвенными птицами.

— Мне! Молю тебя!.. Позволь и мне, — услышали они слабый голос за спиной.

Через весь двор, пробираясь сквозь толпу, спешили к ним двое. Редкий человек не знал находившихся при Храме практически безотлучно Симеона и Анну. Рассказывали о них разное, и порой даже небывалое. Про Анну, обладавшую пророческим даром, было известно, что когда-то она очень любила своего мужа, но столь редкое в своем счастье супружество было недолгим, и вот уже много десятков лет вдова находилась при Храме, постом и молитвой служа Создателю и прося за столь рано потерянного возлюбленного. Была она полненькой, очень улыбчивой и предсказания ее были так точны, что многие даже верили в то, что в награду за свою Любовь и Веру она все же дождётся Мессию, Которого ждала без тени сомнения. А вот личность Симеона была куда загадочнее. Если про Анну было известно, что ей шел девятый десяток, то возраст этого худенького, почти ослепшего от прожитых годов книжника, не могли назвать даже убеленные годами старики. Шептались, что он живет едва ли не триста лет, уверенный Ангелом в то, что дождется прихода Спасителя. В любом случае, вера этих двоих была так велика, что зажигала других. Постоянно видя при Храме Симеона и Анну, пристально вглядывавшихся в лица приходящих, и остальные начинали верить, что не через века, а ныне увидят они Того, Кого Израиль ожидал веками…

— Позволь… Молю тебя, позволь мне, — поддерживаемый Анной Симеон подошел к Марии и опустился на колени, протягивая руки. — Разреши прикоснуться к Нему…

Люди останавливались, глядя как трепетно принимает он на свои руки Младенца. Из глаз старика текли крупные слезы. Одной рукой держась за плечо Симеона, прикоснулась к пеленам Младенца и Анна. Пальцы ее сжались на плече старика и на выразительном лице отразилась целая гамма чувств. Это был и безмерный восторг, благоговение, счастье, и… печаль… скорее, даже боль… Грустно взглянула она на терпеливо стоящего в ожидании Иосифа:

— Береги Его… Это — величайшая Святыня мира… И Ее береги… Не все тебе еще известно… Скоро предстоит путь долгий и опасный…

Она хотела еще что-то добавить, но Симеон, подняв ставшие неожиданно ярко-синими, словно помолодевшими, глаза к небу, молвил:

— Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицом всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля.

Окрепшим, словно вернувшим юношескую ясность взглядом, он обвел стоящих вокруг в ожидании людей… Хотел еще что-то сказать, но пальцы старухи на его плече снова ожили, сжимаясь в предостережении, и лицо старика омрачила тень. Бережно протягивая Младенца Марии, он произнес негромко, словно для нее одной:

— Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — и Тебе Самой оружие пройдет душу, — да откроются помышления многих сердец…

Тяжело поднялся, поддерживаемый Анной и, положив руку на плечо Иосифа, сказал:

— Делайте то, зачем сюда пришли, и собирайтесь в дорогу. Скоро тебе будет видение и ты все узнаешь… А мы начнем свидетельствовать о Нем… Мы станем свидетельствовать, а ты… ты береги их, ибо эти свидетельства будут опасны для зла всегда… А теперь ступайте, у меня осталось мало времени… И все же я дождался! Мир дождался! Мой путь окончен, а ваш только начинается. Начинается в ином мире… Ступай… Береги их… Береги…

 

^ Александро-Свирский монастырь, октябрь 1613 года

…Казначея Серафима братия не любила. И должна бы, согласно всем духовным заветам, и даже искренне пыталась раз за разом изменить свое отношение к нему, а вот не получалось, и все! Был Серафим камешком крепким и угловатым, наподобие того, что уж если попадет в сапог, то всего за несколько шагов успеет аж до крови исцарапать. Маленький, тщедушный, с огромным носом-клювом и реденькими усиками-бородкой, он обладал скверным характером и несуразным для его телосложения могучим басом. Характер казначей имел нервный и въедливый. Не только братия, но и настоятель нет-нет, а признавался, что отец Серафим бывает куда утомительнее мыслей о прошлом, и въедчивей дурных помыслов. Однако снимать с должности Серафима не спешил ни настоятель, ни 12 управляющих монастырем старцев. Несмотря на страшнейшее время (равного которому на Руси, наверное, еще и не бывало), умудрялся этот склочный зануда обустроить быт обители так, что на фоне повсеместной разрухи и нищеты, монастырь не только не испытывал особых нужд, но и мог по-прежнему оказывать благотворительность нуждающимся, коих год от года становилось все больше и больше…

И можно, наверное, было бы понять, если б склочный характер казначея был следствием какого-либо недуга (ну болит что-то у старика, вот он и ворчит весь день). Но ведь нет! Язвительная желчность Серафима была убежденной и осмысленной частью его характера. Духовник братии Косьма, уж сколько раз толковал ему о великой добродетели — смиренномудрии, убеждал, усовещал, даже накладывал епитимьи, но… Не в коня был тот корм. Если б Серафим не был таким фанатичным приверженцем православия, получился бы из него великолепный, может быть даже прославленный киник… Много сотен лет назад, один из учеников Сократа — Антисфен, организовал собственную школу, названную по наименованию местечка, в котором она была расположена — Киносарг («Зоркий пес»), а учеников этой школы стали называть «киниками». Подобно псам и набрасывались они на людские пороки, осмеивая их, обругивая, и едва ли не покусывая… Представителей той школы можно смело назвать «маргиналами» своего времени и именно благодаря их выходкам дошло до нас такое понятие как «циники», искаженное временем наследие «киников». Проповедовали они нищенский образ жизни, единение с природой, свободу речи, презрение к порокам… И все было бы ничего, если б не отвергали они любую религию и любое государство как «узы человеческого духа», не признавая никаких правил приличия вообще и привлекая своим эпатажным поведением внимание к своему учению… В результате чего прославились не только мудростью, но вызывающим хамством. (Мы все помним, как киник Диоген ходил с фонарем средь бела дня, сообщая, что ищет человека, но куда реже вспоминаем как он плевал в лицо приглашавших его в свой дом людей).

Никто не знал, что за отношения складывались у Серафима до пострига с длинной чередой сменившихся за последнее время властителей страны, но презирал он их не по-монашески брезгливо, вольно истолковывая фразу «Нет власти не от Бога» как — «Единственная власть — Бога, а нами пытаются править самозванцы, и говно на палочке! Потому и власть их такая!». Причем для него что Иван Грозный, что Борис Годунов, что «семибоярщина», что польский король, которому тоже приносили присягу, что череда «лжедмитриев» — все было «одного цвета, запаха и состава» …

По некоторым фразам можно было догадаться, что происходил он из хорошей семьи, имел неплохое образование, и, по всей видимости, владел немалым имуществом. Что случилось потом и что привело к становлению столь «диссидентского» характера недостойного инока — осталось загадкой. Если б не его истовая вера и недюжинные организаторские таланты, давно бы настоятель вручил ему мешок с сухарями, благословляя на все четыре стороны — ну слушком уж желчным был его характер, даже для столь терпеливой и смиренной братии. Буквально: «ложка дегтя в бочке душистого меда».

Но именно к нему, первому, направился настоятель, получив тревожные известия. После изгнания поляков из Москвы, выборов нового царя и некоем перемирием между боярскими родами, постепенно приходило на смену «смутному времени» некое подобие порядка. Но еще около пяти лет поляки, шведы и просто наспех собранные банды из всевозможного сброда, терроризировали Русь набегами. На юге России бесчинствовал атаман Заруцкий. Казачьи шайки раздирали Поволжье. Войска пана Лисовского и гетмана Сагайдачного, численностью в десятки тысяч человек, совершали опустошительные набеги в самую глубь страны. Огромная часть Карелии, Смоленск и Новгород были захвачены шведами. Князь Пожарский едва находил силы, чтобы защищать Москву, а уж про окраины говорить и вовсе не приходилось. Еще пять долгих лет лилась кровь и горели деревни… В стране царил голод — засеивать пашни было некому и нечем… Единственной поддержкой крестьян были монастыри, кормившие их и дававшие зерно и деньги. (Не в долг — в дар!). Вот по этим монастырям и наносили удар за ударом хорошо вооруженные, закаленные в боях и озверевшие от безнаказанности и жажды наживы банды мародеров. Крупные монастыри еще могли оказывать врагу сопротивление. Немеркнущей славой покрыла себя в «Смутное время» Троице-Сергиева Лавра, малыми силами выдерживающая удары лучшего войска Европы, да еще и нанося ответные удары, рассылая воззвания по всей стране с призывами противостоять врагу… и в конце концов заставившая отступить профессиональных «псов войны». Кирилло — Белозерский монастырь раз за разом давал отпор как профессиональным войскам панов Бобовского и Песоцкого, так и многочисленным ватагам разбойников. Неприступной крепостью стоял Соловецкий монастырь… Однако почти все малые и средние монастыри, не способные выдержать долгую осаду, были захвачены, разорены и сожжены. Была полностью вырезана братия Валаамского Спасо-Преображенского монастыря (разоренная обитель возродилась лишь через сто с лишним лет). Столь же сильно пострадал монастырь Коновецкий. Разорены древние Андрусов монастырь, Димитриевский, Каргопольский Спасо-Преображенский, десятки и десятки известных и любимых народом обителей и пустыней…

Теперь, видимо, пришло время и Александро-Свирской обители. Присланный в монастырь мальчишка предупредил, что в их сторону движется большой отряд чужеземцев, сжигая и грабя все на своем пути.

Настоятель, отец Николай, огромный, грузный, простоволосый, двумя руками держался за голову, передавая это известие Серафиму.

— Что делать?! Что делать?! — стенал он. — Как саранча египетская идут, мертвую землю после себя оставляя… Конец обители пришел… За какие грехи кара?!

Казначей оглянулся, словно заново осматривая обитель. Взгляд цепко пробежал по стенам, кельям, храмовым постройкам…

— Защитить не удастся, — уверенно пробасил он. — Отряд большой?

— Большой! Ой, большой, — простонал настоятель. — Говорят, даже пушки есть… Может мимо пройдут, а?

— Не пройдут, — заверил Серафим. — У таких лиходеев всегда карты имеются… Или у крестьян выпутают…Им села не нужны — там давно брать нечего. Они к нам идут. Направленно.

— Господи вразуми! Что делать? Что делать-то?! Бежать? За подмогой посылать?

— Сколько до врагов?

— Считанные часы…Еще до заката здесь будут…

Серапион еще раз огляделся, вздохнул, и начал коротко и властно отдавать приказы монахам. Оглушенный горем настоятель лишь смотрел как казначей мечется от здания к зданию, развивая деятельность по эвакуации монастырского имущества. Постепенно, видя слаженность и масштабность работы, успокоился и подключился к сборам. Он был сильный и славный человек, перенесший за свою жизнь немало, но угроза гибели монастыря, который был для него больше чем дом, ввергла его в ступор, мешая мыслить рационально. Благодаря энергичным действиям казначея, большинство церковной утвари вскоре было упаковано и уложено в сани. Куда казначей отправил этот обоз знал лишь уехавший с ним келейник (Серафим пытался отправить с обозом и настоятеля, но отец Николай заупрямился, категорически отказываясь покидать обитель).

— Хорошо, — не стал спорить Серафим. — Теперь главное…Священные сосуды, казну, иконы и книги будем прятать в тайник.

— А где ж у нас такой тайник? — удивился настоятель. — Подвалы разве что… Или хозяйственные пристройки…

— Там они найдут, — убежденно сказал казначей. — Сожгут все дотла, но отыщут…Они воры опытные… В соборе, под полом, есть небольшая клетушка… Должно вместиться…Кирпичам заложим, даже если простукивать станут — не найдут… Но делать этот схрон должны лишь ты, я и Силуан.

— Будильщик? — удивился настоятель. — А он-то с чего?

Силуан был самым молодым иноком обители — сирота, только недавно прошедший постриг.

