Собор под звездами

Собор под звездами

^ Часть I

^ Глава 1

…Послушайте, ребята,
Что вам расскажет дед.
Земля наша богата,
Порядка в ней лишь нет.
А эту правду, детки,
За тысячи уж лет
Смекнули наши предки:
Порядка-де, вишь, нет…
…Ходить бывает склизко
По камешкам иным.
Итак, о том, что близко,
Мы лучше умолчим….

Алексей Толстой

Суббота, июнь 2005 года, С.-Петербург

Хорошо, когда у тебя есть дом. А уж роскошный ли это особняк, квартира в городе или покосившаяся от времени избушка на окраине деревни — уже вопрос количества и качества. Главное, что он — есть. Есть то место, куда ты можешь возвращаться со своими радостями и невзгодами. Куда можешь приглашать друзей. Где можешь набраться сил после изматывающего дня. Дом, который отделяет тебя от быстротечного и — чаще всего — безумного мира. Дом, где все устроено тобой и для тебя. Дом, где тебя ждут или, наоборот, где ты можешь скрыться от всех. Дом, о котором вздыхал еще старик Хайям: «О, если б каждый день иметь краюху хлеба, над головою кров и скромный угол, где бы ничьим владыкою, ничьим рабом не быть — тогда благодарить за счастье можно небо» …

У Сергея Онисина тоже когда-то был дом. Много лет назад, его родители — военные специалисты — получили распределение в Латвию, в местечко под названием Лиепая. Там он вырос, окончил юрфак РГУ и получил должность оперативного уполномоченного в рижском УВД. А дальше было до банального просто. Горбачев и Ельцин весело и умело развалили Союз, взвалили вину друг на друга, и удалились со страниц истории в строгом соответствии с формулировкой Шиллера: «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти». А порубленный на республики Союз начал учиться жить «по частям» И «учеба» эта была не легкая. Латвия первая вышла из состава СССР. И, наслушавшись стенаний западных пропагандистов о «тюрьме народов», для начала впала в крайний национализм. Лишившись финансирования как со стороны России, так и тут же утратившего к ней всякий интерес Запада, страна стала деградировать, как экономически, так и демографически. С 1991 года было принято решение считать гражданами страны только родившихся на территории Латвии до 1941 года, а также их прямых потомков. Все прочие автоматически превращались в «не граждан», со всеми вытекающими отсюда правами и возможностями.

Как отличному специалисту, да еще и профессионально занимающемуся единоборствами спортсмену, Онисину поначалу предложили возглавить (а проще говоря — создать из ничего) один из батальонов «Земессардзе» — военизированного подразделения минобороны. Он преподавал в учебном центре города Цесис, но вскоре сверху начали давить, требуя пройти натурализацию. В связи с «особыми заслугами» эта процедура могла стать для него не такой уж и сложной, но… Происходящее вокруг как-то… угнетало. Разделение людей на категории булгаковской «первой и второй свежести» везде малопочетно, а уж у русского офицера, чьи предки воевали с нацистской Германией, и вовсе вызывало неприятные ассоциации. И Онисин решил возвращаться в Россию. Однако и здесь все оказалось не так уж просто. Страна, прошедшая двенадцатибалльное «перестройкатрясение», кардинально изменилась, но одно осталось неистребимым: четкое и монументальное расслоение на «государство» и «Родину». Со времён крепостного права появилась в России одна болезненная, как неправильно сросшаяся кость, особенность: население страны жило своей жизнью, власть — своей. Были они практически несовместимы, друг друга не понимали, и — чего уж греха таить?! — активно недолюбливали. После «перестройки», когда разделение на богатых и бедных вновь приблизилось к уровню приснопамятного крепостного рабства, это отчуждение вновь стало для страны болезненным. И те, и другие мечтали о взаимной замене друг друга… Как ни странно, но у малочисленной группы «властьпредержащих» шансов для этого было больше. Рабочих они предпочитали набирать из эмигрантов, на которых тратиться не надо, а если какой-то безумец посмеет заикнуться об условиях труда или уровне жизни, то с доступной двадцать первому веку скоростью отправится обратно в свой Узбекистан-Казахстан — Белоруссию. А вот миллионам «русскоязычных», возмечтавших после развала СССР вернуться в «родные Палестины», вид на жительство давать не спешили. Впрочем, русофобии в этой мерзости не было: в любой стране мира в последнюю тысячу лет власть мечтала, как гласит народная мудрость, чтобы народы: а) — паслись и б) — паслись молча. Странно только, что стоило каким-то чудом кому-то из «народа» подняться во власть, как он тут же забывал о причинах своей былой ненависти к «проклятым толстосумам» и занимал позицию диаметрально противоположную. Дураки связывали этот парадокс со «всемирным заговором» набирающих во власть лишь своих, хитрые уверяли, что они справятся лучше предшественников, романтичные шептали о «вампирской инициации новообращенных», а умные… они могли бы в тысячный раз напомнить о том, что законы должны быть высечены в бронзе и обязательны для всех, о социальной справедливости и о том, что государство — это не сарай, который можно бесконечно перестраивать, а, скорее, дерево, за которым надо ухаживать и оберегать, поколением за поколением, но уж больно не хотелось повторять одно и то же, подобно попугаям…

Как бы там ни было, но благодаря этой ситуации Онисин и оказался на тонкой льдине ограниченных возможностей посреди двух берегов. Устроиться на приличную работу даже такому специалисту, как он, без гражданства было невозможно. Бешеные цены на жилье заставляли ютиться в крохотной комнатушке на окраине Петербурга, а шаткое положение и неопределенность погружали во все большую тоску и депрессию. Разумеется, были у него в Петербурге и дальние родственники, и столь же «дальние» друзья, но существенно повлиять на сложившуюся ситуацию они не могли. И кто знает, куда бы повернула судьба, если б не звонок старого сослуживца. Их отцы вместе заканчивали училище и вместе были распределены в Латвию. Дружили семьями. Хотя отношения у Сергея с отпрыском Гуриных — Дмитрием нельзя было назвать дружескими. Дима Гурин был из тех, кого в народе называют «слишком ушлыми» и любое общение с ними почему-то заканчивается значительными потерями в финансах и репутации. Еще в Латвии он проворачивал свои небольшие коммерческие дела, именовавшиеся в ту пору «спекуляцией» и «фарцовкой», а уж во время «перестройки» и вовсе стал одним из тех, кто чувствовал себя в переходном периоде, как рыба в воде. Больших денег или положения не добился — «серьезные люди» прекрасно видели, с кем имеют дело, и близко к себе не подпускали, но на ногах он стоял твердо. По приезде в город Онисин встречался и с ним, но оказалось, что Гурин занимается довольно экзотическим «бизнесом» — контролирует (а точнее, попросту отбирает львиную долю прибыли) петербургских нищих. Какие-то «большие люди» (Онисин так и не понял — чиновники это были, милиция или бандиты), оказывали поддержку, и «бизнес» Гурина приносил весьма ощутимые плоды. Несколько станций метро, пара рынков, вокзал и две-три церкви были заповедниками его охоты. Он сам подбирал для этого попавших в безвыходное положение бедолаг, держал их в ежовых рукавицах и о размерах своих доходов не говорил даже родственникам. «Даже если б я взял тебя к себе замом, — сказал тогда Гурин, — ты же у нас «идейный»… или как это? Брезгливый… Сам не пойдешь. Там ведь надо кулаки в ход пускать через день. С этой публикой иначе нельзя… Сможешь? То-то… Так что — извини, но…» И вдруг этот звонок с предложением о встрече и намеком на решение всех проблем. Онисин хорошо знал бывшего сослуживца и к его «предложениям» относился с опаской, но… Положение становилось все хуже и хуже, а силы продолжать борьбу за выживание были уже на исходе…

В кафе Гурин широким жестом сделал немалый заказ и без долгих прелюдий перешел к делу.

— Вот, взгляни, — положил он перед Сергеем старую фотографию, изрядно потертую и осыпавшуюся. — Что скажешь?

На фотографии был увенчанный орденами священник, важный и седобородый.

— Странное фото, — признал Онисин. — Орденов, как у моего деда, — полная грудь… Но дед от Питера до Берлина с боями дошел, а откуда ордена у священника? Это же «Анна» и «Владимир»? Я в степенях не разбираюсь… Боевой батюшка был… По дате — конец 19-го века, значит — война с Турцией… И что?

— На обороте читай.

— Тут все практически стерто… Надо восстанавливать… Полагаю, у тебя уже есть перевод. Давай, не заставляй глаза портить.

Гурин усмехнулся, достал из кармана листок и прочитал:

— «В день башни, вещающей Риму и галлам,

Встань там, где укажет То, Что Хранит,

И облаченье жены Откровенья

Сокровищем храма тебя одарит».

— Какое-то напутствие церковное? Фольклор? — предположил Сергей.

— Нет, брат, все интереснее… Куда интереснее! — азартно заверил Гурин. — Несколько дней назад приехал в наш город молодой олух откуда-то из глубинки. Дед его был сторожем в монастыре и дружил с каким-то монахом. Монах этот еще во времена царя Гороха служил при воинском соборе и помогал прятать от большевиков сокровища. Тогда он был то ли священником, то ли диаконом — я так и не понял. Главное, что был молодой, полный сил и сумел выбраться из страны. Остальных большевики расстреляли. Клад они где-то надежно замуровали, а местоположение зашифровали на обратной стороне этой фотографии. После войны священника того выдали комунякам, и отсидел он в лагерях больше, чем служил до этого. Времена были такие… Суровые. Но дед оказался крепкий, выжил, клад не выдал, после заключения перебрался в монастырь под Москвой и только перед самой смертью открыл тайну товарищу, прося передать фото тем, кто будет служить в соборе, когда тот откроется. То ли мечтал, то ли и впрямь прозорлив был, да только через год после его смерти началась «перестройка» и собор возвратили Церкви. Но у старика-сторожа к тому времени уже отнялись ноги, и сам поехать он никуда не мог. Отдал фото вместе с накопленными на поездку деньгами внуку-раздолбаю. А тот, попав в большой город, для начала исползал все злачные места и в собор приехал, когда служба уже закончилась и все разошлись. Поезд его уже готовился к отправлению, денег не осталось, в общем, подставил деда раздолбай… Но один из моих «орлов», по счастливой случайности, на скамеечке с друзьями дневное подаяние усердно пропивал. Увидел бегающего вокруг собора в панике клоуна и подошел лишнюю денежку срубить, тот ему и рассказал о своей проблеме: так, мол, и так, надо кое-что передать, поезд уже «под парами» стоит, домой хочется, а нагоняй от деда получать не хочется. Ну, мой — опытный «разводчик» пообещал за пол-литра передать что угодно кому угодно. Мол, всех знает, как родных, чуть ли не сам служит, в общем, забрал у дурака и фото, и пол-литра. А алкаш мой, хоть и до цирроза допился, но ума хватило мне позвонить. Я приехал, глянул… И запищала моя интуиция, как тот металлоискатель. Нюх у меня на деньги, Сережа, как у гончей — на зайца. Алкаша своего, чтоб языком не трепал, я на другую «точку» перевёл и запретил сюда даже нос показывать. За усердие еще пол-литрами наградил… С него и хватит… Ну, а нам осталось аккуратненько золото-бриллианты из собора изъять и, подобно тому Робин Гуду, разделить между бедными, но достойными… то бишь — между нами…

— А я-то тебе для этого зачем?

— Не был бы нужен — сам бы все сделал. Есть несколько загвоздок… Большевики этот собор в конце тридцатых закрыли, потом под свои нужды переоборудовали как могли. Потом — война, опять рушили — ремонтировали… Потом забросили. В запустении долго стоял, «без окон без дверей»… Сейчас церковь восстанавливают, но за все это время тайник не находили — я узнавал. Даже работяг, что на стройке работают, мои люди аккуратненько проверяют — мало ли кто что нашел и делиться не пожелал, но… Видать, хорошо тайник сделан. Ты эту громадину видел? Двести лет назад самый большой собор России был, представляешь, сколько там тайников можно устроить? Может, в стену вмурован, может, под каменными плитами, может, в подвале, может, под куполами, может, в дымоходе или в паперти… Шифр ты сам видел — с наскоку не разберёшься. Я показывал его одному надежному человечку, знакомому с церковной тематикой… Кое-какие догадки есть, но тебе сейчас о них говорить не стоит, чтоб на ложный след не навести ненароком. Церкви, Серега, они не все одинаковые, везде свои особенности. Убранство там, названия приделов — это такие «малые алтари», прочие непонятные штучки… А записка эта явно привязана к конкретному месту в конкретном соборе. Отсюда вытекает, что кое-какую работу проделать еще предстоит. И предстоит тебе туда устроиться, все разузнать, во всем разобраться, восстановить все по деталям — как было до революции и на момент сокрытия клада, и — место это отыскать…

— Да как же я туда устроюсь?! — опешил Онисин. — Кем?! Где я, и где церковь?!. Нет, я, конечно, предполагаю, что Бог, может быть и есть, но… Я же родился и вырос в Союзе, родители — военные, сам служил… Я муллу от далай-ламы не отличу…

— Придется поднапрячься, брат, — твердо сказал Гурин. — Уж ради этого стоит поднапрячься. Ты даже не представляешь — что на кону. Собор этот был одним из знаменитейших в России. Покровительствовали члены императорской семьи. Для Измайловского полка лично Николаем Первым построен, и князья шефами полка за честь называться считали. Подарки дарили богатые. Представляешь, какие богатства там хранились?! Эрмитаж! Лувр! Форт Нокс! И припрятали они,наверняка самое ценное: всякие камешки, брюлики — изумруды… Антиквариат… Это сотни тысяч долларов, а может, и больше… И дам я тебе за труды аж целую десятую часть.

— Дима, но все это… не мое. Я в этом ничего не понимаю… Это как сапожника просить пирог испечь.

— Смотря сколько сапожнику за труды заплатить, — возразил Гурин. — Хорошо отстегни — он и обучится, и такое приготовит, что лучшим рестораторам не снилось… Ладно, уговорил — четверть от найденного даю! И буду доплачивать тебе каждый месяц на карманные расходы и всякие там архивные изыскания-консультации. Зарплаты у работающих в церкви, мягко говоря, невеликие. Они же там все фанатики, им деньги — второстепенны. А мы с тобой приоритеты правильно понимаем. Рассуди сам: получишь большой куш — все свои проблемы одним махом разрешишь. Захочешь в России остаться — сунешь чиновникам на лапу, и они тебе не только за два дня паспорт выдадут, но еще на серебряном блюдце вынесут со стопкой водки и вприсядку. Коррупция, она, брат, для людей с деньгами существует. Закон — для лохов… А захочешь — с такими деньгами тебя в любой стране мира как родного примут. Что ты теряешь? Жить тебе негде. Нормальную работу без прописки не найдешь. А на случайных заработках долго не протянешь. Вид-то у тебя, братец, далеко «не ахти» стал. Видно, что укатали сивку крутые горки. А это — шанс! И, если вдуматься, даже для такого моралиста, как ты, это не «капкан» для совести. Что мы плохого делаем? Мы ведь собор не грабим… Хотел бы я посмотреть на того идиота, которому подобная мысль в голову придет. Мало того, что у них связи немалые — я видел, КАКИЕ люди в собор этот приходят, так еще недавно сам Президент им древнейшую икону подарил. А значит, собор у него в памяти остался, и, если что… Я, за деньги, многое могу. Очень многое. Но Президента нервировать как-то не готов… А мы с тобой просто аккуратненько изымем то, о чем давно все позабыли и, если судьба нам улыбнется, о чем никто и никогда не узнает. Ты поработаешь, освоишься, во всем разберёшься — ты у нас дотошный! — и… Бинго! Работать нам больше не придется. Если только для собственного удовольствия.

— И как я туда устроюсь? Кем?!

— Ты, сынку, слухай папку. Папка умный, папка все придумал, — самодовольно сообщил Гурин. — Был там у них один сторож, до вина больно падкий. Так я ему за последние два дня такой праздник для души устроил… Исключительно из абсента. Абсент — штука сама по себе опасная, а уж в таких дозах, как сторож тот потребляет, и вовсе галлюциногенная. Бедняга так чудить начал, что его в срочном порядке отстранили — и это ему еще повезло. Сейчас место свободно. Завтра с утра надеваешь парадный мундир или что там у тебя из приличных вещей осталось, и, весь такой бравый и красивый, летишь устраиваться сторожем. Найдешь настоятеля. Его узнать легко: мои попрошайки зовут его «белый батюшка». Он весь седой, как серебро. Зовут его отец Варфоломей.

— Что за странное имя?

— А его отец тоже был священником. С войны вернулся, и сан принял. Если мне память не изменяет, Варфоломей был одним из Апостолов. Помнишь, у нас в городке костел святого Бартоломея стоял? Это для нас «бартоломеевы» — «варфоломеевы» уху не привычны, а для церковников — обычное дело… К слову: я тут недавно узнал, что Зоя Космодемьянская — та самая! — тоже из рода священнослужителей. Ее деда–священника большевики расстреляли и в пруду утопили. Оказывается, церковная фамилия, от святых Космы и Демьяна, а я в детстве все гадал: что за странная фамилия… Ладно, к делу. Найдешь настоятеля, расскажешь ему свою историю — тут тебе даже придумывать ничего не надо. Он на вид строгий, а сам добрый — пожалеет… К тому же, если вдуматься, то бывший офицер, тренер по карате, сыщик — и чтоб на должность сторожа не подошел? Только к завтрашнему утру ты все же пару молитв выучи. Скажешь, что после такого количества бед начал о Боге задумываться… Ну, и все такое…

— Но как я так быстро о вакансии узнал?

— Я же тебе говорил: у меня все продумано. Скажешь, что заходил в собор помолиться, разговорился с нищими, они тебе и подсказали. Нищих я уже предупредил. Если что — они подтвердят. Впрочем, не думаю, что до этого дойдет…

— А сам что не хочешь? Или тебя уже знают?

— Знают, и не слишком любят, — усмехнулся Гурин. — Настоятель из-за нищих переживает… Уже делал мне «тысяча первое китайское предупреждение»… Ага, щаз, разбегусь только… Что он мне сделает? Мои доходяги претензий не имеют и жаловаться не побегут. А то что я их охраняю и организую и за это свой маленький гешефт имею, так это наше с ними дело. Они как-то не возражают… И самое забавное, что из всех своих знакомых я могу в этом деле положиться только на тебя. Ты у нас «идейный», на деньги меня кидать не станешь. Никогда не думал, что скажу это, но, оказывается, честность тоже иногда может приносить доход. Считай это редким подарком судьбы. Я не могу представить для тебя шанс лучше.

— А если так случится, что ничего не найдем? Будем стараться, прикладывать все силы, но… Чекисты изъяли потихоньку, чтоб ажиотаж среди верующих не вызывать. Или дед тот в старческий маразм впал и желаемое за действительное принял. Или просто не найдем. Сам говоришь: все перестроено многократно… Что тогда?

— Нет, — после короткого раздумья отверг Гурин. — Найдем. Моя интуиция меня еще не подводила. Я деньги шестым чувством осязаю. Ты, главное, ищи со всем усердием…

— Но…

— Чтоб тебе спокойней было, скажу: деньги, которые тебе доплачивать буду, — отдашь, если только найдем тайник. За год все определится. Эту потерю я как-нибудь переживу, а ты в любом случае в выигрыше. По-моему — золотое предложение. Я сам от себя в шоке, но… Таков уж я… Или у тебя какие-то лучшие планы на ближайшее будущее?

— Нет, — вздохнул Онисин. — Перспективы у меня весьма плачевные… Честно говоря, я уже на грани…

— Ну вот, а тут я, весь такой в белом… Ну что, по рукам?

…Склонив голову, настоятель слушал рассказ Онисина. Сергей говорил сбивчиво: уж больно строг был вид седовласого настоятеля храма, но это было даже на пользу — создавалось впечатление, что волнуется человек оттого, что останется без куска хлеба и крова над головой.

— Что ж, — после небольшой паузы сказал настоятель. — Давайте попробуем. Когда сможете приступить к работе?

— Да хоть сейчас, — сказал Онисин. — Я полностью располагаю своим временем.

— Хорошо. Документы принесите завтра, я их посмотрю, а пока что… Отец Григорий!

По храму к ним шествовал священник. Именно «шествовал». Важно, неторопливо, можно даже сказать — обстоятельно. Роста и комплекции он был средней, но из-за солидности, с которой он ступал по плитам храма, казалось, что по собору плывет нечто фундаментальное, как флагманский корабль эскадры. Вот только глаза его не вязались со столь «презентабельным» обликом — умные, веселые, любопытные (и, если б не почтение к сану, можно было бы добавить — шкодливые).

— Слушаю, отец настоятель.

— Познакомьте молодого человека с Иваном, — распорядился отец Варфоломей. — Он будет работать у нас смотрителем.

Настоятель ушел, а священник склонил голову набок, рассматривая Онисина, то ли прицениваясь, то ли прицеливаясь.

