(Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения графа Ивана Владимировича Гурьева, генерала и кавалера, служившего при трех Императорах, и бывшего свидетелем всех событий в Российской Империи начала 19 века, записанные с его слов военным историком Александром Васильевичем Висковатовым для составления «Исторического обозрения Лейб-Гвардии Измайловского полка» и «Жизнеописания знаменитых и замечательных людей России», по поручению Е.И.В. Николая Павловича в 1848 году).
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
Фёдор Тютчев.
Часть 1.
Пролог.
— А вот и Гурьево, барин, — обернулся к седоку извозчик. – Усадьбу на горушке видите?
— Останови на пару минут, голубчик, — попросил Висковатов. – Надо бы ноги поразмять. Засиделся. Дорога на удивление хороша, да работа у меня такая, что долго сидеть приходится. Вот и стараюсь каждый час хоть немного ногам разминку давать.
— Знамо, дело – барская работа особливая, усидчивости требует, — кивнул извозчик, останавливая упряжку. – Кем служить изволите, барин?
— Военный историк. Писатель.
— А-а, — сочувственно протянул возница.
— И полковник.
— О-о! – тон ямщика сразу стал уважительным, и слегка завистливым. Ясное дело: полковник это вам не писатель какой. – А к нашему барину по делу, аль в гости?
— По повелению государя Императора.
— Эва как! – изумился ямщик. — Самого Императора?
— Да, — подтвердил Висковатов, с серьезным лицом, только глаза смеялись, полускрытые блеском стекол очков. – Книжку велел написать…
— Эва как, — повторил ямщик, но уже сочувственно. – Чем же вы, барин, так проштрафились?
— Император пожелал, что б к 50-летию его шефства над Измайловским полком вышла подробнейшая полковая история. Я считаюсь лучшим по этой части, вот Его Величество и велел мне к графу обратиться, как к свидетелю, который в этом полку с младых лет служил, и был очевидцем многих интереснейших событий. Документы — документами, а живой свидетель – дорогого стоит…
— Ну коль сам Император… Тогда надо, — задумчиво согласился ямщик, но в интонации откровенно звучала мысль: «Какую только дурью баре от безделья не занимаются».
Впрочем, и Висковатов несколько лукавил. Про написание истории Лейб-Гвардии Измайловского полка, которую Его Императорское Величество Николай Павлович пожелал видеть к юбилею – было истинной правдой. Александру Васильевичу пришлось проделать огромную работу, разбирая полковые и министерские архивы (что, впрочем, было весьма привычно, если учесть какой колоссальный труд по написанию русской военной истории он уже осилил). А вот с фигурой «свидетеля» все обстояло куда сложнее и запутаннее…
Про знаменитого графа Гурьева Висковатов слышал от множества людей. Но дело было даже не в том, что мнения отличались кардинально, а в том, что почти во всех случаях они обросли совсем уж «мюнхгаузеновскими» небылицами.
Военному историку доводилось разговаривать с сотнями свидетелей всевозможных событий, встречая разные оценки и разные воспоминания даже об одном и том же происшествии, но с графом Гурьевым все это увеличивалось до размеров раблезианских! Одни утверждали, что граф – редкостный храбрец и даже бретер-забияка, недаром в его приятелях числились все сорвиголовы, ставшие уже притчей во языцех: Толстой-Американец, Денис Давыдов, Леонид Шутилов и прочие лихие «гусары и кавалергарды». Рассказывали, что на войне он влезал в такие передряги, из которых люди живыми не возвращаются (достаточно вспомнить байки о его лихой атаке при Аустерлице, похождениях в горящей Москве 1812 года, и даже, о том, что он был личным врагом Наполеона!). Шептали, что он был редкостным дамским угодником, и даже любвеобильный граф Милорадович во всеуслышание жаловался, что «шельмец постоянно уводил у него пассий». Утверждали, что он не вылезал из гауптвахты, и имел наглость возражать всем Императорам: от Павла и Наполеона до Александра и Николая Павловичей. Другие уверяли, что к воинскому делу граф был непригоден вовсе, и терпеть его не мог, отдавая предпочтения увеселениям сибаритским: кухне, театру и книгам. (Впрочем, о его страсти к кулинарии мнения сходились даже у самых непримиримых толкователей его истории). Кто-то говорил, что он был «сатрапом от самодержавия», кто-то, что демократом едва ли не республиканцем… Что был любителем поэзии и потому находился в теплых отношениях с такими титанами как Пушкин, Жуковский, Гоголь и Крылов… И какое масштабное событие из истории России за последние пятьдесят лет не возьми — всюду, в каждой бочке затычка – Гурьев. Восстание декабристов – Гурьев, убийство Императора Павла — Гурьев, Бородино – Гурьев, наводнение 1824 года – Гурьев, молебен в Париже – Гурьев, сражение при Кульме – Гурьев… Любой скандал, любая заварушка, любое стихийное бедствие – все тут же вспоминают – что делал при этом Гурьев. Кто-то говорил, что граф хитер и пронырлив, кто-то, что он тюфяк и рохля, кто-то утверждал, что он беспробудно глуп, кто-то клялся, что подобного пытливого ума Божий свет не видел… Причем и среди его почитателей, и среди хулителей были люди опытные, умные, сведущие и к преувеличению не склонные. А вот с Гурьевым – как сговорились! Но в одном сходились и те и другие: это был ценнейший свидетель многих удивительных событий бурного 19 века, прошедший через бури и шторма войн, дворцовых переворотов, очевидец событий исторического масштаба и собеседник людей удивительных, ярких и легендарных…
Терзаемый сомнениями, Александр Васильевич даже рискнул, в одной из бесед по поводу написания полковой истории, обратиться за советом к самому Императору Николаю Павловичу, который, по слухам, весьма благоволил Гурьеву. Но и тут его ожидал сюрприз.
Его Императорское Величество, обычно принимавший решения по-военному четко и быстро, неожиданно задумался так глубоко и основательно, что Висковатов даже испугался, не переступил ли он невольно какую-то запретную черту. Но, обошлось.
— Почему бы и нет? – кивнул Император после продолжительного молчания. — Съезди к нему, Александр Васильевич. Он был очевидцем многих событий, и, наверняка, имеет много интересных документов… Только вот что… Когда запишешь его воспоминания, мне их покажи. Ознакомлюсь… Обязательно – сначала мне.
Как историк, Висковатов подобные двусмысленности недолюбливал – они явно что-то скрывали.
Сам Висковатов был редким работоголиком. Объёмы исследуемых им материалов едва ли бы смогла осилить за такие сроки и целая Академия. Есть такие Титаны, сумевшие превратить свою жизнь в столь огромный труд, за который человек в здравом уме и не возьмется вовсе. Карамзин, описывающий историю государства Российского, Владимир Иванович Даль, стремящийся сохранить всю многогранность русской словесности, работоголик Ломоносов, Дидро, Вольтер, Монтень, прочие философы и энциклопедисты. Висковатов же взвалил на свои плечи труд по истории и вооружению русской армии с древнейших времен по наши дни. Даже его тщательно подобранные помощники, люди усердные и терпеливые, один за другим сходили с дистанции в этом нескончаемом марафоне, он же ковал свой труд с неутомимостью олимпийского Гефеста.
Работа изменила даже саму внешность армейского офицера. Однополчане не сразу узнавали в нем когда-то бравого и решительного артиллериста. Высокий лоб с залысинами, большие круглые очки, сильно увеличивающие глаза, казавшиеся все время удивленными, висячие усы «подковой», тщательнейшая опрятность – это уже была внешность усердного ученого человека – обстоятельного, усидчивого, не суетливого. Архивный царь и бог. И вот поди ж ты: занесло из архивного царства в Островский уезд Псковской губернии. Впрочем, настоящий историк не только за пару сотен верст поедет, а и за тысячу, и две, и десять. А Висковатов был настоящий историк. С документами он работать умел, а с воспоминаниями – любил.
Щурясь от не по-осеннему яркого солнца Александр Васильевич посмотрел на видневшийся впереди особняк.
Архитектура усадьбы напоминала дачу графа Чернышева, что на Петергофской дороге, разве что размером поменьше. Центральный двухэтажный корпус, обрамленный портиками из четырех коринфских колон, соединенный галереями-переходами с двумя двухэтажными флигелями. Венчал усадьбу сферический, увенчанный небольшой башней, в окне которой, если присмотреться, можно было увидеть направленный в небо телескоп. Мощенная каменными плитами дорога к усадьбе шла между двумя рядами молодых, но уже окрепших дубов, а вдали виднелся парк с прудами и аллеями. Но если приглядеться чуть внимательнее, то можно было обнаружить множество мелких, но весьма красноречивых деталей, говорящих о вкусах и характере владельцев. И сама усадьба, и все окружавшее ее хозяйство было продумано тщательнейшее и педантично. Фонари – кованные, исполненные с фантазией и мастерством, все дорожки – ровные, мощенные тщательно подогнанным булыжником, беседки украшены затейливой резьбой, покраска и белила — свежайшие. Все говорило о хозяине рачительном и со вкусом.
— И каков он, здешний барин? – спросил Висковатов кучера.
— Барин как барин, — пожал парень плечами. – Хороший. С причудами, но… Побольше бы бар с такими причудами. В общем, грех жаловаться.
— А в чем заключаются эти причуды?
— Свиней не любит, — недоуменно покачал головой кучер. – Такое огромное хозяйство, а свинюшек нет. Овцы, бараны, коровы, лошади, гуси-куры всякие, а кабанчиков не держит. Чем ему свиньи не угодили? Нет, у его работников, в хозяйстве поросята водятся, иметь не возбраняет, но сам – не держит. Он ведь большую торговлю ведет, поставщик многих торговых рядов и трактиров… А свинины нет. Загадка.
— Тогда поехали знакомиться, — сказал Висковатов, усаживаясь в бричку. – Вроде, хозяева нас тоже заметили – на крыльцо вышли…
Зрение историка не подвело: хозяин с хозяйкой и впрямь, по русскому обычаю, вышли встречать их «у ворот». Александр Васильевич с любопытством впился взглядом в «предмет раздоров и легенд», невольно удивляясь, и (чего уж скрывать), немного разочаровываясь.
Владелец поместья имел внешность самого типичного уездного помещика «средней руки»: небольшого роста, полненький, (даже с небольшим животиком), с розовокожей лысинкой, окруженной венчиком седых волос, улыбчивый, с округлыми щечками, носом-картошкой и маленькими, голубыми глазками в обрамлении морщинок от частого смеха. Впечатление благоприятное — сразу виден добродушный, хлебосольный хозяин, беззлобный весельчак и домосед. Вылитый мистер Пиквик с иллюстраций Физа к роману Диккенса. Ну никак не лихой рубака, любимец женщин и собутыльник лихих гусар. Конечно, с годами люди меняются – взять удивительное преображение того же Толстого-американца, из бретера и похабника превратившегося в богобоязненного христианина и ответственного главу семейства, но… Не настолько же! В облике Федора Толстого до сих пор можно разглядеть черты разбойника с большой дороги, авантюриста, и любителя дать кому-нибудь в рыло, а этот Гурьев, явно и в лучшие свои годы был этаким добрым гномиком из детских сказок. Какие сабли, кони, попойки и кровавые схватки?! Халат, трубка, восточные туфли с загнутыми носами и камин! Оставалось надеяться, что он хотя бы и впрямь был очевидцем подвигов, ибо самого его в них заподозрить было невозможно.
А вот его спутница была куда более интересна. В молодости она, несомненно, отличалась редкостной, даже вызывающей красотой. Да и сейчас, несмотря на годы, сохранила и стать, и ясный взор огромных, ярко-зеленых глаз и завораживающую пластичность жестов.
Висковатову доводилось уже видеть такие необычные пары: иногда одинокий помещик вводил в свой дом красавицу из крепостного сословья (как правило, из «домашних театров»), а бывало, что и женился на ней… Достаточно вспомнить крепостную актрису Прасковью Ковалёву, вышедшею замуж за графа Шереметьева, или крепостную актрису Екатерину Семенову, ставшей женой князя Ивана Гагарина, а уж сколько жило вне людских и Божеских законов – не сосчитать. Вспомнить хоть трагедию любовной истории всесильного графа Аракчеева и его крепостной Настасьи Минкиной… Поэтому поначалу Александр Васильевич подобным «контрастом» не был удивлен (удивиться ему предстоит немного позднее, да еще как удивиться!.. )
— Благополучно ли добрались, Александр Васильевич? – приветствовал его хозяин усадьбы.
— Благодарю, Иван Владимирович, и дороги вполне пригодны, и присланный Вами экипаж на редкость хорош. Позвольте еще раз поблагодарить за то, что согласились меня принять.
— Я люблю гостей, — сказал Гурьев, — Мы с женой вообще большие непоседы: либо гости к нам, либо мы в гости… Позвольте представить Вам мою супругу: Ксения Николаевна.
— Весьма рад знакомству, — поклонился Висковатов.
— Не исключено, что мы с Вами родственники, Александр Васильевич, — улыбнулась дама. – Висковатовы — одна из ветвей княжеского рода Мещерских. Так что, если покопаться в родословных, то…
— Душа моя, дай гостю с дороги отдышаться, — попросил жену Гурьев. – У нас еще будет время и в родословных покопаться, и в памяти… Прошу Вас, Александр Васильевич, я покажу Ваши комнаты. За вещи не беспокойтесь- слуги их сейчас туда перенесут.
«Комнаты» — это было мягко сказано. Гостеприимные хозяева отвели историку весь левый флигель, с большим кабинетом, огромной библиотекой, спальней, и прочими гардеробными, ванными комнатами и даже биллиардным залом.