— Он молодой и сильный… его не поймают, — коротко пояснил Серафим. — Отсидится в лесах… Потом вернется и расскажет… Тем, кто придет после нас…

Настоятель некоторое время молча смотрел на него, осознавая сказанное. Потом слегка побледнел, но кивнул:

— Да… расскажет… Зови его… Нельзя мешкать.

… Отряд пана Ходецкого вошел в обитель около пяти часов вечера. Пол тысячи отборных подонков со всех княжеств и закоулков Европы, давно утратившие какие-либо представления о добре и зле, и верящие только во власть силы и золота. Европы, тщеславно самопровозгласившая себя «цивилизацией», и по варварству своему еще не доросшая до осознания того, что «цивилизация» может быть не одна, и уж вовсе не с состоянии осмыслить, что они — далеко не лучшая из них. Европы, сотрясаемой революциями, находящейся в состоянии экономического упадка, бесконечных войн и династических споров. Европы времени крайнего рационализма и столь же крайней жестокости. Европа столь дикая, что потребовалась целая «эпоха Возрождения», Реформации и периода, названного историками «Новым временем», чтобы придать ей хоть какие-то этические нормы. Но при этом, находясь в состоянии глубочайшего духовного упадка, европейское сообщество смотрело на все иные цивилизации как на чужеродные, а потому заведомо «варварские». На смену крестовым походам пришли «колониальные завоевания» и «европейцы» потихонечку учились налаживать свой быт за счет покоренных народов. Подобно саранче, устремились они в Африку, Азию, Индию, выжирая природные ресурсы и вывозя накопленные местными жителями богатства. В Америке уже вовсю шла резня коренного населения, позже гордо названная «освоением земель». Испания и Португалия грабили Азию и Африку, превращаясь в крупнейшие «колониальные державы». Наступал золотой век пиратов и работорговцев. Ослабленная Русь была лакомой приманкой для авантюристов всех мастей. Православие — ортодоксальное, сохранившее верность слову и духу христианства, в отличии от многочисленных «модернизмов» и «реформаций» Европы, считалось у нее «диким», «отсталым», а потому то же — «варварским». В глазах «европейцев» земли Африки, Индии, Америки и России были «не европейскими», а значит «ничейными» и подлежащими «освоению» …

Молившихся в храме монахов и трудников выгнали во двор и восседавший на коне пан Ходецкий провозгласил:

— По благословлению папы Римского эти земли объявляются собственностью Швеции. Мои славные воины, за услуги, оказанные королю Густаву, получили право на владение имуществом еретиков. С этого дня и на веки вечные эти земли отходят в собственность шведской короне, а имущество мы предлагаем вам сдать добровольно, сохранив тем самым жизнь. В случае отказа вы будете подвергнуты пыткам и убиты.

Наемники привычно вбивали в стены крючья. Разводили костры, часть отряда уже разбежалась по монастырю, ломая нехитрую мебель и простукивая пол и стены в поисках тайников.

Ходецкий с высокомерным выражением лица рассматривал едва слышно молящихся монахов.

— Не отнимайте у меня время, — посоветовал он. — Ваш монастырь далеко не первый на моем пути. Кто-то был умнее и отдавал все сразу, кого-то приходилось пытать, но свое золото мы получали всегда. Огонь очень хорошо умеет развязывать языки… Или вам золото дороже жизни?

Монахи молчали, молчал и игумен, крепко сцепив перед собой натруженные ладони. Несмотря на мороз, на его висках выступили капельки пота.

— Ну хорошо, — пожал плечами Ходецкий. — Воля ваша…

Он еще раз окинул взглядом монахов. Все стояли, склонив головы в молитве и лишь плохой монах Серафим рассматривал восседающего на коне пана дерзостно, словно нарочито привлекая к себе внимание.

— Ты кто? — спросил его Ходецкий.

— Раб Божий Серафим… Казначей монастыря.

— Вот даже как? — удивился пан. — Не сбежал, значит… Делаешь вид, что не боишься… Хочешь убедить меня в том, что казны нет и где она — не знаешь…

— Знаю, — спокойно сказал Серафим.

— Но не скажешь, — понимающе кивнул Ходецкий. — Ты глуп, монах. Ты думаешь, я сейчас зарублю тебя за твою наглость и твои мучения быстро окончатся? Я старый воин, меня сложно оскорбить. Особенно тому, чья жизнь в моих руках… Взять его!

Два дюжих поляка схватили монаха, связали ему руки и подвели к Ходецкому. Вельможный пан вынул из ножен кинжал, сорвал с монаха войлочный куколь и скуфейку, и, схватив Серафима за ухо, одним ударом отсек его, отбросив в снег. Аккуратно вытер кинжал о рясу стонущего монаха и вложил обратно в ножны.

— Вот так, — спокойно сказал он, поглаживая затрепетавшего от запаха крови коня. — И это только начало… А будет очень больно, жестоко и долго… Может передумаешь? -Нет.

— Дело твое, — равнодушно согласился Ходецкий. — На крюк его!

Связанные руки монаха закинули на вбитый в деревянную стену крюк. Высокий, одноглазый казак, выполняющий при отряде роль палача, бросил в костер железный прут и натянул толстую кожаную рукавицу, которую специально для таких случаев повсюду возил с собой.

— Можешь успеть прочитать молитву, — великодушно разрешил Ходецкий. — Потом тебе будет не до этого… Или, может быть все же передумаешь? Смерть будет лютая…

— Братья! — голос Серафима показался таким громким, что вздрогнули даже бегавшие по двору солдаты. — Простите, кого я обижал… Вы знали меня не как самого лучшего человека… Да я им и не был… Все грешны… Вопрос в том — кем мы хотим быть и сколько сил к тому прилагаем. Часто обижал я вас по скверному моему характеру, но теперь хочу искупить те грехи, сберегая вас для жизни иной. Жизни без обид, без боли, без смерти. Мы все с вами жители иного Царства… Ошибкой пращуров наших, Адама и Евы, грех вошел в этот мир, изменив естество человека, и… Посмотрите на них!

Монахи поднимали головы, устремив взгляды на Ходецкого. Пан нахмурился, чувствуя, как уходит хорошее настроение и… предвкушение богатой добычи.

— Вот до чего исказился Божий замысел о человеке, — продолжал Серафим. — Они думают, что слаще этого золота ничего нет, что оно даст им жизнь иную, благополучие, уважение… Они, в безумии своем, полагают, что нет в этом мире ничего страшнее смерти. Но разве эти безумцы виноваты? Они просто не ведают что творят. Они не так обучены, не так воспитаны… Они просто не знают другой жизни и другого пути… Но они пришли сюда нести нам именно этот путь. Они исказили Путь, указанный нам Спасителем, жестокостью и болью думая привести людей на небо, продавая отпущение грехов за деньги, исказив богослужения…. Много есть княжеств и царств на этой грешной земле, но нет среди них ни одного, где бы царила Любовь…Нет на земле страны, где бы хотелось жить… коме той земли, на которой мы с вами стоим! Все князья, все страны видят мир по своему, но если не будет Идеала, служащего примером, тогда мир дойдет до состояния животных, лишь питающихся и развлекающихся… А потом и животные станут человечнее людей, и мир будет уничтожен… Если не будет Идеала — мир заблудится и сойдет с ума…

Утомленный этой речью Ходецкий сделал знак палачу. Одноглазый натянул рукавицу, взял прут, один конец которого уже раскалился добела и неторопливо приложил его к груди монаха. На лице Серафима не дрогнул ни один мускул.

— Ищущим Бога тяжело жить везде, — продолжал монах, не обращая внимания на застывшего перед ним в изумлении палача. — И в нашем Отечестве земном тоже…Но у нас есть Идеал…

Палач помотал головой, словно пытаясь согнать наваждение, и еще раз прижал раскаленный прут к груди монаха. Ряса тлела, расползалась, но некрасивое лицо казначея было спокойно-сосредоточено.

— Мы его храним хотя бы в сердце, хотя бы в мечтах… А они, потеряв, хотят принести нам магизм индульгенции, нравы сребролюбия, распущенности и научить наших детей своему видению мира…

Палач бессильно, с выражением суеверного ужаса оглянулся на предводителя. Ходецкий сплюнул в сердцах:

— Ты совсем дурной стал?! У него же вериги под одеждой! Ты, балван, железом в железо тыкаешь! Снять!

На Серафиме разорвали рясу, путаясь, принялись снимать тяжелые, кованные вериги. Монах заговорил чуть быстрее, торопясь закончить мысль.

— Смерть страшна лишь копящим богатства на земле! Они думают, что золото сделает их жизнь лучше… Но они не смогут забрать его с собой туда, где ценности иные… А для нас смерть — встреча с Богом! Но если мы будем думать лишь о себе, то… кто мы? Разве ради себя я считал эти полушки и копейки?! Да и не ради даже обители нашей! Должны остаться места, где люди будут помнить о том, что они — люди!.. — он уже кричал, видя, как палач подносит к его телу раскаленное железо. — Обитель! Должна! Возродится!!! А-а-а!..

Уже не только монахи — все войско наемников столпилось на площади, расширенными глазами наблюдая за бьющимся от боли Серафимом. Они видели много пыток, много боли и смертей, но впервые на их памяти человек сам шагнул на дыбу, как на трибуну, тратя последние мгновения жизни не на молчание или проклятия, а стремясь донести, докричать простую истину: посреди жестокого мира должны оставаться «островки», где люди живут идеалами любви и милосердия, веры и мечты. Оставаться как маяки, чтобы не заблудились во тьме блуждающие по земле…

Палач неторопливо, размеренно раз за разом, прикладывал к обнаженному телу раскалённое железо. Из последних сил, уже сорвав голос, Серафим кричал:

— Не отдавайте! Ради тех кто придет сюда после нас! Не ради богатства умрем, ради тех, кто будет здесь жить и тех, кто пойдет за нами следом… Прости им, Господи… Простите меня, братья… Ныне на небе будем… Мужайтесь…

Пан Ходецкий хмуро оглядывал своих людей. Ему не нравилось то, что он видел. Суровые, бывалые, много повидавшие воины, которых не смущали ни мольбы матерей, ни крики детей… слушали! И это было много. Даже слишком много для них…

— Смерти нет! — голос Серафима стал затихать, слова путались, прерываемые слабеющими криками. — Это короткая дорога… Что оставим… Те, кто пойдут за нами… Простите… Молитесь… за мир…

— Вырвать ему язык! — не выдержал наконец Ходецкий. — Понятно же, что ничего не скажет, фанатик… Хотя… Какой теперь смысл?

Выхватив саблю, он свесился с коня и ткнул острием в ребра агонизирующего монаха. Серафим слабо вздрогнул и затих, уронив голову на грудь.

Над обителью повисла тишина. Не было слышно даже пения птиц.

— Что встали?! — заорал на солдат Ходецкий. — Продолжать поиски! Палач, не стой столбом! Раскаляй прут для следующего! Кто-то да заговорит! До ночи надо управиться!

Палач сунул прут в тлеющие угли, снял обмякшее тело Серафима с крюка, отволок чуть в сторону и бросил на затоптанный снег.

— Ну, может кто-то одумался, или еще герои есть? — исподлобья взглянул на монахов пан Ходецкий.