— Угу, — наконец вымолвил он. — Значит, новый гвардеец…

— Почему «гвардеец»? — не понял Сергей.

— Ну как же? Собор лейб-гвардии Измайловского полка, вы, вне всяких сомнений, — бывший военный, значит, все сходится. Собор набирает гвардию. Это хорошо. Что ж, идите за мной.

В углу, за столом с табличкой «Смотритель собора», сидел плотный человек средних лет с небольшой русой бородой.

— Знакомьтесь, — предложил священник. — Этот молодой человек — наш новый смотритель, а это — наш заслуженный мастер Йода.

— Чего это я «мастер Йода»? — фыркнул смотритель. — Он — маленький и зеленый, а я вроде как вполне упитанный и даже розовый.

— Ну как же? Ты сколько лет новых «джедаев» обучаешь?

— Лет десять уже…

— Значит, все сходится. Вот тебе «джедай». Обучай, — и неспешно двинулся дальше в обход владений.

— Тогда давай знакомиться, — сказал смотритель. — Зовут меня Иван. Фамилия — Непьющенко.

— Сергей Онисин. Признаюсь честно: по специфике ничего не знаю вовсе, так что объяснять надо, как пятилетнему. Вроде, дураком не называли, схватываю быстро, но первичных знаний — ноль.

— Ничего удивительного, — вздохнул Иван. — Семьдесят лет Церковь была в стране под запретом, так что у нас в девяноста случаев из ста «первичных знаний — ноль». Большевики ведь самую духовность из народа изъять пытались, чтоб работала страна, как единый механизм, без всяких там раздумий о «бытие в вечности»… А изучать в этом случае придется немало. Наша работа строится как раз на знании множества «специфик». Начну с обязанностей. Настоятель сейчас возрождает одну любопытную традицию. Ты, наверное, уже заметил, что называемся мы не сторожа, а смотрители.

— А разве не одно и то же? Нет, звучит-то приятнее, но…

— Не только звучит, — сказал Иван. — Обязанности иные. Ладно. Начнем с самого начала. Люди часто путают понятия «Церковь» и «храм». «Церковь» — это «собрание людей». А История храмов началась со скинии…

— Чего?

— Чем больше будешь перебивать, тем больше будет вопросов. — предупредило Иван. — Просто слушай. Скрижали с данными Моисею для людей Законами были положены в так называемый «ковчег». Он, как и «скиния» — шатер, в котором хранился ковчег, возносились молитвы и приносились жертвы, — был подробно описан Моисею Самим Богом. Позже, по образу скинии, Соломон построил первый храм. Туда могли заходить только жрецы. Это вообще долгая и интересная история, но сейчас я не буду ее рассказывать, иначе придется тебе вообще все Писание и все Предание изложить, а я физически не готов к такому подвигу. Заинтересуешься — сам узнаешь. Важно понимать, что Бог — Он Вездесущ, это только языческие бесята «привязаны» к идолам и прочим капищам. Но про храм Бог обещал Соломону: «Я освятил сей храм, который ты построил, чтобы пребывать имени Моему там вовек; и будут Очи Мои и сердце Мое там во все дни». И отношение к храму было соответствующее: люди молились у его стен, взирая на него, как на святыню. Первый храм был построен по образу скинии, а первые синагоги, что в переводе означает «дом собраний», — по образу храма, но храмом не являются. Их можно сравнить в этом смысле с нашими часовнями. Христианские храмы — иное дело. Их дал нам Сам Бог, назвав «домом молитвы». Храм у иудеев был один, и он, как известно, утрачен. Так вот, при первом храме уже были смотрители. Они назывались «шамес», или «шаммаш», — по наименованию седьмой, «рабочей», свечи в «меноре», светильнике, от которой зажигались другие свечи. Их выбирают из числа наиболее знающих и ответственных прихожан общины. Эти люди убирают храм, охраняют его, разворачивают свитки для служб, продают (и дают на время) книги, чинят мелкие неполадки, приглашают священнослужителей к прихожанам. Тут важно знать, что шамес не должен подменять собой священника. Он не отвечает на «духовные» вопросы, а вызывает священника. В православии эти обязанности частично были возложены на диаконов. В реальности, все зависит от величины общины. В маленьком храме батюшка, как правило, делает все сам… Иногда даже сам ремонтирует и строит. В храмах побольше — ему помогают диаконы, старосты, свечницы. В больших храмах или соборах уже нужны смотрители. Ты еще не раз будешь мечтать о тихом храме в небольшом городке, без алкашей, воинственных атеистов, душевнобольных и туристов с фотоаппаратами, но… Церковь привлекает огромное количество народа, и народ этот разный. Ты можешь встретить здесь ворожею и бесноватого, любопытного буддиста и психопата, решившего высказать священнику свое «важное мнение»… Главная же задача смотрителя такова: представь себе, что в соборе стоит женщина с большой бедой и молит Бога о помощи. Так вот твоя задача — указать ей икону, которую она ищет, сделать так, чтоб ее молитве никто не мешал, и, при необходимости, позвать священника. Ты не должен обидеть вошедшего в храм впервые и не умеющего себя вести, но ты и не должен дать ему помешать другим людям… Постарайся не обидеть их. Они просто не знают. Будь добр к людям. Прежде всего — добр… Это — люди, Сергей. А люди — они разные…

— По собору и обязанностям понял. Как к священникам обращаться?

— Тут тоже надо нырнуть в историю. Как говорил Кузьма Прутков: «Зри в корень»! В иудаизме слово «раввин» переводится как «учитель». В христианстве священника издревна почитали как еще одного отца. Есть родной отец, есть крестный, есть — Небесный, а есть заботящийся о нашей душе — тот, кто отпускает нам грехи и учит не делать новых. Недалекие люди говорят: «Зачем мне посредник, я и сам, «напрямую», с Богом поболтать могу». Вот только в Библию они не заглядывали. Апостолы получили от Бога дар не только проповедовать, но и отпускать грехи на земле, чтоб не тащить их на Суд. Возможность уникальная! Разумеется, если раскаяние искренне… Поэтому в православии так и обращаются к священнику: «отец Никодим», «отец Спиридон»… У католиков — «святой отец», но наши батюшки несколько скромнее. У нас святые — это все же Николай Чудотворец и Сергий Радонежский. Слово «поп» кстати, — от греческого «папюс» — «отец». У нас в соборе четыре священника и настоятель. Настоятеля и отца Григория ты уже видел. Он здесь с первого дня возрождения собора. Еще окон и дверей не было, сквозь дыры снег падал, а они — служили. Надевали под облачения пуховики, натирали руки гусиным жиром (чтоб священные сосуды не прикипали от мороза к рукам) и — служили! Профессор. Личность колоритнейшая. Помню, лет десять назад, в начале девяностых… Тогда если кто из приходящих в храм хотя бы две молитвы знал — уже обнять и расцеловать хотелось… И вот приходит в собор старушка, несет сверток, словно младенца. Подходит к отцу Григорию и протягивает ему… кота! «Причасти, — говорит, — батюшка, котика! Уж такой хороший котик, такой умный, ну почти как человек! Только старый стал, болеет… А вот как без причастия помрет… Причасти!».А ведь причастие — одно из важнейших христианских Таинств. Человек на какое-то мгновение становится сопричастен с Богом. Тут для человека — и то не всегда возможно такое событие. Для христианина отлучение от причастия на какой-то срок — страшное наказание. Потому и готовятся к причастию с таким усердием: постятся, исповедуются, чтоб не нести на эту встречу в своей душе скверного. А тут — котика… Смотрю, думаю: «Как выкручиваться будет?» Отец Григорий голову этак привычно набок склонил, очки на кончик носа спустил, спрашивает: «А сколько ж лет твоему котику будет?» «Да почти двадцать. Старый совсем.» «Тогда сама рассуди, матушка: котик твой аж двадцать лет не исповедовался — как же я его причащать стану?» Что скажешь? Типаж! Чем-то на булгаковского профессора Преображенского похож. Есть еще один профессор и протоиерей — отец Кирилл. Известный в городе проповедник. Книги пишет, на радиостанциях выступает, в Академии преподает. Добряк. Обязательно слушай его проповеди и лекции в Воскресной школе — интереснейшие факты изыскивает. Вот только вопросами тебе помучить его не удастся: его прихожане, как сказано у классиков, «окружали тесным кольцом, и сжималось оно все теснее и теснее». А кто сказал, что проповедникам легко? Два священника помоложе — отец Василий и отец Александр. Вдумчивые, доброжелательные. Тебе все они понравятся. Ну, и настоятель… Про него рассказывать не буду — сам увидишь. Здесь очень сильный клир. Что ни священник — индивидуальность… Здесь интересно, Сергей… Еще вопросы есть? Только дозируй, а то скоро прихожане на службу собираться будут, у нас найдется чем заняться.

— Да, есть один. Специфика собора… Уж больно удивительно — воинский собор… Странно: церковь — и… воинская…

— Когда-то этот собор был одним из известнейших в России, — вздохнул Иван. — А потом… Это большевикам «спасибо» сказать надо. Многого они людей лишили, но главное — веры… А без веры России нет. Никогда свою историю не поймём и выводов не сделаем, если уберем фундамент религии. И в завтрашнем дне ничего хорошего ждать не стоит, если веру, как знамя, не поднимем… Это воинский собор знаменитого Измайловского полка. Храбрецы, отличившиеся при Бородино, Шипке, Кульме, Горном Дубняке, Аустерлице… Здесь молились Герои… Верующему человеку необходима и молитва, и Таинства… А если он в опасности или в длительном путешествии, то это необходимо вдвойне. Вот и шли рядом с солдатами священники, месили грязь дорог, так же шагали под пулями, вытаскивали раненых с поля боя, причащали, отпевали…

— Вот это понятно, — с удовольствием согласился Сергей. — Это правильно. Как офицер, бывавший в передрягах, я двумя руками — «за»!. А почему на куполах шестиконечные звезды? Это же православный собор…

— Вот этот вопрос ты и будешь слышать от прихожан по пять раз в день, — усмехнулся Иван. — Первый признак того, как плохо люди знают религию, историю и символику… Шестиконечные звезды были весьма распространённым символом в христианстве из-за легенды, связанной со строительством храма Соломона. Эта «звезда Давида» имеет еще одно название — «печать Соломона» Но в нашем соборе этот символ имеет еще одно значение… Звезды велел изобразить на куполах император Николай Первый, более двадцати лет бывший шефом Измайловского полка. Сейчас эти звезды ассоциируются у людей с Израилем, но двести лет назад, как ты помнишь, никакого Израиля еще не было. Христианство спокойно принимает Ветхий Завет — предысторию прихода Спасителя. Как верно сказано: «Новый Завет без Ветхого не имеет истории, Ветхий без Нового — смысла». И псалмы Давида постоянно читаются на богослужениях. Матерь Божья, как известно, была из рода Давидова. Это уже само по себе достаточное основание, но в нашем случае все куда интереснее. Этот символ называется «маген Давида» — «щит Давида». Да-да, воинский щит. По преданию, в те века у евреев было два вида щита: большой, закрывающий все тело, называемый «цинна», и малый, с острыми краями для нанесения ран противнику, — «маген». По легенде, изобрел его сам Давид, «составив» из двух треугольных щитов, отсюда и название. Его сын, Соломон, в память об отце принял этот символ в свою печать, и пометил им первый, закладной, камень при строительстве первого Храма. Николай Первый, педантичный и дотошный, выбрал для украшения собора именно этот символ, так как он несет множество смысловых нагрузок и является по-настоящему воинским… Ну не мечами же Гедеона было купола украшать, в конце-то концов?! А так и указание на воинский храм, и напоминание о Вифлеемской звезде, и о псалмах Давида, и о Божьей Матери, и о закладке первого Храма… У этого символа еще много разных значений, но Николай Первый выбрал его именно по тем причинам, о которых я рассказал. Видишь над «царскими вратами» крест и надпись: «Сим знаменем победишь»? Этот «штрих» оформления собора — тоже идея Николая Первого. Перед решающей битвой Константин Великий (тогда еще не христианин) увидел во сне повеление начертать на щитах своих воинов крест. Проснувшись, так и сделал, и тогда в небе появился крест и эта надпись… Николай Первый хотел, чтоб у молящихся солдат перед глазами был символ того, за что они сражаются, ради чего рискуют жизнью… А вот эти странного вида кресты, разбросанные и на фасадах собора, и внутри, называются «георгиевскими»… Их символику объяснять не надо? Из истории религий символы часто воруют всякие «каббалисты» и сектанты, но что ж теперь, в их байки верить? Люди плохо знают историю и религию, от незнания и предрассудки… Хочешь, покажу пару примеров «отформатированности» сознания — тупыми фильмами и книгами?

— Ну, попробуй…

— Ты знаешь, что на троне Папы Римского изображен перевернутый крест?

— Да ладно… Он же все-таки католик, а этот символ…

— Чего? — заинтересованно спросил Иван. — Фильма про сатанистов? Вот поменьше и смотри такие фильмы, а то в Дэна Брауна превратишься… Перевернутый крест — это символ Апостола Петра, распятого вниз головой. Глава Католической Церкви считает себя его преемником, вот и использует его символ… А я тебя еще помучаю. Вот скажи мне, сколько будет десять раз по сто грамм?

— Литр, — вздохнул Онисин, уже зная, что за этим последует.

— Для христианина — килограмм, — в тон ему «вздохнул» Иван. — А теперь думай, как сознание от «перестройки» освобождать будешь… Ладно, пошутили и будет. Мне сейчас надо отойти. У нас есть комната с мониторами, пожарной сигнализацией и прочими «благами цивилизации». Надо все проверить. Постарайся остаться в живых хотя бы пятнадцать минут…

Оставшись один, Онисин огляделся. Да, этот собор способен был вызвать восхищение. Выполнен он был в виде равностороннего креста, изнутри и снаружи окрашен в белый цвет и из-за этого казался еще светлее и огромней. Создавалось впечатление, что находишься не в сумрачном Петербурге, а в какой-нибудь солнечной Греции. С двух сторон от центрального входа стояли огромные статуи Архангелов: Михаила с копьем, попирающего змея, и Гавриила с крестом в руках. Выполненный в стиле «ампир», он казался дворцом из далекого прошлого. Впечатление несколько портили ремонтно-строительные леса, «скрадывая» немалую часть пространства…

Где-то рядом пронзительно заверещал телефон. Ярко накрашенная дамочка далеко «послебальзаковского» возраста радостно сообщила в трубку:

— Да я уже на подходе… Заскочила в церковь свечку поставить… А я тебе рассказывала, Сонечка, что…

— Простите, — подошел к ней Онисин. — Но в соборе по телефону…

Дамочка демонстративно повернулась к нему спиной:

— …мой Колька учудил? Это что-то…

Онисин зашел с другой стороны:

— Простите великодушно, но в храме по телефону не…

— Вы что, не видите, что я разговариваю?! — вскинулась она. — Что за бескультурье?!

— Но в соборе не принято говорить по телефону.

— Что мы, в средних веках?! Что за дикость? Вы не видите, что времена изменились?!

— Времена-то изменились, — послышался за спиной Сергея голос. — А вот люди остались теми же…

Женщина прожгла подошедшего отца Григория взглядом, и, не отрываясь от телефона, направилась к выходу:

— Извини, Сонечка, на меня тут какие-то неандертальцы напали, сейчас выйду, дораскажу…

И тут же, в другом конце храма, запищал еще один мобильный… и еще один… и еще… День клонился к вечеру, люди возвращались с работы, и — виват, цивилизация! — у всех были телефоны, и у всех были неотложные дела и заботливые супруги, которые звонили на эти телефоны. Петербург считается культурной столицей, поэтому горожанин не ответить на звонок просто не может, где бы он ни находился — в церкви, в концертном зале или на похоронах. Исключение делалось лишь для кинотеатров и стадионов — там за это могут банально набить морду другие жители «культурной столицы».

Склонив голову набок, отец Григорий с любопытством наблюдал, как Онисин носится по храму «от мобильника к мобильнику». Люди, завидев приближающегося смотрителя, только быстрее начинали говорить по телефону и ускоряли шаг, торопясь договорить начатое-неотложное-наиважнейшее-архисрочное… Налюбовавшись этой игрой в «кошки-мышки», отец Григорий громко и как-то даже торжественно объявил:

— Все звонящие в храме телефоны будут погружаться в святую воду!

В изумительной акустике собора эти слова прозвучали как «глас свыше». Беготня в соборе прекратилась, словно по команде «замри». Люди осторожно, словно разряжая гранаты, начали отключать сотовые.

— Да не за что, — сказал священник благодарно взирающему на него Онисину. — Это чтоб ты не начал оправдывать римлян…

И с достоинством удалился.

— Ну, как ты? — спросил вернувшийся Иван.

— Знаешь… — задумчиво сказал Онисин, — а ведь инквизиция — не такое уж мерзопакостное изобретение… Есть в ней что-то… Вот сердцем чую в ней какие-то очень положительные черты…

— Вот поработаешь полгодика, и это «неясное чувство» перерастет в страстное желание, — уверенно пообещал Иван. — Пора расставлять скамейки. Скоро Воскресная школа. Отец Кирилл — человек начитанный, а потому, если заставим его ждать, то и нагоняй будет изысканным… Ты человек военный, ты у нас быстро привыкнешь.

— Потому что собор — воинский?

— Потому что священники опытные. Разницу между «добрым» и «добреньким» — знаешь? «Строгий настоятель — веселый клир, добренький настоятель — клир в ересях и в печали». У солдат служба, и у нас служба, у солдат пост, и у нас — пост… Устав, послушание и строгий распорядок… Знакомо?

…Отец Кирилл был роста среднего, улыбчив и порывист в движениях. В собор он не вошел, а вбежал. Впоследствии Онисин не раз замечал за ним эту странную особенность: чем больше народа было на крещениях, чем больше паствы собиралось в его Воскресную школу, тем энергичнее, стремительнее, бодрее он становился. Во время большого скопления людей он аж летал по храму, и риза его развевалась, как плащ крестоносца. Зато когда служба подходила к концу, батюшка на глазах «соловел», моргал все медленнее и медленнее и с неприкрытой тоской посматривал на деревянные скамейки, явно казавшиеся ему сейчас пуховыми перинами. Позже Онисин узнал, что священник, помимо служения в храме, пишет книги, ведет православный сайт в интернете, выступает на православных радиостанциях, преподает семинаристам, записывает передачи-лекции, возглавляет паломнические поездки, а если учесть наличие аж четырех детей (как своих, так и приемных) и каждодневного изучения исторических и духовных трудов, то оставлялось только удивляться, когда он вообще умудряется спать. Был он добр, терпим к «разномыслию, дабы появились искусные», но к Слову относился строго даже в мелочах, болезненно воспринимая даже оплошности. Как-то раз он привел в собор своих семинаристов, по очереди читавших перед службой Евангелие. Краем глаза Онисин заметил, как наливается недобрым огнем лицо священника, занятого в этот момент разговором с какой-то прихожанкой. Наконец, не выдержав, священник жестом подозвал к себе Сергея и отчеканил: «Скажите в алтаре, чтоб отозвали… чудака! Нельзя так коверкать Слово!» Это был единственный раз, когда Сергей видел священника рассерженным. Даже в спорах он не повышал голоса, а лез в толстые словари и показывал собеседнику точное определение смысла оспариваемого. «Древние говорили: прежде чем спорить, надо условиться о терминах, — любил повторять он. — Мы слишком часто не понимаем смысла сказанного, трактуя его так, как нам «кажется»… Доходит до того, что говоришь одно, а понимают… в меру своих знаний. Даже поговорка появилась: «Я в ответе за то, что говорю, а не за то, как вы меня понимаете»… Если б вы знали, как сложно говорить «с римлянами на римском», если они и римского не знают, а лишь «албанский»… Смотри в суть слова — и все станет ясно. Ведь все так просто, если при этом… думать!»