— Располагайтесь, Александр Васильевич — пригласил Гурьев. – Обустраивайтесь, отдыхайте с дороги… На столе фрукты и соки, а через два часа ждем Вас к обеду. Сегодня мы решили попытаться удивить Вас рыбными шедеврами. Вы как к рыбным блюдам? Ну и замечательно… А пока отдыхайте, если что-то потребуется- колокольчик для вызова прислуги в кабинете…
На стол хозяин тоже не поскупился. Наваристая уха из стерляди с пирожками, начиненными фаршем нежнейшей форели, полумесяцы тельного из трески, прозрачное заливное из судака, сёмга под сливочным соусом, блины гречневые с красной икрой, какие-то салаты с рыбой, рыбные оладьи с грибами, зелень, овощи, лимон…
— Со времен Древней Греции, — начал хозяин, когда после молитвы гости смогли отдать должное ухе и паре перемены блюд, — прием пищи не был простым насыщением. Это был целый ритуал, традиция и даже обряд. За столом проводили дружеские беседы, обсуждали сделки, вели философские диспуты, встречались по поводу рождения, смерти и торжеств, именно здесь собирались в горе, радости и в предвкушении торжеств… Вы знали, что греческое слово «синтрофос», что обозначало товарища и друга, дословно переводится как «человек с которым ты вместе ешь». Как сразу играет гранями слово «товарищ». За трапезой тогда возлежали, что б тело было расслаблено и не отвлекало мозг от работы. Пожалуй, только рабы и спартанцы ели сидя. Но с рабами все понятно, а спартанцы известные войно- филы – им думать и расслабляться не надо, им надо приказы выполнять… Такие дружеские пирушки в Греции назывались «симпосиумами», или «симпозиумами», если по латыни. Платон писал, что если человек ест в одиночестве, то он просто насыщает желудок. Дружеское застолье – совсем иное дело. Не даром же самым знаменитым философским трактатом того же Платона считается «Пир». Считалось, что в застольной беседе гостей должно быть не меньше трех, не больше девяти, что б не было ни скучно, ни слишком шумно и разрозненно. В наших монастырях трапезы тоже были долгие, неспешные, пока чтецы, сменявшие друг друга, читали тексты или богослужебные, или познавательные. Раньше в монастырях были огромные библиотеки, где хватало место и книгам по географии, истории, философии… Будет просто ужасно, если исчезнет культура этих затрапезных бесед и люди будут просто… есть… Но самое главное, разумеется, что именно мы едим. Как же мы мало знаем о еде! Веками готовим тысячи разнообразных блюд, то просто сытных, то безумно дорогих в своих сложных изысках, но так преступно мало знаем о воздействии еды на человеческий организм. А ведь просто насыщаться — это глупо. Все травы, все овощи, все фрукты так или иначе влияют на человека. Но большинство помнит только, что кофе – бодрит, а мята успокаивает… Правильная еда и здоровый образ жизни – верная дорога за столетний рубеж! Вот, к примеру, Александр Васильевич, Вы знали, что вот этот судак, – Гурьев кивнул на заливное, — настоящая «золотая рыбка» для женской красоты. Если женщина включает судака в свой рацион на регулярной основе, ее волосы и кожа много лет сохраняют девичью свежесть… Карп полезен для пищеварения, скумбрия для сердца, треска для суставов и костей, семга – помощник для тех, кто живет умственным трудом, лосось, треска и сардины для тех, кто много трудится физически. А еще надо каждый раз смотреть, что за характер, образ жизни и даже болезни у каждого конкретного человека, и, исходя из этого, составлять его рацион. Я бы вообще заменил слово «готовить» на слово «заботиться». Настоящий кулинар — это лучший врач в мире. Повар должен быть как матушка, знающая о своих детях все, и питающая их лишь самым полезным и… вкусным.
— Наши общие знакомые рассказывали о Вас как о настоящем гастрономе, — слегка улыбнулся этой горячей тираде Висковатов.
— Это мое «хобби», как говорят англичане, — признался Гурьев. — И мои надежды, и моя мечта… Я хочу изучить свойства продуктов и их влияние на человека… Хочу увлечь людей интересными старинными рецептами… Представляете, как было бы интересно создать, к примеру, «церковный гастрономической календарь», в котором, в соответствии с отмечаемыми датами, были бы блюда из рациона Апостолов, Сергия Радонежского, Николая Чудотворца… Чечевичная похлебка, за которую Исав продал свое первородство, древний хлеб из Иудеи, блюда со стола Спасителя на Тайной Вечери… А как преступно забывается все, связанное с уникальной русской кухней… А сколько полезного мы можем приготовить из растений, меда, молока и даже овощей, что и не связано с едой!
— Это и впрямь его «конёк», — ласково улыбаясь мужу, извинилась хозяйка. – Если его не направить в нужное русло, то, боюсь, Вы вернетесь в Петербург не с историей Измайловского полка, а с томами кулинарных рецептов, и фолиантами по фармацевтике и парфюмерии…
— Кстати, Александр Васильевич, Вы, наверное, устали с дороги, и вечер…
— Нет-нет-нет, — решительно запротестовал Висковатов. – Я привычен к дороге, а работа для меня это и есть лучший отдых. Вы даже представить себе не можете, как я мучаюсь и утомляюсь от безделья. Так что, если Вы не против, Иван Владимирович, я бы с удовольствием начал бы работу прямо сегодня…
— Сразу виден настоящий профессионал, — склонил голову Гурьев. – Тогда прошу следовать в Ваш кабинет, поближе к вашим записям и тетрадям. Я прикажу подать туда… Кстати: что Вы предпочитаете: чай, кофе, квас, морсы?
— Не откажусь от чая.
— Ксения Николаевна, любовь моя, прикажи поставить чайный сервиз и пусть принесут дополнительных свечей, увы, мы уже не так зорки в сумерках, как лет сорок назад…
В кабинете, Висковатов расположился за огромным, дубовым столом, с услужливо расставленными письменными принадлежностями работы «Никольс и Плинке», а Гурьев, прихватив плед, занял резную кресло-качалку.
— Истории полков, которые мне доводилось читать, слишком кратки, сухи и напоминают газетное уведомление о присвоениях очередных званий, — заметил Гурьев. – Ничего не сыщешь о врачах, музыкантах, рационе питания, солдатском и офицерском быте, знаменитостях, служивших в полку, традициях, офицерском досуге… О тех мелочах, которые и составляют настоящую полковую историю. А все это: «полк выступил в поход такого-то числа, вступил в бой с неприятелем у села Нижние Пипки, где в бою был ранен в пятку обер-офицер Красноносов»… И чем тогда эти полки отличаются друг от друга? Смени название на обложке – и не отличишь… Полк — это семья, со своими традициями, со своим характером, легендами. А главное — людьми. О людях надо думать, только о людях, все остальное – вторично. Человек – самое удивительное существо в Божием мире, только с виду кажется простым, а сколько в нем загадок! Ни в одной из наук столько не сыщите… Поэтому простите, Александр Васильевич, но историю полка и событий, очевидцем которых я являлся, я все же буду рассказывать через людские истории. За свою жизнь я много чудес повидал, некоторым из которых до сих пор объяснение дать не могу. И все эти чудеса были связаны с людьми. И все подвиги. И все подлости. Все прекрасное и все ужасное… Бывают, конечно и стихийные бедствия, и чума, и холера, но разве они сравняться с тем, на что способны люди: войны, бунты, глупость или самопожертвование, милосердие… Любовь? Я видел все вышеперечисленное, и могу сравнить… Книга должна заставлять думать, даже если это сборник гастрономических рецептов, детские сказки или полковые истории. Так что, с вашего позволения, я все же больше буду о людях, чем о вооружении, форме и наградах. Тем более, что как раз в этом Вы разбираетесь куда лучше меня…
Итак, я появился на свет Божий, летом 1782 года, в день Иоанна Воина, потому, согласно старой традиции и был назван Иваном, в честь своего небесного покровителя. Это была, наверное, первая шутка судьбы – столь не воинственный и далекий от ратных дел человек, и рожден в значимый для воинской славы день… Меня часто спрашивают, не родственник ли я знаменитому министру финансов – увы, нет. Или очень уж дальний. Он тоже служил в Измайловском полку, но начал возноситься к вершинам власти задолго до того, как я поступил на службу. Как и мой знаменитый однофамилец-министр, я происходил из совсем небогатого рода. Дворяне Гурьевы время от времени появлялись на страницах русской истории, то здесь, то там, род пытался пробиваться сквозь нашу непростую историю, но, мужчины, как правило, гибли в бесконечных войнах и междоусобицах, а потому из родословной можно найти лишь обрывки: эти погибли в битве при Молодях, те в Смутное время… Даже в моем, Измайловском полку служило несколько Гурьевых. Один из них был сослан на Камчатку, по одному делу со знаменитым «пиратом» Хрущевым. Все руки не доходят проверить: не мой ли дальний родственник?.. Впрочем, так далеко мы родословную не вели – не тот масштаб. Мы ведь из служивых, да мелкопоместных. Прадед погиб в Семилетнюю войну, в правление Императрицы Елизаветы Петровны, дед сложил голову под Хотином, в царствование Екатерины Алексеевны… В большие чины, выйти не успели, а потому мой отец, и мой дядя жили исключительно на жалование, и никаких наделов не имея. На Руси ведь как издревле повелось: дворяне обязаны служить, Царя и государство защищать, крестьяне – пахать, и всем необходимым их обеспечивать. Повезет дворянину – одарит царь, не повезет — голову снимет. В «люди выйти» что крестьянину, что дворянину одинаково непросто. Во всяком случае, нашему роду это не слишком удавалось. Толстый ли ты, тощий, косой, рябой, слабосильный или дурак полный – раз дворянин – держи пищаль, и не пищи. Вроде как Император Петр Третий готовил приказ «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», желая освободить в России хотя бы дворян, но не успел. Императрица Екатерина, двадцать лет спустя, все же решилась дать дворянам грамоту на права и вольности, освобождая от обязательной военной службы, только убрала из указа само слово «свобода». То ли слишком уж явно выходило, что в России даже дворяне этой самой свободы лишены, то ли вообще этого слова после революции во Франции побаивалась… Впрочем, это все равно произошло через три года как я родился, и уже был записан в Лейб-Гвардии Измайловский полк.
Отец мой, Владимир Георгиевич, женился на дочери псковского помещика. Маменька, Елизавета Прохоровна, была единственным ребенком в семье и приданное получила не самое плохое – деревеньку с сорока крепостными, да вскоре из-за кордона очередной мор занесли, и от всего «наследства» человека три осталось, да и те сбежали из разоренной деревни лучшей доли искать… Дяде моему повезло куда больше. Он высокий был, статный, лихой… Вот и приглянулся подруге самой Императрицы, графине Екатерине Ивановне, урожденной Воронцовой. Правда, семейное счастье их недолгим оказалось – он с генерал-аншефом Паниным отправился турок воевать, да в жарком деле, в крепости Бендеры голову и сложил. Екатерина Алексеевна, в утешение своей бывшей подруге, хорошие земли ей в Смоленской губернии отвела, денег по-царски отсыпала (уж что-что, а в скупости Императрицу никто не обвинял, даже напротив), ну и нам, как бедным родственникам, от щедрот перепало: отца моего перевели в элитный Измайловский полк, и меня, сызмальства, туда же записали. Была раньше такая хитрость. По замыслу Императора Петра Великого, дворянин должен был пройти школу военного искусства в Гвардии, с самых низов, побывав и в солдатской шкуре, и младшим офицером, и только потом занять подобающую должность в армейских полках, а то и на высоких чинах гражданских. Ведь Гвардия — это как теплица, где вместо ананасов выращивали то командиров армейских полков, то губернаторов, то министров. В этих элитных полках дети самых родовитых семейств на службе состояли, и попасть туда ох как непросто было, но, если попал – шансы твои заметно вырастали… А раз записывали их в эти гвардейские полки в совсем младенческом возрасте, то к годам 14-16-ти, ко времени действительного выхода на службу, они уже имели вполне солидные офицерские чины… Такая вот незамысловатая хитрость, ломавшая на корню все замыслы о постепенном познании службы «с самых низов»… Правда, и расходы служба в элитном полку немалые требовала. Форма дорогая, статусу надо соответствовать, а у нас в семье, как я говорил – в кладовке мышь от голода повесилась. Отец с матерью тогда жили в деревянных казармах полка, в Измайловской слободе. Дома были расположены как квадратики на шахматной доске, поэтому называли их «связями», а между ними огороды, посадки всякие… Мать поросят держала, только все равно голодно было. Половина офицеров – из родов княжеских да баронских, им деньги родители высылали, на жалование и не смотрели, а вторая половина – жили как мы… Не знаешь как концы с концами свести… Некоторые по этой причине переводились в полки попроще, без таких безумных трат… Уж не знаю почему, но не взлюбили меня те свиньи… Вот с собаками у меня всегда отношения хорошие были, с лошадьми, а со свиньями… сплошное свинство… Поросята-то тоже не досыта ели, но у взрослого человека еду не отберешь, вот они и узрели во мне беззащитную жертву. Стоит мне с краюхой хлеба во двор выйти – поросята тут как тут. Яблоко у меня в руках увидят – с ног сбивают, и нет того яблока… Печи полковые тогда на улице стояли – начальство пожаров боялось. Солдаты ели тоже на улицах, за длинными столами под навесами. В горницах редко трапезничали. Вот на улице и караулили меня те свиньи, как охотничьи собаки – хромую утку. Отцу-то смешно: палку мне дает и требует, что б я им «бой давал». А я – маленький, кругленький, любой поросенок сильнее меня раза в два… Отец командует: «По пятаку им! Руби по жадным пятакам! Бей свинот!», а они ж еще и кусаются, что собаки цепные! В общем, можно сказать, что детство мое прошло в боях со свиньями за кусок каравая. И теперь уже честно можно признать, что единственным, кому я научился давать отпор в своей жизни – это поросятам. Скажи мне кто, что спустя годы это, по всей видимости, спасет мне жизнь — не поверил бы…
В 1790 году на нашу семью обрушилась еще одна беда. Двумя годами раньше, воспользовавшись тем, что Россия вела тяжелую войну с турками, шведы подготовили эскадру для нападения и захвата Петербурга. Флот у нас был так себе, основные силы воевали с Османской империей, и король Густав рассчитал все очень хитроумно. Шансы у шведов были неплохие. В столице, кроме Гвардии, боеспособных частей не было. Сейчас об этом вспоминать не любят, но паника тогда, что в Петербурге, что в Кронштадте, была превеликая. Из кадетских корпусов юношей досрочно на службу выпускали. К слову сказать, знаменитый Иван Крузенштерн вместо шести положенных лет через три с небольшим года был выпущен из кадетов в гардемарины, и уже в следующие два года хлебнул столько боев, сколько другие за всю жизнь не видели. В столице всех, кого можно, под ружье поставили. Адмирал Чичагов знатно тогда шведов потрепал. Принц Нассау-Зиген посадил Гвардию на гребные суда, назвал эти галеры, фрегаты шебеки и кайки — «гребной флотилией», и бросил в бой. Говорят, интересным этот бой был. Шведские корабли – как плавающие крепости, огромные, с пушками, но – парусные. Нет ветра и уже никто никуда не плывет. Наши выждали пока ветер стихнет и напали на врага. Захватили несколько судов. Шведам, правда, повезло – поднялся ветер, и они стали удирать. Наши измайловцы, гребли за ними, с криками: «Стой! Догоню – хуже будет!» и ведь догнали, и захватили адмиральское судно. Остальные удрать сумели. Не часто встретишь факты победы сухопутной Гвардии над флотом… В общем, «блицкриг» у шведов не вышел. Наши с малыми силами дали столь крепкий отпор хорошо подготовленному противнику, что речь уже шла о возможном контрударе, но… Вмешался случай. В июле 1790 года состоялось печально известное Второе Роченсальмское сражение. Принц Нассау-Зиген, окрыленный прошлыми успехами бросился в бой без разведки, но в это время поднялся сильнейший ветер, шведы умело воспользовались тем, что русские суда практически лишились управления и… Проще говоря, тогда погибло, разбилось о скалы, было выброшено на берег и подожжено своими же командами, более 50 наших кораблей. Все былые успехи враз сошли на нет. Но и шведы поняли, что победы им ждать не приходится. Подписали Версальский мирный договор с сохранением границ по довоенному плану. Англичане и Османская империя этим договором была крайне недовольны – Россия все же устояла от очередного удара в спину… Вот только в той катастрофе русского флота погиб, среди прочих измайловцев, и мой отец… Мама слегла и уже не поднялась. Чувствуя приближение смерти, написала моей тете в Смоленскую губернию письмо, прося приглядеть за мной, и буквально за пару часов до своей кончины, велела привести меня для прощания.