Грузный, как поднятый из берлоги медведь, настоятель шагнул вперед. При взгляде на его огромные кулаки палач невольно сделал шаг назад. Но настоятель лишь перекрестился, поклонился братии, и… наклонившись, поднял из огня прут, держа его за раскаленный конец, протянул палачу. Расходившиеся было солдаты оглядывались, замирая. Теперь утратил дар речи даже пан Ходецкий. Настоятель стоял, широко расставив ноги и глядя куда-то вверх, а за ним в очередь, как на причастие, выстраивались монахи и трудники монастыря…

…История все же сохранила посреди смуты весть о тех страшных и величественных событиях. В 1613 году трех тысячный польско-литовский отряд, присягнувший Швеции, вторгся на территорию России в районе Карелии. Разграблению подвергся и Александро-Свирский монастырь. Храмы и кельи сильно пострадали от огня, часть церковной утвари и монастырского имущества было разграблено, но наемники не смогли узнать про отправленный в Кирилло- Белозерский монастырь обоз, ни про спрятанную под полом монастырскую казну. Ради последующего возрождения обители умерли в тот день под страшными пытками 27 монахов и 32 трудника монастыря… Благодаря их жертве, монастырь вскоре смог оправиться от нанесенного урона и вновь принимать братию и паломников… Десятки монастырей разграбленных в «Смутное время» восстановиться так и не смогли, потерянные для людей навеки… Какая была сила духа у этих людей?! Подвиг патриарха Гермогена, замученного поляками, но не сломленного, подвиг Троицко-Сергиева монастыря, подвиг Ивана Сусанина, Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина, тысяч и тысяч русских людей, пожертвовавших собой, ради будущего своей Отчизны…

…Простые крестьяне, карелы и русские, объединившись против католических «конкистадоров», при поддержке небольших государственных отрядов царских стрельцов, разгромили трехтысячный отряд профессиональных наемников, освободив Тихвин и Порохов, и изгнав их остатки за пределы Руси…

Бесчеловечное разорение русских земель «европейскими» государствами с благословения Папы Римского в конце 17 века — одна из самых подлых и позорных страниц мировой истории, сравнимое лишь с разграблением крестоносцами православного Константинополя. К сожалению, эти страницы истории у нас еще мало освещены… Лишь благодаря мужеству русского народа, их стойкости в вере и бесстрашия перед смертью, России удалось избежать участи одной из колоний «пресвященных европейских стран». А после неудачной осады Пскова и интенсивной партизанской войны против оккупантов на захваченных территориях, шведский король был вынужден начать переговоры, которые закончились подписанием Столбового мира 1617 года. По его подписанию, Карл Филипп отказался от претензий на русский престол и возвратил большую часть новгородских земель. Швеции по прежнему оставались г. Карела, Копорье, Ивангород, Орешек и несколько городов поменьше. Менее чем через сто лет, после победы русского оружия в Полтавской битве 1709 года, был окончательно положен конец господству Швеции в Европе и возвращены захваченные в Смутное время древние русские земли… А вскоре, в 1641 году удивительнейшим образом были впервые обнаружены нетленные мощи Александра Свирского, и взошедший на престол Михаил Романов посчитал такое «явление» «молитвенника за царей» хорошим знаком для своей династии… Впрочем, это уже совсем другая история…

 

^ Глава 3

…Мы по жизни идем, как по воде —
Буквально чудом.
Без веры шаг и ты в беде,
Или — Иуда…

Александр Вепрь

Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя,
Исполнен долг, завещанный от Бога
Мне, грешному. Недаром многих лет
Свидетелем Господь меня поставил
И книжному искусству вразумил;
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безымянный,
Засветит он, как я, свою лампаду —
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет,
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро —
А за грехи, за темные деянья,
Спасителя смиренно умоляют…

А.С. Пушкин, «Борис Годунов»

 

^ Александро-Свирский монастырь, март 2000 г.

… Монастырь отстраивался и возрождался. Подрастали и юные знакомые настоятеля. Рассказывая им обо всем на свете и находя в Писании ответы на все существующие в мире вопросы, отец Лукиан, тем ни менее, долго и упорно избегал отвечать на один, но пожалуй, основополагающий в житейском плане. Интересно, что более всего этим вопросом интересовался обычно тихий и немногословный Матвей. Поэтому, когда дети в очередной раз окружили выходящего из церкви настоятеля, и Матвей выдвинулся вперед, отец Лукиан уже примерно догадывался, о чем пойдет речь.

— Отец настоятель, — начал паренек. — Один Президент ушел… Назначил преемника. Теперь что будет?

— Что будет, что будет… Реки будут течь, птицы вить гнезда, ветра дуть, а солнце светить — расплылся в улыбке настоятель. — Уж поверьте: этого никакие перестройки и реформы не отменят.

— Да мы же серьезно… Хуже будет или лучше?

— Как жить будем, такая и жизнь наша будет…

— Отец настоятель!

— Да откуда же я знаю?! — развел руками Лукиан. — Раз преемник, значит будет… преемствовать… Иначе бы не назначили…

— Вы понимаете о чем мы спрашиваем, но почему-то упорно избегаете отвечать…

— А вы, видя это могли бы и не настаивать, — не остался в долгу игумен.

— Но вы обещали, — напомнил Матвей. — Мы уже не маленькие…

— Ладно, — сдался настоятель. — Все равно ведь не отстанете… Пойдем…

Они вышли на заснеженный двор. Солнце светило не по-мартовски ярко, снег искрился — Швейцария а не Север России. Настоятель смахнул с лавочки снег, сел, приглашая последовать его примеру подростков и начал:

— Власть и Церковь… Церковь и государство… хм…

Наклонившись, он набрал в пригоршни снег и неожиданно ловко принялся его лепить-давить, превращая в какую-то фигурку.

— «Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: что такое хорошо и что такое плохо», — усмехнулся настоятель, припоминая старый стишок. — А ведь «кроха» задал один из самых важных вопросов, ибо по сути своей он звучит так: «Зри в корень».

Настоятель поставил на ладонь фигурку: человек в длинном одеянии, с посохом — сразу не поймешь, то ли монах, то ли странник, то ли то и другое…

— Как говорили древние: «Прежде чем спорить надо условиться о терминах» … Вопрос заданный вами непростой… Более чем непростой… И жутко болезненный. Это только с виду кажется: «Гонения на Церковь прекратились и она благоденствует в государстве, любимая народом и властями» … Но сначала все же определимся с терминами. Понятие «государство» часто путают со словом «Родина» или «страна». «Государство», как трактует это понятие большинство философов, экономистов, да и вообще образованных людей, это «властно-политическая организация, осуществляющая управление на определенной территории». Почему «трактуют»? Да потому что в мире до сих пор нет юридического понятия этого термина. Согласитесь, звучит страшновато: «Аппарат, управляющей территорией». Теоретически подразумевается, что этот «аппарат» избирают сами жители страны. (Территорию могут населять один или несколько народов, где-то есть национальности, где-то уже — нет… где-то территория — большая, а где-то — зависимая). Даже само слово «государство» происходит от слова «государь», т.е. правитель данной земли. Сегодня это «государство» Романовых, завтра — большевиков, послезавтра… «преемников» … Государство осуществляет функции прежде всего охранительные (как от внешних врагов, так и от внутренних), затем уже экономические, экологические, и уже потом, насколько хватит желания — образовательные, социальные, нравственно-воспитательные… Так уж сложилось, что в крупных государствах образуется целый «класс» людей, осуществляющих управление… Увы, как правило это не высокообразованные специалисты, приглашенные на важные должности, а «доверенные лица», знакомые или родственники тех, кто находится во власти… Чаще всего, говоря о государстве, его характеризуют как «силу, поддерживающую порядок». Кто-то видит в нем справедливость и защиту, кто-то тиранию, но еще никто в мире не обвинял ни одно государство в добродетели. Вот потому-то поэты и монахи стараются держатся от «государства» на безопасном расстоянии, ибо «люди духа» не слишком доверяют «людям власти». А «люди власти» небезосновательно видят в свободолюбцах угрозу. Как кто-то метко подметил «Во все века власть хотела, чтобы народы: а) паслись и б) паслись молча». И уж совсем идеально было бы для безопасности, чтобы все ходили в ногу, строем, пылая любовью к правительству, а все помыслы народа были бы известны органам правопорядка. Но чиновники видят эту власть подобно Томасу Гоббсу, написавшему занимательный трактат «Левиафан или материя, форма и власть сообщества церковного и гражданского»: «человек изначально плох и нужно ограничивать его законами». Итак, государство это, в некотором роде, машина, аппарат. А Церковь — живая! Духовная. И потому смотрит на человека иначе. У государства и Церкви вообще разные свойства. Одно — человеческое, временное, подавляющее волю, другое — Божественное, нетленное, дарующее свободу во Христе и зовущее в жизнь вечную…Церковь, это не только «Таинственное, Внеземное и Мистическое», но также и вполне земное сообщество людей, живущих по Законам, данным им Богом. Их задача — становится лучше самим, помогать в этом другим и преображать мир в соответствии с замыслом Творца. Был такой философ, Владимир Соловьев, так вот он очень точно это выразил: «Суть истинного христианства есть перерождение человека и мира в духе Христа.» Государство и Церковь вполне могут сосуществовать и даже быть друг другу полезны. В идеале это взаимодействие описано в византийской «Эпонагоге»: «Мирская власть и священство относятся между собой как тело и душа, необходимы для государственного устройства точно так же, как тело и душа в живом человеке» … Но — увы! — люди все больше уклоняются в обустройство дел мирских: «телевизор-застолье-сон-секс» и хотят от государства лишь наличия огромной дубины, защищающей их покой от соседей. Государство это устраивает. Церковь — нет. Как я уже не раз повторял: «Тело хороший слуга, но очень плохой господин». И «тело-государство» слишком часто хочет подчинить «душу» своим желаниям и страстям… Государство тоже пытается воздействовать на духовную сферу людей, изобретая «идеологии» и «философии», но все познается в сравнении, и то, что дал людям Сам Творец, куда ярче изобретенного слабым человеческим разумом. Но государства, истории не помнят и раз за разом изобретают все новые «общечеловеческие ценности». И каждое государство считает себя лучше других… хм… говорят, что еще рабы Рима гордились тем, что они живут лучше рабов из соседних стран… Иногда и в Церкви находятся те, кто пытается лепить ее по образу и подобию государства — с материальными ценностями, строго распределенной властью, желанием, чтобы священники шли «в ногу» и не вздумали «разномыслить в строю», открывая рот только на славословии… В «Концепции русской православной церкви» сказано: «Церковь сохраняет лояльность государству, но выше требований лояльности стоит Божественная Заповедь… Если же власть призовет… к отступлению от Христа и Его Церкви, а так же к греховным, душевредным деяниям, Церковь должна отказать государству в повиновении…» Сказано очень правильно. Да вот только как быть, если по вполне понятным причинам, ни один тиран или негодяй не кричал еще: «Я веду вас ко злу! Все за мной!» Все кричали что ведут в светлое будущее, что все ради людей… А «перегибы на местах» совершают отдельные люди, не имеющие к государству никакого отношения. Так государство всегда официально открещивалось от своих разведчиков, награждая их втайне… Как грустно шутил Леонид Филатов: «чтоб худого про царя не болтал народ зазря, действуй строго по закону… то есть — действуй втихаря!» … И вот здесь церковь, как правило — увы! — молчит… Редчайший случай, когда против продавшихся полякам кремлевских бояр восстал Патриарх Гермоген… Что делать, священники тоже люди… Еще Иоанн Златоуст вздыхал: «Я вижу большое различие между тогдашними пастырями и современными. Те совершенствовались в книгах и учении, а эти изощряются в нарядах и украшениях…» Да, не случайно Христос пришел на землю во времена правления жестокого, властолюбивого Ирода и расцвета «фарисейства» — случайностей у Бога не бывает… Годы идут, столетия летят, но как тонко подмечено: «Иов все тот же, Бог все тот же и дьявол все тот же…» Мы все время стараемся оправдаться тем, что «мир горний» и «мир вокруг нас» — разные и несовместимые вещи. Но это все — создание Творца, просто мир вокруг себя мы сами же изрядно запакостили, а вот приводить в первоначальную чистоту упорно не хотим. Невозможно? Возможно! «Спасись сам и тысячи вокруг тебя спасутся» Изменись — и мир вокруг тебя измениться… Теперь вы понимаете еще одно назначение монастыря — «отблеск града небесного»? Христиане уходят в монастыри, чтобы и здесь, еще на земле, воплотить свой Идеал о человеке и мире вокруг него. Монах — не эгоист, он не только о своей шкуре печется, спасаясь, когда вокруг гибнут люди. Христиане хотят сделать мир прекрасным, а не только «сильным и чтоб все по закону». Монастыри тоже можно назвать и «страной» и даже «государством» … Но какое там правление? Там правит Бог…Монахи — идеалисты. Церковь и не должна посягать на земную власть, увлекаясь «клерикализмом», для управления транспортом или полицией нужны всего лишь хорошие специалисты. У нее другая задача: созидание Человека. Но государство и Церковь, как правило, видят этого человека по разному. Государству нужен человек в его «понимании и нужде», Церковь видит человека иначе… Как-то еще Александр Блок сказал: «В будущем я вижу две России: Россию-Америку и Россию Православную». Это все вопрос приоритетов… Кто-то копит богатства здесь, на земле, кто-то копит в себе Бога, готовясь к жизни иной…