— Прежде чем спорить, надо условиться о терминах, — традиционно начал урок Воскресной школы священник. — Вы часто задумываетесь о самых простых словах, используемых каждодневно, привычно, «походя»? Вот что такое, к примеру, «религия»? Увы, подавляющее большинство даже на этот вопрос ответит неверно. Произошло слово от латинского «привязывать», «связывать», а по своей сути, является «обратной дорогой к Богу». Когда-то, немыслимо давно, Бог сотворил этот мир. И был у Него на этот мир Великий Замысел. Он создал Себе помощников, которых мы называем сегодня ангелами, и, как вершину Своего творения, создал уникальное по своей природе и месту в этом Замысле существо — человека. Создание, связывающее в себе и материю, и душу. Даже сейчас, спустя тысячелетия, мы так и не можем осознать сами себя, понять, какое же это чудо — человек. Смутно догадываемся о его уникальной роли в бескрайней Вселенной, но по-прежнему отдаем предпочтение лишь одной из ипостасей — телесной. Не смогли понять этого Замысла и некоторые из ангелов. Вечные и почти всесильные, они посчитали себя выше этого странного создания и по той же гордыне просто поверить своему Создателю и дождаться плодов работы не пожелали. Помните историю Адама и Евы? Большинство, зная ее поверхностно, считают, что они «съели какое-то яблоко и были изгнаны из рая». Все куда сложнее, интереснее и страшнее. Плод с древа, несущий в себе знания о добре и зле, люди должны были получить из рук Бога, словно первое «причастие». А получили из рук нечистых, завистливых, горделивых и озлобленных, становясь «причастными» уже этому «дарителю». И первые результаты не замедлили сказаться… Вы можете себе представить Адама и Еву? Это не «эталоны» быстро меняющихся вкусов красоты. Это были два Идеала Мужчины и Женщины, созданные друг для друга. Идеальная пара, созданная Самим Творцом. Шедевр Вселенной. А познав нечто новое, они вдруг начинают укутываться друг от друга в одежды, стесняясь взгляда любимого человека, словно чужих глаз… Но и это можно было бы исправить, ведь Богу доступно все. Но Ева, вместо того чтобы просто попросить прощения за слабость и тщеславие, сваливает вину на змея (ибо понимание добра и зла в них уже отравлено ядом змея), а Адам пошел еще дальше, сообщив: «Это меня Ева соблазнила… Та Ева, которую Ты мне дал», не только предав жену, но и попытавшись сделать соучастником своей глупости Самого Бога…. Вот этот трагический момент, называемый «первородным грехом», мы и пытаемся исправить из поколения в поколение. Учимся верить не только «в Бога», но и Богу. Не переваливать вину на других, отвечать самим за свои действия. Поступать правильно. Жить духовной жизнью не меньше, чем телесной… Соответствовать Замыслу Творца о нас. Теперь это сложнее. Теперь мы должны еще и преодолевать тот самый «змеиный яд» тщеславия, гордыни, своеволия, попавший в нас когда-то. Увы, не все вообще понимают кто они и зачем это делать, а те кто понимает, зачастую ленятся, но что ж тогда обижаться, что не все дойдут до конца этого пути? Мы прекрасно понимаем, что даже на Олимпийских соревнованиях побеждают лишь самые тренированные, не жалевшие сил и времени для получения результатов, и не возмущаемся, почему и всем нам не дали золотые медали, ведь «тренера такие добренькие, может, дадут?». Бог дал человеку еще один шанс. Но и Сам Он не остался в стороне. Древние говорили, что иногда Бог отходит от человека, чтоб человек понял, как плохо ему без Бога. Ведь настоящий отец — не тот, кто вечно служит «костылями», а тот, кто учит обходиться без костылей. Человек — такое существо, которое может прожить безо всех и без всего. И без друзей, и без детей, и без отца с матерью, и даже без Бога… Может, может! Просто с некоторыми его жизнь становится… другой. А без Бога человек и вовсе теряется во вселенной. Он чувствует себя в ней неуютно. Его подсознательно тянет Домой… И эта тоска, с которой мы смотрим на звезды и просторы океана, — тоска по Дому. Вот с тех пор люди и ищут «дорогу обратно», идут по путям религии. Каждый выбрал свою Дорогу. У иудеев она — своя, у православных — своя, у мусульман — своя, буддисты вообще просто хотят «уйти в великое ничто»… Если подойти к вопросу беспристрастно, то какая дорога правильная, какая ведет кружным путем, а какая к погибели — мы узнаем лишь после смерти. Но объединять эти «дороги», как советуют глупцы, — нельзя, иначе получится такой «лабиринт», что выйти из него не сможет вообще никто. Нам же Путь указали не жрецы и не пророки, а Бог, сказав: «Я есть Путь». Две тысячи лет назад Бог стал человеком на краткие тридцать три года, чтоб рассказать людям о возможности возвращения и Своей Жизнью, Смертью и Воскресением исправить людскую ошибку тысячелетней давности. «Бог стал человеком, чтоб человек стал Богом», — говорили древние. Теперь мы причащаемся «из рук» Бога и пытаемся идти указанной Им Дорогой. Существовало множество пророчеств о приходе Бога в мир людей. В самой мистической книге Библии — «Иов», — после множества перенесенных страданий и несчастий, праведный Иов, по сути, вызывает Бога… на суд! Он говорит: «Ты немыслимо сильнее и умнее меня, знаешь будущее и Всемогущ, но поэтому Ты не можешь понять меня, слабого, как мне страшно и тяжело… Я не в силах осознать все Твое Величие, но и Ты не понимаешь, как мне страшно и одиноко… Нет между нами того, кто придет, положит нам руки на плечи и рассудит обоих…» Все эти наивные стенания закончились, когда он предстал перед лицом Того, в чьем присутствии вопросы уже не нужны… Но и Бог пришел к людям, чтоб показать, КАК можно прожить жизнь даже на земле… 33 года жизни… Но КАКОЙ?! Жизни, перевернувшей мир. Вы осознаете, как велик и уникален Замысел? Какие жертвы приносятся ради нас и какие шансы даются, чтоб мы, наконец, заняли свое место во Вселенной? И не только во Вселенной… Что космос? Вы даже не представляете, Что будет, когда этот этап закончится и все изменится… Какие приключения, какие удивительные миры и интереснейшие труды ждут тех, кто пройдет этот Путь… Мудрецы говорили, Что Бог не создавал человека смертным или бессмертным, а создал его способным и к тому, и к другому… Вы задумывались когда-нибудь над уникальным парадоксом: человек создан по образу Божьему, Бог, зная будущее, изначально создавал человека по образу грядущего Христа, давая человеку возможность стать не только Его образом, но и подобием! Поэтому в нас изначально заложена возможность быть христианами… если мы захотим этого. Греша, человек как бы опять пытается сделать Бога «соучастником» своих деяний, «ведь все во власти Бога, тогда почему Он допустил», или — «я убил-ограбил-изнасиловал, но Ты потерпи, не заметь, допусти»… Грех — противоречие Замыслу Бога о мироздании и человеке. Поэтому не грешить — естественно, хоть и трудно, благодаря «подаренным» нам Адамом и Евой склонностям. Человек не «часть мира». Это в человека Бог вложил весь мир. Не искажай его, и ты будешь — естественным. Это несложно друзья мои. Соответствуй Замыслу о тебе, и ты вернёшься Домой, где тебя ждут… А там — интересно… Там немыслимо интересно, ведь смерти нет, есть только завершение работы над собой. Потому-то Спаситель и предупреждал: «В чем застану, в том и судить буду». Какими мы придем к Нему? Да, самостоятельно не получится, только с Его помощью, но чтоб Он помогал, надо хотя бы начать идти… Как кто-то сказал: «Мы это сделали, потому что мы в это верили». И если вы в это верите — у вас получится. Потому что Бог поможет, а Ему возможно все…

Увы, дальше дослушать Онисину не дали. Сначала он помогал Ивану выводить какого-то весёлого моряка, вознамерившегося под влиянием «субботних возлияний» станцевать в соборе «камаринского мужика», затем бегал по храму за звенящими телефонами, как кот — за солнечными зайчиками (и — увы! — с тем же успехом), потом три раза объяснял любопытным — почему на куполах изображены шестиконечные звезды, вновь бегал за «звенящими прихожанами» …Так прошел первый день…

— В Эфиопии, — сказал Иван, запирая собор, — официально принявшей христианство третьей по счету страной, до сих пор такое строгое отношение к вере, что люди молятся у стен храмов, как молились у стен храма Соломона. Гостей кормят из своих рук, единоверца считают братом, религия считается смыслом жизни… Дикая страна, да? У нас не Эфиопия… У нас — прогресс и эти… как их… «демократические свободы»…

— Ничего, терпимо, — улыбнулся Сергей. — Зато в нашем «разнообразии» если уж человек делает выбор, то это действительно — его выбор…

— Ну да, свобода воли, — согласился Иван, вглядываясь куда-то. — А вот это он зря…

Онисин проследил за его взглядом. Сначала он обнаружил застывшего в изумлении отца Георгия. И уже по его взгляду отыскал выходящего из алтаря юношу. (Позже он узнал, что это был Алексей — парень очень хороший и добрый, но совсем еще юный, а потому неопытный. Опытность от неопытности отличается количеством шишек, набитых граблями, по которым довелось пройти. А юность… она летит к завтрашнему дню с такой энергией, что… вскоре этот опыт приобретает…)

Алексей по случаю летней жары переодевшийся в легкомысленные шорты и футболку с какой-то «рокерской» эмблемой, весело выскочил из алтаря, не замечая священника… Что-то забыв, вернулся… снова выскочил… Онисин подумал, что отдал бы часть из причитающегося на его долю клада, лишь бы получить фотографию отца Григория в этот миг. Сергей как-то видел сидящего на подоконнике соседского кота — важного и солидного, с другой стороны оконного стекла взирающего на воробья. Воробей был совсем юный, еще желторотый, и в блестевшем на солнце стекле кота не замечал, радостно прыгая взад-вперед по подоконнику. Кот, не веря своим глазам, лишь поворачивал голову, приоткрыв от изумления рот, и словно даже потряхивал головой, пытаясь сбросить это невообразимо-нахальное наваждение…

Придя в себя, отец Григорий быстрым, бесшумным шагом догнал голоногого «птенца» и поволок за собой в алтарь.

Онисин с Иваном напрягли слух. Из-за врат доносилось глухое урчание, рычание и едва слышное попискивание… Несколькими минутами спустя вновь появился отец Григорий, что-то с хрустом дожевывая.

— Он его что… съел?! — с ужасом спросил Онисин.

— Иоанн Владимирович, друг мой, не найдется ли глоток воды, таблетку запить? — попросил отец Григорий.

Иван пошел к баку со святой водой, налил.

— Спасибо… Там, кстати, тебе Алексей помочь вызвался. Мусор убрать, собор пропылесосить, или что там у тебя еще по хозяйству… Очень просился что-нибудь полезное для храма сделать. Ты уж не обижай его в этом благом стремлении — дай потрудиться на славу… Ну, как вам у нас? — повернулся он к Онисину.

— Интересно, — только и нашел что ответить Сергей.

— А будет еще интересней, — пообещал священник.

И не ошибся…

14/27 мая 1905 года, Желтое море, район острова Цусима.

…— Скоро начнется, — уверенно сказал матрос Новиков. — Видишь, как японцы вокруг нас рыщут…

— Неужто не побоятся на этакую-то силищу напасть? — изумился первогодок Самохин. — От них же только мокрое место и останется…

— Стало быть, быстрее все и закончится. Цари наши замирятся, а мы — по домам. С наградами да почетом… О! Вот и батюшка наш на охоту вышел.

На палубу, щурясь от солнца, вышел священник. Отец Григорий был иеромонахом и гордостью флагманского корабля эскадры. Корабельные священники всегда были, если так можно выразиться, «особой кастой» даже среди военного духовенства — специфика жизни среди бравых моряков все же накладывала особую печать, — но даже на их фоне отец Григорий оставался редчайшим экземпляром.

Старший офицер крейсера, капитан второго ранга Павел Иванович Македонский шёпотом рассказывал в кают-компании, что дома у него живет редкий персидский кот породы «экстремал», так вот, он не только внешне, но и по всем «тактико-техническим характеристикам» — вылитый отец Григорий.

— Нет, ну посудите сами, господа, — доказывал он. — Спокойный, важный, ходит повсюду, все изучает… Потом вдруг как подпрыгнет, как схватит муху… и снова — само спокойствие, важность, вальяжность… Любопытен: пока все не исследует и не изучит — не успокоится. И уж такое в этом упорство проявляет — куда там господам Пржевальскому с Тянь-Шанским. Голос слышится редко, зато такое ощущение, что, где бы ты ни был, он за тобой наблюдает… Иногда даже страшно становится. Только вы ему, господа, мои слова не передавайте, а то вдруг он меня… как ту муху… Я, знаете ли, их обоих побаиваюсь… Одного дома, другого на корабле… А ведь вроде никогда в «робком десятке» не числился…

Зато именно к священнику шли и матросы, и офицеры за советом в вопросах житейских. Был он невероятно начитан и опытен. Впрочем, была у батюшки одна странная особенность. При всей своей образованности и жизненных познаниях, свое личное мнение предпочитал он хранить втайне, не высказываясь от себя лично ни по одному вопросу. Ссылался на Писание, святых отцов, примеры из истории и жизни своих знакомых, но как только вопрос ставился: «А что лично вы, отче, по этому поводу думаете?» — сразу запирался за «вывеской»: «Я ничего не знаю. Знаю, где молельня, где котельня, где камбуз, тоже ведаю… А больше — ничего!» И пробить эту стену было невозможно.

Днем, после службы, он важно обходил весь корабль, с любопытством заглядывая в самые удаленные уголки. Очки делали его глаза еще более большими и удивленными. Казалось, священник видит каждый раз корабль заново и пребывает в радостном изумлении от этого достижения современной науки. Молодежь подшучивала над этими «обходами владений», не подозревая, насколько цепко и внимательно священник подмечает малейшие изменения — выражения лиц офицеров, взаимные обиды и затеи моряков… Если б иеромонах по стечению обстоятельств надумал в юности податься в сыскную полицию, то слава Пинкертона и Шерлока Холмса была бы безжалостно задвинута на задворки истории. В голове священника словно работала сложнейшая вычислительная машина, подмечающая и анализирующая всю картину жизни корабля. За нарочитой неторопливостью движений притаились недюжинная энергия и острый ум. Даже офицеры корабля не знали о своих матросах столько, сколько знал священник. Да что там офицеры?! Бывало, и сам человек не ведал о себе то, что давно приметил в нем острый глаз иеромонаха. Корабль отец Григорий считал «своей территорией» и порядок на нем поддерживал ненавязчиво, но твердо. В отличие от прочих кораблей Второй Тихоокеанской эскадры, на флагмане практически не было «политических» и атеистов. Эта «латентная тирания» была не проявлением деспотизма, а, скорее, неким аналогом «Домостроя». Священник считал не только корабль своей вотчиной, но и всех находящихся на нем — от кока до адмирала — своей паствой, за которую отвечает, которой руководит и с которой пойдет хоть до Цусимы, хоть до райских врат. И были у него веские причины радоваться, что его «приход» чаще всего подолгу оторван от реалий и настроений остальной России.

— Почему «на охоту»? — спросил Самохин.

— Видел когда-нибудь, как кот амбар обходит, мышей высматривая?

— Ну…

— Что «ну» ?! Ничего не напоминает?

— О чем?

Новиков посмотрел в наивные, доверчиво распахнутые глаза матроса, и пришла ему на ум одна идея.

— Слушай, Сашка… Давно хотел его спросить, да стесняюсь… Почему священнику можно жениться, а монаху — нельзя? Священник-то, чай, не менее благочестив… Да и Бог дал человеку «вторую половинку» неспроста… Сказано же: «плохо человеку быть одному» …Будь другом: спроси его, а?

— Да я как-то…

— Спроси, я в долгу не останусь. Беги, а то уйдет!

— Батюшка! — припустил вслед за священником матрос. — Благословите, батюшка…

— Бог благословит, — приветливо ответил священник. — Чего тебе, чадо?

— Вот вы — аэромонах…

— Кто? Я?! — изумился иеромонах. — Ну… тогда уж скорее — аквамонах… И что?

— А почему у вас нет… нет… э-э… второй половинки?

Священник сдвинул очки на кончик носа, пристально посмотрел на простоватое лицо моряка, отыскал взглядом прыскающего в кулак со смеху Новикова и, вздохнув, ответил знакомыми с семинарской скамьи стихами:

— Жизнь ударит обухом — ты поймешь потом:

Лучше быть под клобуком, чем под каблуком…

Выдержал театральную паузу, и закончил:

— А другу своему передай, что ему лучше вовсе не жениться, ибо если жена подстать ему попадётся, то эти «две половинки» не семью будут напоминать, а задницу!

И степенно удалился, оставив Самохина в бесплодных попытках понять смысл сказанного.

В кают-компании, за накрытым столом, собрались офицеры. В связи с боевой обстановкой блюда были поданы все разом, но к ним почти никто не притрагивался.

— Что, Василий Васильевич… назревает? — спросил священник капитана Игнациуса.

— Похоже, сегодня все решится, отец Григорий, — капитан сделал небольшой глоток из бокала с шампанским, огладил седой ус. — Против 12 японских броненосцев — 12 наших. Крейсера… У них корабли новее и скорость больше, но… что они с такой громадой сделают? Мы же как крепость плавучая идем… Проучим японцев, вернемся, и воплотим нашу с вами мечту, а?

(Капитан 1 ранга эскадренного броненосца «Князь Суворов» Василий Васильевич Игнациус был инициатором строительства «Храма спасения на водах». Он мечтал увековечить на его стенах имена всех моряков, погибших в боях за все время существования русского флота… Храм был построен и освящен в 1911 году, но уже в честь моряков, погибших при Цусимском сражении… Большевики взорвали его, как и бесчисленное множество других…)

— Даст Бог — воплотим, — согласился иеромонах. — Дело-то хорошее…

— Все хотел спросить вас, отче, вы читали повесть графа Толстого «Воскресение»?

— Читал

— И что скажете?

— Толстой — талантливый писатель и обстоятельно сбившийся с пути человек. В нем, как с кораблем, что-то с компасом случилось… И это страшно, при его-то таланте… Он стольких людей вместе с собой, как флагманский корабль, с верного курса увести может, что и подумать страшно… Увы, но талантливый писатель не всегда хороший человек, и в этом случае книги его куда опаснее, чем книги бездаря… Все его последние книги подчинены рекламе его «видения христианства», а это уже совсем не христианство, это извращение его, искажение, подмена… У Толстого и Христос — не Бог, и Троицы нет, и непорочного зачатия нет, и искупления, и воскрешения из мертвых… Чего ни хватишься — всего нет… Все растерял… Надергал из Библии то, что «ему подходит». Это и есть «ересь», в ее изначальном смысле. «Выборка». Это — возьму, а вот этого не понимаю, или тяжело, а потому — не приемлю… Его «Воскресение» следовало бы назвать «Отпадением» — точнее бы было…

— Помните, когда мы были на службе Иоанна Кронштадтского, там участвовал молодой священник… как же его… Отец Георгий. Так он Толстого защищал…

— Отец Георгий может иметь свое личное мнение, — сухо сказал иеромонах, — а Церковь свое мнение высказала, отлучив графа, вместе с его «видением» от своих рядов подальше. Если б он эту чушь где-нибудь за обедом высказывал, можно было бы попытаться вразумить, так он же свою «религию» изобрел и неокрепшие умы увлекает…

— То есть, ваше личное мнение…

— У меня нет «личного мнения», — твердо сказал иеромонах. — У меня есть Писание и Предание. А я лично знаю только, где церковь и где камбуз, а более — ничего…

Отец Григорий опять ушел от ответа, и на то была причина. Капитан невольно попал в самое больное место иеромонаха. Именно в упомянутом капитаном священнике, отце Георгии, носящем звучную фамилию Гапон, и в графе Толстом и была причина странностей его характера и поведения.