Мне было всего восемь лет, но ее заветы я помню до сих пор. «Малыш, — сказала она. – Не успели мы с отцом тебя ни в люди вывести, ни подготовить к жизни в этом жестоком мире… Но ничего не бойся: мы будем с небес приглядывать за тобой, прося Бога о помощи для тебя… Помни, что помимо этого мира есть и иной, где все устроено по справедливости, а этот мир… Этот мир как тренировочный плац. Здесь все тяжело, жестоко и не уютно. Но пройти это испытание надо, иначе не попадешь в мир, где все иначе, где есть любовь и мудрость. В другой мир не торопись, ибо туда попадают лишь прошедшие все испытания, но и за этот мир не держись. Все, чем он манит – власть, деньги, слава – это лишь искушения, мешающие осилить дорогу к Богу. Единственное, что стоит здесь ценить – это любовь. Будь добр к людям – они все дети Божии, а Богу вряд ли понравиться, когда Его детей убивают, обижают или обманывают. Мы не успели дать тебе образование, потому всегда слушай мнение того, кто лучше всех разбирается в нужном вопросе. Но соотноси его мысли с заветами Бога. Иногда и лучший мастер своего дела бывает плохим человеком. И не важно, сколько у этого плохого человека власти или денег. Больше читай: умным вряд ли станешь, но хоть начитанным будешь. Если что не понимаешь, не пытайся сам постичь «как видишь», а проси, что б тебе объяснили. Особенно в Библии. Построй свой дом. Такой дом, что бы хотелось оставить детям и внукам. Уютный, наполненный любовью. Ну, и не забывай хорошо и правильно кушать, и слушай только добрые истории…»
Теперь, наверное, пришла пора сказать пару слов и о моей тетушке, ибо именно она и оказала основное влияние и на мое образование, и мой характер, и взгляды. Послужила, если так можно выразиться – истоком… О, это был очень мощный «исток»!
Екатерина Ивановна была помещицей старой формации. Роста высокого, с годами она еще и сильно прибавила в весе, а потому, мне, малышу, казалось какой-то великаншей из страшных сказок. «Страшных» — потому что характер у тетушки был под стать роту – гренадерский! Лишившись мужа, никаких управляющих для своих обширных имений она не нанимала, а все дела вела исключительно самостоятельно. Про аракчеевские поселения страшные байки слышали? Так вот там, по сравнению с имениями тетушки был сплошной либерализм, вольтерьянство, и, прости Господи – демократия! Характер у Екатерины Ивановны был властный до размеров императорских. Такой мне доводилось видеть только у императора Павла Петровича и у Наполеона. Поэтому воспитывали меня так, что правление того же императора Павла, от которого большинство дворян воем выло, мне было вполне привычно и уже даже не тягостно. В целом, женщина-то она была неплохая, из крестьян никого до смерти не засекла и не изуродовала, просто… Если решила, что с сегодняшнего дня все будут ходить на руках, значит – будут. И тогда она – сама доброта и спокойствие. Но если решил ослушаться или, что хуже, спросить – зачем? Тогда-все. Лучше беги на Дон. А еще вернее – в Новый Свет, потому что на этом свете житья тебе не будет. Уж как я старался слушаться и все исполнять, но дня не проходило, что б я десяток розг не отведал или на сушеном горохе на коленях в углу не простоял. Потихоньку привык. Тогда всех пороли. И крестьян, и дворянских детей, и даже императорским отпрыскам иной раз так доставалось, что порку и оплеухи они за что-то пред рассудительное и не считали. А так как тетушка по причине гибели мужа своими детьми обзавестись не успела, то в мое воспитание она вкладывала всю душу и все розги, которые только можно было срезать в округе. Уверенная, что даст мне воспитание лучше всех кадетских корпусов вместе взятых, ибо «там ничему хорошему не научат» она оставила меня на «домашнем воспитании», что, впрочем, дело тогда было вполне привычное. Ну, ради справедливости надо сказать, что еще неизвестно, что бы со мной было, попади я в кадетский корпус. Корпуса-то тоже разные были. Все от начальства зависело. Вот я недавно упомянул выпущенного досрочно из кадетского корпуса Крузенштерна, так вот он такие ужасы о своей «учебе» рассказывал, что передо мной призрак тетушки как живой стоял. Их начальник, адмирал Голенищев-Кутузов своими обязанностями интересовался мало и в корпусе творилось нечто среднее между каторжной тюрьмой и исправительным учреждении для лиц «непотребного и неистового женского пола», кое находилось в Калинкиной деревне рядом с первой дислокацией Измайловского полка. Начальство воровало, потому с едой, одеждой и предметами личного обихода у кадетов были большие проблемы. Кормили мало и плохо, помещения практически не отапливали, а что б лишних вопросов не задавали, держали в «ежовых рукавицах» — то есть пороли по поводу и без. Мне-то у тетушки хоть белье меняли и старшие «товарищи» не издевались… Так что во всем можно найти свои плюсы… Закону Божиему, азбуке и грамматике меня учил старенький священник храма Дмитрия Солунского, который тетушка возвела в камне, взамен обветшалой церквушки в соседнем селе. Батюшка тот был совсем старенький, но очень добрый, потому отношение к христианству у меня сызмальства было хорошее. И этот старенький поп, и моя мама были редкими лучами света в моем довольно мрачноватом детстве, никогда меня не били и оба они были настоящими христианами. Наверное, это и сыграло свою роль в становлении моего мировоззрения. Впрочем, повезло мне и с гувернером. Это был бежавший от революции француз по имени Жан Жак Мишель де Томон. Осенью 1789 года, едва унеся ноги от революции в Париже, он появился в России, и тетушка решила оставить его при себе, следуя не столько надобности или милосердию, сколько моде того времени. Она частенько признавалась, что лучше бы взяла француза-повара, но всех поваров расхватали ушлые петербуржцы и москвичи. Пришлось брать что осталось. Тетушка сначала сама пыталась освоить модный язык, но талантами к этому не располагала, потому держала Жан Жака в смоленской усадьбе как «заморскую диковинку», благо при ее состоянии такие расходы не ощущались вовсе.
Вот его-то она и приставила ко мне для обучения языкам и хорошим манерам. Он же учил меня географии, геометрии, арифметике и навек покорил знанием огромного количества сказок… Хотя надо признаться, французские сказки были еще страшнее русских… Но все равно я слушал их с замиранием сердца, пугаясь до полу беспамятства и холодея от ужаса. Впрочем, добрых сказок в то время в мире практически не было. Начиная от холодящих кровь легенд древней Греции, детей старательно пытались сделать седыми заиками сказочники Франции, Англии, России, да и любого крошечного княжества. Это уж потом писатели стали адаптировать народные страшилки, пытаясь уберечь детскую психику от травм. А послушали бы вы их в первоисточниках… Даже чудеснейший Щелкунчик Гофмана стал таким лишь когда Александр Дюма внял просьбе детворы и избавил рождественскую сказку от излишней мрачности. Мне же довелось слышать все эти сказки еще в оригинальной подаче, с морем крови, отрубленными конечностями, и наказанием «плохих персонажей» с такой жестокостью, что еще неизвестно, кто в этих сказках был настоящим уродом: золушки, мачехи или сказочники?
Со временем я стал говорить по-французски даже лучше, чем по-русски, что не удивительно: с Жан Жаком я общался больше всех прочих обитателей тетушкиного имения. Правда, математика, механика и прочие точные науки мне упорно не давались, да и с физическими упражнениями у меня выходило не очень, зато, благодаря Жан Жаку я узнал, что в мире существуют множество людей с разными культурами, думающих, живущих и воспринимающих мир совсем не так как мы. Думаете это примитивное «открытие»? О, нет! Вот взять хотя бы мою тетушку. Она всегда была уверена, что есть только два суждения: ее и злоумышленное. И религий существует только две разновидности: ее, родная, и прочие — еретические. А этот долговязый француз в очках с сильными линзами, без которых он и дверей-то найти не мог, был вполне милым человеком, несмотря на иностранное происхождение, католическую веру, и даже (о, ужас!) плохо скрываемыми сомнениями в том, что Россия – самая Богом хранимая и прекрасная страна в мире. Он больше всего любил свою далекую Францию, несмотря на то, что она с ним сделала, скучал по ней, и переживал за нее. Он, словно со стороны, новым взглядом, показывал мне то, что, сам-то я считал вполне обычным, естественным и даже банальным, а у иностранцев вызывало невероятное удивление. Во-первых, это была разница в кулинарии. Жан Жак долго не мог понять, что такое наша «простокваша», а также пришедшие к нам с Кавказа кефир и айран. Он вообще не мог понять, зачем надо пить «скисшее молоко, его же выкидывать надо!». Ужас, доходящий до холодного пота вызывали у него наши студни и холодцы. Никакие посулы и уговоры не могли заставить его попробовать «это». «Желе должно быть сладким! — уверял он. – Желе не может быть соленым! Желе не может быть из свиных ножек и ушек! Люди едят мясо! Копытца и головы – еда для нищих, умирающих с голода клошаров…» Не понимал он кваса и супов на его основе, гречневую кашу, соленых огурцов и квашенную капусту, впадал в ступор при виде киселя, наотрез отказывался есть сало и лесные грибы. Зато обожал наш борщ со сметаной, блины с начинками, приготовленные в печи мясо и рыбу, сырники, пельмени, все приготовленное на меду и, разумеется, «царицу русских пирогов» — кулебяку.
Я пытался понять такую сильную разницу во вкусе, предпочтениях и культуре, а тетушка была куда более категорична: «Кобениться, нехристь!».
Еще интересней было с нашим, родным языком, всегда казавшимся мне таким простым и всем понятным. Жан Жак не мог понять, почему мы используем слова с отрицательным и даже пугающим значением для обозначения восторга: «Умереть как здорово!», «Ужас до чего хорошо!» и то, что древние греки называли «оксюморонами»: «Плохое здоровье», «красноречивое молчание», «мужественная баба». Путал леденцы на палочке с сосульками с крыш, ибо не мог понять логики их названия. Буквально впадал в ступор пытаясь разгадать фразы: «руки в ноги и вперед!», «бери давай», «начинает заканчиваться», «бОльшая половина», «убить насмерть», «руки не доходят глянуть» и «не стой над душой». Не понимал, почему иногда люди, в общении с ним, произносили вроде бы похвальную фразу «очень умный» с таким странным выражением лица, словно осуждают, и что означает жутковатая фраза: «грибы пошли». Ну и разумеется, как и любому иностранцу ему было невозможно разобраться в том, что в России стоит, что лежит, а что сидит. «В этом нет логики! – жаловался он. – Тарелка у вас на столе «стоит», а помести ее в бадью или сковороду, стоящих на том же столе, и… Оп!!! Тарелка уже «лежит»! Невозможно было доходчиво объяснить ему значение: «пошлость», «авось», «юродивый», «ничего» и прочие русские «больше, чем просто слова» …
Это была лишь малая толика того, что не поддавалось его логике и осмыслению. И это тогда он еще не добрался до русских пословиц и поговорок…
А вот во всем, что касалось военного дела, меня сопровождали розги, ухокручения, стояние коленями на сухом горохе и бесконечные оплеухи. Тетушка приглашала для моего обучения как бывалых солдат, так и отставных офицеров, но нервы у них сдавали раньше, чем начинались мои успехи. Зарядка ружья, упражнения на саблях или эспонтонах, шагистика, понимание смысла маневров и верховая езда — навечно ассоциировались у меня с руганью, болью и ужасом. А спорить я не мог. Спорить в России вообще тяжело. Много вы видели храбрецов, оспаривающих откровенно идиотские приказы? То-то… Спорить можно, во-первых, с равными (не важно, по умственным способностям, знанию или положению), или, когда по какому-то вопросу имеется — о, ужас! — разные мнения… А я всегда был невеликих здоровья и сил, потому и не спорил… Семь лет и два десятка отставных военных ушло у тетушки на то, что б научить меня маршировать, заряжать ружье, «беспрекословно исполнять», ни о чем не спрашивать начальство, и «молчать, когда с тобой разговаривают». После нескольких несчастных случаев, коллегиально было решено на саблях меня драться не учить, к лошадям не подпускать, а обращение с огнестрельным оружием оставить на уровне заряжения оного, но стрелять не давать категорически, ввиду получаемого ущерба. «Если вдуматься, — наконец признала тетушка, — стрелять и колоть это дело солдатское, а дурачку нашему всего лишь командовать придется… А с этим любой дебил справляется».
Зато какие у тетушки были обеды! Даже на завтрак – не менее трех перемен блюд. Время, проведенное за столом, стало для меня отдушиной посреди суровых будней, и я полюбил кулинарию раз и навсегда.
Не сразу, а благодаря лишь случайным оговоркам и недобрым поминаниям, я узнал о существования еще одного моего родственника, который, впоследствии, невольно сыграет очень значимую роль в моей судьбе. У тетушки, оказывается, был родной брат – Владимир Иванович Воронцов. Тетушка его так ненавидела, что вычеркнула из помянника, да и в разговорах старалась не вспоминать вовсе. Лишь по обрывочным упоминаниям я узнал, что у меня есть дядя, проживающий в своем доме в Москве. Если тетушка и вспоминала о нем, то иначе как «нечистью» и «позором семьи» не именовала. Уж не знаю, что у них там произошло, но со слов тетушки, вел он жизнь распутную, порочную, постоянно влипая в какие-то неприятности и тем свел в могилу и родителей, и собственную жену. Родительский дом и большая часть семейного состояния досталась ему, а тетушку он оставил без гроша за душой и буквально на улице и, если б не благосклонность императрицы, добром бы все это не кончилось. Подозреваю, что именно благодаря ему тетушка недолюбливала всех мужчин в общем и в частности, а ее муж был в этом правиле лишь редким исключением. Более о нем я не знал ничего, а иных близких родственников у меня и не было. Зато у меня был друг.