Фигурка странника, полируемая его ловкими пальцами, утрачивала матовость, становясь все прозрачнее, блестя на ярком солнце…

— У государства и у Церкви, если они не едины в своих стремлениях, тут же кардинально расходятся взгляды на человека, — продолжал настоятель. — Самый населённый город ведь может при этом быть и настоящей бездушной пустыней. Там будут ходить люди… бизнесмены, писатели, врачи, актеры… Но что это будут за люди? Садом и Гоморра тоже были весьма «прогрессивными» городами, и там тоже были чиновники, плотники и бизнесмены… Пустыня это не просто «песок и обитель демонов», пустыня это еще и отсутствие молитв. Церковь без проповеди, без созидания Человека — всего лишь «бюро ритуальных услуг» … И вот именно такой его иногда хочет видеть государство, чтобы не мешала, чтобы молчала, чтобы согласно кивала на все, своим авторитетом покрывая все делишки властьпридержащих… Иван Бунин как-то сказал: «Русский человек — как дерево, из него и икону и дубину можно сделать. Все зависит от того, кто это дерево будет обрабатывать: Сергий Радонежский или Емельян Пугачев». И так как государственная машина и Церковь борются за души людей по разному, в зависимости от своего видения человека, то и отношения у государства и Церкви, как правило… в лучшем случае — «независимые». Когда подрастете, я дам вам почитать труд Алексия Первого: «Господствующие в современном нравственно-правовом сознании понятия перед судом Митрополита Филарета (Дроздова)» — интереснейшая пища для размышлений как раз в этом направлении… Государство старается быть «толерантным», а Церковь не может быть, не имеет права быть толерантной ко греху. Государство обязано расширять свои сферы влияния, используя для этого всевозможные методы, а Церковь действует только убеждением. Государству нужна торговля выгодная, а Церкви — честная. Государство — карает, церковь пытается перевоспитывать, прощая заблудших… Да за что ни возьмись- разные методы, стремления, сама суть… Но у Церкви — Истина, и государство это понимает. Никакие идеологии не могут сравнится с заповеданным Самим Творцом… И государство раз за разом пытается как-то решить этот болезненный для него вопрос с Церковью. Иногда подкупая, иногда запугивая, иногда попросту уничтожая… Но себе во вред, государство никак не хочет попытаться жить по формуле: «государство-тело, Церковь — душа» … Почему? А как же тогда коррупция? А как же тогда вседозволенность? Леность? Разврат? И самое сладкое — тщеславие: «Как это слушать мудрые заповеди, когда я и только я руковожу городом-областью-страной?! Что это за «государство в государстве», живущее по своим законам? Сейчас я их…» Вот так и живем…

Настоятель поставил на скамейку рядом с собой прозрачную как вода, фигурку странника…

— У государственного управления много правды, — сказал он. — Но замечательно сказал князь Шаховский, один из образованнейших людей своего времени, ушедший монахом на Афон и впоследствии ставший священником: «Я заскучал в своих правдах и захотел истины» … Разумеется, я все упростил до неприличия, но в целом все просто: Церковь-душа, государство — тело, и если тело берет под контроль своих страстей душу — жди беды…

 

^ Фактотум, или зарисовки как информация к размышлению-3.

…Дорога была долгая, пыльная и безводная. Иосиф, щурясь от палящего солнца, шел, ведя в поводу белую ослицу, на которой сидела Мария, пытаясь укрыть от обжигающих лучей и ветра Младенца.

Не так, нет, не так представлял себе Иосиф приход Мессии. История иудейского народа всегда была полна горечи. Люди, услышав название «избранный народ» обычно представляют себе избалованных благополучием «любимчиков», но Творец вел евреев через многие испытания, словно проводя тщательнейший отбор и показывая другим народам на их примере причины и следствия их поступков. Не каждый выдержит такую «избранность». Войны, рабство, Исход, вновь войны и рабство… Но пророки давно предсказали рождения Утешителя. Мудрецы не знали кем именно Он будет: царем или пастухом, священником или простым рыбаком, но на протяжении веков эти пророчества множились, дополняя друг друга. Доподлинно известно было лишь то, что Мессия обязательно придет, поведя народы за собой к Богу и свободе и мир изменится. Он мог быть одарен властью раздвигать моря, подобно Моисею или обладать мудростью Соломона, или храбростью и удачей Давида, но несомненно было то, что придет он от Бога, став Помазанником Творца, Утешителем и Спасителем… Как же ждали Его прихода и как надеялись на Него!.. И вот Он пришел. Пришел, именно тогда, когда нужен был больше всего. Израиль, попавший под власть могущественной Римской империей, управлялся человеком, в безумии своем жестоким, властолюбивым и беззаконным. Приняв власть из рук римлян и окропив дорогу к трону кровью, Ирод прекрасно понимал, что не пользуется в народе любовью, и потому строил свою вертикаль власти сурово и беспощадно. Конкурентов у него не было — даже малейшее подозрение на заговор он выжигал беспощадно… А «подозрений» у него было немало… Священники Храма вынуждены были проявлять к нему лояльность: смена власти внесла бы в страну немало тревожного, а может быть даже бедственного. К тому же это было попросту опасно: Ирод уже казнил 45 членов Синедриона… Да, рабство это плохо, но ведь как-то жили, как-то приспосабливались… А ведь может быть еще хуже… Да и кто, если не Ирод? Альтернативы просто не осталось. Да, он удерживает власть для себя, но ведь поневоле вынужден делать и что-то для народа: кормить, защищать. Работает сам, не доверяя власть никому, даже настоящих помощников нет, а потому работает тяжело, как последний раб на римских галерах… Вот если придет Мессия, докажет, что это — Он, тогда — да, тогда можно будет и припасть к Его ногам… Наверное… Ведь если для этого придется сражаться, проходить через голод и бедствия, тогда… Ну, честно говоря — лучше не надо… Страна и так намучалась…

Тогда Иосиф еще не знал, что встревоженный появлением волхвов, спрашивающих в Иерусалиме, где родился Царь Иудейский, свидетельством пастухов, Симеона и Анны о Его приходе, Ирод твердо решил избавиться от Младенца любой ценой… Кровь его не пугала: он и так вырезал всех возможных претендентов на престол целыми родами (позже историк Иосиф Флавий назовет его «самым жестоким тираном, который когда-либо находился у власти»). Он казнил даже свою жену и трех из своих сыновей лишь по одному подозрению в заговоре… А Мессия… Жили без Мессии веками и еще проживем, а новой смуты нам в стране не надо — наелись уже… Пусть лучше пострадает один, чем весь народ… Обманутый волхвами, разгадавшими его планы и злой оттого, что не может узнать даже земное имя Помазанника, он отправил в Вифлеем своих слуг, приказав им вырезать всех младенцев мужского пола, надеясь, что среди убитых будет и «претендующий на трон»… Вскоре он вознамерится уничтожить и всю знать Иерусалима. Чувствуя приближение смерти, он соберет их всех, заперев на Ипподроме, и прикажет своей сестре убить их в час своей кончины. Плач родственников над убитыми, по его замыслу, должен был быть истолкован как скорбь о нем самом — Ироде Великом, царе Израиля… Но сестра, не подверженная его порокам, ослушается, освободив пленников сразу после его смерти, и этот день станет днем радости и ликования…

Всего этого, разумеется, Иосиф не знал. Предупрежденный Ангелом, он уводил Святое Семейство от грозящей им опасности…

Поначалу Иосиф планировал остаться в небольшом городе Бубастис, где жили его дальние родственники (со времен порабощения Израиля, в Египте жило очень много евреев, по разным причинам не торопившихся вернуться в Землю Обетованную), но чем ближе подходили они к городу, тем больше и больше встречали на дороге встревоженных людей, стремящихся прочь. Очень хотелось отдохнуть в городской прохладе, выпить холодной воды и, наконец, начать думать, как обустроиться на новом месте, но впереди явно творилось что-то неладное…

— Мир вам, уважаемый, — окликнул он наконец одного из попавшихся навстречу людей — по одежде иудея. — Не подскажите, что происходит. Я иду навестить родственников, но исход людей из города меня тревожит, а со мной женщина и Младенец.

— Мир и вам, почтенный, — ответил путник. — Вы правильно делаете, что опасаетесь — в городе неспокойно. Я сам отправил семью, ожидая до последнего, что беда минет, но там происходит странное и у меня больше нет уверенности в том, что этот город безопасен…

— Что же вас так встревожило? Эпидемия? Беспорядки?

— Хуже, — вздохнул путник. — Вам, наверное известно, что этот город был когда-то центром древней веры египтян, — он опасливо оглянулся и, склонившись к уху Иосифа, добавил: — Языческой демоницы: «богини»-кошки Басты, или Бастет… Египтяне изображали ее женщиной с кошачьей головой, покровительствующей домашнему очагу, музыке и танцам… Правда, если ее разозлить, она тут же превращалась в свою вторую ипостась — Сахмет, которую изображали с головой львицы… Говорят, что даже их «боги» не могли устоять в схватке против этой разъярённой «хранительницей очага» и «танцовщицей»… Не стану принижать их чувство юмора: египтяне хорошо понимали женщин… Впрочем, они еще не видели мою Сарочку…

— И что же случилось сейчас?

— Начали рушиться все ее идолы в городе, — сказал путник. — Как Басты… Так и Сахмет… Землетрясения нет, а статую разбиваются на мелкие осколки, словно кто-то лупит по ним молотом… Три дня уже твориться это непонятное, все возрастая и возрастая, словно к городу приближается что-то… или кто-то… Мы-то с вами служим Истинному Богу, но все же советую вам, собрат, держаться от этого места подальше. Вы помните, что случилось, когда Ангелы Господни решили посетить Содом и Гоморру… Я как-то не хочу присутствовать при этом… Вы же помните, как печально там все закончилось… А что-то приближается… Несомненно приближается!

Простившись, он поспешил прочь, а Иосиф виновато посмотрел на уставшее лицо Марии:

— Прости, — сказал он. — Я знаю, как ты устала… Но придется продолжить путь… Кажется я догадываюсь кто приближается к этому городу… Нам туда нельзя, это будет слишком очевидно и опасно для вас… Видишь, как все обернулось… Жестокосердые правители… Разбойники… Нечестивые священнослужители Жрецы языческих культов… Люди, увлеченные пороком… Сколько же тех, кому опасен приход в мир Спасителя… А я-то, старый простак, представлял Его приход в мир совсем иначе… Прости, но придется потерпеть еще… выдержишь? Ну вот и славно… Тогда — в путь!..

 

^ Александро-Свирский монастырь, май 1719 г.