…С конца семидесятых годов девятнадцатого века Лев Толстой впал в духовный (да и, пожалуй, что — душевный) кризис. Вопрос «Для чего и зачем я живу» столь мучил его, что все чаще посещали мысли о самоубийстве. Он перестал даже брать с собой на охоту ружье, опасаясь поддаться слабости пустить себе пулю в рот, стал прятать от себя веревки и даже шнурки. Пытался найти ответы на мучившие его вопросы в богословии, но целиком принять Учение не мог — вырывал отдельные кусочки, отрицая целое. Бегал по священникам и монахам, учился у известного московского раввина с Минора (отрицание Божественности Христа, Троицы и Воскресения — скорее всего, результаты именно этих уроков: в иудаизме всего этого нет). Тесно сошелся с различными сектантами, помогая им деньгами… Но еще в «процессе поисков» ему рекомендовали молодого, но весьма перспективного священника, коим и оказался иеромонах Григорий. Понять-то мучающую графа немочь священник понял, а вот одолеть ее не смог. Граф уже перестал быть писателем, превратившись в «проповедника своих идей путем творчества». Лучшие умы своего времени пытались убедить его, но ни авторитет Иоанна Кронштадтского, ни Константина Леонтьева, ни оптинских старцев не возымели на графа влияния. Отец Григорий вряд ли бы смог лучше них воздействовать на тщеславие Толстого, одержимого созданием «нового учения» и нашедшего в этом «смысл жизни» но все же винил в неудаче прежде всего себя: взялся и не смог… И за «авторитетом писателя» потянулись массы. Отец Григорий сам стал свидетелем того, как молодой и перспективный священник Георгий Гапон на глазах превращался в «профсоюзного лидера», все больше сближаясь с революционным движением и превращая пастырское служение в политическое влияние. «Так как я хочу!» — перенятое им у Толстого и возрастающее тщеславие уводили его все дальше от Церкви. Беседы иеромонаха с властолюбивым священником привели лишь к тому, что Гапон стал избегать их встреч… Увы, но в те годы многие священники излишне удалились от проповедей в сторону создания многочисленных кружков «трезвости», «грамотности», «рабоче-крестьянских досугов»… Как уже после революции будут с болью вспоминать многие из них: «Мы говорили о важном, а надо было о Вечном!» Отец Григорий, находясь от столицы за тысячи километров, не знал, да и не мог знать, что 9 января 1905 года, поведя за собой народ на демонстрацию с выставлением императору требований, Гапон попытается прорвать оцепление солдат и послужит инициатором одного из самых трагичных и далеко идущих по своим последствиям события, названного в истории «Кровавым воскресением». Сбежит, скрываясь за границей, вернется, униженно умоляя о снисхождении, и будет убит эсером Пинхасом Рутенбергом из-за возникших подозрений в связях с полицией…

Порвавший с христианством Толстой незадолго до смерти «дошел» до привычной всем сектантам мысли, что «все религии в мире ложны, и лишь его — избранная и истинная», записав в 1909 году: «Я не хочу быть христианином, как не советовал и не хотел бы, чтоб были браманисты, буддисты, конфуциониты, таосисты, магометяне и другие». В ночь на 28 октября 1910 года он, тайно от жены и детей бежал из дома, чтобы «жить соответственно своим идеям». В дороге заболел и умер. Вопреки его воле, семья нашла для его отпевания согласившегося нарушить запрет Синода священника. Странным совпадением было то, что на тот момент этот священник и сам находился под следствием за убийство в нетрезвом виде крестьянина и вскоре был лишен сана… «Случайности не случайны»…

Последним «штрихом», завершившим становление характера корабельного священника, стало личное общение с императором Николаем Вторым. Император, как известно, любил проводить время в обществе гвардейских офицеров, нередко просиживая в их собраниях ночи напролет. В одном из таких собраний и повстречал его приглашенный гвардейским полковником иеромонах Григорий. Император был изрядно «навеселе», излишне разговорчив, и составить его психологический портрет проницательному монаху было нетрудно. О своих выводах отец Григорий никогда и никому не рассказывал (Да и что бы это дало? В лучшем случае — малоприятные последствия?). Интеллигенция (в лице графа Толстого), «обновленчество» (в лице попа Гапона) и правительство (в лице императора) дали священнику слишком обильную информацию о происходящих в России изменениях. Мощный интеллект иеромонаха обработал информацию, просчитал возможные варианты развития событий, и… На «своем» корабле отец Григорий установил своеобразную «тиранию», не допуская в среду доверенной ему паствы ни современной литературы, ни политики, ни «гапоновщины». Понимая, что долго сохранить свой «островок ортодоксизма» от влияния мира он все равно не сможет, священник взял для себя философский девиз: «Делай, что должен, и будь что будет» и на все разговоры о политике и литературе, отвечал хрестоматийным: «Я знаю, где церковь, знаю, где камбуз, а больше, я, человек простой, ничего не знаю!»

… От продолжения неприятного для священника разговора спас тост капитана Македонского:

— Господа! Сегодня исполнилось ровно десять лет восшествия на престол нашего Императора Николая Александровича! В этот замечательный день я хочу предложить тост за здоровье Государя Императора и Государыни Императрицы! За Россию!

Дружное «Ура!» в кают-компании было заглушено звуком боевой тревоги… Цусимское сражение началось…

… Броненосец пылал. Никогда еще морские сражения не знали столь разрушительной силы огня. Разработанные японцами снаряды были сокрушительны. По словам очевидцев, они взрывались от малейшего соприкосновения с чем бы то ни было. «Поручень, бакштаг трубы, топрик шмопбалки — этого было достаточно для всесокрушающего взрыва. Стальные литы бортов и надстроек на верхней палубе рвались в клочья и своими обрывками выбивали людей, железные трапы сворачивались в кольца, пушки срывало со станков, — так описывает этот ад офицер броненосца Владимир Семенов. — Снаряды сыпались беспрерывно — один за другим… За шесть месяцев на артурском эсминце я все же кое к чему пригляделся — и шимоза, и мелинит были, до известной степени, «старыми знакомыми», — но здесь было что-то совсем новое! Небывалая высота температуры взрыва и это жидкое пламя, которое, казалось, все заливает! Я видел своими глазами, как вспыхивал стальной борт. Конечно, не сталь горела, но краска на ней! Временами в бинокль ничего не было видно — так искажалось изображение от дрожания раскаленного воздуха…»

Временный перевязочный пункт установили в самом (как казалось на тот момент) безопасном месте — на верхней батарее, под иконами броненосца.

Судовой врач и священник перевязывали новых и новых раненых и обожжённых

— Батюшка! — окликнули от входа. — Вы здесь?! Не уплыли со штабом?

Матрос Новиков бережно, стараясь не тревожить лишний раз, положил на стол залитого кровью, обгорелого Самохина. — Миноносец сумел к нам пробраться, часть штаба спасли… Вас искали…

— А я прячусь хорошо, — задыхаясь от дыма, пояснил священник. — Что у тебя с ногой? Все в крови… Иди-ка сюда…

— Некогда, отче… Там такое наверху… Побегу к ребятам… А вы Сашку спасайте, у него вся брюшина разворочена… Прощайте! Не поминайте лихом!

— Вот оно как сталось, — слабым голосом сказал склонившемуся над ним священнику Самохин. — Не быть мне, батюшка, ни под клобуком, ни под каблуком…

— Ты что такое говоришь?! — сдвинул брови иеромонах. — Ты что, думаешь: глаза закрыл, и все кончилось?! Да там знаешь сколько друзей, работы, любви, приключений! Место, где нет боли и глупости… Или ты «насовсем» умереть собрался?! Или ты не христианин?! Да разве ж так я вас учил?!

— Простите, — белеющими губами прошептал парень. — Смалодушничал… Просто обидно, что здесь… не успел ничего…

— Как не успел?! — еще больше взвился священник. — Пришел на землю совершить подвиг! А теперь… Силой и властью, данной мне…

Взрыв от попавшего в помещение снаряда отбросил его к стене. Чудом уцелевший доктор бросился к нему, поднимая. Изо рта священника толчками выплескивалась кровь.

— Потерпите, отче! — оглушенный доктор кричал: — Сейчас я…

Священник оттолкнул его, поднимая руку с зажатым крестом, и, захлебываясь кровью, продолжил:

— Силой и властью Его, мне данной… прощаю и разрешаю… во брани убиенным…

И только тогда потерял сознание…

…Он очнулся от глухих ударов, сотрясавших корабль (японцы расстреливали уже неподвижный корабль торпедами). С трудом поднялся, прижимая к залитой кровью епитрахили крест, огляделся… Помещение было разнесено взрывом. Всюду валялись разбитые столы, стулья, куски человеческой плоти, под ногами хрустели осколки стекла… Но прямо перед ним висела абсолютно целая корабельная икона, и необъяснимым чудом перед ней горела лампада… На бледном лице священника появилось некое подобие улыбки. Он перекрестился и, не в силах больше стоять на ногах, медленно сполз по стене, не отрывая взгляда от огонька лампады… Прислушался к мертвой тишине корабля, разрываемой лишь взрывами торпед…

— Теперь и мне… можно, — тихо прошептал он. — Теперь и я… за вами, ребятки… Ныне отпущаеши…

Закрыть ему глаза было уже некому — иеромонах Григорий покидал свой корабль последним…

^ Глава 2

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку-
Каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
Слово для любви и для молитвы,
Шпагу для дуэли, меч для битвы
Каждый выбирает по себе…
Щит и латы, посох и заплаты,
Меру окончательной расплаты
Каждый выбирает по себе…
Юрий Левитанский

Суббота, август 2005 года, С.-Петербург

Прошло два месяца. Онисин начал понемногу обживаться в этом новом и необычном для него мире. Как и большинство людей, которых большевики лишили возможности узнать о религии с детства, он подсознательно чувствовал, что одним «материализмом» этот мир не ограничивается, но к церкви подходить то ли стеснялся, то ли считал, что в его годы познавать эту сторону мира уже поздно… Волею судьбы очутившись в самом центре жизни церковной, да еще и присутствуя при восстановлении одного из самых знаменитых соборов Петербурга, он понемногу начинал понимать смысл происходящего вокруг. Община, сложившаяся при храме, состояла, вопреки заблуждениям, отнюдь не из «суеверных бабушек» и «витающих в облаках девиц». Что интересно, люди в ней были преимущественно умные. Режиссёры, писатели, актрисы, бизнесмены, офицеры, политики и даже госчиновники… Для Онисина было забавно узнавать, что Леонардо да Винчи активно интересовался именно православием и даже учил языки, чтобы читать богословские трактаты в подлиннике. Что 53 ведущих ученых современного мира, заслуженные профессора в области физики, химии, анатомии, математики и прочих наук, совместно написали книгу «Мы верим», где делились своей уверенностью в «Божественном устройстве» этого мира. Что Эйнштейн, вопреки коммунистическим байкам, высказывался вполне определенно: «Чем больше я изучаю мир, тем крепче моя вера в Бога». Что православие — это действительно религия умных людей… Атеисты — по сути, очень суеверные люди. Они верят в то, что всем управляет «случайность». «Случайно» образовалась Вселенная, «случайно» на Земле возникла жизнь, «случайно в этой жизни зародился разум… Этакая разумная, обладающая волей и чувством юмора «случайность». Он многое узнавал из уроков Воскресной школы, которую вел отец Кирилл, из бесед со священниками, из книг, которые начал осваивать уже самостоятельно.

И, честно говоря, Онисину было по-человечески приятно видеть стоящих на службе плечом к плечу, рабочих и бизнесменов, ученых и строителей, актеров и домохозяек… Люди, совершенно различные по социальному статусу, полу, возрасту, финансовому достатку, знаниям и навыкам, были объединены стремлением узнать о мире то, что на десятилетия было похищено у них, люди, стремящиеся найти свою «звездную родину». Он был свидетелем одной интересной сцены. К отцу Кириллу пришла женщина, спросившая: «Я христианка, последнее время часто хожу в ваш собор. Чем я могу быть вам полезна?» «Кто вы по профессии?» «Юрист. Адвокат». «Замечательно! — обрадовался священник. — У нас много людей, которым не по карману даже консультация у адвоката, не то что ведение дел. Если б вы могли помогать им по приемлемой цене или… хоть кому-то… бесплатно…» И женщина протянула ему пачку визитных карточек. Вот это внушало надежду. Беда русских — в их уникальной индивидуальности. Эта страна вообще какой-то «инкубатор для самородков», но, как говорил Губерман: «…чем отчетливее личность — тем одиноче человек…». Как тут не вспомнить горькие слова Вознесенского из «Юноны и Авось»: «Нас мало, нас адски мало, и самое страшное, что мы — врозь!». Индивидуальности вообще редко сходятся друг с другом, потому, наверное, и объединяет русских, как правило, лишь беда и война… А здесь такой удивительный и достойный повод. У каждого человека есть свой, индивидуальный талант, которым он может послужить Богу и людям. Да, люди не «равны», и это замечательно. О «всеобщем равенстве» говорят диктаторы и жулики, мудрецы же говорят о «единстве в разнообразии». Люди помогают друг другу своими талантами в миру и общей молитвой — в соборе. Собор не зря переводится на греческий как «синод», т.е. «со-путствие», «идущие вместе». В соборе снимаются социальные маски и роли, люди снова становятся просто людьми, помогающими друг другу своими дарованиями… Онисин начал понимать, почему большевики так рьяно боролись с религией. Не в «предрассудках» дело, нет! Вера объединяет людей, а коммунисты использовали иезуитский принцип «разделяй и властвуй».

Иван обучал его «премудростям» работы смотрителя. От многолетней работы с хулиганящими прихожанами характер у Ивана стал философски-флегматичный. (Злые языки даже утверждали, что Иван страдает «застарелым пофигизмом», но сам «мастер Йода» называл это — стрессоустойчивостью.) А вот работы в соборе было много. Огромный «дом», да еще с такой «спецификой», требовал серьезного обслуживания. И чтобы найти, подобрать специалистов, готовых работать не за страх, а за совесть, за весьма небольшую по городским меркам зарплату, — для этого тоже требовался немалый талант. Достаточно представить, сколько одной проводки должен проверить в такой громадине электрик! На какую высоту должен подняться для устранения неполадок рабочий! Сколько вошедших в храм человек должен одновременно держать в поле зрения смотритель! Сколько свечей, ладана, просфор должна отпустить за день работница свечной лавки и сколько должна принять поминальных записок для богослужений (и это если не брать в расчеты столпотворения в праздничные дни)! Какой объём территории надо ежедневно вымести и вымыть! Как должен работать регент хора, учитывая, что его подопечные не на каком-то «утреннике» выступают, а участвуют в Богослужении. Кстати, для Онисина было интересно узнать, что вся история музыки так или иначе несет на себе религиозные оттенки. Пение псалмов Давида было в древней Иудее частью храмового ритуала. Переведенные на греческий и латынь, они же легли в основу христианских богослужений. Величайшие композиторы мира никогда не проходили мимо библейской тематики. И даже сами ноты — от «до» до «си» — были введены в обиход монахом-бенедиктинцем Гриво де Ареццо и означали первые слоги слов молитвы к Иоанну Крестителю: «Дай нам чистые уста, святой Иоанн, чтобы мы могли всей силой своего голоса свидетельствовать о чудесах твоих деяний». А вот когда Онисин спросил регента хора: «Юрий Евгеньевич, почему у католиков в богослужениях используется орган и клавесин, а у нас инструментов нет?», регент, не мудрствуя лукаво и не вдаваясь в сложные богословские определения этой традиции, ответил «мудростью народной»: «Да потому, голубчик, что настоящий талант не пропьешь… А вот орган с клавесином — как «здрасте!». Хор Троицкого собора почти на сто лет был старше каменного собора и когда-то гремел в литаврах славы на весь Петербург, приглашаемый на все крупные богослужения и освящение церквей. Императоры часто приглашали его в Зимний дворец, а последним регентом перед закрытием в 38 году, был знаменитый Николай Дмитриевич Успенский, впоследствии — крупнейший российский специалист в области церковной истории, исторической и систематической литургики, древнерусского церковно-певческого искусства, восточно-христианской гимнографии, преподаватель Ленинградской консерватории, профессор Духовной академии, доктор церковной истории и магистр богословия, специалист с мировой славой…

А трапезная?! Какой фарисей, рассказывая о церковной и монастырской жизни, умолчит о трапезной?! В монастырских уставах говорится четко: «трапеза есть продолжение богослужения»! Большинство далеких от Церкви людей считают «пост» — садомазохистской выдумкой фанатиков, морящих себя голодом… Пост, в понимании христианина, — это время, когда он, подобно военному-часовому на таком же «посту», более внимательно следит за безопасностью своей души, уделяя больше времени духовному, чем «плотскому». Иначе говоря, хотя бы на какой-то срок меняет жизненные приоритеты. Суть не в куске мяса, как в самоцели, ведь бесы вовсе не едят, а творят такое, что ни одному чревоугоднику не снилось. Если б дело было только в еде, все язвенники давно бы стали «праведниками»… Но у каждого — свое послушание. И задача трапезной — показать свое искусство как в самый строгий пост, так и в день Пасхальный. И ведь показывают!

Ах, милейший Михаил Афанасьевич, не тем, не тем вы пытались впечатлить советских москвичей! Какой там «Грибоедов» с его вычурной «нэпманской» кухней?! Нет давно элитных ресторанов для писателей, да и сами писатели давным-давно влачат существование ничтожнейшее, подрабатывая сторожами да дворниками, а оклады сиих почтенных профессий, как известно, в рестораны не влезают… Понимаю: не могли вы в те годы воздать хвалебный гимн кухне православной, являющейся, по существу, кухней русской. Какие там «филейчики из дроздов» и «вальдшнепы по сезону»?! Заедете вы в любой, самый крохотный монастырь на Волге — и одна только «рыба по-монастырски», приготовленная по старинным рецептам, заставит вас забыть о московских «яйцах-кокот»! А «Гурьевская каша», заляпавшая императора во время знаменитого железнодорожного крушения 1888 года? А «мясо по-монастырски» с сыром чаддер и щепоточкою карри? А щи с грибами, под стопку плачущей от ледникового холода водки? А крохотные пирожки с румяной корочкой, начиненные всеми изысками кулинарной фантазии? А фаршированная рыба, запеченная в печи? А десятки видов «живых» квасов, морсов и киселей, по сравнению с которыми современные «соки» — неумелое творение ленивого подмастерья? А томленные в сливках овощи? А блины, столь разнообразные по рецептам и вкусам, что не родился еще тот энциклопедист, который набрался бы сил увековечить их в истории? А медовая кутья с изюмом и лесными орехами? А нежнейший суп из угря и салат из раков? А «расстегай по-московски» и клюквенный мусс? А бережно хранимые рецепты древней Иудеи? Византии? Греции? Кто бы отказался попробовать чечевичную похлебку, мятное мясо и хлеб «Крылья жизни», которыми питались еще ветхозаветные Иаков и Давид? Кто бы не хотел узнать, что было доступно столам Николая Чудотворца и монастырской трапезной Исаакия Далматского? Что подавали к столу святителя Филарета Московского и что готовят в Афонских монастырях? Да одно только медовое варенье стоит доброй половины «моссалитовской кухни»! Кто не пробовал монастырской трапезы — тот не вправе считаться ценителем изысканных блюд. Эти рецепты совершенствовались столетиями, и эти блюда подавались на стол царям… Священник или монах могут аскетически ограничить себя стаканом воды с кусочком хлеба, но настоящий мастер, работающий послушником в трапезной, ограничивать свой талант не может, ибо его послушание — это «молитва делом».

…Гурин звонил Сергею раз в неделю. Дважды приезжал, вызывая его из собора через нищих. Но сильно не торопил: понимал, что даже для простой адаптации требуется время, не говоря уже о серьезном и вдумчивом поиске. Пока что никаких привязок в соборе к зашифрованному посланию Онисин не находил. Настоятель восстанавливал собор в точном соответствии с дореволюционной планировкой (разумеется, за исключением проданных большевиками за границу икон), так что теоретический шанс найти «отправную точку» для поисков существовал. Требовалось лишь время и знание исторических подробностей. Онисин потихонечку готовил для этого плацдарм: узнавал, в каких архивах может храниться информация о соборе и священниках, где можно достать фотографии «интерьеров» собора, где встречается подробное описание расположения полкового музея и книга описи церковного имущества… А пока… Пока он слушал очередную проповедь отца Кирилла в Воскресной школе.

Свою лекцию священник начал необычно:

— …Сегодня, дорогие мои, я хочу сказать о наболевшем. Нет слов, чтобы передать, как я рад видеть вас, слушающих мои рассказы, но все же заботит меня одна мысль…Только ли здесь вы слушаете и думаете о Боге? Только ли здесь познаете эту интереснейшую и поучительную историю отношений человека и Бога? На первых порах птенцы тоже сидят, раскрыв клюв, и ждут пока родители не принесут им спасительную пищу, но проходит время — и оперившиеся птенцы покидают гнезда, чтобы искать пропитание самостоятельно. У людей иначе, мы не птицы и не животные, забывающие отчий дом, заведя собственный. Мы удерживаем дорогие нашему сердцу связи, но мы не должны ограничивать и успокаивать себя тем, что «и так ходим на проповеди священника». Жизнь христианина неразделима. Нельзя быть христианином — в церкви, рабочим — на заводе, отцом — дома, другом — на встрече одноклассников… Христианин — это постоянная, основополагающая суть человека, дающая ему «точку отсчета» и «систему координат» во всех жизненных ситуациях. И я решился, выражаясь метафорически, угостить вас сегодня… «солянкой». Краткими мини-набросками на интересные темы, которые вы, если заинтересуетесь, можете узнать лучше уже самостоятельно…

Вот с дара проповедничества мы и начнем. Кто такой проповедник? Оглянитесь вокруг, дорогие мои: вы видите окружающие вас иконы. Это все великие проповедники. Да-да! Не только славный апостол Павел, не только мудрые Василий Великий и Иоанн Златоуст, несущие людям Слово Божие, но и Николай Чудотворец, Исаакий Далматский, Спиридон Тримифунтский, Ксения Петербургская, Серафим Саровский, Александр Свирский и Александр Невский — тоже великие проповедники! Проповедующие дело Божие своими жизнями, своим примером. Это высочайшая проповедь. Ведь проповедников-то много, а вот праведников — мало. Как говорили мудрые: «подражай хотя бы одному из сих, кои лики ты видишь здесь, — и ты будешь велик перед Богом и человеком». На Руси самой любимой книгой была «Жития святых». Истории удивительные, восхищающие, подчас мистические, но всегда зовущие к добру своим примером. Иконы, как говорили древние, — это Библия, написанная не словами, а красками. Мы смотрим на них и вспоминаем их деяния, получаем от их опыта советы на все случаи жизни… Борис Раушенбах как-то сказал: «Как ученый, могу сказать: икона обращается к разуму человека, живопись эпохи Ренессанса — к чувствам, а модернизм — к подсознанию. Это явная революция от человека к обезьяне… Мировая живопись не создала ничего выше русской иконы 15-16-го веков!». Проповедник — не писатель! Писатель говорит от себя, он может позволить себе роскошь быть талантливым или даже гениальным. Проповедник же только передает сохраненное веками, но это сохраненное — выше гениальности, ибо он передает слова Бога. Апостол Павел говорил: «…если я благовествую, то в этом нет для меня похвалы, это для меня необходимость: ибо горе мне, если я не благовествую». Знаете ли вы, что большинство христианских книг и даже музыкальных произведений на Руси не подписывались? Творящие на христианские темы писатели и композиторы считали нечестным приписывать себе данное им свыше. Человек, увидевший Чудо, просто бежит и радостно показывает его людям, говоря «я нашел», а не «я создал». Так, в кампанию 1812 года, священники, совершавшие подвиги на поле брани, награждались крестами с надписью: «Не мне, не мне, а Имени Твоему!» Проповедник не сочинительствует от себя, а лишь зовет к Тому, Кто Говорит. Посмотрите на икону Спасителя. В одной руке Он держит Евангелие, а другую поднял в жесте, который не многие смотрящие понимают. Это не просто благословение. На языке древних ораторов этот жест означал: «Я пришел и говорю. Молчите и слушайте». Он — Учитель, а я всего лишь пытаюсь повторить сказанное. И насколько это у меня получается, настолько я радив как ученик. В древнегреческих школах было принято вывешивать изображение основателя этой школы. И, глядя на Лик Христа, надо не только просить у Него благ, но и думать — ученик ли ты Его или турист, заглянувший ради любопытства. Анри де Любак сказал замечательно: «Нам не было поручено сделать так, чтоб истина восторжествовала. Нам было поручено лишь свидетельствовать о ней». И здесь я прерву сам себя. Если вас хоть что-то заинтересовало — не ленитесь, узнайте об этом больше. Заинтересовало — ищите, и найдете удивительное!