Глотком свежего воздуха посреди ежедневной муштры были для меня поездки к нашим смоленским соседям Шутиловым, в их усадьбу «Всепокорнейшее». Тетушка была в дружеских отношениях с владелицей усадьбы, а с ее сыном Леонидом Игоревичем мы стали лучшими друзьями, невзирая на разительный контраст характеров. С Леонидом мы были практически сверстниками, только я – маленький, кривоногий и толстенький, а он – здоровенный, массивный, шумный, увлекающийся и эмоциональный. Я любил покушать и поспать, а он любил покушать и физические упражнения. Он любил говорить и произносил монологи эмоциональные и длинные, а я любил его слушать, потому что он все время меня угощал всяческими блюдами, и отвлекаться от них на разговоры было просто глупо. Леонид считал меня идеальным собеседником. Он говорил, я – ел. Это были прекрасные беседы!
С необычным названием усадьбы была связана история благосостояния Шутиловых и, в какой-то мере, причина мировоззрения Леонида Игоревича. Его отец, был одним из секретарей Его Императорского Величества Екатерины Алексеевны, и как говорили (многозначительно понижая голос), «приближенным». Все, что связано с Императрицей в имении выставлялось на пьедестал в прямом смысле слова. В домашнем музее хранились и перчатка императрицы, и подкова от ее любимой лошади, и пара бумаг с собственноручной подписью, несколько платков, и еще какие-то мелочи в тщательно запираемой шкатулке. Мне иногда казалось, что тетушка тоже была столь желанной гостью в усадьбе потому, что много десятилетий назад пару лет находилась на положении «подруги императрицы», и каждый раз, когда мы приезжали в усадьбу я боялся, что ее тоже поместят в музей. Причем главным поклонником Ее Величества был не умерший к тому времени секретарь, не его супруга, а именно Леонид, видевший Императрицу один раз в жизни… Зато при каких обстоятельствах!
Как-то отец взял его с собой в Зимний дворец показать и собираемый Императрицей Эрмитаж, и вообще поводить по коридорам самого знаменитого дома Петербурга, а затем отправил со слугой обратно. Тут и произошла эта судьбоносная встреча. Ребенок раскапризничался, вырвался из рук старого лакея и побежал куда-то по Дворцовой площади. И надо же такому случиться, что именно в этот момент ко дворцу стремительно приближалась карета Императрицы. Уж сколько было издано приказов: не гонять на лошадях и каретах по улицам столицы! Но, во-первых, это – Россия, и любой запрет здесь воспринимают как личный вызов. А во-вторых, эти запреты для всех, кроме правительства. Ясное дело: у правителей каждое дело – срочное и сверх важное, потому все прочие кареты, лошади и пешеходы должны ждать и убираться с дороги, когда Императоры во всю прыть несутся заботиться о России. Хорошо еще, возле самого дворца кучер начал потихоньку осаживать лошадей, но все равно, каким-то уникальным манёвром, юный Леонид Игоревич умудрился протаранить головой дверцу кареты Императрицы.
Голова у Шутилова всегда была крепкая, потому он отделался лишь обмороком и огромной шишкой, а вот Императрица напугалась до полу беспамятства. Хорошо времена изменились. В царствование Анны Иоанновны или Елизаветы Петровны, Шутиловы уже через пять минут бы давали показания в Тайной канцелярии, подробно рассказывая о коварном заговоре против Самодержицы, и диктовали длинный список причастных к нему. Добросердечная же Екатерина Алексеевна, выскочив из кареты лично утешала и успокаивала ребенка, срочно вызвав к месту «аварии» весь штат придворных лекарей.
Эта монаршая доброта так сильно подействовала на Леонида Игоревича, что с той самой поры, о чем бы не заходил разговор, он сводил его к мысли: «Какую же Императрицу Бог России дал! Как солнце незаменима! Пока правит она – есть Россия! Кто, если не она, может управлять и просвещать такую Державу?! Пошлет Господь испытание на Русь святую, забрав ее в Царствие небесное – тут России и конец придет!».
Я вникал в эту истину всякий раз, когда приезжал к Леониду в гости. И так мне жалко становилось Россию, что слезы на глаза наворачивались. Шутилов, видя это, крепко прижимал меня к груди и утешал, приказывая подать очередную перемену блюд. А после смерти батюшки, тотчас переименовал усадьбу Благодатную во Всепокорнейшую.
Императрица тогда, в утешение, подарила ему пони. Вот на этом пони Шутилов и носился по своим необъятным имениям с утра до ночи. Потом пони сменили рысаки и скакуны, но привычка каждый день пролетать по кругу десятки и сотни вёрст – осталась. Шутилов подробно рассказывал мне, какую бабу с коромыслом где видел, сколько стогов сена по дороге насчитал, на каком болоте лягушки самые зеленые и голосистые и сильно переживал, что не обладает талантом живописца, что б еще зарисовать это и показать мне. Я восхищено кивал и уплетал ветчины, паштеты, холодную телятину и яйца-пашот, запивая сбитнем или киселем из черной смородины…
На завтрак полагались темы отвлеченные: всякие философии, мечтания и религиозные загадки. Вот Шутилову со священниками не так везло, как мне. В его богатом имении и батюшки были состоятельные, неторопливые и ухоженные, как ленивые коты. На любой вопрос отвечали ясно и внушительно: «По воле Божией!». «Почему земля круглая?» «По воле Божией!» «Что тысячу лет назад было?» «То Богу известно!» «Почему Игорь Ольгович, в честь которого мой батюшка назван, в крещении стал Георгием, а мы все равно почитаем его как Игоря? Почему княгиня Ольга, приняв православие приняла имя Елена, а мы все одно молитвы ей читаем как Ольге? Почему князь Довмонт, принял крещение с именем Тимофей, а мы все равно поминаем его как Довмонта?» «Почему-почему… По воле Божией!». Ну… Просто и внушительно.
А еще Леонид Игоревич обожал театр и актрис. Пока был маленьким – театр. Как подрос – актрис. Это была отдельная тема, для простых перекусов не подходившая. Тут требовался полноценный обед со множеством перемен блюд. Он «ставил» домашние спектакли с привлечением детишек крепостных слуг, в которых мне всегда отводилось почетная роль, с моей любимой фразой: «Кушать подано!»… Было интересно…
Леонид был записан в тот же прославленный Измайловский полк, впрочем, мы этому как-то значения не придавали. Ну записаны и записаны, все где-то записаны и где-то числятся – подумаешь невидаль… Поэтому как гром для нас грянуло известие о смерти Императрицы Екатерины Алексеевны, и как молния сверкнул приказ из полка: срочно явиться по месту службы всем с рождения зачисленным недорослям и «неслужащим дворянам».
Более того: Императором был срочно объявлен смотр всех числящимся в полках офицерам.
Перепуганный, что при вести о смерти Императрицы, мой друг наложит на себе руки, я буквально бросился в ноги тетушки с просьбой дать мне хоть какой-нибудь тарантас, что б я смог ринуться к нему на помощь и утешить в скорби о гибнущей России. Тетушке было явно не до меня – известие о надвигающихся переменах выбило из колеи даже ее, и повозку я получил на удивление легко. Вот только доскакав до имения Шутилова, нашел его не только живым и здоровым, но даже вполне себе бодрым и оптимистичным.
«Ну, теперь-то Россия воспрянет! – радостно заявил он, обнимая меня. – Теперь-то новые реформы выведут ее из вековой спячки! Как же это прекрасно, дорогой мой Иван Владимирович, что именно Павел Петрович взошел на престол, аки солнце заходит на заре нового дня! Кто если не Павел может встать у руля такого огромного корабля, как Россия?! Кто могучей дланью проведет ее сквозь все бури и шторма?! Скажи мне: кто?!».
Я подтвердил, что абсолютно некому и мы стали готовиться в путь.
К своему ужасу я осознал, что у меня и формы-то гвардейской нет. А форма тогда денег стоила немалых. Гвардия — это не только почет и престиж, но и расходы, и расходы немалые. Выручил опять же Шутилов. Оказывается, Леонид Игоревич каждый год заказывал в столице у полковых портных для себя форму, а ту, из которой вырастал не продавал, ибо слово «экономия» в его имении носило характер презрительный и даже оскорбительный, а складывал в один из многочисленных чуланов. Так что к этому времени у него накопилось не только изрядное количество мундиров, но и париков с буклями и косицами, офицерских шарфов, перчаток и башмаков. Как я говорил, телосложением он обгонял меня раза в три, поэтому мне почти подошел его мундир трехлетней давности. Остальное, за несколько часов поправили его портные. Договорившись утром выехать в Петербург, мы простились, и я вернулся в тетушкино имение. Екатерина Ивановна вызвала из села священника, отслужила со мной молебен и выделила лошадь и 100 рублей ассигнациями.
Таким образом, мои детство и отрочество закончились, и ранним утром мы с Шутиловым отправились навстречу судьбе, в славный Лейб-Гвардии Измайловский полк…
Глава 1.
Даже не знаю, как описать это время… И наш приезд в столицу, и все, происходящее в Петербурге, было сплошным хаосом, паникой и неразберихой. В стране начиналась очередная «эпоха перемен».
Командиром Измайловского полка в ту пору был фельдмаршал князь Репнин, человек властный и высокомерный, встретивший нас очень сухо, и тут же передавший на руки одному из своих помощников. Я видел его редко – новый Император загрузил его назначениями губернатором сразу нескольких городов, да еще и всяческими дипломатическими миссиями. Больше делами полка занимался знаменитый на весь Петербург генерал-поручик Иоасаф Иевлевич Арбенев, герой войны со шведами, барин, привыкший жить на широкую ногу, добряк и весельчак. В его гостеприимном доме на Малой Морской побывало половина Петербурга, были туда не раз приглашены и офицеры полка.
Как я говорил, измайловский полк жил в то время в деревянных «связях», а офицеры, кому позволяло благосостояние, снимали дома или квартиры. Нас с Шутиловым определили в один из домов — «связей», квартирами по соседству, буквально «через стенку».
Странные порядки царили тогда в Измайловской слободе. Не только офицеры, но и солдаты жили со своими семьями, да еще практически все принимали у себя родственников, приехавших из далеких губерний искать место и счастья в столицу империи. Дети, жены, племянники и кузены, огороды и животные… Табор цыганский, а не элитный полк. Или, скорее, большое село на окраине Петербурга. Огромное количество огородов и мало деревьев, на улицах – доски, по которым пробирались между огромных луж, огромное количество сараев, металлический звон из кузниц, визг пил и стук топоров из столярных мастерских… Солдатские жены занимались огородами и устраивались в городе прачками и швеями, солдаты поголовно нанимались на сезонные работы к мещанам и мастерили мебель (а вот это, кстати, у них получалось великолепно: городские мебельщики даже подавали жалобы, что измайловские мастера переманивают у них всех заказчиков-клиентов. В Сенате, Синоде и прочих «высоких коллегиях» стояла мебель измайловских мастеров – красивая, добротная, качественная…). Не секрет, что господа офицеры по всей России забирали на строительство своих особняков солдат целыми ротами и батальонами. В Гвардии эти безобразия были не так распространены, но в целом… Село. Вот как есть село, с пятиглавой деревянной церквушкой на берегу реки Фонтанки. С юга от нас город был окружен рвом и валом, а за ним начинались огромные луга для выпаса скота и скотобойни, что еще больше усиливало сходство с сельской пасторалью. Чуть позже, уже в царствование Императора Александра Павловича, здесь появится Обводный канал, а в царствование Николая Павловича начнется строительство Балтийского и Варшавского вокзалов, и статус Измайловской слободы, как «окраины» изменится навсегда…
В расположенной рядом слободе Лейб-Гвардии Семеновского полка дела обстояли ровно так же – как в зеркале отражались. Элитные гвардейские полки, замысленные императором Петром как опора самодержавия, охрана столицы и императорской семьи, «рассадник» для командования армейских полков и губернаторов городов, потихоньку превращались по образу и подобию — в «стрелецкое войско» …
Вот в это-то многолетнее болото новый Император и вывалил целую телегу увесистых указов, распоряжений, актов и манифестов. Видели, что с лягушками творится, если в пруд или болото камень бросить? Вот усильте этот эффект в сотню раз и получите картину происходящего в столице в самом конце 18 века…
Паника и ужас, ужас и паника… Я же, привыкший жить в тетушкиных «ежовых рукавицах», чувствовал себя вполне привычно и заурядно. Если что-то приказывали – делал. Без приказа – не делал. И ни думать, ни переживать о чем-то не надо. Корят, поят, розгами не порют – чего ж так не служить то?!
По прибытии в полк мы принесли присягу Императору Павлу и его наследнику Александру Павловичу, о чем целовали крест, выносимый к нам полковым священником Прохором Ивановым, совсем еще молодым священником, ранее служившим на Смоленском кладбище.
Императора я впервые увидел на смотре Измайловского полка. Павел Петрович подходил к каждому офицеру, выслушивал представление и задавал какие-то вопросы.
Был он роста среднего, курнос, телосложения весьма крепкого (сейчас об этом мало вспоминают, но император даже среди офицеров считался весьма сильным человеком, практически атлетом, или как тогда говорили: «славился мускульной силой»), но при этом сутулился и ходил, практически не сгибая коленей, отчего казалось, что он все время марширует.
С явным удовольствием осмотрев рослую фигуру Шутилова и сказав ему что-то благосклонное, Его Императорское величество, наконец, добрался и до моей неказистой персоны.
Смерив меня взглядом явно недовольным и разочарованным, угрожающе спросил:
— Боишься меня?
— Никак нет, Ваше Императорское Величество! – честно ответил я. – Приказы ваши готов исполнять на совесть, чего ж тогда бояться?
Император удовлетворенно хмыкнул и взгляд его стал помягче.
— Покойный Михаил Гурьев родственником тебе приходится?
— Родным отцом, Ваше Императорское Величество.
— Знал его, — кивнул Император. – Хороший офицер был. Голову за Отечество сложил, и я о том не забуду. С матерью жил?
— Никак нет, Ваше Императорское Величество. Матушка тоже скончалась. Жил в имении у тетушки, Екатерины Ивановны Гурьевой, в девичестве – Воронцовой…
— Вот оно как, — с какой-то плохо скрываемой угрозой в голосе протянул Император. – Знавал я и тетушку твою… Подругой моей матушке венценосной приходилась… Так?
— Не могу знать, Ваше императорское величество. Тетушка о своей жизни мне не больно-то рассказывала…
— А о чем же рассказывала?
Я задумался и честно ответил:
— Она не рассказывала. Она воспитывала.
Император отступил на шаг, словно заново рассматривая меня. Придя к какому-то выводу, кивнул, сказав уже спокойнее:
— Кажется, понимаю… Знакомо мне это… Ох как знакомо… Ладно, Гурьев. Служи. Там посмотрим, — и пошел дальше.