— Спать не могу, батюшка: испереживалась вся… Уже и кусок в горло не лезет. Боюсь: не ровен час помру от волнений жутких…

Елизавета Карловна и впрямь выглядела неважно: лицо осунулось, под глазами черные синяки, речь и движения ускоренные, лихорадочные. Была она дочерью немецкого рудознатца, принятого на службу государем Петром Алексеевичем, и немало преуспевшего не только на профессиональном поприще, но и в деле торговом. Отец ее, Карл Семенович, числился в Бир-коллегии на хорошем счету, и потому был отряжен в карельские земли, считавшиеся тогда весьма перспективными в рудном деле. Немец был умен, пронырлив, и, пользуясь близостью к царю. Сумел сколотить себе немалое состояние. Государству требовалось железо, много железа и вокруг Олонца, как грибы, выросли железоделательные заводы. Фрегаты Балтийского флота строили на Олонецкой верфи, в окрестностях города, и заводы, по приказу Петра Первого, вооружали их пушками и ядрами. По началу дело шло хорошо и семейство рудознатцев процветало. Но потом государь затеял строительство новой столицы и эта «эпохальная стройка потребовала привлечения огромных денежных и людских резервов. Практически все здоровое мужское население губернии было мобилизовано для этого проекта, вывезено на новую стройку и там исчезло надолго… а многие и навсегда…В и без того не густо заселенных районах Карелии царило запустение. Пытавшиеся уклониться от работ наказывались жесточайше. Деревни и города пустели, а вот требования к заводам только возрастали и возрастали — царю требовалось все больше и больше железа для строительства. Москву царь не любил и хотел похвалиться перед соседними странами возведением города нового, «европейского», ради чего не жалел ни себя, ни казны, ни тем более людишек.

Так что поводы для беспокойства у Елизаветы Карловны были нешуточные. Привыкшая жить в достатке и уважении, она с ужасом представляла себе возможные перемены. Тем более, что слухи до Олонца долетали пугающие: царь только что увлекся созданием первого русского «курорта» на месте обнаружения в Карелии источника целебной воды, приказал строить там деревянный дворец (селение там и было названо им — «Дворцы», а целебные воды, богатые железом, получили название по имени бога войны Марса — «Марциальные»), и на днях собирался прибыть туда самолично. Зная крутой норов царя, местная знать, изнеженная вдали от столичных водоворотов, уже не знала какому святому пудовые свечи ставить, вполне обоснованно предвидя крупные перемены, сопровождавшиеся пыточными камерами, рваными ноздрями и ссылками в Сибирь. После гибели под пытками сына Петра, царевича Алексея, обвиненного отцом в заговоре, у и без того вспыльчивого и подверженного приступам ярости царя, окончательно отказали тормоза. Получивший в детстве, во время стрелецких восстаний тяжелую психологическую травму (его запредельная жестокость и нервно дергающееся лицо — следствие именно тех событий), царь был нетерпим к любому инакомыслию, а на любое подозрение в измене он обрушивал такую лавину карательных санкций, что поговорка: «близ царя — близ смерти» стала в те годы правилом жизни. Только что основанная им по делу царевича Алексея «Тайная канцелярия» работала денно и нощно, выискивая все новых и новых подозреваемых. А «подозреваемых» было много. Царь ломал весь старый уклад страны, проводя реформы грандиозные. Были в них и положительные стороны, но большинство для народа было не просто вредно — смертельно опасно. Царь последовательно и энергично уничтожал все русское, «реформируя» страну по примеру обожаемой им Голландии. И более всего Петр мечтал если уж не уничтожить, то кардинально изменить Православие. Воспитанный в «Немецкой слободе», посреди бежавших из своих стран еретиков всех мастей, лютеран, кальвинистов и вовсе атеистов, он еще с юности начал сбор «единомышленников» на основе «Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего Собора». Существовало это «детище Петра» целых тридцать лет (с 1690 по 1720 гг), прославившись на всю Русь повальным пьянством, свальным грехом и пародированием обрядов Православной и Католической Церкви. Идею «Собора» подал Петру Франц Лефорт, заметив неприязнь юного правителя к религии. И всю свою ненависть, все свои комплексы, царь от души вкладывал в пародии на христианскую жизнь. Случалось «заигрывался» и дело доходило до смертоубийства (надуют человека кузнечными мехами через задний проход, словно лягушку — посмотреть- что будет? А он возьми и помри… Но что делать? Бывает…). Уже тогда, с юных лет, закрепилось за царем в народе прозвание «Антихриста». Царь это знал, и платил взаимностью за «народную любовь», воплощая в жизнь желание практически всех тиранов: изменить народ, «стерев» прежний и создав «новый», покорный, полезный для государства… Разумеется подобное «видение» жизни страны было по душе далеко не всем, но недовольных повсеместно выявляли, обвиняли в государственной измене, пытали, рвали языки, били кнутом, казнили, или тысячами высылали в Сибирь. Царевич Алексей был для многих надеждой на прекращение еретической вакханалии, но попытка сделать на него ставку была предотвращена решительно и жестоко. В авторитете Церкви Петр Первый видел угрозу для своего абсолютного единовластия. Только «вертикаль власти» с девизом «Так как хочу я», была для него единственной возможной формой правления. Патриарх был для него даже опасен, как «второй государь, самодержцу равный или больший», и способный стать «вторым Гермогеном» в его желании сделать из России «новую Голландию». Заменив Патриаршество покорным и полусветским Синодом, он принялся последовательно и жестко преобразовывать духовенство в одно из «сословий» государства, лишая ее влияния в обществе и искажая саму суть, превращая Церковь в нечто среднее между «бюро ритуальных услуг» и «общеобразовательными учреждениями». Сократив количество «белого духовенства» (и максимально затруднив в него доступ «свежих сил»), Петр обязал священников славословить ВСЕ его начинания и реформы, расхваливая их на каждой проповеди и убеждая всех в их полезности для страны. Таинство исповеди — одного из величайших чудес религиозной жизни — он исказил с бесовским размахом и изощренность. Под страхом смертной казни священники были обязаны доносить даже о помыслах прихожан, если эти помыслы касались Петра и его реформ. Словно государев фискал, священник теперь обязан был следить за старообрядцами и даже сбором налогов, превращая духовную миссию в полицейское расследование. Сама деятельность духовенства, как молчаливого свидетеля человеческого раскаяния и преображения, была превращена в совершенно противоположное действо: доносительство и наказание. Отношения с паствой таким образом были подорваны сразу и в доверии и во влиянии на долгие десятилетия. Противящихся этому священников, помнящих свой долг перед Богом, уничтожали быстро и безжалостно (не зря, ох не зря большевики и коммунисты так превозносили Петра Первого, буквально создав в России его культ в книгах и на экранах, справедливо именуя «первым революционером»). Духовенство, как и планировал царь, частично было уничтожено, частично поклонилось воле самодура, постепенно превращаясь в одно из сословий государства, замыкаясь само в себе, все больше отстраняясь от общества и превращаясь в послушное орудие политики Петра. Но более всего Петр ненавидел монастыри — эти оплоты духовной жизни России. Запретил открытие новых, сократил количество действующих, откровенно называя монахов бездельниками и тунеядцами (а ему так нужны были рабочие руки для все новых и новых «строек века»), мечтал превратить монастыри из очагов духовности в фабрики, училища, дома призрения и госпитали. Он вообще видел Церковь лишь как инструмент воспитания человека-государством. В этой демонической реформации, верным сподвижником ему был первый вице-президент Синода (и, практически его руководитель), епископ Феофан (Прокопович). Перешедший сперва к униатам на Украине, а затем с головой бросившийся в объятия иезуитов Рима, шустрый малый был замечен самим Папой Римским, отметившего дарования перспективного «проповедника» … И тут мы вынуждены оставить широчайшее поле для догадок и предположений, ибо фактов (что вполне естественно для подобной ситуации) не сохранилось. Известно лишь что Прокопович почему-то решил вернуться в Россию, перешел в Православие, умело приблизился к Петру (составил столь хвалебную проповедь по поводу победы в Полтавской битве, что тщеславный Петр приказал перевести ее на латинский язык), и был привлечен царем к реформированию в православной церкви. Прокопович не только оправдывал от имени Церкви любые действия Петра (даже на убийство им сына издал манифест «Правда воли монаршей»), но и сам деятельно и умело вносил в церковную жизнь все новую и новую заразу. Умница Георгий Флоровский недаром называл его человеком жутчайшим. Можно долго спорить на тему «была ли при Петре Первом в России инквизиция?» и «были ли положительные стороны в его реформах», но то, что русская Церковь при Петре Романове получила рану не менее (а может быть и более) опасную, чем при большевиках — бесспорно! Реформа большевиков, связанная с «обновленчеством» угасла довольно быстро, а от «реформ» Петра и их последствий мы не можем прийти в себя до сих пор… Этот парень не мелочился, и ни Бога не людей не боялся… Он и впрямь «над самой бездной… Россию поднял на дыбы» … Только немного в другом смысле, нежели вкладывал Александр Сергеевич… И было бы это зло «со стороны», от иноземцев — все было бы проще и понятнее. А что делать, если непотребное творит никто-нибудь, а царь… Попробуй, скажи супротив: враг государства, царя, народа, а коль царь «помазанник», то и… вовсе далеко зайти можно… Ситуация… Так что правы, мудрые китайцы, самым страшным проклятием считая «пожелание»: «чтоб ты жил в эпоху перемен» … А на Руси вовсю шли «перемены», и не было видно их конца…

Так что надо признать — у Елизаветы Карловны были все основания для тревог. Вот только «тревожилась» она несколько странно…

— Мы же всегда были верноподданейшими слугами надеже нашему, Петру Алексеевичу, — заламывала она руки. — Все мысли, все молитвы, только о нем, только о нем! Я всегда говорила: «Петр-это вся Россия! Нет Петра — нет России! Кто если не Петр?!» Молилась за него денно и нощно! Как приказано им — кофей каждое утро пью… Платьев англицких заказала…А вдруг как враги ему недоброе про нас наплетут? Людишки-то вокруг: тьфу! Мерзость! У меня же сынок… Хозяйство… Только благосостояние обрели, на ноги подниматься стали…

Было ей немногим за сорок, и в целом она была неплохой женщиной. Вот только страх перед возможными переменами превращал ее в обезумевшее животное, готовое на все лишь бы выжить, не растратить нажитое, не лишиться с таким трудом приобретенных сундуков-ларцов-шкатулок…Лишь бы не было перемен — вот единственная молитва, которая читалась в ее глазах. Она разрывалась между желанием выказать свою верноподданеческую любовь государю и тайным, (но таким страстным!) желанием, чтоб он не приезжал. Лишь бы не трогали, лишь бы дожить средь сундучков, как мышка, все что угодно, только перемены — совсем недалеко от печально знаменитого: «Уйди, Ты нам мешаешь» …

— Так что же делать, батюшка?! — изнывала Елизавета Карловна. — Вразумите! Подскажите… Извелась вся… Страшно…

Серафим долго молчал, понимая всю ненужность своих слов, но просительница ждала и он все же ответил:

— Не о том печёшься, матушка. Не заботься о дне завтрашнем. Заботься о душе. Не держись за то что тленно, и исчезнет без следа. Стремись к тому что непроходяще. Там нет ни страхов, ни суеты. Чего ты сейчас боишься? За свою жизнь? Нет. За скарб? Посмотри на меня: у меня его вовсе нет. Я стар, болен, а как хорошо на душе…

— Скажите тоже, — фыркнула Карловна. — Вы — старец, вы иную жизнь ведете. А я — земная, грешная. Я ж ничего плохого не делала. У меня, почитай, и грехов-то вовсе нет, так за что мне это наказание? А вдруг государь на что разгневается? Да если б он только знал, как я его люблю, наше солнышко!

— Грехов нет? — вздохнул старец. — Счастливая ты… У меня их — как песка морского… Но и у меня страх есть…

— Какой же?

— За людей боюсь… За тебя, например… Ты за себя боишься, и я за тебя боюсь… Только страхи те у нас с тобой разные…

— За меня?! Схватилась за сердце Карловна. — Ты что-то в будущем зришь, отче?! Беду какую?! Скажи, не томи! Может, бежать надо? Или в ноги государю падать?

— Опять ты не о том, матушка… Вот ты говоришь, что я какую-то «особую» жизнь веду… Я такой же человек, как и ты. Просто иду по дороге к Богу… Очень дойти хочу. Грехи вниз тянут, а я все ползу… Тяжело… Так всем тяжело… Но на этой дороге — сложнейшей! — все же легче, чем на других. Почему? Да потому что Сам Господь идущим к Нему помогает… А другие дороги проще, но помощи там нет… Кто поможет? Рухлядь накопленная? Так ее саму тащить надо…

— Что-то я тебя не пойму, отче…

— Ты кого больше любишь: Бога или государя? — прямо спросил Серафим.