Меня часто спрашивают: в чем отличие христианина от обычного, очень хорошего человека, живущего за правилам морали и нравственности. Ну, во-первых, сначала узнайте, откуда взялись эти истоки морали, а во-вторых… главная беда «общечеловеческих ценностей» в том, что они неспособны излечить мир от «общечеловеческих подлостей». Христианство — исцеляет, преображая человека…. На монетах кто-то, излишне усердный, изобразил Георгия Победоносца… Оставите ли вы эти «жалкие десять копеек» валяться в пыли — или поднимете не ради денег, а ради сбережения святыни? Что вы скажете суеверному трусу, боящемуся поднять чей-то утерянный крестик из страха, что «возьмет на себя чужой крест»? Как вообще переводится слово «суеверие», и почему православные не суеверны? Интересно — изучайте, думайте… Милостыня… Как правило — пара-тройка рублей, на которые голодный и хлеба не купит, зато амбиции — словно храм построил, и при этом «утешающие» мыслишки: «Ничего, что мало дал, — он все равно пропьет или вообще меня обманывает, я же читал «расследования журналистов», что нищие — это подпольные миллионеры»… Ну, во-первых, когда ты разжимаешь ладонь, отпуская эту монету, ее берут ангелы, как добрый дар от сердца, а уж на что она пойдет потом — не твоего ума дела. А во-вторых… В одном из храмов России произошел страшный случай. Человек ворвался в церковь и открыл стрельбу по прихожанам. Патронов у него было много, но погибли только двое — монахиня, вызывавшая полицию, и нищий, просивший до этого милостыню на паперти. Когда началась стрельба, он пошел на безумца, пытаясь обезоружить. Получил пулю в ногу. Упал. Поднялся, снова пошел. Получил вторую пулю… Пополз к убийце… Третью… Четвертую… Четыре пули, предназначенные для других… Четыре пули. Четыре жизни. Жизни тех, кто давал ему хлеб… Что такое милостыня? Сколько надо дать? Кому? Думайте…

Вспомним Пимена Великого: «Сделал великое дело, и если от демонов искушения нет — Богом не принято». Так делать или не делать? Бояться последствий, ждать какой-то награды, похвалы, признания? Делать добро только близким родственникам, потому что «на всех не напасёшься, всех не пережалеешь»?

Почему Бог не является нам каждый день в небе, громовым голосом требуя соблюдать Его Законы, а лишь ждет проявления воли самого человека, не желая насиловать эту волю? Почему люди, зная, как поступать хорошо и что это было бы полезно для всего мира в целом, все равно продолжают поступать плохо, даже когда ведают что творят? И почему монахи предпочитают отдавать свою волю — Богу?.. «Обряд» — в переводе на русский — «одежда». Так почему люди больше тянутся к обрядам, не желая заглянуть за эти «одежды», в суть? Почему человек считает себя самого единственно верным каноном и мерилом всего? («Канон» — это палка, применявшаяся строителями, что-то вроде нашего «метра», которым измеряют предметы для приведения их к единым стандартам.) Оценивая «хорошо» или «плохо» лишь априори, а то и вовсе — по своему комфорту? Знаете ли вы, что Христос почил на Кресте с молитвой, которой учила его мама? Эту молитву дети читали в древнем Израиле? Что это за молитва?

Почему Бог не создал всех людей с одинаковыми способностями, умом и силой? И почему необходимы общины, в которых люди совершенно разных способностей и дарований могут помогать друг другу данными им талантами и возможностями? Почему Библия, по вразумлению Духа Святого, написана самыми разными людьми — от царя до раба, от священника до воина, от богача до нищего? Да, я мог бы спросить вас об авантюрных головоломках и тайнах, будоражащих незрелые умы столетиями, но спрашиваю о сущности и ошибках человека. О возможностях его и страстях… Кто мы? Что можем? Для чего родились? Сложные вопросы? Если будете думать — найдете ответы. Главное — ищите…

Убрав за ушедшими слушателями Воскресной школы скамейки, Иван ушел по делам, а Сергей направился было к столу, но дорогу ему преградил здоровый как дуб и столь же «одеревеневший» от выпитого бугай.

— Ты смотритель? — тяжело дыша, спросил он.

— Я, — вздохнул Сергей, прикидывая, что сейчас начнется. До начала вечерней службы оставались считанные минуты, а этот «гость» явно настроен был на нешуточный скандал. Вывести такого богатыря из собора незаметно не получится. Онисин как профессиональный боец мог бы вырубить его одним хорошим ударом… если б не находился в соборе… Приближалась явная беда…

— Тебя как зовут?

— Сергей.

— А меня — Коля… Серега! — с надрывом зарычал бугай. — Что мне делать?! Я спать не могу! Ты думаешь, я пьяный?! Да! Я — пьяный! Я ведь стаканами пью, забыться пытаясь… Сегодня третий день пошел… Не сплю… потом словно в пропасть проваливаюсь, но ни отдыха… ни даже просто забыться не могу… одно и то же, одно и те же, как пластинка заезженная… Я воевал… Людей убивал… Столько лет прошло… Врачи… Что врачи?! Что они могут… А я уже не могу… Просто не могу… Для вас я тоже враг, да?! Раз воевал, убивал…

— Что ты орешь, как пароход в тумане?! — перебил его Онисин. — Видишь икону? Это — Александр Невский. Вояка был получше твоего! Однако его икона здесь висит… Потому что он людей защищал…

Здоровяк замер, переводя взгляд со смотрителя на икону.

— И случится война, ты опять возьмешь автомат и пойдешь! —- продолжал чеканить Сергей. — А если не ты, то кто?! Или ты хочешь, чтоб вместо тебя бабы с вилами да коромыслами на врага вышли?

— Ну… как бы…

— Это — воинский собор. Здесь молились герои! Они Отечество защищали. Женщин, детей, веру, храм этот… Да, по канону Василия Великого, солдат, проливший кровь, на три года от причастия отстраняется, но и это — часть его жертвы за людей. И солдатам этим и священники, и мирные жители в ноги за их подвиги кланялись, как спасителям, своей жизни ради других не жалеющих…

Трезвеющий на глазах верзила окинул Онисина цепким взглядом:

— Ты ведь тоже служил?

— Служил.

— И здесь работаешь?

— Работаю…

Неожиданно дебошир громко зевнул и сам удивился:

— Ты смотри… И что мне делать?

— Трезвей. Приходи на исповедь к священнику, он тебе дальше все расскажет… Только обязательно приходи.

— Приду, — сказал он, повернулся и пошел к выходу, но у самых дверей обернулся: — Ты это… Спасибо…

— Не за что, — ответил Сергей, повернулся и увидел стоящих в двух шагах от него настоятеля и Ивана.

— Ну что, Иоанн Владимирович, — сказал настоятель, — может, пора уже нашего «стажера» на полноценное дежурство переводить? С ночными дежурствами и, так сказать, утверждением в должности? Как думаешь?

— Воля ваша, — сказал Иван. — Я могу лишь рекомендовать… Но я бы рекомендовал.

— Стало быть, на том и порешим, — сказал отец Варфоломей. — Примите мои поздравления, Сергей Николаевич, теперь вы — смотритель собора….

* * *

5/18 сентября 1380 года окрестности реки Вёрде, и 8/21 сентября 1380 года — устье реки Непрядва

Осень выдалась странная: солнце еще светило ласково и щедро, а деревья уже вышили обильные красно-желтые узоры на своих кронах, словно нарядившись к прощальному празднику.

По узкой, едва заметной в траве тропинке шел человек. Был он лет тридцати с небольшим, роста чуть выше среднего, русоволос и крепок. И осанка, и манера держаться выдавали в нем принадлежность к воинскому сословью, рода явно непростого. Странно было, что одежда на страннике не вязалась ни с его статью, ни с повадками… Длинное, по щиколотку, одеяние из грубой, выбеленной солнцем ткани, с широкими рукавами и капюшоном, подошло бы, скорее, монаху. А вот тяжелый, почти двухметровый посох из яблоневого ствола больше напоминал дубинку, венчающуюся увесистым поручнем. За плечами виднелся, привязанный к могучей спине походный мешок. Впрочем, гадать на его счет было делом неблагодарным: время на Руси стояло лихое и нескончаемый поток бед давно размыл все привычные уклады. Не то что ремесленника от купца — своего от чужого не отличишь… Редкие прохожие, встречавшиеся на его долгом пути, предпочитали не гадать, а аккуратно обходить путника стороной. Он не обращал на них внимания — шел и шел, чуть пришаркивая по тропе крепко сплетенными лаптями… Тропа стала подниматься в гору, густо заросшую лесом. Странник остановился, заметив одинокую фигуру в монашеском одеянии, стоящую под ветвями кряжистого, узловатого дуба. Необычностью он не уступал приближающемуся к нему путнику, но необычность эта была иного рода. Высокий, худой, седобородый (кроме бороды, и разглядеть ничего было нельзя — лицо закрывал монашеский куколь), старик стоял, чуть склонив голову, и неторопливо перебирал диковинные четки из желтого, словно солнечного, камня. Если б не эти четки, его вообще можно было не заметить — так неподвижно и беззвучно стоял он, почти сливаясь темным облачением с коричневой корой дуба… И если в пришедшем чувствовались живая энергия и сила, хоть и тщательно контролируемые, но вполне очевидные, то во всем облике монаха сквозило такое умиротворение, что, казалось, он был естественной частицей и этой дубравы, и этой горы, и облаков… Пришедший остановился в нескольких шагах, поклонился и замер, не мешая молитве. Старик спрятал в широкий рукав четки и спросил глухим, давно отвыкшим от слов голосом:

— Что ты хочешь и чего ищешь, чадо?

— Господь посреди нас, — поздоровался пришедший.

— И ныне, и вовеки.

— Мое имя Александр, я инок небольшого монастыря, что в Радонежском Бору, недалеко от Москвы. Ищу часовню в этих краях, что посвящена святому Димитрию Солунскому. И того инока, что живет возле нее… Преподобный Сергий, игумен нашего монастыря, меня к нему послал… Имени его только не сказал…

— Знаю, кого тебе надо… Ступай за мной.

Александр поклонился, благодаря, и направился за монахом, почтительно отставая на шаг.

— Какой у тебя посох необычный, брат, — не оборачиваясь сказал монах. — Таким и медведя зашибешь, не только разбойника.

На лице Александра промелькнуло что-то вроде тени стыда или досады.

— Настоятель приказал… благословил, — еще более негодуя на себя за «военную» оговорку, неловко пояснил он. — Я давно зарёкся оружие в руки брать… Будь то нож или палка…

— Именно зарекся?

— Ну… для себя решил, — видно было, что тема эта для Александра неприятна и отвечает он лишь из вежливости, явно пересиливая себя.

— И что же ты за послушание в обители нес, если инструментом не пользовался?

— За яблоневым садом ухаживал. Там все голыми руками наловчился делать. А настоятель распорядился одну яблоньку… в этот посох переделать.

— Хм, — в голосе монаха проскользнуло что-то вроде смешинки, что было совсем уж необычно — дико было даже представить себе этого отшельника улыбающимся. — Стало быть, изменил твой игумен ее предназначение? Была яблонька, а стало… Впрочем, в мире вообще предопределенности нет — на все воля Божия… Человек по одному видит, думает и предполагает, а у Господа планы иные… Стало быть, взял отец Сергий яблоньку, и… А ты как это понял?

— Я — монах, — сказал Александр. — Мне оружия не надо…

— Только потому что монах? А что такое — монах?

— Посвятивший себя Богу всецело, без остатка, — твердо сказал Александр. — Мир на жажду Царствия Небесного сменивший.

— Небо нельзя купить ни богатствами, ни даже самой праведней жизнью, — вздохнул старец. — Все одно обмен неравнозначный будет, проживи ты хоть сто лет безвинно, как ангел. Вечность с Богом за крохотные сто лет земной жизни?

— Но ведь это все, что может дать человек. Для Бога это — миг, а для человека — все, что имеет, без остатка… И по милости Божей…

— Это так, — согласился монах. — А почему оружие для тебя так болезненно?

— Простите, забыл спросить, как ваше святое имя?

— Нарекли Димитрием. Говори, что наболело, брат. С самого больного и начинай. Сначала надо лечить самую опасную рану.

— Когда-то… в другой жизни, я был боярином из знатного рода. Меня готовили к жизни ратной, и я… я не разочаровывал своих учителей… Были сражения… Поражения и победы… снова поражения… Вы ведаете, что творится на Руси… И этот мир стал мне немил своей жестокостью… Я знаю, что молод, но я повидал много нехорошего… И сам был… хорошим бойцом… И я ушел из этого мира в другую жизнь, мне дали иное имя… А потом князь Московский решился на противостояние с Ордой. Митрополит был в Константинополе, у Патриарха, и Димитрий Иванович приехал за благословением к нашему игумену, прося дать ему хотя бы двух людей из «войска Сергия», для укрепления духа воинства… Настоятель благословил Ослябю и меня. Ослябю — это понятно, он из рода, давно уже охраняющего митрополитов и духовенство в их опасных странствиях… Брат Родиона — Андрей, даже сейчас с митрополитом Дионисием в Константинополе… А я-то кто? Для мира я умер… Настоятель перед отправкой постриг меня в великую схиму и дал имя — Александр… Но все три святителя, чьи имена я носил, не могут просветить мой темный ум… Оружие я брать не могу — я же монах… Мои молитвы… Что мои молитвы?! В обители есть такие молитвенники, по сравнению с которыми я — ничто… Значит… Отец Сергий просто отослал меня? Значит, я — плохой монах и ему просто не нужен? Я ведь умер для мира… И вновь отправлен в мир… Видать, плохой я монах, — повторил он с тоской.

— Плохой, — охотно согласился с ним старец. — Один раз не по твоему вышло, и ты уже отчаялся. Ты хотел в монастыре, подальше от людей грехи замаливать да Богу молитвы возносить, а тут начальник, тебя, мудрого, не спросив, на послушание отправил… И сразу мир плохим стал, слюни-сопли до земли… А настоящий монах должен быть готов в любое время, в любом месте, хоть в печи огненной, хоть на поле брани, хоть посреди бурлящего океана — Верить и волю Его исполнять! Ты еще даже не представляешь, какими интересными дорогами ведет нас Бог…

— Пути Господни неисповедимы…

— Для большинства, — уточнил монах. — А верным Ему Бог обещает: «Откройте мне сердца ваши, и глаза ваши будут наблюдать пути Мои» …Дай-ка я тебя еще спрошу… Уж прости старика: давно людей не видел, по живым словам соскучился… Вот когда ты был боярским сыном и копьем, как своими пальцами, владел, что бы ты сделал, как увидел, что татары твой дом разоряют? Жгут, убивают?

— Ведомо что: порубил бы нечисть.

— А сейчас?

— Попробовал бы увещевать, но… скорее всего погиб бы, во славу Божию… И с молитвой…

— «Во славу Божию»? — вздохнул старик. — Да еще и с молитвой… Ошибаешься ты в отношении себя, брат. Хороший ты монах. А вот как человек… Как можно назвать того, кто имел возможность помочь, и не помог? Кому даны таланты хранить и защищать, а он попускает убийство близких, лишь бы спокойно спать по ночам? Убьешь — будешь мучаться. Ночами не спать. В ночи выть, аки волк замерзающий… Может, пить будешь. Может, с ума сойдешь… Не знаю… Но если не встанешь на пути врагов, целый народ желающих из мира Божьего стереть… то тогда КАК жить будешь?

— Но я…

— …монах, а не священник. Вот и не бери на себя больше, чем дано. Это священник приносит Богу жертвы, и потому руки его должны быть чисты. А ты — христианин, живущий особой жизнью, и этой жизнью свое желание в стороне отсидеться не оправдывай.

— Но как же «не убий»? «Вложи меч в ножны»?

— Потому что смерть — это не нормально. В Божественном замысле нет места ни смерти, ни болезни, ни разрушению. Это все наша «заслуга». Но пока не настало Лето Господне и на земле есть зло, нужны такие, как ты: умеющие отличать добро от зла и защищать первое от второго… Ты сейчас идешь к часовне Димитрия Солунского. Что ты ведаешь о нем?

— Был большим начальником в Солуни… Вроде наших князей… Христианин с детства. Проповедовал, защищал единоверцев. За это был убит. Про то ж каждый знает: Димитрий Солунский и Георгий Победоносец — покровители воинов.

— И все? Та история куда поучительнее. Когда разгневанный император прибыл в город и велел заключить Димитрия Солунского в темницу, он решил еще наказать и унизить христиан в городе. Был у него невероятно сильный и умелый воин, германец по имени Лий. Император приказал устроить гладиаторские бои, силой принуждая христиан биться с непобедимым воителем. Побежденных сбрасывали с помоста на копья. И никто ничего не мог сделать… И тогда пришел в темницу к Димитрию молодой христианский воин по имени Нестор, прося у Димитрия благословения на поединок с германцем. И Димитрий дал это благословение. Потому что если Лия никто бы не остановил, он убивал бы одного христианина за другим, внося в души людей страх и смятение. Наутро, в схватке, Нестор сбросил Лия на копья с помоста. Разгневанный император приказал убить Нестора, Димитрия и уехал из города, раздосадованный потерей редкого бойца.

— Отец Димитрий, я уже понимаю, что вы меня к чему-то ведете… Говорите прямо, я пойму….

— Дошел до меня слух, что татары, собираясь к нам на сечу, наняли за большие деньги удивительного поединщика. Ходит молва, что он печенег и провел чуть ли не триста поединков… Ну, триста не триста, а воин он и впрямь редкий. Я бы сказал — непобедимый…Силы и мастерства необычной… Да и копье у него чуть ли не на метр длиннее обычного… А ведь все знают, что длинным копьем владеть тяжелее, чем малым: чуть что не так — можно плечо сломать…

— Отец Димитрий… Вы ведь были когда-то воином, да?

— Сейчас не обо мне речь… Представь себе, что одолеет он нашего поединщика…

— У князя Димитрия хорошие воины…

— Не против этого… И поражение это сломает дух всего воинства. К чему это может привести — догадываешься… А теперь еще одно. Ты без меня знаешь, что Мамай — не потомок Чингизидов и власть держит лишь хитростью и удачей. Но на его место давно метят претенденты по праву крови. Не надо быть мудрецом, чтобы понять, что он поднимет оброк… а Русь и без того истощена… И знающие люди говорят, что после битвы собирается он принести на Русь магометянскую веру… Это может укрепить его позиции в Орде… Православные же храмы будут разрушены, священники и верные Богу… в лучшем случае — изгнаны…

— Тем более, отче! Это ж какая ответственность! Тут великий воин нужен, а я кто? Я недостоин…

— А достойных вообще нет. Это я тебе как знающий говорю. Есть смелые. Бог не любит робких…

— Но даже если… То… Как?! Ты же сам говоришь — он непобедим…

— Это правда. Но и Голиаф был куда лучше Давида в ратном деле. И если ты готов положить душу за други своя… я подскажу тебе возможность.