Только позже я узнал о его непростых отношениях с матерью- Императрицей. Понятное дело, все происходящее в императорской семье для жителей Империи было тайной за семью печатями. Но в нашем полку, как я говорил, служили дети самых знатных и родовитых семейств, на глазах у которых и проходила вся жизнь императорской семьи, и потому эти тайны были для них «секретом Полишинеля».
Знания эти давали и ключ к пониманию характера Императора и всем его странным поступкам, и желаниям. Одним из первых его приказов был новый закон о престолонаследии исключительно по мужской линии, чтобы более никогда не допускать женщин на престоле. Так что, с веком Екатерины закончился и век «бабьего царства», который, надо сказать, был совсем не худшим в многострадальной и путанной истории России.
Энергия и работоспособность Императора были феноменальны. Законы и запреты, указы и приказы сыпались из него каждый день, как из рога изобилия. Много было хороших, а много… как бы это помягче сказать? Эмоциональных.
С одной стороны, он ввел более дешевую форму, что положительно отражалось на расходах малоимущих офицеров, с другой стороны тщательно копировал устаревшую форму прусских офицеров, со всеми этими косами, пудрами и буклями. Легендарный Суворов как-то пошутил: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, а я не немец, а природный русак», за что тут же впал в столь глубокую опалу, что на время вынужден был оставить военную службу. Начальство не любит, когда ему возражают… особенно, если оно не право. Как же тут стерпишь, когда ориентируешь армию по прусским образцам, а тебе ехидно напоминают: «Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять?». Понятное дело, Александр Васильевич был отправлен «для подумать» в свое имение, где, наверное, исключительно по совпадению, изрек еще один афоризм: «Для Отечества наибольшая опасность не во внешнем вороге таится, а в собственных её идиотах». Граф вообще мечтал в детстве о поэтической карьере, потому и афоризмы у него получались весьма… Эзоповы.
Император запретил разлучать при продаже жен с мужьями в крепостных семьях и разлучать матерей и малолетних детей, издал указ о трехдневной барщине, означающей, что крепостные теперь должны будут трудиться на своего барина не более трех дней в неделю и дал им отдых в день воскресный… Да вот только контроль за исполнением приказа, по русскому обыкновению, не осуществлялся. Надо ли говорить, что указ этот исполнялся в очень и очень немногих поместьях?
Император ограничил срок службы для нижних чинов 25 годами взамен пожизненной, притом, поступивший на службу солдат переставал считаться крепостным, и по выходу в отставку обретал права вольного человека, ввел в армии теплые жилеты и шинели из толстого сукна (до этого, зимой, приходилось обходиться плащом из простой материи), и, наконец, проследил за выдачей в караул овчинных тулупов, которые приказала использовать незадолго до своей смерти Анна Иоанновна, но которые использовали, в лучшем случае лишь в гвардии, да и то не всегда. Сократил численность армии на треть, (одних генералов уволил почти 300 человек, не считая штаб-офицеров и обер-офицеров, что было, в целом, полезно для армии), но, при этом, был невероятно жесток, хамоват и раздражителен с офицерским составом. По природе он был не злым человеком, но весьма нервным, резким, не терпящим никаких возражений, и невероятно, до болезненности, подозрительным. С годами эти качества лишь развивались и укреплялись в нем. Мало кто способен был служить под его началом, подвергаясь постоянным оскорблениям и наказаниям…
Кстати, о наказаниях. Более всего оскорбительным дворяне сочли отмену запрета Екатерины Алексеевны на телесные наказания для дворян. Императрица, в свое время, ввела запрет на порку как священников, так и дворян. Стоит ли удивляться, что Павел с превеликим удовольствием отменил и этот приказ матери. Как я уже говорил, он, с высоты престола, не видел разницы между крепостными и помещиками. Все равны перед его волей. Дворянам, понятное дело, такое положение дел пришлось не по душе. За убийство, разбой, служебные преступления и пьянство теперь можно было получить по месту нежному и чувствительному… Ну, ладно, за убийство. Но за пьянство то – это уже перебор! Тут каждого второго гвардейца, гусара и кавалергарда из конюшни выпускать нельзя будет, только новые розги поднося… Духовенство по всей России в те годы разом затаило дыхание: отмена Императрицей телесного наказания для священнослужителей произошло, по историческим меркам, совсем недавно. Из уважения к сану, перестали пороть за все те же должностные преступления, прелюбодеяние и пьянку. И вот опять… приближается! Но, к облегчению братии, беда обошла стороной, и Император Павел Петрович так же освободил священников от телесных наказаний, из почтения к сану… А вот дворянам не так повезло. Князь ты или граф: нашел Император за тобой какую-то вину – снимай штаны! Не всем это нравилось…
С воцарением Императора Павла шефом Измайловского полка был назначен Великий князь Константин Павлович. И полк утратил свое прежнее название, став называться «полком Константина Павловича». Чуть позже, в 1800 году, шефом стал Великий князь Николай Павлович, и полк стал теперь именоваться «полком Николая Павловича». Думаю, если б эта традиция продолжилась, полк мог бы сменить за сотню лет с несколько десятков наименований… Но, после смерти Императора Павла, он снова стал называться Лейб-Гвардии Измайловским полком. То же творилось и в других полках, что не вызывало особенной радости у офицеров, чтивших полковую историю. Участвовавший в Швейцарском походе с Суворовым Акинфий Никитич Кононов позже рассказывал про графа такую историю: «Когда мы пришли в Прагу, я был назначен от своего полка на ординарцы к фельдмаршалу Суворову. Одновременно со мною представлялся ему ординарец от пехоты, как я от кавалерии. «Ты какого полка?» — спросил меня Суворов. «Драгунского-Шепелева», — отвечал я. (Тогда полки именовались по фамилиям своих шефов.) «Я этого не знаю, — сказал Суворов. – Как полк назывался прежде?» — «Санкт-Петербургский драгунский». – «А, знаю, знаю, славный полк, богатыри!» …
После реформ в одежде офицеры носили шпагу не сбоку, а практически сзади, как хвост. Надо ли намекать, как шутил острый на язык полководец по этому поводу? И это еще Суворов мягко подшучивал над нововведениями императора. Знавал я офицеров, которые при воспоминании о павловских новшествах краснели, рычали и переходили на язык мне непонятный… Персидский, наверное… Я же, после тётушкиного воспитания, никакой особой перемены в своей жизни особо и не замечал. Потому благодарил ее в письмах с сыновей почтительностью, чем так растрогал, что один раз она даже ответила мне. Правда, года через три, но все равно приятно…
Доставалось не только дворянам, но и родным сыновьям Императора. Надо признать, что Павел Петрович был маниакально подозрителен и не верил ни сподвижникам, ни детям, ни жене, ни духовнику – будущему митрополиту Платону (чего стоил один только самоличный обыск дома Платона, который Император учинил, разыскивая «окна, которыми священник заклеивает письмами Павла Петровича», о которых ему нашептали злые языки?». Но самое скверное: он категорически не желал это маскировать даже какой-либо вежливостью. Всех близких к его наследникам людей он заблаговременно удалил, к жене и детям, приставив соглядатаев, доносивших Императору о каждом слове и о каждом шаге надзираемых. Но с нашим новым шефом, Константином Павловичем, в этом смысле вышел забавный конфуз.
В Измайловском полку служил тогда уже немолодой капитан Павел Андреевич Сафонов, никакими талантами не блиставший, языками не владеющий и вообще собирающийся в отставку, так как никаких особо соблазнительных перспектив его не ожидало. Но именно эта «простота» и отсутствие перспектив и пришлись по душе Императору. Он решил назначить Сафонова адъютантом к Великому князю, точнее, что-то вроде «дядьки», которые опекали барчуков в помещичьих усадьбах или молодых солдат в полковых ротах. Только с обязанностями следить за всеми поступками и перепиской Великого князи и тут же докладывать Императору. Уже решив избрать на эту должность Сафонова, уже подавшего прошения об отставке, Император как-то сообщил ему:
— Aussitot pris, aussitot pendu.
Не знающий иностранных языков капитан попросил позже перевести: что же ему сказал Император.
Это была распространённая французская поговорка – «Пойман и повешен» — идиома, означавшая, что кто-то уже определен на новое назначение и его судьба на данный момент определена. Императору вообще нравилось держать подчиненных в страхе. Узнав о дословном переводе, Сафонов чуть в бега не ударился, причитая: «Батюшки! Что ж я сделал-то такого?! Я всего домой хотел, к маменьке!». Насилу бедолагу успокоили… Константин Павлович, быстро раскусив наивность и мягкий характер своего «Цербера», быстро взял над ним власть и подчинил его себе настолько, что тот докладывал государю только то, что диктовал ему Великий князь. Уже в самом конце своего правления, Павел вновь вызвал к себе Сафонова и вновь повторил:
— Aussitot pris, aussitot pendu.
Бедолага, уже знающий дословный перевод поговорки, но по простоте душевной позабывший ее контекст, едва не умер от сердечного приступа. Хорошо Павел Петрович вовремя успел сказать, что очень доволен его службой и комендантом Петропавловской крепости…
Мне доводилось быть свидетелем того, как новый адъютант Великого князя Константина Павловича – Евграф Комаровский, на коленях вымаливал у Императора прощение за незначительную провинность князя.
Позже Комаровский как-то признался мне, что Император тогда сказал ему тогда, что уверен, что все в заговоре против него, и Императрица, и наследник и князья… Увидев первого попавшегося придворного мальчишку – ученика парикмахера – Император указал на него, сказав: «и этот за мной шпионит!» … И при этом государь бывал очень щедр, одаривая отличившихся перед ним с воистину царской щедростью… Сколько лет прошло, а так и не могу понять: что в нем было больше: плохого или хорошего. Это была поистине «взрывоопасная смесь» …
Огромное количество профессиональных офицеров подало в отставку, не желая выносить самодурство. Когда вспоминают о том, что армия при Павле Петровиче сократилась на треть, забывают добавить, насколько оставшиеся две трети обновилась… Измайловский полк так же покинуло большое количество офицеров. Всех я уже не упомню, но с тремя, ушедшими в отставку через несколько дней после прихода нового Императора, судьба свела меня чуть позже. Это были Сергей и Василий Пушкины и Иван Яковлев, отец Александра Герцена. А брат ставшего моим добрым знакомым поэта Ивана Крылова — Лев Андреевич, благоразумно предпочел перейти из-под бдительного присмотра Императора «на периферию» — из Измайловского, в Орловский мушкетерский полк, где спокойно и продолжил служить.
Через несколько дней после смерти Императрицы Екатерины, государь приказал прибыть своим гатчинским и павловским батальонам в Петербург. Зрелище, надо сказать, было довольно печальное. Все батальоны Павла Петровича были… как бы это сказать помягче? Одним словом, из тех дворян, что при Екатерине в более престижные полки попасть и не мечтали. Обмундирование на них тоже было под стать образованию и воспитанию: старенькое, линялое до такой степени, что казалось разноцветным. За крайне скудную образованность и неумение вести себя в обществе их презрительно именовали «черными дворянами». Хотя, должен признаться, среди них были отличные солдаты и верные товарищи. Совсем молодой Павел Федорович Малютин, переведенный к нам из гатчинцев, так и вовсе вскоре стал командиром Измайловского полка. Но приказ Императора о распределении их по самым отборным полкам Гвардии вызвал у старослужащих настоящий шок. Более того, Павел Петрович перевел из «чин в чин», а ведь Гвардия всегда приравнивалась к армейским полкам с разницей в два чина. Иначе говоря, за верную службу, император в единый миг повысил их на два звания! Сказать, что это сильно расстроило старую гвардию – не сказать ничего…
Обычно знамена полкам давались при восхождении на престол нового правителя с его вензелями на новых знаменах. Это была пышная, запоминающаяся и довольно сложная церемония, при полном построении полка, с молебном и торжественной прибивкой полотнища к древку офицерами полка… За четыре года правления Императора Павла мы четырежды освещали новые знамена, меняя по знамени в год. И если мне не изменяет память, за эти четыре года было шесть или семь перемен мундиров гвардейской пехоты… Так что мундиры стали дешевле, но видоизменять их приходилось куда чаще, что выходило накладнее, чем купить старый, дорогой мундир. В Конногвардейском полку, имевшим самую красивую и дорогую форму в Империи покрой мундиров за время царствования Императора Павла менялся девять раз! К слову сказать, именно тогда у измайловцев появилась их знаменитая вышивка в виде «косы», которую Император увидел на каком-то прусском мундире.
Учитывая, каким Император был педантом, все должно было быть идеальным до мелочей… Поэтому где-то раз в два месяца я регулярно отправлялся на гауптвахту за какую-нибудь провинность. Мне там даже нравилось: шагистики не было, а добрый друг Шутилов таскал мне еду корзинами…
Но самым большим шоком для двора, да и для всего Петербурга стало перезахоронение и посмертная коронация его отца, Петра Третьего. Дело в том, что Петр отрекся, не будучи венчанным монархом, а потому его прах был не мог быть похоронен в усыпальнице Петропавловского собора.
13 декабря Император Павел возложил корону на гроб своего отца в Александро-Невской Лавре, после чего гроб был перенесен в Зимний дворец и выставлен в большой галерее. Через три дня состоялось церемония захоронения в Петропавловском соборе. Это было невероятно странное шествие. Граф Алексей Орлов, которого подозревали в убийстве Петра Третьего был вынужден, по приказу государя, нести корону на подушке всю дорогу до усыпальницы. А священнослужители были в облачениях черного цвета, что было крайне необычно для России того времени. Облачения у русских священников всегда были нарядные, красочные, и черный цвет ряс, по католическому подобию начал вводить в обиход лишь Петр Первый, да епископ Феофан Прокопович. Ни Анне Иоанновне, ни Елизавете Петровне, ни Екатерине Алексеевне подобные облачения были не по душе, и только теперь жители Петербурга имели возможность увидеть такое количество облачение в черное людей… Для христиан это было, мягко говоря, совсем не обычно…
Впрочем, с христианством у государя были вообще своеобразные отношения. Императоры, после отмены Петром Первым патриаршества, были одновременно и «первосвященниками» православной державы. Во время коронации на Павле Петровиче была буро-малиновая далматика с крестом, демонстрирующая его священный статус. При этом он был масоном, членом Мальтийского ордена… И имел несколько любовниц. Что как-то мало вязалось как с его статусом «первосвященника», так и с примером для подражания своим подданным.
Впрочем, как я позже успел убедиться, все виденные мной Императоры имели по нескольку любовниц и совсем не считали это предрассудительным. А напрасно. Люди — как обезьянки, и постоянно подражают вожакам. Если вожак чешет лоб, то все обезьянки чешут лоб. Если вожак чешет хвост… ну, вы понимаете… Так что, главным обезьянам всегда надо думать – что чесать, а то потом тяжеловато отучать стаю от дурных привычек…
Император сколачивал страну в единый механизм, искореняя остатки «екатерининской вольницы». Но вот только с этой «вольницей» Екатерина Вторая не проиграла ни одной войны (как, впрочем, и ее предшественницы – Анна Иоанновна и Елизавета Петровна. За время царствования Императриц — Россия войн не проигрывала! Часто ли такое случалось с мужчинами-Императорами?).