— Вы… как такое спрашивать можете?! — аж побледнела Карловна. — Да я их… одинаково люблю! Я вас про иное спрашиваю: что мне делать-то?!

— На Бога уповай, — твердо сказал Серафим. — В шторм прежде всего тонут те, кто за свое барахло держится, спасти пытаясь. Не огорчай меня, родная: не хватайся за то, что душу твою погубит… Иначе сделаешь неправильным выбор…

— А как же царь? — слабо спросила Елизавета Карловна.

— А что царь? Приедет-уедет… Кесарю, как известно — кесарево… Когда Бог стал человеком и по земле ходил, тоже царь был. И Синедрион…

— Кто? — не поняла Елизавета Карловна.

— Ну, Синод, если по-нашему… И Спаситель законов местных не нарушал, а Его вся равно убить хотели. Потому что боялись, что нарушит Он традиционно сложившийся уклад, маленький мирок, в котором так тепло и уютно… А он говорил, что этим миром все не заканчивается, а только начинается…И тем был опасен для желающих быть князьками мира сего и даже для тех, кто копит здесь, на земле, надеясь этим обустроить свою жизнь сейчас… и не думая о том, что будет после…

— Вы не хотите отвечать мне, — с упреком посмотрела на него Карловна.

— Я и отвечаю тебе: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Что тебе ценней, то ты и выберешь. К чему стремишься, то и достигнешь. Ведь все так просто. Ты только поверить в это не хочешь…Послушай старика: не заботься ты ни о приезде царя, ни о скопленном тобой… Заботься о душе. Тогда и греха не сотворишь. Иначе утащат тебя твои заботы на самое дно…

Елизавета Карловна молча поднялась и пошла прочь. Отойдя шагов на десять, обернулась, окинула старца странным, долгим взглядом, покачала головой, словно недоумевая и пошла дальше, уже не оглядываясь.

Серафим тяжело вздохнул и взмахом руки позвал ожидавшего поодаль келейника.

— Ванечка, скажи, что принимать сегодня никого не буду… Устал… Да и плохой из меня, видать, советчик…

— Да что вы такое говорите, отче?! — взвился паренек. — Да любого спроси…

— Зачем мне «любой»? Кто ж больше про меня знает чем я сам? Только Бог… Люди не за тем ко мне идут, Ванечка… Все чудес ищут… или оправдания грехам…А мы все всегда одно и то же им твердим: любите Бога и друг друга… Читайте Писание — там ответы на все вопросы… Люди не понимают, думают, что это слишком просто… А я не умею им объяснить, что то, что они хотят — глупость. И даже беды их, в большинстве своем им же на пользу… А желаемое может погубить… Они видят только свою проблему, а надо видеть весь мир, и тогда поймешь к добру это или к худу…

— Для этого надо научится видеть мир, — улыбнулся паренек. — Вы — видите… Потому к вам и идут…Сами рассказывали: Спаситель всем проповедовал, а сколько за Ним пошли? А сколько с ним остались? И про зерна рассказывали… Вы главное сейте… Кому дано: услышат…

— Ну вот, — улыбнулся ему Серафим в ответ. — Теперь уже ты меня учишь и утешаешь…

— Простите, отче…

Старец с трудом поднялся, погладил келейника по плечу:

— Все хорошо, Ванечка… Хороший из тебя монах получится… Рассудительный…Вот что, сынок, я сейчас пойду в келью, а ты принеси мне перо и чернильницу. Возьми у отца Арсения, скажи, что для меня. Только осторожнее неси, чтобы никто не заметил… как с делами управишься, будет у меня к тебе одно поручение…

Посмотрел вслед убегающему пареньку и покачал головой:

— И правда: кому дано, тот услышит…

…Родился Серафим в небольшом селе Псковской губернии, в семье пономаря. Характером парнишка был бойкий, умом — любознательный. Родителей рано призвал к себе Господь и мальчика взял к себе дальний родственник — священник небольшой церквушки. Жил тот священник крайне скудно, едва сводя концы с концами, но имел доставшуюся ему в наследство небольшую библиотеку — сокровище по тем временам великое! — продавать которую отказывался, даже невзирая на полуголодный быт. Он-то и приучил мальчика к чтению, сумев пробудить в нем фантазию и любовь к мудрости. А когда подошел срок, благословил решившего посвятить себя жизни иной отрока на уход в монастырь, напутствовав словами простыми: «Молись за этот мир!». Путь в монашество у будущего старца был долгим. Наставником его был монах опытный, проницательный, прошедший выучку в Афонском монастыре и убежденный сторонник монашеских традиций исихазма. Заметив у своего ученика склонность к книжной мудрости, распахнул перед ним двери богатейшей библиотеки Свирского монастыря. А библиотека та была поистине удивительна. Каждый монастырь старался копить в своих стенах мудрые наставления и летописи, но такая богатая и известная обитель как Свирский монастырь, могла позволить себе приобретать рукописи редчайшие. Удивительным было и то, что помимо богословских книг здесь хранили древние трактаты на греческом, латинском, немецком языках. Здесь были книги из Греции, Египта, со святой горы Афон и даже дощечки с непонятными знаками, которые хранили отдельно, в надежде когда-нибудь перевести, ибо по преданию они принадлежали славянам, записавшим священные тексты еще задолго до составления Кириллом и Мефодием алфавита… Так же были трудолюбиво собраны летописи по истории Руси (особенно Серафим любил перечитывать удивительный «синопсис» и не так давно доставленную «Густынскую летопись») и огромное собрание «распевов» — рукописных духовных песнопений… Следуя за образованными святителями Григорием Богословом, Иоанном Златоустом и Василием Великим, изучал мудрость эллинскую, законность римскую и историю византийскую, истории древних государств, их религии и философию. Изучая — сравнивал, а сравнивая — анализировал, и все больше поражался величию и мудрости того мироустройства, которое принесло православие. Бог приходит к ищущем Его самыми необычными путями. К волхвам — звездочетам путеводной звездой (что было бы немыслимо для религии иудейской, запрещавшей астрономию), снизойдя к добрым стремлениям их сердец и ведя их на поклон к Царю Вечности легендарной «Вифлеемской звездой». К иудеям пришел Мессией (тем Чудом, которое до сих пор не в силах оценить и осознать все человечество: ведь ждали пророка, вождя, «нового Моисея», ведущего за собой к Богу, а пришел Сам Творец…) К ревностному хранителю иудаизма и неутомимому гонителю христиан — образованнейшему Савлу, ученику знаменитого Гамалиила — обратился лично, как когда-то призывал Моисея… «Стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мной», — это сказано для ищущих Бога. Через знания вера Серафима приобрела удивительные формы: «отдай сердце твое мне, и глаза твои да наблюдают пути Мои». Имея верную «точку отсчета» и «систему координат» он наблюдал теперь за удивительной судьбой этого мира, то откликающегося на зов Отца, то убегающего от Него. Читая Писание и труды великих подвижников, он словно ежедневно беседовал с лучшими умами человечества, Апостолами и Пророками… А такая «школа» «двоечников» не выпускает…Слава о мудром и проницательном книгочее, видящем причины происходящего и способном рассказать о грядущих последствиях, разносилась далеко за пределы губернии. К нему шли и крестьяне за советом в своих нехитрых бытовых проблемах, и ехали ученые мужи из других монастырей, посоветоваться по сложным вопросам, найденным в трудах и летописях, что-то скопировать из библиотеки, а что-то и исправить…Серафим не любил, когда его называли «старцем», помня о высоком смысле этого явления былых времен. «Как я могу что-то «ведать» или что-то «утверждать» от себя лично? — удивлялся он. — Мне таких высоких дарований Господь не вручал. Могу лишь сказать, что я читал или слышал. И это будет примером: «было некогда такое событие, и следствием явилось то-то и то-то… А выводы делайте сами. Ведь если иначе поступить, то иначе и будет…». И непрестанно молился, чтобы Господь очистил его разум, давая возможность понимать происходящее и помогать людям. И молился, чтобы Творец пощадил этот мир, идущий впотьмах, несмотря на данный ему свет. Об открытых глазах и сердцах людей… Молился, не переставая, как и заповедовал ему когда-то старый священник… «Предела человеческому совершенству нет, — с грустью говорил он своему послушнику. — Если б люди хотя бы шажок в этом направлении сделали — сколько бы удивительного они увидели… Как бы разительно изменился мир…» В это Иван верил безоговорочно. Постоянно находясь рядом с Серафимом, видел он такие странные и удивительные вещи, о которых и без запрета старца рассказывать никому бы не решился…

Вечером отец Серафим вручил послушнику запечатанный сургучом свиток, велев:

— Отвезешь в Кирилло-Белозерский монастырь. Найдешь отца Александра, передашь ему.

— Но как же, отче? — удивился Иван. — Покидать монастырь государем строго запрещено…

— Переоденешься в мирское. У настоятеля я на тебя благословение получил. Но знать об этом больше не должен никто. Избегай по дороге слуг государевых: им приказ дан всех нищих и странников изничтожать… Вот тебе немного денег — настоятель с благословением передал… Ступай не мешкая, сынок…Отче, я слышал, что сам государь к нам в обитель направляется… Вот бы хоть одним глазком увидеть: каков он?

— Исполняй поручение, — строго сказал Серафим. — Каков он — узнаешь вскоре. Ступай, Ванечка. Ангела-хранителя тебе в дорогу. Я буду молиться о тебе… Благослови тебя Господь…

…Дверь кельи распахнулась без стука, и, низко пригибаясь (он был очень высок), в тесное помещение протиснулся царь. Многочисленная свита осталась за порогом — в крохотную клетушку просто было больше не поместиться.

Серафим встал и низко поклонился царю.

— Здорово, отец! — государь был в приподнятом настроении и на Серафима смотрел благожелательно, хотя, как было общеизвестно, монахов и не любил. — Гостя примешь?

— Приму, — смиренно ответил монах. — С чем пожаловал, государь?

Царь бегло осмотрел скудную обстановку кельи, сел на грубо сколоченный лежак (при его росте стоять было неудобно — голова упиралась в потолок), поставил рядом свою знаменитую трость-дубинку и спросил:

— Слышал я о тебе много хорошего… Сказывают, ты знатный книжник… Языки знаешь, историей государств заморских интересуешься… Даже эллинскую философию и римские законы вниманием не обделяешь… Правда сие?

— Люди излишне добры ко мне, государь…

— Не скромничай, не скромничай! Мне такие люди по нраву… Сколько языков постиг?

— Где-то с дюжину… точно не считал…

— Вот видишь?! Причем сам постиг, по собственной воле! Никто с дубиной за спиной не стоял… А я своих дураков вот этой палкой в школы загоняю. Ленятся, бездельники! Мне же нужны помощники образованные, толковые… Кручусь, как белка в колесе, — царь утомленно вытянул длинные ноги в потертых ботфортах. — Даже нет: как раб на галере…Хочу видеть страну сильной! Сильнее прочих! А наши отсталые дикари все по прежнему жить норовят, каждый сам по себе… А не возбранно тебе древних философов читать? Ты же монах…

— Если в вере тверд, то ни «опасных» книг для души, ни для ума нет, — ответил старик. — Видишь: где польза, а где тайный вред затаился. Христианство по своей сути таково, что ему не след иных знаний и вероучений боятся. Знания ересям страшны и безбожию…Все великие мужи христианства высокое образование имели Сам Василий Великий не считал зазорным хвалить мудрую мысль, изреченную даже иноверцами: «Хвалю сказавшего это, хоть он и не наш». Умные люди есть везде… Но истина лишь во Христе…

— А как быть если эти «умные люди» христианство не любят? — прищурился царь.

— И такое бывает, — не удивился монах. — Был такой римский император, последний из языческих, Юлиан Второй, прозванный «Отступником». Образованнейший человек, весьма неглупый. Кстати, в Афинах обучался вместе с Григорием Богословом и Василием Великим. Имея знания о христианстве, он все же выбрал для себя поклонение языческим богам.