— Я готов, отче.

— Печенег силен и опытен. У него лучший конь, лучшие доспехи, лучшее копье… Но оно, как тебе известно, — ломкое. Как и у каждого конного поединщика, длинное копье ломается, ранив противника или выбив его из седла, иначе его владелец рискует остаться одноруким или потерять его — в зависимости от силы, с которой он его держит.

— Я это знаю.

— А отчего оно ломается?

— От удара о доспехи…

— А если доспеха не будет?

— То, проткнув соперника, оно даст на мгновение возможность приблизиться вплотную, — глухо сказал Александр.

— Да… И второе копье не должно быть ломким. Это должна быть мощная рогатина с крепким и острым клинком, способным пробить доспехи…. И тогда, как бы непобедим и ловок он ни был, поделать все равно уже ничего не сможет… Это — смерть, брат. Но эта победа. Так иногда бывает: умерев — побеждаешь… Страшно?

— Смерти? Нет, смерти я не боюсь. Для мира я все равно умер… Страшно, что при встрече Создатель скажет…

— Вот потому-то и говорится о душе, положенной за други, а не о кошельке, здоровье или даже жизни… Мы пришли. Преподобный Сергий отправил тебя ко мне… Но это ты уже понял. Я сказал тебе то, что был должен сказать. Теперь думай сам. Выбор за тобой. Твоя воля, тебе ей и распоряжаться.

— Но где я возьму коня, оружие?

— Коня тебе даст князь, когда ты вызовешься на поединок… Хорошего коня, ни у кого такого нет… А оружие… Постой здесь…

Старик повернулся и пошел куда-то в лес. Александр посмотрел на небольшой сруб, увенчанный грубо сколоченным крестом. Потемневшее от дождей и времени дерево создавало иллюзию монолитности, словно не изба перед ним стояла а старинный склеп из черного камня… Инок неожиданно улыбнулся:

— Изменил предназначение яблони, — вслух припомнил он. — Значит… не считает меня плохим монахом…

— Не считает, — подтвердил, вернувшсь, старик. — Вот, возьми Нашел неподалеку… Я-то этих железок не боюсь…

В тряпицу был завернут изумительной работы наконечник копья. Широкий, как лезвие меча, двусторонней заточки, из твердого и легкого — явно нездешнего — металла…

— Где ж нам древко взять? А ну-ка, примерь на посох! Подходит? Хорошее совпадение… А поручень будет служить противовесом. Заклепаешь, и будет тебе славное оружие… Но помни, что это всего лишь оружие. Его-то всегда изыскать можно… Не оно главное…

— Я знаю, отче…

Александр смотрел на отшельника теперь как-то иначе. Было видно, что он хочет о чем-то его спросить, но… удерживается.

— Развязывай свою котомку, — сказал отшельник, — нечего схиму беречь. Это она тебя беречь должна. А ты боялся, что как худого монаха спровадили… Лучшую одежду обители дали — броню небесную…. Тебя ведь отец Сергий Пересветом называл? Чистый свет, значит… А теперь у меня к тебе просьба будет. Передай эту икону и мое благословение князю Димитрию… Скажи ему: все будет хорошо…

— Отче! — не выдержал Александр. — Знаю, что тороплюсь, но… Скажите: как ТАМ?

Лица отшельника под куколем видно не было, но Пересвету почему-то показалось, что он улыбается.

— Там — хорошо, — сказал отшельник. — И там все иначе… Но довольно пустых разговоров. Ничего не бойся, сынок. Господь с тобой. А теперь становись на колени, я благословлю тебя…

… Когда даже сама гора, на которой стояла часовня, скрылась из вида, Александр все же не выдержал и развернул завернутую в тряпицу икону. На потемневшем от времени дереве был изображен Димитрий Солунский в ратных доспехах. В левой руке он держал копье, а в правой — налитые солнечным светом янтарные четки…

Татарское войско вышло на брань, едва рассеялся утренний туман. Впереди, на могучем, покрытом богатой попоне коне, восседал лучший воин, которого можно было найти за немалые богатства Востока. Спокойный, уверенный в своей непобедимости, затянутый в редкие и дорогие «пластинчатые» доспехи, он даже не удосужился взять щит, вооруженный лишь длинным копьем, чтоб сбросить врага на землю, и прикрученной к седлу палицей, чтоб добить поверженного.

Отступающий туман явил его взору странного противника. Высокий и широкоплечий поединщик, облаченный в странный, покрытый крестами балахон с остроконечной «шапкой», издалека напоминающей шлем. В руках воин держал короткое копье с широким наконечником.

Желтые, «тигриные» глаза половца под металлической «личиной» цепко пробежались по фигуре и оружию противника. Под устрашающей маской не было видно выражения его лица, но коня вперед он послал уверенно и властно, явно не собираясь затягивать схватку… Темник Мамай лично просил его преподать русским жестокий и показательный урок. Яса Чингиз Хана прямо запрещала поединки, но половец не был мусульманином, а спасение души Мамая было личным делом правителя…

Кони стремительно сближались. От встречного ветра схима на груди русского всадника плотно облегала тело, демонстрируя отсутствие доспехов.

Глаза половца расширились — он был опытным воином и успел все понять… Но было уже слишком поздно…

Летописи говорят, что никогда еще на Руси не было столь страшной и кровавой битвы. Мамаю победа нужна была любой ценой: наследники «чингизидов» не простили бы ему поражения. Русские, дерзнувшие бросить вызов непобедимой Орде, знали, что в случае поражения пощады не будет никому. Это была битва не на жизнь, а на смерть…

Дальнейшее знает каждый. Войска Мамая были разбиты, и «темник» бежал. Он еще пытался собрать новое войско для реванша, но потомок «чингизидов» Тохтамыш не дал ему шанса на реабилитацию, разбив его войска и захватив власть. Мамай бежал в Крым, где чуть позже был убит воинами хана.

Русские, одержав тяжелую победу, были так ослаблены, что спешившие на помощь Мамаю отряды литовского князя Ягайло сумели добить множество раненых и ослабленных воинов, захватив немалую часть добычи…

Об этой битве писали далеко за пределами Руси. А для самих русских она была судьбоносна по множеству причин. Ослабленная Орда уже не сумела восстановить былое влияние (хан Тохтамыш вскоре потерпел сокрушительное поражение от среднеазиатского полководца Тамерлана, основателя новой династии «тимуридов»). И, несмотря на еще долгое пребывание под изнурительным игом и разорительные набеги, Русь постепенно не только избавилась от зависимости татарской империи, но и со временем поглотила большинство ее земель… Княжество Московское, бывшее организатором противостояния, закрепило за собой роль лидера и «собирателя» земель русских. Ослабло и другое враждебное Руси княжество — Великое Литовское, сильное союзом с Ордой и вечно соперничающее с Русью за влияние в Восточной Европе. Русские сохранили православную веру, что определило основу ее духовности на многие столетия вперед… Можно сказать, что «у них получилось потому, что они верили, что у них получится». Подвиг Пересвета, пожертвовавшего собой ради «други своя», послужил основанием для этих событий. Говорят, что голос одного не слышен за рокотом мира, но если с этим «одним» — Бог, то математика перестает быть точной наукой. Особенно, если знаешь, что «нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други…»

^ Глава 3

Упасть бы на древние плиты,
К прекрасному Богу воззвать
И знать, что молитвами слиты
Все чувства в одну благодать!
И храм, как корабль огромный,
Несется в пучине веков,
И парус духа привольный
Все ветры изведать готов.
О. Мандельштам

Суббота, октябрь 2005 года

День выдался дождливый. Прихожан в храме было немного: две старушки, капитан погранвойск и девушка в синем дождевике.

Онисин уже замечал, как поразительно меняются лица женщин, заходящих в собор. У мужчин, как правило, лица строгие, сосредоточенные. А вот женщины преображаются кардинально. В глазах появляется какой-то внутренний свет надежды… Отблески свечей делают их черты словно неземными, сказочными. И вот что интересно: скрывая под платками дорогостоящие прически и роскошные локоны, они «оставляют» лишь глаза, и эти-то глаза и делают их лица такими прекрасными…

А вот настроение у Сергея было пресквернейшее. Может, виновата в этом была петербургская осень, а может, недавний инцидент наложил свой отпечаток… Утром в храм вошла явно «болящая» прихожанка, кривляясь и что-то бормоча, долго бродила вдоль стен, «разговаривая и споря» с иконами, но вела себя тихо и Онисин лишь пытался держаться от нее поблизости на случай «вспышки активности». Наконец женщина остановилась возле одной из икон и надолго замерла. По стечению тех случайностей, которые «неслучайны», в придел вышел настоятель, провожавший какого-то посетителя, и как только он остановился рядом с женщиной, она схватила подсвечник и с грохотом потащила его по каменным плитам храма.

— Голубушка! — возмутился настоятель. — Вы что делаете?! Сергей Николаевич, а вы куда смотрите?

Онисин уже ставил отобранный подсвечник на место. Женщина, как ни в чем не бывало, пошла к другой иконе.

— Почему я должен за вас вашу работу в храме делать?

— Простите, отец Варфоломей! Ну вот честное слово: «хвостиком» за ней ходил — все было нормально, вела себя тихо, молилась… А как только вы вышли… Как назло…

— Я вышел «как назло»? — усмехнулся настоятель.

— Нет… Она… Ну…

— Ладно, не переживайте, бывает… У меня тоже был случай… Я тогда был Секретарем Петербургской епархии. Докладывают: «К вам пришел посетитель… только он странный». «В каком смысле?» — уточняю. «Говорит, что он Сам Иисус Христос и хочет видеть Секретаря»…

— Ну, а вы?

— А что я? — вздохнул настоятель. — Сказал, что слишком незначительная персона, чтоб принимать столь высокого гостя…В большом городе людей разных хватает. Что уж тут поделаешь… Но вы все же повнимательнее…

Собор был огромный — посетителей десятки и сотни, и уследить за всеми было непросто. Две недели назад пришлось выводить из собора пьяных подростков, зашедших в храм с бутылкой вина и старательно задувавших свечи перед иконами. Пришлось попросить их удалиться (параллельно защищая балбесов от прихожан, собиравшихся устроить над «заблудшими овцами» «суд Линча»). Выдворенные за пределы храма, они стояли на улице и орали на весь проспект:

— Бога — нет! Вы же знаете, что Бога — нет!

Пока дворник собора Слава — человек бывалый и потому умеющий объяснять внушительно, не приобнял их за плечи и, ласково глядя тигриными глазами, пообещал:

— А еще раз такое услышу, и вы с Ним встретитесь…

Увы, но нападения на храмы и на священников были во всем мире не редкость. Онисину доводилось читать страшную статистику по Франции, Германии, Америке… В России газеты время от времени сообщали о поджогах церквей и убийствах священнослужителей, но статистики по данной тематике в России Сергей не находил… Видимо, дело обстояло совсем печально… Только по официальной статистике, в Петербурге действовало около четырехсот сект. Из крупнейших тоталитарных: 70 тысяч человек насчитывала секта «сайентологии», 3 тысячи — мормонов, 2 тысячи — «Церковь Христа», 200 человек были вовлечены в секту Муна, 12 тысяч «свидетелей Иеговы, 10 тысяч из международного «духовного университета Брахма Кумарис», 300 человек из секты Виссариона и сатанистов «различной направленности» присутствовало около трех тысяч человек… Беда была еще и в том, что люди, мало образованные в церковной жизни, «адептов» всех этих мунов-виссарионов-иеговистов так же считали «христианами» и переносили свои впечатления от встреч с ними на всех верующих. Многочисленные мошенники обирали людей, выставляя в снятых на время помещениях «мощи» разных святых, собирали пожертвования, вовлекали в свои аферы… А если учесть количество психически травмированных горбачёвской «перестройкой» и последующими «реформами правительства», то жизнь в Петербурге 21-го века была, мягко говоря, необычной. Двери собора открыты для всех… И заходили туда «всякие»… Так что работы смотрителям хватало…

Впрочем, может, и не погода, и не мелкие происшествия были причиной его дурного настроения… Онисину не давала покоя мысль о злосчастном договоре с Гуриным. Все чаще появлялось чувство, что он предает что-то хорошее, и играть в «Штирлица» и «Индиану Джонса» уже не хотелось… Не первый месяц Онисин по кусочкам, по крохам собирал историю собора, разбросанную революцией по архивам, музеям и частным коллекциям. Архивы открывали свои глубины неохотно (мало того, что закон разрешал публикацию документов лишь через определенный срок, так еще требовалась куча времени для их сортировки, обработки, копирования). Многое было уничтожено, многое продано в частные коллекции и за границу. И все же, постепенно, понемногу, перед Онисиным открывалась величественная история воинского собора. Овеянного славой, наполненного чудесными иконами и славным своими прихожанами. Сергей облазал собор сверху донизу и только сейчас осознал, как малы его шансы найти тайник. В громаднейшем храме, «пронизанном» туннелями вентиляции, труб для подогрева стен и полов, акустических выемок и печных дымоходов, можно было спрятать сокровища приличного музея. Электрик, второй служивший в соборе с начала ремонта, шутил, что, когда он прокладывал проводку, случайно вскрыл одно из таких отверстий, и оттуда ринулся спертый воздух, в котором явственно различался запах пота Стасова и портянок Николая Первого. Но шутки шутками, а собор нравился Онисину все больше и больше. Знание его истории делало собор еще значительнее, еще величественнее. Здесь венчались Достоевский и Анна Сниткина, Пушкин вел по этим плитам под венец свою сестру Ольгу, здесь отпевали знаменитого композитора духовных опер Антона Рубинштейна, постоянным прихожанином, еще деревянной церкви, был поэт Державин… По этим плитам ступали все императоры и все знаменитости Петербурга, жившие в городе с момента открытия храма и до закрытия его большевиками…

Ночью Онисин подолгу ходил по храму, рассматривая иконы в мерцании светильников и прислушиваясь к эху шагов. Это было совершенно особое чувство, словно собор находился вне времени и пространства и за его стенами не было какого-то конкретного века и конкретного места. Словно Сергей находился в храме, вокруг которого простиралась Вселенная, а ангелы у входа смотрели в бесконечные звездные просторы…

По утрам в собор спешили лишь настоящие христиане, доброжелательные и улыбчивые. Еще не было ни пьяниц, ни туристов, ни зевак с фотоаппаратами — собор до середины дня оставался тем, чем был — «Домом молитвы», прообразом Царства Небесного и хранителем святынь. Солнце заполняло белоснежный храм, играло на окладах икон, священники читали молитвы, и жизнь казалась радостной и насыщенной… После обеда начинали «заскакивать» торопливые люди, в процессе разговоров по телефонам суетливо покупающие свечи и диковато косящиеся на священников (словно не понимая, что эти «бородатые люди» делают в том месте, где они «свечки ставят»?). Приезжие, несмотря на предупреждающие таблички, вовсю щелкали фотоаппаратами (причем старались сфотографироваться так, чтоб в кадре они стояли «рядом» с Апостолами или ангелами… (Видимо, считая, что достойны такой компании…) Особенно тяжело было во время венчаний: невзирая на проводящих обряд священнослужителей, люди неслись между ними и раскрытыми вратами… (Особенно «умиляли» старушки: догадываясь, что между возносящим молитвы священником и алтарем бегать не стоит, они низко-низко наклоняли голову и… неслись во всю прыть, полагая, что, раз они ничего не видят, то и сами для других — незаметны… Сергей потом подмечал, что так же эти бабки перебегают дорогу перед мчащимися «Камазами»: не вижу — значит, не собьет… А вот смотрителям, заботящимся о ненарушимости службы, приходилось практически «играть с ними в регби».) Онисин завидовал характеру Ивана — смотреть на эгоизм людей, нарушающих службу, потому что «вы что, не понимаете: мне свечку поставить надо!», было непросто. Но эти «забежане» были не самым страшным злом — они хоть просто не ведали, что творят. А вот с наступлением сумерек, в храм начинали вползать уже совсем не «долгожданные гости»… Пьяницы, после пятого стакана возжелавшие, чтоб их «поняли и простили», нагловатые бродяги, хватающие прихожан за руки и требующие денег, возбужденные восходящей луной «болящие»… Нет-нет, так было далеко не каждый день, но Петербург — многомиллионный город, а церкви, как известно, притягивают к себе взгляды разные… Иногда, как и предсказывал Иван, Онисин начинал мечтать, чтоб собор вдруг перенесся в тихий и доброжелательный городок, где все друг друга знают, а с редкими алкашами уже давно проведена «отческая беседа о правилах поведения в церкви»… Но собор стоял в центре Петербурга, и Онисин был его смотрителем, а потому об изменении ситуации можно было только мечтать…

И все же Онисин любил этот собор. И потому ему было стыдно за тот «контракт» с Гуриным. Вроде все логично: о кладе никто не знает, он уже давно никому не принадлежит… А все равно — стыдно…Тем более, что часть головоломки он уже разгадал. Это было несложно. «Облаченье жены Откровения» имело только одно значение, известное каждому христианину. В Откровении Иоанна Богослова упоминалась «жена, облаченная в солнце». Богословы трактовали это значение как символ гонимой Церкви, но Онисина интересовал лишь «практический» контекст. Учитывая, что собор был постоянно наполнен светом, солнечными «зайчиками» и отражающимися от обильной позолоты лучами, нетрудно было предположить, что, встав в определенный день, в определенном месте, надо было следить за солнечным лучом, укажущим место тайника. Оставалось узнать, что обозначало это странное «то, что хранит» и что это за башня такая, «вещающая Риму и галлам». Священников, по понятным причинам, Онисин расспрашивать не хотел… Да и, положа руку на сердце, вообще не спешил с выполнением этой своей «миссии». Хотя сама по себе загадка была интересной и манящей. Сначала Онисин присматривался к куполам собора и расположенным на них башенкам (что было самым логичным), но скоро пришел к выводу, что их символизм к его загадке отношения не имеет. Купола имели свою символику, знаменуя Спасителя и Апостолов (форма куполов тоже имела свое значение), но только по своему числу, без конкретизированных привязок, поэтому найти «башню» Евангелиста, проповедовавшего в Риме и во Франции (впрочем, галлы жили еще и в Швейцарии, Германии и Северной Италии, но это уже детали), не представлялось возможным…

Погруженный в невеселые думы, Онисин даже не заметил, как подошел к нему отец Василий.

— О чем так глубоко задумались?

Сергей поднялся со стула, уныло махнув рукой:

— Да так…Погода… Дождь… Сплин и хандра…

— Понятно… Сергей Николаевич, сейчас ко мне должны прийти три роты солдат, у них будет молебен перед учениями. Вы объясните командиру, что расставить их надо вот так, вот так и так…

— Понятно, — кивнул Онисин. — Каре.

— Что?

— Почти квадрат, — пояснил смотритель. — Военное построение. Использовался для сохранения пехоты от атак конницы. Такой «хранящий» квадрат или прямоугольник часто использовали русские во время войны с турками.

— «Хранящий квадрат»? — улыбнулся отец Василий. — Почти скрижали. «То, что хранит».

— Что вы сказали? — не поверил своим ушам Онисин.

— Так иногда называют Скрижали Завета, на которых Бог начертал Закон для верующих в Него. Поэтому в старину их и называли в разговорном языке: «то, что хранит» …

— Понятно, — грустно сказал Онисин. Еще одна загадка раскрылась. Но это его почему-то не радовало…

…После молебна офицер отпустил солдат осмотреть храм (хотя, скорее, он просто пережидал усиливающийся дождь).

Онисин расставил скамейки для Воскресной школы и, увидев вбегающего отца Кирилла, развел руками:

— Непогода, батюшка… Почти никого нет…

— Знаете, как говорят: «Если во время молебна в храме мало прихожан, то его заполняют ангелы», — жизнеутверждающе заявил священник. Огляделся, близоруко рассматривая бродящих по собору солдат. — А у нас тут не только ангелы… Господин капитан, можно вас попросить на пару слов?..

И уже через пять минут мест на скамейках не хватало. Солдаты рядами заполнили придел, и довольный проповедник начал:

— Дорогие мои! Вы когда-нибудь задумывались: почему бессмертные и неуязвимые ангелы изображаются в доспехах? Доспехи на них — это символ Божественной благодати, защищающей надежней любого панциря. Ангел с греческого языка переводится как «посланник», «вестник». Они были созданы раньше материального мира, и то, что ты называем «материей» и «расстояниями», для них не преграда. Есть ангелы — наши союзники и есть ангелы — наши враги. Мы не знаем, как они выглядят (ведь даже бесы принимают иногда облик светлый и величественный, поэтому мудрые рекомендуют испытывать — от Бога ли они). По именам лишь трое из них названы в Ветхом завете: Михаил, Гавриил и Рафаил, да еще в книге Еноха упомянуты четверо. О внешнем их облике мы не знаем ровным счетом ничего. Символически ангелов принято изображать в виде юношей (символ вечной молодости), в сияющих диаконских облачениях (символ служения), с крыльями за спиной (символ скорости исполнения поручения) или же в доспехах (символ противостояния злу). Но древние книги описывают, что ангелы могут принимать вид разнообразный. К примеру: символ четырех евангелистов взят именно с облика такого ангела, явившегося Иезекиилю и названного тетраморфом. У него было четыре лика: человека, льва, быка и орла. Помните песню «Рай», которую поет Гребенщиков: «Под небом голубым есть город золотой… гуляют там животные невиданной красы…». Кстати, этому ангелу посвящена «церковь четырех живых существ» Эфиопской Церкви. Она находится на верхнем пролете лестницы Храма Гроба Господня в Иерусалиме.