Одержимый идеей самодержавия, он всеми способами показывал, что для него нет разницы между дворянами, купцами, мещанами и крепостными. Все – рабы Императора. Есть только одна вертикаль власти и даже зародышей каких-либо «свобод» он не потерпит. Напуганный революцией во Франции, свергнувшей самодержавие, он вычищал все, что, по его мнению, могло хотя бы намекать на свободомыслие.
Слово «Отечество» было запрещено к употреблению и рекомендовано к замене на «государство» — решение идеологической и фундаментальное. Не дозволялись в обиходе слова «патриот», «гражданин» и «клуб».
Но если логика Императора, в случае в замены Отечества на государство, была понятна, в свете его попытки создать безупречно работающую государственную машину, то зачем ему понадобилось заменять именование «врачей» на «лекарей» — оставалось загадкой даже для самых неглупых людей. Впрочем, врачей он вообще не любил и побаивался. Как не любил очки, пытаясь заменить их на лорнеты.
Запретил портсигары. Запретил ввоз в Россию любых книг из-за рубежа, хоть художественных, хоть научных, хоть медицинских, хоть нотных… Впрочем, жителям Российской империи за рубеж теперь тоже выехать было практически невозможно.
В пять часов утра (сам государь вставал очень рано, что и от других требовал), во всех государственных учреждениях уже должен был гореть свет и чиновники обязаны были приступить к работе. Но в 22.00 свет должен быть погашен даже в обывательских домах. Что за дела могут быть ночью?! Не злоумышляешь ли чего?! А ну, задул свечи и – спать!
Двери домов предписывалось покрасить в черно-желтые ромбы, а заборы (в цвет постовых будок – черно-белый). Все подчиненные генерал-губернатора Архарова день и ночь носились по улицам, срывая с обывателей одежду, запрещенную императором (круглые шляпы, колпаки, дамские шляпки по французской моде… и вообще все, что слишком уж отличалось от мрачной прусской одежды). Врывавшиеся в дома и переворачивающие гардеробы «архаровцы» стали делом почти привычным… (Жаль, ведь когда Архаров служил в Москве, о нем шла слава как о гениальном сыщике, способным в считанные дни раскрыть самое запутанное дело. А теперь слава о нем останется в России навечно связанная с выходками его «архаровцев). Строгим приказом Императора при встрече с ним кареты должны были останавливаться, люди из них выходить и кланяться. Хоть ливень, хоть снег, хоть посреди лужи экипаж встал: кланяйся повелителю! Надо ли говорить, что при появлении Павла Петровича улицы пустели, словно при виде вырвавшегося из клетки волка?
Император выпустил на волю несколько тысяч арестованных по политическим мотивам еще при Екатерине преступников, в том числе и Тадеуша Костюшко, и автора скандально известного автора «Из Петербурга в Москву» Радищева, и бывшего измайловца, а ныне издателя Новикова.
Император впервые ввел награды для нижних чинов, но при этом до полусмерти изнурял войска бесконечными смотрами, вахт-парадами и бесконечной строевой подготовкой. Государь был доволен лишь тогда, когда солдаты, в идеально сидящей форме, без единой складочки, с отрешенными выражениями лиц, чеканили прусский печатный шаг по мостовой. Видимо, эти колонны и ряды совершенно одинаковых людей, в одинаковой форме, и были для него идеалом того самого «государства», которое он строил вместо Отечества… Сейчас мне доводится слышать разные мнения про Императора Павла. А вот в те годы я слышал вполне одинаковые мнения… Видимо, что б понять ту эпоху, ее надо прочувствовать на себе…
Впрочем, мнение моего друга Шутилова оставалось неизменным и тогда. «Ну а кто, если не Павел Петрович?! – спрашивал он меня, натягивая мокрые (что б облегали ноги без единой складочки) рейтузы перед выходом на мороз плаца. – Кто способен навести в государстве порядок?! Кто будет нас так по-отечески воспитывать и наказывать?! Можешь хоть кого-то на его месте представить?!» «Никого не могу!» – стучал я зубами от холода в ответ. «То-то!» – радостно соглашался Шутилов, и мы с ним шли согреваться упражнениями с алебардами под строгим присмотром нашего любимого Императорского Величества.
Усы в пехоте запрещено было носить всем, кроме гренадер. Сначала всем предписано было носить бакенбарды, покрывая их помадой и пудрой, но потом Императору кто-то сообщил, что бакенбарды носят офицеры во Франции, и всем было приказано сбрить эти «враждебные признаки» … Косы париков оплетались только черной лентой, зато вне строя было милостиво разрешено собирать волосы не в косу, а в пучок…
Вместо «цыганского табора», в который превратилась к тому времени Измайловская слобода, император приказал начать строительство добротных каменных казарм. Поначалу, только для Измайловского полка, было заложено аж шесть каменных корпусов и уже через двадцать лет Измайловскую слободу было попросту не узнать. Каменные дома в слободе росли как на дрожжах. Помимо ранее отстроенных дома Гарновского, старых каменных построек еще князя Потемкина рядом с церковью и усадьбы Державина, стали закладываться каменные купеческие дома, и даже, выросший чуть позже, дом для легендарной военной духовной семинарии, спроектированный, как говорят легендарным измайловцем Львовым. Да и деревянные постройки были уже основательными, нацеленными явно на десятилетия существования. Чего стоил один только экзерциргауз Измайловского полка, возводимый знаменитым Джакомо Кваренги на деньги Великого князя Константина – огромнейший, с круглыми контрфорсами, напоминающими средневековые башни, украшенный скульптурами в нишах и колоннами, с манежем, большими складами и даже зрительными площадками внутри, для наблюдающих за упражнениями измайловцев, потому чем-то отдаленно напоминающий древнеримские арены, только крытые.
За годы краткого правления, Император выпустил более двух тысяч приказов, почти по сорок в месяц. Были среди них полезные и умные (основание Российско-Американской компании, медико-хирургической академии или Дворянского банка), а были и… странные… Ну, предположим, Екатеринослав он переименовал в Новороссийск, все по той же неуемной ненависти к матери, а вот зачем было возвращать старинные и непонятные для русского слуха названия городов – Ахтияр (бывший Севастополь), Кафа (бывшая), Феодосия), Ак-Мечеть (бывший Симферополь) – до сих пор не пойму… Тоже попытка стереть память о крымских завоеваниях Екатерины? К слову сказать, довольно странно, что он не сблизился с Наполеоном, с которым у него было столь много общего: презрение к женщинам, бесчувственность к страданиям других людей, требование неукоснительно исполнять любые, самые безумные приказы, огромные амбиции…
Вот и поди, разберись, как отделить в те годы хорошее от безумного?
Много позже, Александр Пушкин познакомил меня с одним из своих друзей, ученым монахом из Александро-Невской Лавры Иакинфом (Бичуриным). Это был уникальный востоковед, специалист по Китаю, китайской литературе и истории. Так вот, он как-то сказал мне, что китайцы не делят своих правителей или мудрецов на «хороших» и «плохи», столь критично относятся к ним только в России. Китайцы предпочитают говорить: он сделал для Китая на семьдесят процентов хорошего и на тридцать плохого. Или: он сделал для Китая много хорошего и много плохого для себя… Я не мог с ним не согласиться. Уж насколько жесток и странен был Император Петр Алексеевич, но нельзя же забывать и о принесенной им пользы для страны. А Иван Грозный? Очернять его, забывая о титанических трудах на пользу Руси? Да возьми любого правителя, хоть древнего, хоть ныне живущего: всегда есть и хорошее, и плохое, что ж сразу в крайности бросаться? Крайность – искажение объективности… И ведь не только с правителями так. Увы, но многие писатели, философы, художники, как могли бы сказать китайцы: «много сделали хорошего для страны… и плохого для себя» … Да взять хотя бы того же Пушкина. Как оценивать его: по гениальным стихам или дурацким выходкам? С позиций русских крайностей нелегко, а с китайской философией куда мудрее выходит: «для мира сделал много хорошего, для самого себя – немало вредного». То же и с несчастным Лермонтовым, и с Гоголем… Лично мне эта «китайская мера» больше по душе, как в оценках императоров, так и поэтов… И если уж вспоминать китайские мудрости, то тот же Бичурин рассказал мне одну страшную и некрасивую китайскую притчу. Обезьяна стравливала двух тигров и, сидя в безопасности на дереве, наблюдала за их схваткой. А когда израненные тигры обессиливали, спускалась, добивала их палкой и снимала шкуры. А ведь эта обезьяна делала именно то, чем всю жизнь занимались англичане: стравливали страны, а потом слезали со своего острова и драли три шкуры… Эх, мало Бичурин успел рассказать нам о китайской мудрости…
А уж сколько было изменений в армейских укладах? Капитан-поручики переименовывались в штабс-капитанов, сержанты в унтер-офицеров, выведены из состава полков егерские и артиллерийские команды, полк переформирован в две гренадерские и десять мушкетерских рот, упразднена канцелярия с возложением ее обязанностей на адъютантов и аудиторов… Ни одна гадалка не могла предсказать: какие новшества нас ждут всего через час…
Кстати, мало кто знает, что Император был отличнейшим танцором. Говорят, в юности он вызывал искренние восторги у самых строгих знатоков балета. Но стоило ему один раз оступиться во время вальса, как этот подлый вальс был тут же запрещен. (Впрочем, его фаворитка Анна Лопухина, обожавшая этот танец, довольно быстро упросила государя помиловать вальс, и танец был милосердно прощен).
Посреди города началось строительство огромного, с бастионами и подъёмными мостами, окруженного глубокими рвами с водой – Михайловского замка. Ранее здесь стоял летний дворец Елизаветы Петровны, где родился Павел Петрович. Здесь его и убьют…
Одним словом, скучать нам точно не приходилось.
В ту пору со мной произошло подряд сразу три крайне удивительных истории, две из которых существенно повлияли на мою судьбу…
Первая история произошла вскоре после моего прибытия в полк. Как известно, гвардия охраняла как столицу, так и высших чиновников империи, включая императора и его семью. На момент смерти государыни Императрицы, караул в Зимнем дворце нес как раз Измайловский полк… (Ну и как тут не удивляться таким совпадениям: после переворота, Екатерина Алексеевна бросилась к знакомым офицерам Измайловского полка, с которыми частенько совместно упражнялась в верховой езде, те поддержали ее, принеся присягу, и сопровождая до самого дворца, послужив фундаментом ее царствования… и они же, оказались первыми у ее гроба…)
Одним из полковых адъютантов в то время был тридцатилетний младший поручик Евграф Комаровский, в качестве дипломатического курьера уже успевший объездить половину Европы и отлично известный всей императорской семье. Несмотря на довольно молодой возраст, успел побывать и дипкурьером у графа Безбородко, и порученцем у графа Румянцева, и повидать предреволюционный Париж, и доставить в Россию портрет будущей невесты цесаревича Александра Павловича, и вдоволь испытать приключений на опасных дорогах Европы (чего стоит рассказ о двух ящиках золота и драгоценных камней на несколько сотен тысяч рублей, которые он в одиночку вез из России министрам Франции, теряя драгоценную повозку, застревавшую в болотах и лужах российских лесов, или рассказы о нападении разбойников в Англии!). В момент нашего знакомства он руководил школой для солдатских детей в Измайловском полку и был одним из трех полковых адъютантов, а буквально через несколько дней после нашего знакомства стал адъютантом у Великого князя Константина Павловича, побывал с ним в Итальянском и Швейцарском походах Суворова, да и позже испытал столько приключений, что хватит для написания целой библиотеки. Что особо замечательно, невзирая на благосклонность «сильных мира сего», это был очень добрый, смелый, веселый человек, без излишнего тщеславия, надменности или жестокости. Он и встретил-то меня в полку вполне приветливо и доброжелательно, а благодаря небольшой услуге, которую я ему оказал с выполнением императорского поручения, он и вовсе стал, в какой-то мере, моим покровителем. Во всяком случае, он всегда давал мне хорошие советы и протекцию и хорошо отзывался обо мне даже за моей спиной – что бывает редко даже в «хорошем обществе». Дело было так.
Заступая с командой измайловцев в очередной караул при Зимнем дворце, Комаровский явился к Императору с докладом и получил весьма неожиданное и невероятно трудновыполнимое задание.
Император уже приступил к введению в армии новой формы (той самой, сильно устаревший даже в Пруссии, над чем здорово потешались над суворовской армией в знаменитом Швейцарском походе даже наши союзники, не говоря уже о ехидных французах), и приказал Комаровскому, к разводу достать для всех офицеров полка, не только перчатки с раструбами, являющиеся частью формы, но и офицерские трости. И доставить все это на полковой двор к его прибытию в восемь утра, так как смена караула должна состоятся в одиннадцать часов, и император собирался наблюдать за ней лично…
Проблема была в том, что на дворе стоял ноябрь месяц и петербургский рассвет начинался куда позже прибытия в полк императора (увы, государь не мог, хоть наверняка и жаждал, приказать и солнцу вставать в указанное им время), и лавки торговцев были, разумеется, еще заперты.
Расторопный Комаровский разослал вестовых во все лавки, где можно было найти требуемое, заодно попросил помощь и нескольких, собирающихся в караул офицеров (ведь утопающий и за соломинку хватается!), а сам направился в самое перспективное место – в Гостиный двор. Мне, видимо, как самому молодому, поручили съездить в одну из самых отдаленных точек, аж на другой берег Невы, на Обжорный рынок Петроградской стороны. Там в окрестностях было расквартировано несколько полков, и был небольшой шанс если не купить, то хотя бы занять на время перчатки и трости…
Взяв в нестроевой части легкие санки с бойким молодым солдатом, я отправился в путь. Умница-ездовой прихватил два полушубка, но все равно было холодно: сани были открытые, а мороз стоял в городе уже третью неделю. Дорога через Неву была уже обозначена и изрядно укатана, и мы летели быстро. Я сидел, закутавшись в шубу с головой, и выглядывая на улицу лишь «одним глазком». Вот этим «глазком» я и заметил за углом одного из домов нечто необычное.
Пошире распахнув щель в тулупе, я пригляделся и хлопнул возницу по спине:
— Стой!
Он придержал лошадь.
— Видишь, за углом, кажись, лежит кто-то?
— Пьяный, вестимо дело, — пожал плечами солдат.
— Темно, плохо вижу… Кажись, одежда на нем цветов гвардии – зеленая и красная.