— Почему? — с неприкрытым любопытством спросил Петр.

— Видимо его душа так стремилась, — пожал плечами старик. — Точно сейчас сказать невозможно — для этого надо быть свидетелем тех дней…Сегодня же мы можем лишь строить догадки… Судьба ведь у него была совсем не из легких. Отец погиб во время бунта, рано умерла мать… Во время резни сам он спасся буквально чудом, и это навсегда оставило в его душе след… Жил юноша под постоянным надзором своего жестокого родственника, приверженца арианской ереси… Церковь тогда болела смутами, распрями, всяческими ересями… язычество жестоко преследовали, отбирая имущество и наказывая так, словно сами недавно не подвергались гонениям… Вероятно, юноша видел христиан своими гонителями, а жрецов-язычников — носителями свободы, просвещения и будущего страны…Божий промысел устроил так, что пошедшие не по той дорожке христиане образцом добродетели не были, и в результате, сами воспитали своего будущего гонителя. Он их «привел в чувство», вернув на правильный путь… Хотя и дорого это обошлось…

Петр на глазах мрачнел, сверля монаха подозрительным взглядом.

— И что было дальше? — спросил он.

— В результате череды интриг и даже случайностей, Юлиан получил власть и принялся восстанавливать языческие культы, стараясь изжить христианство. Издал приказ о веротерпимости, при этом отдавая предпочтение язычеству, а христианство старательно вытесняя из жизни государства. Запретил христианам учиться — по его мнению, христиане не могли посещать «языческие» школы, в которых преподавали древних философов и поэтов. (Ты меня спрашивал, государь, дозволительно ли монаху изучать книги иноземные, вот тебе и ответ: злейший враг христианства именно это им и запрещал… Значит?..). Запретил им обращаться в суды, издевательски советуя «подставлять другую щеку», то есть попросту оставил их вне закона… Запретил заниматься торговлей — «раз уж духовное ищите а не материальное» … Одним словом, издевался, уничтожая…Разумеется, верноподданейшие граждане, глядя на государя, следовали его примеру. В это время государство было окружено странами недружелюбными, и император призывал к «единению» против врагов. Инакомыслие приравнивалось к предательству и каралось. Юлиан был человек далеко неглупый и стремился сделать свою империю сильной и могущественной, а потому остался в истории с титулом «Великий». Вот только строил он свой дом не на том фундаменте, забывая о том, что все будет не так как он хочет, а так как хочет Бог… И сразу после его смерти христианство вновь стало государственной религией Рима. Христиане получили хороший урок смирения, пошедший им явно на пользу…

— Тогда скажи мне вот что… Церковь — разве это не государство в государстве? — прямо спросил царь.

— Нет, — уверенно ответил Серафим. — Спаситель, как ты помнишь, и от врага рода людского, искушавшего Его, власть над всем миром не принял, и на дознании говорил прямо: «Власть Моя не отсюда» … Зачем ему то… что и так Ему принадлежит всецело? Он создал, он и уничтожит… Он о другом печется: о человеческих душах… Но не принуждает: даровал людям такое великое право, как быть свободными, решать самим, без принуждения… А мы — Его последователи и ученики… Нам тоже эта власть не нужна…

— Да, вам нужен весь мир, — понимающе усмехнулся Петр. — Мы живем в просвещённом 17 веке, а ты все о… Ладно, спрошу иначе. О чем вы заботитесь прежде всего: о земном Отечестве или о небесном.

— Стремимся к Богу, — ответил Серафим. — Заботимся оправдать Его надежды на нас…

— А мне нужны те, кто живот свой за государство положит, или, хотя бы, сил щадить не будет в его благо!

— И где ты, государь, найдешь тогда работников и защитников лучше, чем христиане? — удивился Серафим. — Да, мечтаем прийти такими в Царствие небесное, но… становимся-то здесь! Еще Апостол Павел говорил, что тот, кто не заботится о близких, тот веры не имеет. А Отечество — это большая семья. Сказано: «Во Христе нет ни римлян, ни иудеев, ни мужчин, ни женщин, это — новая тварь» И это «новое творение» ох как иначе относится и к людям, и к Отечеству. Это «новое создание» бережет людей более отцов семейств, Отечество — более любого военачальника или старейшины общины. Они видят в людях — подобие Бога. Ни один труженик не сравниться с монахом, ибо инок работает не на барина и не на себя — для братьев! Вот это — Работник! И братьями друг друга называют не ради красного словца. На секунду посмотри на мир их глазами и ты все сам поймешь.

— Для государства монахи — бездельники! — отрезал царь.

— Если верить в Бога, то их молитвы стоят дороже всей казны, — твердо ответил монах. — Если не верить, то… Тогда достаточно того, что они не просто обучают людей, неся им просвещение, они еще и воспитывают людей быть человечными… Но Бог — есть, и молитвы доходят до Него… Нет в мире человека, который бы не хотел, чтоб за него молились. А монахи молятся за весь мир. И за Отечество. Молятся, чтоб оно было прекрасно и процветающее, чтоб люди в нем были добры и мудры… Найдешь ли ты где еще таких патриотов? У тебя другие люди. И что? Они клянутся в любви тебе и к Отечеству, и не воруют, не врут, не предают, не убивают и не злословят за спиной? Так кто больший друг Отчизне? Кто как не мы умеет подчинять свои интересы — высшим? Довольствоваться малым? Кто тверже нас в принципах и идеалах?

— Думаешь, что можете рай на земле возродить? — с жалостью посмотрел на него Петр.

— Нет, не думаю. Но если просто идти в этом направлении, то можно добиться удивительного. Просто мало кто пробовал.

— Ты — дурак, — сказал царь. — А я ведь к тебе с добром ехал… Полагал найти умного человека, в премудростях преуспевшего… А ты просто фантазер… Мои люди источники целебные открыли, я там лечебницу организовал, хотел и церковь устроить… новую, с пастырем добрым… полагал тебя просить… хотя и не только хорошее мне о тебе доносили… Вот, только на днях, жена одного рудных дел мастера, отписала мне… как же ее имя? Запамятовал…Верноподданейше доносит, что ты недружелюбно отзывался о моей персоне. Что расколу приверженность хранишь, их книги сберегая и читая, невзирая на приказы об уничтожении… Вместо того, чтобы хвалить государя, дела его прославляя, людей в сомнения вводишь… И ведь дело уже пахнет дыбой… Но я-то понимаю, что баба та — дура, а мой приезд ее так напужал, что она готова мать родную в тайную канцелярию упрятать, лишь бы самой туда не угодить… И я тот донос в печь бросил, сам, лично к тебе прибыл, просить приход на Марциальных водах принять, а ты меня эвон как встречаешь… Думаешь, я твоих намеков про Юлиана Отступника не пронимаю? Ты государя — в лицо! — охаивать пытаешься, а я терплю… Не гневи меня, монах! Последний раз спрашиваю: будешь мне помогать? Я ведь Россию хочу равной просвещённой Европе сделать. Разве плохое это дело?!

— Просвещенная Европа? — удивился Серафим. — Так там не свет ныне, а вся грязь мира собралась. Ереси буйным цветом цветут. Прости, государь, но она мне не пример. У меня другой Идеал есть, и от него отступиться не могу. Есть такое слово, латинянское — «коррупция», сиречь «растление», если по нашему… Латиняне его применяли как к растлителям юных тел, так и растлителям неокрепших душ… Такое рождается там, где люди воспитываются на материальных началах, где церковь и государство не выступают в связке: «душа и тело». Золото и власть там — основа выживания. Вот они и выживают: и вне государственного долга и все христианского…

— Смотрю на тебя и понять не могу: юродствуешь ты, безумствуешь или мое терпение испытываешь? — хмуро спросил царь. — Отказ твой я уже понял… Скажи мне другое… Только честно скажи, монах, не виляя… Чем я тебе так не люб?

— Я молюсь за тебя, государь…

— Это я понял… Но я тебе вопрос задал. Смелости хватит ответить?

— Твоя воля, — кротко ответил старец. — Так все просто, государь…. Ты строишь государство без Церкви, как тело без души… Этакий Голлем ветхозаветный, бездушный, и оттого пугающий… Греки называли тело без души — «кадавром» … Ты не видишь в Церкви живой веры, принимая ее лишь за инструмент… А эта вера — истинная… Сто лет назад Патриарх Гермоген насмерть встал против занесения поляками на Русь веры католической, двести лет назад митрополит Макарий стоял против веры жидовствующих, триста лет назад Сергий Радонежский благословлял рать нашу на противостояние татарам, мечтавшим обратить Русь в веру магометянскую… Так что могла Русь быть уже и «Европой», и Востоком, и Западом… Но ведь душа России в ее вере…Поэтому она не «запад», не «восток» и не «юг». Она — Россия. Была Россией и Россией останется…Уже очень много стран забыли о истинной Дороге к Богу… А мы храним память о ней…Ты говоришь — «монахи враги государства»? А может, только благодаря православию и существует эта страна? Да и весь мир? Ты хочешь создавать государство, а значит и человека, как на Западе? Не любишь Россию православную? Так какой же я тебе помощник?

Лицо царя уже давно исказилось страшным нервным тиком. Не выдержав, он вскочил, едва не ударившись головой о низкий потолок, схватил старого монаха за грудки, впиваясь налитыми кровью глазами в его спокойное лицо и заорал:

— Ты!.. Да что ты знаешь?! Я жизнь свою, все силы свои кладу, чтоб эту замшелую страну из ее болота вытащить! К свету ее, к знаниям тащу! Да кому она нужна, твоя бородатая, монастырская Россия?! Меня тыщу лет помнить будут и благодарить! А тебя… Кто ты такой?! Трутень! Праздны вы! Прячетесь по своим кельям, пока я державу к свету тащу! За спиной моей шушукаетесь, козни строите! Не выйдет! Быть России державой европейской! Всех передавлю, а державу иной сделаю!

Тяжело дыша, отшвырнул старика в угол, отворил дверь, кивнув перепуганным слугам:

— В оковы! В тайную канцелярию! На дыбу! Смутьян! Вот! Тать! Книги все, Синодом не утвержденные — изъять и сжечь! Расплели тут паутину… Я вас всех передавлю!

Ударом ноги распахнул двери во двор и вышел. Следом толпой повалили придворные.

Задержавшийся Александр Данилович Меньшиков с нескрываемой жалостью посмотрел на с трудом поднимающегося с пола монаха и вздохнул:

— Вот кто вас все время за язык тянет? Неужто не промолчать было? Сослался бы на немощь, раз помогать не хочешь…А еще лучше: поцеловал бы ручку у государя, принял бы пост дарованный и молись себе втихаря о чем хочешь… Все молимся… тайком… У тебя такой шанс был! Дорогу бы наверх себе проложил…

— Я по ней как раз сейчас иду, — тихо сказал Серафим.

— А-а, в этом смысле… Ну-ну… Знал же ведь о характере государя: зачем на рожон лез?

— В том-то и дело, светлейший… То, что внутри меня очень болеть стало оттого, что снаружи происходит… От молчания болеть стало…Ведь все всё понимают и молчат…Надо было как-то… решать — кто я и с кем я… Иногда нельзя молчать, светлейший… Пойдем, Александр Данилович… Куда идти-то надо?

Меньшиков внимательно посмотрел на монаха, и, прежде чем распахнуть дверь на улицу, тихо попросил:

— И за меня… И за меня, грешного, помолись, отче… Очень тебя прошу: помолись…

 

…Настоятель Кирилло-Белозерского монастыря, прочитав переданное послание, долго молчал, перебирая четки и о чем-то напряженно размышляя. Затем, словно решившись на что-то, кивнул:

— Хорошо… Придумаем что-нибудь. Пока послушником к старцу Георгию пойдешь, а там поглядим…

— Не гневайтесь, отец игумен! — испугался Иван. — Мне домой надо, в обитель, к отцу Серафиму…

— Отец Серафим благословил тебя остаться здесь, — сказал настоятель. — В этом его и просьба ко мне была… Хороший он монах был… Все что смогу — сделаю… Но ты о своем прошлом молчи, если сам жить хочешь и на меня беду накликать не желаешь… Потом поймешь, от чего он тебя спас… Все, иди, отрок, келарь тебя проводит… Ах да! Вот это Серафим просил тебе передать, — протянул он маленький кусочек пожелтевшей бумаги.