В России многие десятилетия существовало предание: ангелы, изображенные на иконах храмов, записывают в небесные книги имена входящих, их поведение, помыслы и стремления, поэтому люди хотя бы в церкви старались вести себя… как подобает людям. Ангел — не только заступник и исполнитель Воли Божьей, он еще и пример послушания для нас. Апостол говорил: «Женщина в церкви носит платок не только как символ замужества, но и ради ангелов». Это — знак смирения. Богу можно приносить разные дары, и смирение — не худший из них. А если женщина нарушает эти правила, значит, считает, что выше ее собственной воли в храме нет ничего… Платок — не просто обычай, это символ. Многие же смотрят на эти обычаи, как на «средневековые пережитки». Но Церковь — это не «бюро ритуальных услуг», это — сама жизнь! И каждое действие в ней — неспроста и исполнено смысла. У нашего собора есть редкая особенность: только здесь вы можете увидеть скульптуры ангелов, охраняющих вход в храм — Михаила, попирающего змея, и Гавриила с крестом веры… Не слишком правильно изображать ангелов в виде греческих «амурчиков» — маленькими карапузиками в тоге. Это ведь существа, несоизмеримо более мудрые, сильные и знающие. Один ангел или бес вполне мог бы уничтожить землю, будь на то воля Божия. Помните историю про Содом и Гоморру? А тут такое «панибратство» …Для чего я рассказываю вам все это? У каждого из вас есть ангел, защищающий, и демон — искушающий. Они не могут вас заставить или обидеть — это им запрещено. Они могут лишь помогать в том, что вы делаете, на той стороне, которую изберете… Есть такая притча. Умирал старый монах, и молодой послушник просил ему открыть воли и выбор человека. Старик сказал: «Представь себе, что в каждом человеке борются два одинаково сильных, умных и опытных зверя — добро и зло… Так вот: победит из них тот, которого ты будешь кормить». Примерно так же и здесь. Один хочет спасти человека, другой — погубить. И спасение не всегда комфортно для человека, и погибель иногда так сладостна и желанна… Дьявол давно не запугивает людей и даже уже не подкупает. Он дал человеку огромную панель телевизора, мягкий диван и ящик… нет! Два ящика пива… И пало больше, чем от угроз и подкупов. Кстати, «Антихрист» — ведь это не просто «против Христа», или «враг Христа». По сути, это, скорее, «вместо Христа» — обманщик, маска, шулер, сбивающий с пути, соблазняющий чудесами и говорящий «правильные» слова, но творящий зло и беззаконие. Бесы не выносят смеха над ними. Они ведь так горды собой, так тщеславны, так уверены в своей гениальности, правоте и исключительности, так «велики», что даже не представляют, как можно над ними смеяться…

Вы находитесь сейчас в воинском соборе. Десятки лет отсюда уходили на войну и возвращались сюда православные воины. Но надеялись они не на «броню», они знали, что есть защита куда надёжнее… Много тысяч лет назад, когда столкнулись в решающей битве войска Иисуса Навина и Амалика, Моисей стоял на горе, над битвой, и молил Бога о даровании победы. Это был в прямом смысле вопрос жизни и смерти для ведомых им людей. Когда, уставая, он опускал руки, начинали побеждать солдаты Амалика, когда воздымал их в молитве — побеждали воины Навина… Двое священников помогали ему, поддерживая, и их молитвы были услышаны: Навин победил… Это и есть служение военного священника: куда паства, туда и он… Но как он — так и паства… Иначе молитвы бессильны. Разве мог Наполеон не победить? Разве мог Гитлер потерпеть крах? Любой компьютер, анализирующий ситуацию, ответит — невозможно. И иго татар, и нашествие половцев, и многое, многое другое, смертельно опасное для России, — исчезало, потому что эта территория — территория Веры… Как говорил Иосиф Бродский: «Не ведал Ирод, что, чем он сильней, тем верней, неизбежнее чудо…» Библия рассказывает о Гедеоне (кстати, в Православной Церкви он числится в сомне святых). Готовясь на бой с огромным войском, он отобрал лучших солдат, но Господь повелел ему оставить лишь 300, обещая, что с Его помощью и трехсот будет достаточно. Так и случилось. Напав ночью на врага, коих было, как «песка на берегу моря», солдаты Гедеона разбили превосходящие силы. Кто-то скажет: «библейские сказки»? Но подобные случаи повторялись и позже. Все вы слышали о подвиге 300 спартанцев, бившихся против армии персов… Но дело в том, что это именно спартанцев было триста, а в Фермопильском ущелье им помогали еще тысячи иноплеменников. Да и узкое ущелье оборонять все же легче, чем «чисто поле». Зато про более славный, но — увы! — замалчиваемый подвиг 300 русских солдат, победивших армию персов как раз «в чистом поле», мало кто знает. Когда войска Наполеона вторглись в Россию, этим решили воспользоваться персы для захвата Кавказа. Найдите и почитайте о беспримерных подвигах отрядов полковника Корягина и генерала Котляревского, малыми силами сражавшихся и побеждавших многотысячные персидские войска — вы будете поражены! В мировой истории вы не найдете подобных примеров, подобных примеру Гедеона и православных солдат. Увы, наши писатели и режиссёры предпочитают снимать совсем иные «Дозоры»… Но русский солдат никогда не бился ради славы или денег. Есть такая замечательная заповедь: «Лучше быть, чем казаться». Вы должны быть достойны того, чтоб молитвы священника за вас были услышаны и ангелы встали у вас за спиной. Хороший проповедник отец Димитрий Смирнов как-то сказал: «Духовная жизнь — это не цирк: могу не спать, могу не есть. Хоть подвиги телесные и восхищают нас… это не цель. Цель духовной жизни не ходить по воде, это уже следствие, цель — приблизиться к Богу, жить с Ним одной жизнью!» Будьте христианами: не творите зла, защищайте слабых, берегите веру и Отечество, выполняйте данное вам Родиной послушание, как ангелы исполняют волю Отца Небесного, и будет вам чудо! Триста одолеют тысячи! Поднимите головы и взгляните на слова, начертанные под крестом: «Сим знаменем победишь!». И помните: смерти нет. Есть лишь та сторона, которую вы выбрали…

* * *

12/24 октября 1877 года. Крепость Горни-Дубник (Горный Дубняк).

Завидев приближающегося священника, диакон Иосиф выбежал навстречу, пытаясь принять тело бесчувственного солдата, которого тот нес на руках.

— Не надо, — сказал священник. — Лишний раз раны потревожишь… Придерживай плот…

— Что там? — спросил диакон.

— Смертоубийство там, — сказал отец Василий, осторожно спускаясь по мокрой земле к переправе. — Пушки с большого редута наших как косой выкашивают — близко не подобраться… Убитых, раненых — сотни… если не больше… Гибнут люди…

Шагнул в холодную, октябрьскую воду, аккуратно опуская тело на бревна плота.

— Плохая рана, — покачал головой диакон, разглядывая раненого. — Эх, жаль, Авраам Платонович стар стал, он бы его быстро на ноги поставил. Теперь в Петербурге оперирует, а какой лекарь был…

— Никифор Дмитриевич не хуже, — священник вытер со лба пот, надел очки со сломанной и кое-как перевязанной дужкой. — Ты, главное, довези бойца до него. Не мешкай, отец Иосиф…

— Отец Василий, вернулся бы ты в госпиталь, а? — безнадежно взмолился диакон. — Там ведь тоже есть и кого перевязывать, и кого причащать…

— Там священник Финляндского полка.

— То-то и оно, что Финляндского — там… А ты опять на рожон лезешь… По ранжиру ты где находиться должон? В переднем госпитале. Какой… ангел… тебя под пули несет?! Ведь пуля — дура, сам про то знаешь. Ей все равно: священник — не священник… Я уже извелся тебя уговаривать. Вот подожди: пойду генерала упрашивать, чтоб разрешил тебя на время боя за ногу к лазарету привязывать…

— Как коня? — слабо улыбнулся отец Василий.

— Сказал бы я, как кого… Да сан пощажу…

Были они погодками, и это был их далеко не первый поход. Отец Иосиф сполна оправдывал саму суть своего диаконства: помогал священнику при богослужениях, тащил с ним по бесконечным дорогам тяжелые церковные пожитки, готовил еду, не полагаясь на вечно опаздывающую полковую кухню, штопал и стирал одеяния и уже дважды выхаживал отца Василия после ранений. В общем, в прямом и переносном смысле «заботился о столах», предоставляя священнику возможность не отвлекаться от проповедей и богослужений. Но был категорически против таких вот «вылазок» отца Василия на передний край сражения. Ворчал, ругался, обещал привязывать батюшку к шатру походной церкви и нажаловаться настоятелю собора… В общем, был он хорошим диаконом и хорошим другом.

Отца Василия вообще любили в полку. Из священников Троицкого собора был он самым молодым, и потому именно его отправляли с полком в походы. Старым священникам куда тяжелее было переносить все тяготы походной жизни. Высокий, с длинными, чуть вьющимися каштановыми волосами, был он статен — вровень с молодцеватыми богатырями-гвардейцами, но близорук от огромного количества прочитанных при плохом освещении книг. (А где вы в семинаристской келье, затем в крохотной и самой дешевой квартирке, и потом в походных условиях найдете «хорошее освещение»?) Вид у него был все время слегка отрешенный, словно он все время думал о чем-то важном и далеком. Отец Иосиф как-то спросил: какого рода эта «сосредоточенность» — молитвенная или так… по характеру. Священник немного подумал и сформулировал необычно: «Ненавижу смерть». И диакон не стал уточнять…

Согласно штатному расписанию, священнику предписывалось находиться при лазарете, но он уходил много дальше безопасной полосы, не дожидаясь, пока малочисленные санитары вытащат раненых с поля боя. И никакого «героизма» в этом не видел. Просто, если ты прошагал с солдатами от Бородина до Парижа или от Шипки до Горного Дубняка, то ваши отношения переходят совсем в иную форму. Такие отношения бывают у сельских батюшек с прихожанами, живущими бок о бок не одно десятилетие, переживая вместе праздники и невзгоды, радости и скорби. Отец Василий знал всех «своих» гвардейцев по именам, помогал писать им письма домой, иногда разбирал их нехитрые тяжбы и споры. Офицеры шутили, что не знают, кто в полку главнее: они или батюшка. «Когда на богослужении он стоит впереди нас и молится, а за его спиной три тысячи человек сплотились в едином порыве… тут поневоле задумаешься о старшинстве, — шутил командир первого батальона полковник Клевензаль. — Ведь согласно табели о рангах он приравнивается только к ротному, а вот по сути…» — Помнишь, что говорил Иоанн Златоуст? «Причастившихся перед смертью окружают ангелы и забирают в рай ради принятых ими Таин», — сказал диакону священник. — Не тяни время, отец Иосиф, я все равно возвращаюсь, а солдату надо к врачу. Иди с Богом. Не волнуйся. Все будет хорошо.

Что-то ворча себе под нос и недовольно качая головой, диакон вошёл в студеную воду по пояс и с усилием принялся толкать плот через переправу, а священник пошел вспять, прижимая к боку сумку, в которой хранил набор для причастия и подаренный офицерами полка напрестольный крест.

Был пятый час, и смерть гуляла вокруг Горного Дубняка уже с девяти утра. Из-за ошибок командования, штурм укреплений начался не с четырех сторон одновременно, а вразнобой, что позволяло туркам с большей эффективностью отражать атаки. Турецкие пушки выкосили картечью немало храбрецов еще на дальних подступах к редутам. Зачистив на 700 метров пространство вокруг редутов, турки оставили сложенные охапки кустарника как ориентиры и теперь расстреливали наступающие русские полки прицельно и беспощадно. Измайловский полк был вызван из резерва и введен в бой около двух часов дня… и уже оставил на пропитанном кровью поле почти четверть своих солдат. Но его потери были куда меньше, чем у других полков. Согласно правилам, офицеры вели своих солдат на врага цепью, строевым шагом — старая тактика, заставляющая солдат бояться не вражеской пули, а «непопадания в ногу». Но это сильно облегчало задачу турецким стрелкам и артиллеристам. Полковник Клевензаль, вояка опытный, видя бессмысленную гибель соседних полков, на свой страх и риск, впервые применил невиданную для того времени тактику: повел солдат на редут не строевым шагом, подобно мишеням, а перебежками от укрытия к укрытию, что позволило сохранить большую часть полка и приблизиться к неприятелю вплотную. Но все же потери были огромны. Захлебнулась третья атака, и в наступающих сумерках русские пушки смолкли, опасаясь в темноте покалечить своих.

Горный Дубняк (точнее было бы «Горний», т.е. «Верхний», так как был еще и «Нижний», с менее мощными укреплениями) являлся мощным препятствием к окружению и блокаде Плевны — стратегически важного пункта затянувшейся войны. Отлично укрепленные цитадели обеспечивали защиту шоссе, по которому доставлялись в Плевну боеприпасы и продовольствие. Взятие Горного Дубняка означало бы окружение и капитуляцию… Но об этом помнили и в Плевне. Затягивающаяся атака русских грозила дать возможность плевненскому гарнизону послать на помощь несколько отрядов (или, как их называли, «татаров»), и тогда огромное количество солдатских жизней, принесённых в жертву, могли оказаться напрасными…

Священник неторопливо шел по полю, время от времени склоняясь над окровавленными телами. Части гвардейских корпусов давно перемешались, и «измайловцы» лежали рядом с солдатами Финляндского полка, а саперный батальон обрел свой покой рядом с «семеновцами»… Живых он не находил. Кто был ранен легко — сам отошел в тыл или, перевязав рану, продолжил бой, кто тяжело — уже эвакуирован или скончался от боли и потери крови. Священник все шел и шел вперед, всматриваясь в лица погибших, когда кто-то внезапным броском опрокинул его в неглубокий окоп.

— Вы что, отче?! Пулю ищете?! — в сердцах обругал его молодой поручик. — Здесь каждый дюйм простреливается, а вы как по Невскому гуляете… Турки, как известно, священников не жалуют, или не видели, что они в городах творят?!

Судя по знакам отличия, он принадлежал к практически полностью перебитому Финляндскому полку.

— Ну, судя по всему, у вас к моему сану немногим больше уважения, — вздохнул священник, подбирая сбитые очки. — Совсем дужка отломалась… И стекло треснуло… Где я теперь новое достану?

— Простите… Просто испугался за вас… Очки что… Очки новые изыщете, а вот вторую голову вам вряд ли даже в Петербурге выдадут…

— Здравствуйте, батюшка! — третьим обитателем окопа оказался солдат Измайловского полка. — Опять гусарствуете?

— Иван Морозов, — узнал его священник. — Нет, отрок. Не «гусарствую», а исполняю свой пастырский долг.

— Так и в других полках исполняют, но не так же… Нас стыдят, что мы вас не бережём….

— Что ж меня все корят-то сегодня, — вздохнул отец Василий, пряча сломанные очки в сумку. — В семинарии за год так не бранили, как за половину сегодняшнего дня…

— А сами не видите — что творится? — сказал поручик. — Надо ж все-таки и рассуждение иметь: где — в штыки, а где обежать… У нас всех офицеров выбило. А знаете, почему? По русской, гусарско-залихватской традиции, офицер идет впереди солдат… И получает первую пулю. Солдаты, дисциплина которых оттачивалась годами, без командира теряются. А у тех же немцев и англичан офицер идет позади атакующих и сохраняет подразделение организованным, а значит — боеспособным. Давно пора нам менять эту дурную тактику. Все боятся, что в трусости обвинят, а в результате — потерь вдвое больше…

— Ну простите меня великодушно, что смутил вас своим поступком, — смиренно сказал священник. — Я это все понимаю…

— Но на рожон лезу, — понимающе закончил за него офицер. — Морозов, не спи! Видишь, опять целятся…

Солдат пристроил ружье поудобнее, прищурил глаз… Выстрел — и по склону редута покатилось чье-то тело…

— Каков молодец! — не удержался поручик. — Даст Бог — выживу, так лично пойду к твоему командиру просить за тебя. Награды достоин! Только представьте, батюшка: что ни выстрел, то попадание!.. Это — талант! У нас штабс-капитан Гольдберг первым по меткости числится, но, полагаю, ваш орел ему еще и фору даст… Если б не он… Вон, видите, солдаты наши к самому укреплению подобрались и ступени для атаки в земле роют? Турки пытаются их сверху перестрелять, но ваш чудо-стрелок уже добрую дюжину в мусульманский рай проводил…

— И это тоже человеческие жизни, — тихо сказал священник. — Да, враги, да, творящие немыслимое, но… Люди, которых просто неправильно воспитали…

— Вы видели, что турки творили здесь с христианами? — дернул рыжим усом поручик. — Даже татары так на Руси не зверствовали… Массовые убийства, изнасилования, пытки, резня беременных и младенцев… У меня были неплохие преподаватели истории, но подобных зверств — по пальцам пересчитать….

— Знаю, — сказал священник. — Я все это видел и слышал… Просто я смотрю на это… Представьте себе, как мы выглядим в глазах Бога… У Него ведь все — дети… и одни убивают других тысячи и тысячи лет….

— Да уж, — согласился поручик. — Двадцатый век приближается. Люди осваивают океаны, учатся подниматься в воздух, строят сложнейшие машины… А здесь — жуть, средневековье…

— Вот поэтому вы, воины, и нужны, — сказал священник. — Я ненавижу войну, ненавижу смерть… Но если безумие не остановить — мир уничтожит сам себя… Бог разрешает защищать и защищаться. Я не могу представить мир, где победили бы варвары, заставляющие отказаться от благочестия и целомудрия и жить, подобно животным, лишь наслаждаясь пороками… Лучше самая мучительная смерть, чем такая жизнь… Идет бесконечная борьба между духовным и телесным… И если победит телесное, история этого мира закончится, как грустная книга с печальным концом…

— Плохо дело, — перебил его поручик, с тревогой вглядываясь в быстро сгущающиеся сумерки. — Сейчас подадут приказ отступать… А ночью к туркам придет подкрепление и мы окажемся у разбитого корыта. И сегодняшние жертвы будут напрасными, и новые атаки тысячи жизней унесут… Будет, как с Плевной… Сколько жизней загубим… Нельзя… Эх, была не была! Ну-ка, Морозов, прикрой!

Поручик встал во весь рост и крикнул:

— Ребята! Последние шаги остались!

Морозов выстрелил, и по насыпи покатилась красная феска.

— Один рывок — и все закончено!

Еще выстрел — и чей-то звериный вой в отдалении…

— За мной! Все ра…

Турецкая пуля все же нашла поручика. Он грузно откинулся на спину — вместо лица было кровавое месиво.

Священник положил на него руку, что-то шепча.

— Их слишком много, — виновато сказал Морозов. — Уже не боятся… Чуют: подкрепление скоро… эх, ваш бродь… Что теперь делать, отче?

Священник беззвучно молился.

— Последнего офицера убили, — приглушенно послышалось вдали. — Командиров нет…

— Что делать-то будем, братцы?

— Ждать!

— Чего ждать? Луны? Отступать пора… Командиров нет — отходим!

Священник закончил молитву, достал из сумки напрестольный крест и поднялся во весь рост.

— Вот ваш Командир! — громко сказал он, вздымая распятие с изображением Христа. — И ныне, и во веки!

И медленно пошел вперед.

— Куда, отче?! — заорал Морозов и тут же, с колена, уже не таясь, принялся палить куда-то вверх, в едва заметные в вечернем сумраке укрепления.