— Так и есть, — подтвердил парень, приглядевшись, — Значит, кто-то из служивых перебрал и до полка не добрался… Вон, уже и снежком замело…
— Надо помочь, — решил я. – Не бросать же…- А как же склады, лавки? Начальство-то приказало…
— И что ж, человека теперь бросать? Не бойся, отвечать мне, как старшему, — вздохнул я. – Пойдем, посмотрим: жив ли…
Человек был еще жив- склонившись, мы различили едва-едва заметный пар из его рта. Вот только человек это был очень необычный. Во-первых, это была женщина. Во-вторых, то, что мы издалека приняли за гвардейскую форму, было зеленой, латаной-перелатанной юбкой и малиновым, вязанным жилетом. Зеленый платок сбился, высвобождая седые, очень коротко стриженные волосы. Женщина была явно в летах. Некрасивое лицо со впалыми щеками было бледным и уже покрывалось нетающим снегом – еще немного и мы бы опоздали.
Я снял полушубок, бросил его на землю, перекатил на него женщину и начал растирать ей руки.
— Эй! – позвал я. – Очнись! Где твой дом? Просыпайся, просыпайся…
— Спиртным вроде не пахнет, — принюхался солдат. – Наверное, просто до дома не дошла. Обессилела. Обувь то, гляньте – совсем ветхая, разваливается…
— Разотри ей ступни, — сказал я. – Давай, голубушка, просыпайся… Где твой дом? Кого звать?
Лишь когда я попытался растереть ей уши, она слабо застонала и, открыв глаза, отвела мои руки.
— Колобок, — тихо сказала она, — глядя словно бы сквозь меня. – Зачем, ты будишь меня, колобок?
-Бредит, — сказал я, — Но хоть очнулась. Садись в возок и ищи доктора…
Но, главное — дом узнай, куда ее отвезти… Как зовут-то тебя, матушка?
— Андрей Петрович, — едва слышно сказала она.
— Бредит, — согласился солдат. – Я мигом обернусь, вашбродь. Не давайте ей заснуть…
Он бросился к саням, а я продолжил растирать ей кисти рук.
— Где твой дом? – спросила она.
— Это я у тебя и спрашивал, матушка…
— Нет… Твой дом где?
Я удивленно пожал плечами, но помня о том, что ей нельзя давать заснуть, а потому надо разговаривать, сказал:
— А нет у меня дома. Сирота я. В армию отдали, там теперь и дом…
— Отдали?
— Отдали, — подтвердил я. – А какой из меня вояка? Правильно ты, матушка, сказала – колобок. Я же толстенький, мирный, к армейскому делу мало пригодный… Людей убивать не хочу, когда в меня стреляют – тем более не хочу, боюсь… Ну, точнее, в меня еще не стреляли, но я уже боюсь… Не мое это – когда в меня стреляют… Есть у меня пара друзей, которым это нравится. Они – настоящие вояки, а я… Не вояка. Но сказали делать, вот и делаю…
— А сам-то чего хочешь?
Вот тут я даже задумался. Меня ведь никто и никогда не спрашивал: чего хочу именно я…
— Дом и хочу, — неожиданно даже для себя признался я. – Хороший, мирный дом… Что б там любили… Что б Рождество… Пасха… Пахло что б вкусно… Кулебяку… Кота теплого, мурчащего… Сказки…
— Хитрый какой колобок, — с трудом улыбнулась она. – Дом – ведь это сразу все… Семья… Любовь… Мечты… Дети… Счастье… У меня был такой дом… Любовь, счастье… Кот мурчащий… Детей не было… Не успели… Жизнь здесь не заканчивается… Надо, что б он и там был… Тот, кого люблю… Тогда и там дом будет… Понимаешь, колобок?
— Потерпи, матушка, — попросил я. – Сейчас повозка с доктором вернется и отвезем тебя домой…
— Нет больше здесь дома, — сказала она. – И не «матушка» я теперь, колобок, а Андрей Петрович… Не понимаешь? Нет любви – нет дома… Надо, что б он там был…
— Как скажешь, — не стал я спорить. – Андрей Петрович, так Андрей Петрович… Ты, главное, говори со мной, не засыпай…
— Получишь ты свой дом, колобок, — глядя куда-то в беззвездное петербургское небо сказала он. – У кого-то ведь должно быть счастье? Люди не о том мечтают… О деньгах, о власти, чине или славе… То и получают… О чем мечтают… А после жалуются, что счастья нет… Страну как казарму строят, как контору, как государство… А надо – как дом… Даже рай каким-то постоялым двором с мягкими кроватями и кучей еды видят… А ведь он — тоже и Дом, и Любовь… Дом в каждом из нас, колобок… В каждом, в ком есть мечта, тепло и любовь… Надо только его воплотить… В тебе есть дом. Значит, построишь… Долго к нему будешь катиться… Много зверей на пути встретишь, много опасностей… Но только не съест тебя никто, не бойся…
— Как не бояться, — только и вздохнул я. – Я – сирота, ни кола, ни двора, ни покровителей… Только на Бога и надежда…
Она неожиданно рассмеялась и некрасивое лицо ее вдруг стало очень милым и… Как у мамы…
— «Только», — повторила она, приподнимаясь, и с явным трудом садясь на моем полушубке. – «Только на Бога»… Всего-то, да?.. Ох, простота ты деревенская, горе луковое… Не переживай… Он поможет… И я, чем смогу…
— Спасибо, матуш… ой, Андрей Петрович… Только бы ты легла, а то опять сознание потеряешь…
— Эх, колобок, колобок, — вздохнула она. – Не найди ты меня, я бы уже Дома была… Но самочинно туда хода нет… Значит, не время…
Где-то в конце улицы послышался скрип санных полозьев и возбужденные голоса.
— Это за мной, — сказала странная незнакомка. – А ты ничего не бойся, колобок. Катись по своей дороге к дому… Я помогу, — голос ее стал тихим, едва слышным: — Ты проведешь меня через огонь, и я проведу тебя через огонь, я пронесу тебя по водам, и ты пронесешь меня по водам… Ничего не бойся на земле. Верь не только в Бога, но и Богу…
— То и мама мне говорила, — вздохнул я.
— Мудрая мама… Любит тебя… Просит, что б ты берег себя… Ноги в тепле держал и кушал хорошо…
Я удивился, открыв было рот для вопроса, но из подъехавшей повозки уже выпрыгивали какие-то люди (и как только все уместились-то в такие маленькие сани?!), подняли женщину с земли и куда-то повели, укутывая на ходу в платки и шубу…
— Давайте довезем, — крикнул я.
Женщина на минуту остановилась, и провожавшие ее замерли, словно она превратилась в многопудовую колонну, которую невозможно сдвинуть с места…
— Теперь дойду, — сказала он, оборачиваясь ко мне. – А повозка тебе самому нужна, что б поспешать… На Сытном рынке спроси лавку Поликарпа Антипова… Он солдатиков местных снабжает… У него все, что тебе нужно есть… Сейчас уже засовы с лавки снимает, бессонница его мучает… Поспешай, колобок… Тебя дорога ждет…
И только тогда позволила увезти себя в ночь.
— Откуда она знает, что нам нужно? – удивился я. – Мы при ней разве про трости и перчатки говорили?
— Вроде нет, — ответил солдат. – Только говорят, она прозорливица… Ее тут все знают, оказывается… Я как увидел первый дом со светом внутри, постучал, и стоило мне сказать, как она одета, там такая суета началась, только держись! Кто-то за лекарем побежал, кто-то за женщиной, у которой эта блаженная иногда ночует… Пока бегали, я оставшихся расспросил. Беда у нее была… Вернее, сперва счастье большое, а уж потом беда… Она в молодости по любви замуж вышла. Говорят, муж очень красивый был, статный, голос как у соловья. Его в придворный хор взяли, еще при государыне Елизавете Петровне… Как же это называли? А! Придворная капелла. Она-то из состоятельной семьи, дом в приданное большой получила, с мужем повезло – любил ее, хорошо жили, ладно… А потом случилось что-то. Он умер, и то ли как-то нехорошо, то ли без причастия. Но только на похороны, она его мундир надела, и с той поры от своего имени отреклась, а стала жить и добрые дела от его имени делать. Мундир-то у него был придворных певцов, на гвардейский наряд похожий: красное и малиновое. Когда мундир износился, она стала одежду этих цветов носить: то красную юбку и зеленую кофту, то красную кофту и зеленую юбку… Зовут-то ее на самом деле — Ксения, но откликается только на имя Андрей Петров или Андрей Петрович…
— Вот ведь любовь, — искренне восхитился я. – Так в Бога верить и так мужа любить, что себя похоронить, а его жизнь добрыми делами, ради «горней встречи», украсить… Ради такой любви хоть в огонь, хоть в воду не страшно…
— Да, блаженная… Ее здесь весьма уважают. Говорят, много от чего уберегла, и много чего предсказала… Только очень по мужу своему тоскует… Я, кстати, от нашего полкового отца Прохора о ней раньше слышал. Он же раньше в церкви на Смоленском кладбище служил. Ее муж на этом кладбище схоронен, вот она далеко отсюда и не отходит. Рассказывал, что когда церковь каменную строили, рабочие удивлялись – кто это ночью им на верха кирпичи тяжелые таскает. Именно не ворует, как у нас принято, а носит, и носит, и денег не просит… Схоронились как-то поглядеть… Оказалось – она… 40 лет уже по мужу тоскует… сколько годов, а боль все не утихает… Крепкая эта любовь. Может, Господь смилуется и исполнит ее мольбы?
— Наверняка исполнит, — только и сказал я. – Это ведь не чин просить, не деньги, и не царскую милость… Ох, о милости! Мы же сейчас и в караул опоздаем, не то что в лавку! В сани, и – гони, гони! Опоздаем!
… Но мы успели все вовремя сделать. И лавочник Поликарп на месте оказался (у него и впрямь была бессонница и он, устав маяться на печи, пошел в лавку ни свет, ни заря), и у него оказалось вне нам необходимое, ибо расквартированные здесь Копорский, Ямбургский и Невский полки уже начали заказывать трости и перчатки для своих офицеров, а потому и на наши нужды хватило. Юродивая, наверное, об этом случайно услышала… Как иначе она обо всем знать могла?.. Но, как бы там ни было, а мы были единственные, кто вернулся вовремя и со всем требуемым. Комаровский был на седьмом небе от счастья. С тех пор и он помогал мне чем мог… А с блаженной Ксенией мы потом и впрямь еще встретились дважды… Ну… в некотором смысле… Об этом я в своё время расскажу. А пока поведаю о второй интересной встрече, которая произошла со мной в период царствования Павла Петровича…
Дело было летом 1799 года. Европу уже вовсю сотрясали войны времен второй антифранцузской коалиции. Россию эти события в целом, напрямую, пока не затрагивали, но Император Павел Петрович, считал себя обязанным участвовать в любом подавлении свободоволия во Франции, и непременной реставрации монархии в этой республике. Францию он поначалу любил не больше своей матушки. Французы и впрямь уверовали в свою исключительность и решили распространить «новый мировой порядок» на весь мир. Они стремительно присоединяли к себе новые и новые территории, но, когда она захватила Мальту, Павел Петрович, принявший на себя обязанности покровительства римско-католического ордена Мальтийских рыцарей и ставший «Великим магистром», обиделся. Он не только приютил у себя бежавших членов ордена, взяв на себя их содержание, но даже ввел в стране орден святого Иоанна Иерусалимского, ставшего высшей наградой Российской империи и превзошедший по статусу даже орден Андрея Первозванного. А на гербе России и на знаменах российских полков появились восьмиконечные мальтийские кресты. (Скажем честно: это новшество было воспринято в православной стране очень… неоднозначно. Ну хочешь ты помочь кому-то, только зачем делать из этого посмешище? Но пока молчали, помня о снятии запрета на порку для дворян). В Гатчине был возведен приоратский замок (удивительное творение архитектора Львова, использовавшего для создания крепчайшего замка не камни и не лес, а самую обычную землю, тем самым показывая возможность нового этапа строительства в России, но… Очередной да Винчи, как всегда родился «немного рановато»), Воронцовский дворец был отдан под штаб-квартиру Ордена и рядом с ним появилась католическая церковь – «Мальтийская капелла». Злые языки начали поговаривать об опасности увлечения православным императором католическими игрищами. Ну и, разумеется, Его Императорское Величество, демонстрируя заступничество мальтийцам, вступил во вторую антифранцузскую коалицию, умудрившись лечь в одну политическую постель не только с Англией, Австрией и Швецией, но и с Османской империей, против которой долго и удачно сражалась его венценосная матушка.
С религией в его правление тоже происходили события для России редкие и удивительные.
Сильно смягчил отношение Церкви к старообрядцам, пожаловал статус Лавры Невскому монастырю, зачем-то дал маленькой церкви Преображенского полка статус «всей Гвардии собора» (просуществовавший, правда, только во время его правления), увеличил государственное содержание приходских священников (и при этом, обязал крестьян обрабатывать принадлежащую священникам землю), сильно ослабил «внимание» надзорных органов к сектантам и, особенно к ордену иезуитов, которые в его правление стали набирать в России опасную мощь, основал первую в России семинарию для военного духовенства (один из ее учителей стал потом настоятелем Измайловского храма)… В общем, опять непонятно: для кого сделал больше хорошего или плохого? Религия ведь, по сути своей, — «обратная дорога к Богу», которую ищет отошедшее от Бога человечество. У христиан – своя дорога, у мусульман – своя, у иудеев – своя. И поймем какая дорога правильная лишь в конце пути. А если смешать их и переплести, как это делают масоны, то это уже не дорога будет, а лабиринт, или клубок перепутанных нитей… Французская революция, избавившая страну от короля и сильно потеснившая политические позиции церкви, напугала нашего государя так, что он говорил: «Я считаю, что против набирающего силу атеизма следует бороться, объединив усилия всех сил добра. Союз религий есть самая сильная преграда на пути распространяющегося вселенского зла». Вот только если волк съел твоего врага, это еще не значит, что он стал твоим верным другом… Впрочем, стоя в карауле я часто слышал, как вздыхал и причитал Император, подолгу стоя на коленях перед иконами в своем кабинете… В Бога-то он точно верил, но вот только блуждал в этой вере, как и в политике внутренней, и во внешней.
По личной просьбе австрийского Императора Франца Второго, Император Павел все же вернул из ссылки Александра Васильевича Суворова, даже дав ему неограниченные полномочия. Гвардейские полки ни в Итальянском, ни в Швейцарском походах не участвовали, охраняя столицу и Императора, но, по законам того времени, отдельные офицеры полков могли подать рапорт на участие в походе. С Александром Васильевичем пошел в поход не только шеф полка Великий князь Константин Павлович, но и отважнейший Милорадович, считавшийся лучшим учеником Суворова, Храповицкий, бывший так же одним из его любимчиков и Евграф Комаровский. Суворов за четыре месяца освободил от французов Италию и готов уже был идти на Париж, когда англичане убедили Павла Петровича сначала перебросить войска Суворова для освобождения Швейцарии… Россия самоотверженно и усердно воевала в Европе за чужие интересы…
Вот в это интересное время мне и Леониду Шутилову было поручено доставить к самому Императору из Николо-Бабаевского монастыря в Костроме какого-то опасного преступника. Так я впервые познакомился с монахом Авелем.