…На улице Иван развернул записку. Аккуратным, красивым почерком старца там было выведено: «Молись за этот мир» …

…Несколькими неделями позже, за «приверженность к расколу» и «непочтение к государю Петру Алексеевичу» отец Серафим был лишен сана, и после долгих пыток в подвалах Петропавловской крепости приговорен к смертной казни через колесование…

… Петр Алексеевич Романов, последний русский царь, принял от верноподданных титул Императора Российского в 1721 году. В 1724 году он короновал свою бывшую любовницу из прибалтийских крестьян Марту Скавронскую соправительницей, что позже позволило ей стать первой русской императрицей Екатериной Первой. А уже в летом 1725 года, после тяжелой и мучительной болезни, Петр Первый умер в возрасте 52 лет.

Взгляды историков на его личность и его реформы расходятся радикально — в зависимости от их политических и религиозных предпочтений. Кто-то считает его душевнобольным тираном, самолично пытавшем и рубившим головы, едва не разрушившим Россию неразумными и неестественными для нее «реформами» и не просто пытавшимся погубить, а что гораздо хуже — исказить православие, уничтожая саму душу России. Кто-то — героем, гением преобразований и великим реформатором. Одно бесспорно: Петр Романов был одним из самых ярких государственных деятелей, чьи реформы определили последующее развитие страны. Сама же его личность последнего русского царя и первого императора, вероятно, так и будет оцениваться каждым — индивидуально, в зависимости от его моральных устоев, взглядов, религиозности и даже степени «верноподданичества». Вопросы, задаваемые нам историей, как правило острые, болезненные… и все же — необходимые. Или мы будем учить историю, или она — нас… Кто мы? Куда идем и к чему стремимся? Какой видим страну и человека? Отвечать на эти вопросы все равно придется. И не только на словах…

 

^ Глава 4

Завет первостепенный для философа —
Не делать вид, что ищешь жизнь высокую,
Но быть на самом деле другом Господа.

Григорий Богослов. «De vita gua»

 

^ Александро-Свирский монастырь. 2003 г.

— …Для большинства людей «пост» это — «пресная и невкусная еда» …

Братья Игумновы смотрели, как отец Лукиан одевает передник и, засучив рукава, расставляет на столе многочисленные чашки-миски-доски-терки-ложки-лопатки…

— …Но это не так, — настроение у настоятеля было отменное и он решил преподать молодым друзьям урок «мастер-класса» по кулинарии. — Пост это куда большее. Это, скорее часть жизни. Время, выделяемое для того, чтобы внимательнее присмотреться к себе и своей жизни. Это время добрых дел и особой строгости к самому себе. Напоминание о том, что тело должно подчиняться душе, а не наоборот. Если человек лежит на диване, поглощая салатики и смотрит любимый сериал это не «пост» это — диета. Если сидит в карцере на воде и хлебе, это не «пост», а наказание. А вот если он хочет есть и может позволить себе на ужин молочного поросенка, фаршированного гречневой кашей, но покупает себе рыбы, а разницу в стоимости этих блюд отдает нуждающимся — это пост. Если в постную неделю он, всеми силами, воздерживается от своей обычной раздражительности, суетности, накопительства, учится быть лучше и добрее — это пост. Если молясь за близких, не думает ни о еде, ни о развлечениях, ни даже об усталости — это пост. Если борется с диктуемыми телом желаниями, даже «падая и вставая», преодолевая неудачи в борьбе со страстями, и тяжело, медленно, но все же старается подчинить телесное — духовному, то это — пост. Но почему-то упорно вспоминают лишь о еде. Да, человек должен есть! Но что такое — еда? Польза для нашего тела, и, как ни странно это звучит — польза и для нашей души. В семьях, где еще сохранились традиции, собираясь за столом, родственники говорят о чем-то, обсуждают, вспоминают, даже чему-то учатся. Влюбленные приглашают дам своего сердца в рестораны, именно за ужином пытаясь произвести впечатление на свою избранницу. Уставший человек стремиться на природу, стирая тяготы дней запахом кипящей на огне ухи… У монахов все еще глубже и значительнее. Трапеза монаха это продолжение богослужения, некое подобие «Тайной вечери» … Но оставим на короткий срок духовное значение трапезы и вернемся к самому банальному и приземленному — к обычным продуктам. Если хозяйка заботиться о семье, она готовит так, чтобы не просто насытить близких, а дать им здоровье. То же делает и послушник в монастырской трапезной. Монах, готовящий пищу для своих братьев, прежде всего думает о пользе для их душ и тел. Человеку не нужны лекарства — лекарством вполне может быть сама пища. Каждый продукт имеет какие-то лечебные свойства, и эти «лекарства» могут быть еще и вкусны. Вот возьмем обычный подорожник. Еще древне арабские и персидские врачи ценили его за удивительные качества. Сам по себе, как и большинство трав, он пресен, но если добавить его в салаты, или, смешав с яйцом и луком, начинить им пирожки, или с прочими травами заправить им суп… Или взять самую обычную крапиву…. Вы знаете, что по содержанию железа она превосходит даже хваленый шпинат? Что витамина С в ней больше, чем в лимоне, а содержанием каротина она не уступает моркови? Опустите молодую крапиву на пять минут в кипяток, мелко порубите, добавите соль, сметану и немного кислого щавеля и от такого салата вас будет не оттащить и за уши. А какой замечательный из нее получается сок!.. А взвар с медом и лимоном?! В древности крапиву добавляли в борщи и рассольники, в пироги и соусы… Все знают, что соль — вредна, но уже забыли, что наши предки прекрасно заменяли ее высушенным укропом, морской капустой и водорослями, превращая соленое в полезное… А как незаслуженно забыта удивительно полезная репа! Кстати, сегодня я угощу вас репой, фаршированной белыми грибами, присыпанной рубленной зеленью и слегка сбрызнутой топленным маслом — посмотрю, что вы скажете… А непередаваемое разнообразие пирогов и каш? Взваров и квасов?! Постная пища не вкусная?! А вы потушите, мелко нарезав, морковь, залейте ее перепелиными яйцами, и обжарьте в оливковом масле, поперчив и посолив — и вы навсегда откажитесь от этого заблуждения… Новомодные йогурты? О чем вы?! Разотрите свежую чернику с мякишем черного хлеба и медом, залейте сливками и сравните! Знаете почему все эти современные диеты и даже лечение травами и ароматами так мало дают эффекта? Да потому что не надо лечить одни только «почки» или «давление». Человек — это целая «система», и лечить надо всю дающую сбой систему. «Разовое лечение» не заменит собой образ жизни и питания, психологический настрой и режим… Кстати: вы когда-нибудь пробовали рыбу в «свекольном полене» с мятой и грецкими орехами, запеченную в фольге? Тогда сейчас я вам покажу, какой может быть «постная еда» … А селедку с горчичным соусом и сванским салатом?.. Пост — это забота о ближних. Настоящий повар это не только кулинар, но и химик, и технолог, и, прежде всего — лекарь! Монах должен успеть сделать в этом мире как можно больше хорошего, а для этого ему нужны силы, рассудительность, и… время. И повар дает ему все это. Послушание трапезника — одно из важнейших в монастыре. А вы, друзья мои, задумывались когда-нибудь о том, что жертвы Богу приносились всегда не золотом, а добрыми делами и… пищей? То животными, как Каин, то злаками, как Авель, то голубками, быками, ягнятами… Но после того как Бог стал человеком, показывая нам как надо жить, жертвы Богу стали жертвенностью собой. Своими талантами, силами, временем… Даже жизнью…Так вот- забота трапезника о братьях и называется: «молитва делом». Тема эта большая и крайне интересная…. Давайте же посвятим ей некоторое время…. Я буду готовить и рассказывать, а вы — слушать… И поверьте- вы не пожалеете…

 

^ Фактотум, или зарисовки как информация к размышлению-4.

Иосиф принял из рук Иисуса каменный кувшин, отпил холодной воды и вытер выступивший на висках пот:

— Славно поработали, — сказал он. — Три весла, кувшин из известняка, две клетки для птиц… Вроде бы все заказы выполнили…

— Ты говорил еще про чашу, — напомнил Иисус.

— Тот заказ отменили, — махнул рукой Иосиф. — Хаим купил каменную чашу. Но сделанного и так хватит нам с лихвой, а стяжательства закон не одобряет… У нас, хвала Господу, и так есть все необходимое…

Домик их был совсем небольшим: две комнаты, небольшое подвальное помещение, лавки, циновки, посуда, обтесанные для отдыха камни во дворе, врытая в землю емкость для воды… Все недорогое, но сделанное тщательно, добротно: все же это был дом очень умелого мастера… Впрочем, богаче домов в крохотном Назарете было немного, ведь и сам город насчитывал едва ли больше пятидесяти таких жилищ…

— А ты когда-нибудь преступал Закон? — спросил Иисус.

Иосиф вздохнул:

— Доводилось… Там очень много предписаний… Я же не великий праведник, равный героям былого. Обычный человек. А человек слаб, и со времен Адама и Евы подвержен страстям и искушениям… Но все же надо стараться держаться к Закону как можно ближе — в этом наш шанс… Творец не обещал спасти всех. Он дал нам возможность спастись. Даже не так… Стать теми, кого Он захочет спасти… Я человек слабый и потому держусь за Закон, как за посох…

Неожиданно он погрустнел, что-то вспоминая.

— Закон, — тихо, словно разговаривая сам с собой, продолжил он. — Вся жизнь по Закону… правила, предписания, запреты… Женился по Закону… Жил… Ел, спал, работал… Молился…

— Что такое? — спросил Иисус. — Что-то не так?

— Не знаю, как сказать, — задумался Иосиф. — Я не жалуюсь: я немыслимо благодарен за все, что мне дано. Не могу даже сказать, что это было тяжело или невыносимо… Терпимо…

— Но?..

— Была одна девушка… много-много лет назад… Но она была из другого рода, и по Закону мы не могли быть вместе… Наверное, это тоже правильно: ведь мы не можем знать то, что будет с нами завтра, чем кончаться наши желания и во что превратятся мечты… Но я ее любил… Эх, нет у меня уст Соломона или Давида, чтоб выразить все, что я тогда чувствовал… Да, я любил… Но вот что интересно… Я так и не узнал, любила ли она меня… Да и вообще… Ведь если вдуматься, меня никто никогда не любил… Уважали, ценили, но… это другое… Родителей я не помню — они умерли раньше… Когда умер брат, я, согласно Закону, взял его вдову… Но она любила его… Нет, я знал, что такое любовь: я сам любил ту девушку, своих детей… Теперь вот у меня есть вы с Марией… А вот меня… Наверное, только Бог…

— Я люблю тебя, Иосиф, — серьезно сказал Иисус.

Иосиф, очнувшись от воспоминаний, улыбнулся и обнял Иисуса за плечи:

— И я Тебя люблю…

— Тогда почему ты грустишь?

— В этом мире так мало любви, — вздохнул старик. — Много Закона, все расписано и предписано, а вот любви куда меньше… А ведь как был бы чудесен мир, наполненный любовью… Нет, я понимаю, что люди еще не доросли до нее… Что для этого люди должны быть… другими, что ли… Сейчас им нужен закон, чтобы удерживать на привязи оставленное им в душах «наследство» Адама и Евы… Отмени Закон, и… Но неужели нельзя, чтоб любви было хотя бы столько же? Неужели Создатель никогда не простит нас за то тщеславное: «хотим быть как боги» … Мы знаем, что Закон — необходим… Но так мечтаем о Любви…

Иисус резко повернулся и вниматеl