Священник шел вперед неторопливым, выдержанным шагом, как шел когда-то в Царские врата… Вокруг, словно злые пчелы, жужжали османские пули. Сильный удар сотряс руку — пуля ударила в распятие. Вторая царапнула бок…

Дойдя до земляного вала, он встал на первую ступеньку, вырытую солдатами, и так же неторопливо начал подниматься по склону. Стрельба с обеих сторон стояла оглушительная…

У какого-то турка не выдержали нервы: с визгом он бросился вниз, направив пику в грудь священника… Удар солдатского штыка отбросил ее, и тут же приклад ружья с тошнотворным хрустом впечатался в висок врага. Спасший священника солдат пробежал пару шагов вперед и пал, изрешеченный пулями. Турки бросились вниз толпой. Уже свыкшиеся с мыслью о конце боя, ожидавшие подхода помощи из Плевны, они прекрасно видели — кто повел солдат в эту атаку и всеми силами старались добраться до него… Но идущего вперед батюшку уже обегали, обгоняли устремившиеся за ним солдаты. Отбивали штыки, ятаганы, пики, закрывая своими телами священника, словно полковое знамя, клином входя в турецкие ряды…

… И завязалась рукопашная схватка. Схватка страшная, беспощадная, выигрышем в которой был один приз — жизнь…

…Диакон нашел отца Василия лишь утром. В рассеивающемся тумане священник шел вдоль выложенных в одну шеренгу тел и читал молитву. Голова его была перевязана чем-то белым, в рясе отчетливо различимы дыра от скользивших рядом пуль и ятаганов, на лице — запекшаяся кровь, шрам от пули он будет носить на своем лице до последних дней…

Отец Иосиф остановился, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком.

— Главное — жив, — сказал сидевший неподалеку, на вязанке хвороста, солдат. — Я, признаться, уже и не чаял…

— А ты, братец, кто будешь?

— Иван я, Морозов… Я его перевязал. Потом тела переносили, — солдат достал трубку и кисет, неторопливо набил ее табаком, прикурил. — Вишь, какая знатная вещь, — похвастался он, — Англицкая спичка… Трофей… Хорошо турок англичане снабжали… Оружие, припасы… Не помогло…

— Как он? — спросил диакон.

— Я перевязал бок и ногу, — сказал солдат. — Бок — ничего, заживет… А вот ногу врачу показать надо…

— Опять выхаживать, — вздохнул диакон. — Заштопывал-заштопывал, а он все вперед лезет… У всех священники как священники, а у меня… решето какое-то…

— Славный батюшка, — согласился Морозов. — Ты мне вот что скажи… Он ведь, вроде, темный волос имел? Нет?

— Ну… вроде того… А что?

— Как убиенных-то носить закончили, смотрю — а у него седины на пол-головы…А вроде не старый еще… Хотя после такого… С крестом против ружей и ятаганов… Оно, конечно…

Он ошибался. Седина покрыла голову священника не тогда, когда он шел по неприятельскому укреплению. Седина высеребрила его виски, когда он шел вдоль бездыханных тел, читая «разрешительную молитву» и называя их по именам… Их было много… очень много тех, кого он когда-то исповедовал и причащал, чьи письма писал матерям и женам, чьи простые и глубокие истории слушал на привалах у костра. Тех, кто стоял за ним на службе перед Распятием… Тех, кто шел за ним в бой… Тех, кто называл его отцом…

… И было ему в тот год 29 лет…

…Захватив Шипкинский перевал и укрепления Горнего Дубняка, русская армия вынудила к сдаче засевшие в Плевне турецкие войска. Перейдя Балканы, разбили остатки гарнизонов, перекрывавшие путь на Константинополь, турки вступили в переговоры о капитуляции, но… Вмешательством вечной ненавистницы России — Англии затянули и сильно откорректировали их в пользу Османской империи. Англия предприняла попытку психологического давления на Россию, введя в Дарданеллы свою эскадру. Русские, в ответ, пообещали захватить Константинополь, и эскадра отошла назад. Подписанные предварительные «Сан-Стефанские соглашения» были оспорены Англией и Австрией (требовавшими себе немалых выгод от итогов Русско-турецкой войны), и был подписан новый, «Берлинский трактат». Россия возвратила себе Бессарабию и получила Карскую область, населенную православными армянами и грузинами.

Вскоре, благодаря значительному ослаблению Турции, Болгария полностью вернула себе независимость. Османская империя была вытеснена с Балкан, не угнетая более православные народы, и постепенно превратилась во второстепенную европейскую державу…

С того времени и по сей день во время Литургии во всех православных храмах Болгарии поминается русский царь Александр и все его воины, сложившие головы на поле брани за освобождение православных народов от турецкого ига. На территории Болгарии до сих пор находится почти 400 памятников русским солдатам. В столице России, у Свято-Троицкого собора Измайловского полка, был воздвигнут памятник «Колонна славы», сложенный из шести рядов пушек, отбитых у турок. Русско-турецкую войну в те годы по всему миру называли «самой справедливой войной 19-го века».

Русские потери в этой войне составили от 16 до 30 тысяч убитыми и от 7 до 15 тысяч умершими от ран и болезней солдат… (По некоторым данным, число умерших от ран и болезней приблизилось к 80 тысячам…)

Эту войну в мире называли «последней справедливой войной»…

^ Глава 4

…Есть слова — словно раны, слова — словно суд,—
С ними в плен не сдаются и в плен не берут.
Словом можно убить, словом можно спасти,
Словом можно полки за собой повести…
В. Шефнер

4 августа 2006 года, Санкт-Петербург

Есть в религии основополагающая тема, пронизывающая всю ее суть, которую, тем не менее, затрагивать больше всего и не любят. Именно на ней спотыкаются и обжигаются как опытные, так и неофиты. Именно она влечет «гностиков всех мастей» и будоражит умы (как правило, ничего в ней не понимающих) писателей. Именно о ней чаще всего шепчутся суеверные бабки по углам и впечатлительные подростки на многочисленных «бежиных лугах». Именно она привела сотни тысяч людей к Истине (начиная от первоапостолов и мудрейшего Павла) и толкнула тысячи в бездну ересей, спиритизма и магизма (наверное, именно поэтому эту тему и не любят затрагивать широко, понимая, что для незрелых она — искушение, а для опытных — повседневность). Но обойти ее невозможно. Она словно один из указующих камней на длинной Дороге, с предупреждающей надписью: «Направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — голову потеряешь, прямо пойдешь… о камень стукнешься, дурень!» Умные идут «направо», понимая, что жертвы в долгом пути неизбежны, глупые (традиционно) ходят налево, ну, а суеверные… Что говорить: вы наверняка сами видели этих «ушибленных» суевериями… Да, я говорю о мистике религии. О чуде. Так наденем же, друзья мои, акваланги православия и погрузимся в бездны таинственного.

Мистика (что в переводе с греческого означает «скрытое, тайное») — это и вера в существование не поддающегося нашему разуму, и религиозная практика (даже молитва к Богу — уже общение с Силой, не поддающейся человеческой логике), и сложнейшая философская система, которую лишь пытались осмыслить лучшие умы человечества, но… (Умница Пифагор говорил, что «мудрецом» не может называться ни один человек — для этого надо знать ВСЕ. А это доступно лишь Богу, поэтому мы можем называться лишь «философами», т.е. — «любящими мудрость». Поэтому смешно, когда какой-то человек утверждает, что знает, как устроен мир — «с Богом или без Бога»… Ученый должен знать пределы своей компетенции».)

На этой почве всегда и возникали разногласия между пророками, ведущими людей по Пути, указанному Богом, и людьми, желающими жить так, как им заблагорассудится. Пророки, кои внимали словам «откройте мне сердца ваши, и глаза ваши будут наблюдать пути Мои», редко ошибались, но слушали их еще реже, будучи уверенными что «все обойдется». И сколько бы Кассандра ни вещала: «Будете воевать — вашу Трою даже Шлиман с трудом найдет» — народ упорно лез на рожон. (По этому поводу есть замечательная православная притча: Люди, устав от войн, взмолились: «Господи! Мы не хотим войны!» «Точно не хотите?» «Точно не хотим!» «Так не воюйте…»). Старцы (опытные наставники, а не суетное понимание их людьми) все время твердят: «Живите по заповедям, и получите больше, чем ждали. Не делайте зла — оно возвращается…». Люди же упорно ждут каких-то «индивидуальных» чудес. Но Бог не хочет насиловать волю человека. Человек должен найти дорогу сам, а не быть приведенным, как баран в стойло. В рай насильно не тащат. Монахи говорят: «Для мирян «Чудо» — это когда Бог исполняет волю человека… А по нашему разумению, «чудо» — когда человек исполняет волю Бога». Интересно вспомнить один диалог. Женщина пришла к священнику и потребовала: «Мой внук не хочет креститься… Как его заставить?» «Именно — заставить?» — уточнил тот. «Заставить!» «Это просто, — с грустной иронией ответил опытный батюшка. — Возьмите ружье и ведите… А если ружье будет еще и двуствольное, то, полагаю, вам и священник не откажет». Так вот чудо — то же «ружье». Человек не сам принимает решение, его ему навязывают. Потому-то древние и предупреждали, что больше всего «чудес» будет во времена антихриста, когда воля человека будет подавляться. Да и долговечно ли чудо? Ты увидишь, расскажешь — но многие ли тебе поверят? И даже если чудо увидят все разом, то… Дети и внуки будут считать это сказками, требуя уже чуда для себя лично… Не так мы относимся к чудесам, о которых читаем в Библии? Но суеверные упорно требуют чудес и придумывают их сами. Или, как смеялся Трофимов: «верят в Христа, счастливое завтра и лешего с Бабой Ягой». А вот люди опытные и «чудеса» давно считают за обыденность, не придавая им особого значения. Как шутил мудрый Иоанн (Крестьянкин): «Ну какие же мы «старцы»? Мы — в лучшем случае, опытные старички…». Суеверный пытается «дать Богу» свечу за сто рублей, в обмен на «здоровье-счастье и пару миллионов евро», а опытный возжигает ее как символ горения души перед Славой Господа. Глупый боится, что его «будут отслеживать через ИНН и сотовый телефон», а опытный говорит: «И хорошо! Путь видят, как я живу: я жизнью своей свидетельствую о вере». Бог подарил человеку свободу воли и не отбирает этот подарок даже на время. Как-то Николая Бердяева спросили: «Если Бог всемогущ — может ли Он создать камень, который Сам не сможет поднять». Он ответил гениально: «Может, и давно создал: этот камень — человек». Чудо — как правило, «сигнал тревоги». Это значит, что что-то идет не так и это можно исправить лишь вмешательством свыше. Но иногда Бог (хоть и неохотно, по упомянутой причине) все же творит чудеса — от великих до… представьте: просит нищая старуха, чтоб ее старенькие штиблеты продержались хотя бы еще один сезон… И тот, кто творит Галактики и владеет временем, «укрепляет» ее подметки… А может воскрешать и являть непостижимое… Тот, Кто владеет временем и пространством, может исправить все, а мы даже этого не заметим… Он знает будущее, но самое главное — Он знает, что лучше для нас, даже вернее, чем мы можем мечтать… А мы все своевольничаем: «Дай! Покажи! Отсыпь еще немного…» У наших поступков есть причина, но есть и следствие. И чаше всего, человек ох как не хочет, чтоб наступало «следствие его поступков». И просит избавить от этого логического конца. Как метко подметил Тургенев: «наши просьбы и молитвы по сути являются просьбой; Господи, сделай так, чтоб дважды два равнялась… пяти!». Честертон как-то сказал: «Из-за того, что я немного разбираюсь в мистике, меня не могут одурачить дилетанты. Истинные мистики не прячут тайн, а открывают их». (К примеру: модное ныне «обустраивание дома по фен-Шую» берет свое начало от обычая восточных религий устраивать могилы так, чтоб мертвые были «довольны». Любой востоковед знает, что на Тибете день начинают с молитвы… злым духам (чтобы умилостивить их). Поэтому, если «добрые» знакомые советуют вам превратить ваше жилище в «склеп» по фен-шу… Посоветуйте оставить им «тибетских бесов» — себе). Православие — Дорога, в которой нет спрятанных от христиан «учений». Священники знают то же, что и прихожане, а если где-то началась мышиная возня вокруг «тайны для избранных» — значит, «муны» и «виссарионы» изобретают «личное учение». Это уже не Путь к Богу. Это «личная тропинка» проходимцев для заманивания дураков. Дорога в теософию, синкретизм и прочие, многочисленные «каббалы».

Православные Тайны — иные. Например священники — носители Божественной благодати, передающейся рукоположением со времен Схождения на Апостолов Святого Духа — неподвластным логике способом наделены даром «превращать» обыкновенную воду — в святую. Ученые-атеисты, подтверждая необычные свойства этой воды, обычно ссылаются на то, что все дело в «ионах серебра креста или сосуда, контактирующего с водой». На что Церковь отвечает вопросом: «Сколько ионов серебра содержится в литре крещенской воды, если освящение проводилось в проруби, вырубленной на середине реки, которая имеет глубину 20 метров, скорость течения — 5 км в час, а крест, которым деревенский батюшка освящал воду, по бедности церкви — деревянный?» Таинства Крещения, отпевания, исповеди и соборования — вот Чудеса православия. А соборы и даже крохотные церквушки — разве не пример умного чуда? После разрушения храма Соломона, где хранился Ковчег и где в облаке славы слышен был Глас Божий, синагоги иудеев, вполне естественно, стали выполнять лишь функции «домов собраний». Христианские же «Дома молитвы» — дело совсем иное, где «очи Бога» по-прежнему «пребывают во все дни». Джулиан Верне как-то сказал: «Один собор стоит сотни теологических доказательств существования Бога». Именно поэтому одержимые большевики так иступленно взрывали храмы по всей стране… И именно поэтому люди так усиленно пытаются восстановить их снова… Храм — то место, где совершаются Таинства и открываются Тайны…

…Онисин задумался обо всем этом после странного происшествия, случившегося с соборе утром. Буквально через полчаса после того, как он принял у Ивана дежурство, прибежала напуганная уборщица и сообщила, что «Голгофа» (крест с фигурой распятого на нем Спасителя, перед которым молятся в память об усопших) — мироточит. Сергей подошел к «Голгофе» посмотрел на обильно выступившие масляные капли и пошел докладывать о происшествии священнику.

Дежуривший отец Григорий, оторвавшись от толстенного тома «иллюстраций к Библии Густава Доре», выслушал сбивчивый доклад, печально посмотрел на смотрителя поверх очков и изрек:

— Ну, мироточит… Ну, бывает… Кто его знает: к добру ли, к худу ли… Подождем… Подумаем… А вообще… Две тысячи лет назад Бог стал человеком. Вот это — Чудо… А все эти «странности»… Они такие «странности»…

И вновь углубился в книгу, с любопытством разглядывая гравюры. Онисин передал его слова служащим собора, взволнованно поджидавшим его у солеи, и люди как-то сразу успокоились, рассматривая блестевшие на солнце капли уже с любопытством, а не суеверием… Вот этот «особый взгляд» на мир (следствие «особого мышления») и импонировал Сергею в православии. Как-то раз он прочитал у одного из православных философов (кажется, это был св. Феофан Затворник), интересный взгляд на «существование иных миров в космосе». Богослов, словно пожимая плечами, спрашивал: «Ну, хорошо: может, они есть, может, их нет… Вопрос в другом: что нам это даст? Нам, лично? Новую технику? Знания? Это — здорово. А для души? Станем ли мы после этого «контакта» лучше или хуже? Изменим ли мораль и нравственность? Что нового почерпнем? Думать надо…» И вот эта рассудительность православия нравилась смотрителю. Атеисты, увлеченные поисками «Несси» и снежного человека, «паранармальными явлениями» и «альтернативной историей», по сути, были в десятки раз суевернее христиан (разумеется, не считая пришибленных суевериями бабушек-сказочниц) … Православие — религия умных людей, и даже к чудесам у них отношение — умное. Они идут к главному чуду своей жизни, не отвлекаясь на второстепенные. Именно поэтому христиане — не суеверны… И все же собор был — удивительный…

С улицы прибежала испуганная женщина: «Там человека убивают! Вызывайте милицию!» Онисин взял телефон и вышел на паперть.

В небольшом скверике, рядом с собором, Гурин бил человека. Бил жестоко, профессионально. Стараясь нанести такие увечья, после которых подняться будет уже непросто. Сергей стремительно сбежал по ступеням, бросился к ним, разнимая (вернее — оттаскивая Гурина от окровавленного и уже переставшего сопротивляться человека).

— Ты что, с ума сошел?!

— Уйди! — в запале рявкнул на него Гурин. — Не лезь!

— Убьешь, дурак!

— Не расстроюсь! — все еще пытался вырваться тот. Онисину пришлось взять его кисть в захват.

— Ай! Ты что — дурак?! Мне же больно!

— Ему больнее, — лаконично ответил Сергей.

— Это же наркоман! Нелюдь! — горячился Гурин. — Сначала ко мне пришел — просил взять его на работу, подаяния собирать… Но я таких знаю и не связываюсь, чтоб нервы себе не трепать… Тогда он у моих попрошаек начал деньги отбирать. Тут еще где-то его дружок был… Сбежал, наверное…А я их предупреждал! Но они не успокоились… Вот я и «успокаиваю» …Отпусти руку, сломаешь!

Окровавленный человек, приподнялся и, шепелявя (Гурин выбил ему передние зубы), зло пообещал:

— Я тебя мочкану, гад! Ты Михая плохо знаешь!

— Что ты сказал?! — вновь бросился на него Гурин, но Онисин перехватил его и крикнул уже избитому:

— Да уйди ты, наконец! Что нарываешься? Калекой хочешь стать?

Тот с трудом поднялся и пошатываясь побрел прочь. У поворота оглянулся, крикнул:

— Убью! Выслежу и мочкану! Жди!

Невзирая на гневные вопли, Онисин подержал Гурина еще пару минут и только тогда отпустил.

— Ты зачем вообще влез?! — набросился на него Гурин. — Кто тебя просил?! Это деньги, Сережа! Тут нет места соплям и жалости! Теперь любой бомж будет считать, что меня можно кинуть и сбежать! Угрожать и остаться живым!

— Ты его чуть не убил…

— Убил бы — отмазался. Не твоя забота. У тебя своя задача есть. Что с нашим делом? — разозленный Гурин явно шел на конфликт. — Я тебе почти год деньги плачу. Где результаты?!

— Пока ничего…Ты посмотри на собор — махина! Тем более столько лет прошло, все изменилось… Может, кто-то выкопал этот клад давным-давно… А может, и не было его вовсе…

— А может быть, это ты решил меня кинуть? — прищурился Гурин. — Я как дурачок все нашел, все устроил, а ты потихоньку деньги изъял и свалил в теплые страны, а?!

— Я ищу, — сказал Онисин. — Разгадал две трети надписи, но без основной привязки… Что это за «вещающая башня»? Ты знаешь, так скажи… Скажешь — найдем. Нет — не ори!

— Как у тебя все ловко получается, — оскалился Гурин. — Нет, брат, со мной так не пройдет… Ты уж извини, но у меня тоже свои принципы. Один раз дашь себя кинуть, и тебя тут же еще десять раз кинут.

— Что ты от меня хочешь? Не нравится моя работа — я могу уйти…. Ищи того, кому веришь…

А кто даст гарантию, что ты уже не нашел и только и ждешь возможности смыться с деньгами? Ты думаешь, раз у тебя семьи-дома нет, то тебя и прижать не за что? Нет, брат, я тебя знаю. Тебе же здесь нравится. Ты дорожишь этим местом. Проникся, так сказать… Но, видишь ли, любая привязанность — это еще и слабость…

— А собор-то здесь при чем?! — вскинулся Онисин.

— А я так решил, — сказал Гурин. — С тебя-то что взять? Ты билет на поезд купил — и ищи тебя по свету… А собор — вот он. Никуда не убежит.

— Попробуй только, — тихо сказал Сергей.

— Не «попробую» — сделаю! — пообещал Гурин. — Ты же офицер, ты прекрасно знаешь, на что способны зажигательные пули. С любой крыши, в любой день…

— Не стоит так, -начал было Онисин, но Гурин не дал ему закончить:

— Вот и со мной — не стоит! Я тебя ни о чем невозможном не просил. Все было обговорено до мелочей. Теперь ты явно стараешься соскочить. У меня другого выхода нет. Не выполнишь свое обещание, я выполню свое. Даю три дня. И без обид: это не я до крайности довел…

Расстроенный Онисин вернулся в собор. Зная шкодливый и мстительный характер бывшего однополчанина, в том, что он осуществит свою угрозу, можно было не сомневаться. С «зажигательными пулями» он, конечно, загнул… Хотя… Кто знает, какой «арсенал» он успел собрать за эти годы…

Три дня… Что он успеет за три дня? Господи, вразуми…

…Отец Кирилл, знающий про утреннее происшествие с мироточением, явно неспроста избрал темой проповеди — суеверия. Собрав, помимо прихожан, практически всех работников храма, он начал:

— «Ересь» — от греческого слова «выбор», «выборка». Ты берешь что-то, подходящее для тебя лично, и отвергаешь все учение целиком, искажая его суть и смысл. Так, многие незрелые умы видят в христианстве только чудеса и «знаки». Я не раз уже говорил, и буду повторять, что это — лишь следствие! Человек должен идти к своей цели, не отвлекаясь на мелочи. Вы знаете, как сейчас много буквально одержимых вопросами «ИНН», «Распутина», всякой ерунды вроде «знаков» и «пророчеств». Зацикливаясь на них, люди потихоньку уходят с основной Дороги… Вот это и называется — «искушение». Надо оставаться христианином в любых условиях, в любое время и посреди любых событий, ибо со