В монастыре к нам вывели закованного в ручные и ножные кандалы старика (может, он был и моложе того возраста, на который выглядел — кому на пользу пойдет подземная монастырская судьба?).
Невероятно худой, костлявый, со всклокоченной бородой, в латаной-перелатанной рясе, он представлял собой довольно жалкое зрелище. Подслеповато щурясь на дневной свет, он поклонился нам:
— Здравы будьте, енералы.
— Он хоть без блох? – опасливо спросил Шутилов сопровождавшего монаха солдата. – Не смердит?
— Протерли, — кратко ответил служивый и, с чувством выполненного долга, удалился.
— Залезай в повозку, горемыка, — вздохнул Шутилов. – Как барин поедешь…
Надо сказать, что ради сопровождения монаха нам выделили крытый возок и аж двух солдат-возниц. Обычно преступников этапировали на телегах, баржах, а чаще всего – пешком. Но император был нетерпелив, и на доставку заключенного нам дали две недели. Почта поспевала много быстрее, но с учетом состояния наших дорог, для возка это была довольно болезненная скачка.
В повозке я развязал дорожный мешок и сунул страдальцу калач с парой печеных яиц.
— Значит, ты монах, — задумчиво глядя на него, сказал Шутилов. – И что ж ты такое натворил, что тебя к самому Императору приказано доставить?
— Так за язык, енерал, — вздохнул монах. – Все язык мой, проклятый.
— Ну, это дело на Руси обычное. – пожал плечами Шутилов. – Любую дюжину каторжников возьми: двое – за душегубство, десять – за язык. Но к самому государю любого не потащат. Тут совсем уж отчебучить надо. Новый раскол хотел устроить, аль ересь какую-то невиданную изобрел?
— Хуже, — грустно сказал монах. – Господь мне тяжкую ношу дал: будущее зреть.
— И что ж здесь тяжкого?
— А это смотря какое будущее.
— Какое же оно может быть? – удивился Шутилов. – Под мудрым правлением Его Императорского Величества-то? Ясное дело – в благоденстве неизменно пребывать будем.
— Вот и покойная государыня в этом уверена была, — сказал монах. – А как я сказал ей, что через сто лет, от войн бесконечных все дворяне закончатся, остатних в восстании, уставший от войны народ перебьет, и Россией будут управлять безбожники…
— Православной Россией?!
— Ага… Так зрю…
— Ты это… Юродивый! Зри лучше! Это – невозможно!
— Почему?
— Потому что… Невозможно никогда!
— Так энто, енерал… Будущее, оно, того…. Сейчас неопределенно. Оно от нас зависит…
— То-то и оно. Идеально же всё: царь – правит, армия – служит, крепостные – пашут… Что может случиться?
— Многое… А еще зрю, что всего лет через 200 лет Россией уже не дворяне, а барышники управлять станут, а потом… Но тут она меня в крепость и отправила — не успел договорить.
— Дурак, что ли?! – удивился Шутилов. – Какие еще «барышники»? Ты хотел сказать – бояре… Или купцы?
— Не, барышники, — ответил Авель. – Купцы-то они хоть что-то производят, или рискуют, из-за моря товары редкие доставляя. А эти будут за рубль брать, за десять продавать. А лучше – бесплатно брать, и чужеземцам втридорога отдавать. А где ничего не производят, там и ремесла забывают. Выгодно ведь. Барышники, они же, как саранча. Все из России вывезут: лес, уголь, золото, рыбу… Даже скобы будем на лес менять – сами-то и забудем как делать…
— Нет, ты точно дурак, братец, — вздохнул Шутилов. – Да у нас всю псковскую губернию «скобарями» кличут, потому что даже дети умеют гвозди да скобы мастерить.
— Забудут, — грустно сказал монах. – Барышникам делать-то что-либо не так выгодно, как забесплатно брать и за бешенные деньги продавать. А Россия их не интересует. Где хорошо – там и Родина.
— На кол бы тебя, за такие «пророчества», а не в тюрьму, — твердо сказал Шутилов. – Я б тебя вообще, в мешок зашил, да в Неву! Ужасы какие рассказываешь! Что ты ей еще наплел?
— Что французы в Москву войдут и запылает она…
— Ну здесь ты совсем маху дал! – покачал головой Шутилов. – Граф Суворов сейчас в Италии примеряется: как сподручней Париж брать, а тебя эвон куда занесло… Что у тебя за видения-то все такие жуткие? Поприличнее для Императоров не нашлось?
— Так я ведь и говорю: будущее, енералы, оно, как перекресток: по какой дороге пойдешь, туда и придешь… Будешь свой дом строить – хороший дом будет. Будешь чужими домами заниматься – твой дом в упадок придет…
— Мы – офицеры, дурень, а не «енералы»!
— Станете, — вздохнул Авель. – У нас в России генералов много, и вы станете. Нам нужны правители-строители, а у нас одни правители-воители… И если б только за свои интересы воевали, так нет же: с кем ни за дружимся, за тех уголья из костра голыми руками и таскаем…
— Так что ж, нам теперь и дружить ни с кем нельзя?
— Да дружить-то нужно… Но не «против кого-то», а как люди дружат. Если тебя друзья постоянно будут только на драки звать – какие же они друзья?.. Говорю об этом людям, а они – сердятся на меня…
— Но ты же понимаешь, что войны всегда были и всегда будут, — пожал плечами Шутилов. – И без армии нас съедят в один день. Хорошо вот так поучать, повторяя прописные истины: «воевать плохо, в мире жить хорошо» … Кто этого не знает, монах? Но мы живем в обычном, а не выдуманном мире… Дикий лес кругом, с волками и медведями. Джунгли. Тут замечтаешься – съедят.
— Помните, что в Библии сказано про Эдем, в котором жили Адам и Ева? Эдем это – сад.
— Ну, помню…
— Сад, переделанный из диких джунглей. Возделанный и ухоженный. Понятно, что кругом – дикий лес с волками и медведями, но и свой дом с садом надо строить, а не только с волками бороться. Про волков то мы хорошо помним, а про то, что дом надо строить – забываем… Но даже не это самое важное. Безопасные и удобные дома многие строят. В душе ведь у человека тоже джунгли. И сперва там надо выращивать сад. И только уж потом – вокруг себя.
— Зря тебя из тюрьмы выпустили, — убежденно сказал Шутилов. – Ты людям настроение портишь. Сказал бы властителям, что они всех завоюют и победят, и самыми великими и знаменитыми станут, и они бы тебя настоятелем монастыря сделали. Что это за глупость: «куда стремишься, туда и придешь» ?! Надо так: «куда бы ты, государь, не пошел, все к славе своей и нашей! Даже если вообще на печи лежать станешь – все равно будешь самым красивым, умным и великим!»… Кстати, а сейчас-то ты зачем при дворе понадобился, если все гадости матушке нашего государя уже пролаял?
— Тоже хочет будущее зреть, — вздохнул Авель. – Я ведь государыне даже день ее смерти поведал, но она меня, с испугу сослала, словно я тому причина… Каркаешь, говорила… А как сбылось, то новый государь меня из крепости выпустил, и в костромской монастырь жить направил… Очень он свою матушку не любил… А у меня опять видения начались. Я отцу-игумену исповедовался, а он меня в тюрьму подземную заточил и государю весточку послал… Вот вы за мной и приехали…
— И что за видения?
— Убьют Императора.
Шутилов перекрестился и уточнил:
— Враги? Французы?
— Нет, англичане, нашими руками.
— Так мы же сейчас с англичанами против французов дружим!
— А потом с французами против англичан дружить станем… Я ж про то и толкую: мы, вместо того, что б своим домом заниматься, все «с кем-то дружим»… А англичане завсегда тем пакости строят, кто их могуществу опасен. То Испании, то Франции, то Новому Свету… Науськивают другие страны на тех, кого боятся и чужими руками пакости творят…. Вот и нашего государя, чужими руками убить могут… Руками тех, кого он больше всего к себе приблизил и обласкал… Где он родился, там и убьют… Сколько букв на доме своем начертит, столько лет и проживет… Надо предупредить… Будущее – как перекресток дорог… Можно ведь по другой дороге пойти… Своей страной заняться. Ну, побьют нас – эка невидаль? Не раз уже морда в крови была… Только вот какая штука… После этого мы, хоть и на время, но – умнеем. Страной начинаем заниматься… Из пепла, аки феникс восстаём, когда уже все враги на нас крест поставили… И восстаем из пепла… А потом, опять… По вечному кругу…
— Тьфу на тебя, козел старый! – взъярился Шутилов. – Накаркаешь еще!
— Я от себя ничего не говорю… Предупреждаю только. За то и страдаю.
— Страдай молча! – рявкнул Шутилов.
Авель тяжело вздохнул, и принялся жевать калач. Всю оставшуюся дорогу он молчал.
Но, судя по всему, советы Шутилова впрок ему не пошли, и после краткой беседы с Императором его отправили в Петропавловскую крепость под строгий надзор, с запретом «зреть будущее» и вообще, с кем-либо разговаривать.
Правда, несколько позже, мне довелось увидеть его еще раз: по стечению обстоятельств, после смерти Павла Петровича, именно мне выпало везти монаха из Петропавловской крепости, к новому государю: Александру Павловичу… И, уже через полчаса непродолжительной аудиенции, сопровождать монаха в крепость Соловецкую… Но, в тот раз мне было уже запрещено разговаривать с узником. Впрочем, в этом нужды уже не было: я и так все, что можно, слышал. Прав был Шутилов: не надо будущее зреть и Императоров им запугивать. Говори то, что они хотят слышать – и будешь и игуменом монастыря, и «енералом», и даже сенатором. А начнешь нести околесицу о том, что «куда стремишься, туда и придешь» и сразу вспомнишь о том, что на греческом языке «свидетель» и «мученик» — обозначаются одним словом. Ну а коль решишься свидетельствовать вопреки воле начальства – лучше сам ступай в дальний монастырь, лезь в тюремный подвал и сиди там молча и тихо – целее будешь, мученик!..
Третья встреча в царствование Павла Петровича была для меня самой опасной и страшной. Зато благодаря ей, как это ни странно, я приобрел одного из самых необычных и ярких товарищей…
В один злосчастный день, летом 1800 года, я был в очередном карауле, у покоев Его Императорского Величества (так как на глаза императору в то время офицеры старалась попадаться пореже, то в караул к императору назначали самых молодых и не нужных… то есть – меня).
Император работал в своем кабинете с кучей каких-то бумаг и вдруг возник на пороге с каким-то огромным чертежом в руках.
— А, Гурьев, простецкая душа! — чему-то неожиданно обрадовался он, увидев меня. – Ты-то мне и нужен! Затеял я дело большое. Хочу на месте обветшавшего Казанского собора новый храм возвести. Сама церковь эта мне дорога: я там венчался. А до меня и Анна Леопольдовна венчалась. А позже, и батюшка мой… Я хочу сделать храм этот самым величественным в Европе. Но до сей поры проекты мне не нравились. А тут граф Строганов принес творение своего бывшего крепостного, из которого он нового Донато Браманте лепит… Что скажешь? Говори, как на духу: нравится?
И показал мне рисунок, на котором был изображен странный храм, по обе стороны раскинувший колоннады, словно орел – крылья. На каких-то картинках я уже видел нечто подобное в католических странах – в Венеции, Милане, в Париже…
Тут я и повторил ошибку Авеля. Мне бы восхититься, возведя очи к нему и пролепетать: «Бесподобно!», а я уточнить решил:
— Для католиков, Ваше Императорское величество?
Император покраснел, словно от удушья и зашипел:
— Молчать!
Я послушно захлопнул рот.
— Я спросил: нравится?!
— Мне наши, псковские да смоленские больше по душе… А католические, они что ж… Они тоже… Но ведь…
— Я же сказал: молчать, скотина! Молчать, когда я с тобой разговариваю! Молчать, понял?!
— Так точно – понял, Ваше…
— Да что же это такое?! Не уймёшься никак?! На гауптвахту! На пять суток! Бегом!
И я бросился бежать на гауптвахту: обычно мне там было как-то спокойней, чем на службе… Но не в этот раз…
… Гауптвахта на Сенной тогда была еще деревянная, хоть и отстроенная пару лет назад, но уже отсыревшая, и начавшая гнить. Увы, из плохо просушенного леса тогда возводили многие постройки, в том числе и экзерциргауз Измайловского полка, что через несколько лет сыграет с ним дурную шутку. По понятным причинам, помещения гауптвахты в царствовании Павла Петровича были заполнены «под завязку». Однако сначала я подумал, что мне повезло: в тесной комнате с двумя грубо сколоченными лежаками сидел всего один человек.
По возрасту он был моим сверстником, зато во всем остальном – моей полной противоположностью.
Высокий, очень красивый, атлетически сложенный, в форме подпоручика Преображенского полка, и… в облаке крепчайшего перегара, постепенно заполнявшего всю камеру.
— Ты кто? – с явным трудом ворочая языком, спросил он.
— Прапорщик Лейб-Гвардии Измайловского полка Гурьев. – представился я. – Иван Владимирович.
— Выпить есть, Ваня?
— Нет.
— Ну так сбегай!
— Так мы же под стражей, — сообщил я.
Незнакомец с трудом покрутил головой, обозревая дощатые стены.
— Это многое объясняет, — признал он. – Ничего не помню… Пили… Вроде, дрались, — он поднес к самым глазам ободранные кулаки и удовлетворенно кивнул: — Точно дрались! Архаровцы прицепились… Почему, вишь ли, после десяти вечера по улице иду? Ну я им и объяснил… Слышь, Ваня, сбегай за вином, брат… Я тебе потом деньги отдам…
— Так на гауптвахте мы…
— Ах да, точно… А тебя за что?
— Императору перечил, — кратко обрисовал я свою вину.
— Экий ты, братец, безбашенный. Хуже, чем я… Хотя правильно. А то ишь, выдумали: «после десяти не шляться» … Хочу и шляюсь!
— А вы кто?
— Федор я… Граф Толстой. Подпоручик Преображенского полка… Снова…
— Это как – «снова»?
— А меня год назад выперли. За пьянку и мордобой… Недавно обратно приняли… Отметили… Теперь, наверное, снова выпрут… Мамочки, как же мне плохо-то… Что ж я пил-то? Вспомнить бы…
Я решил сделать собрату по несчастью одолжение и потянул воздух носом (нюх у меня как у прирожденного кулинара, или финской гончей).
— Вино красное, жженка… Шампанское… Опять жженка… Много жженки… Да, это и впрямь должно быть мучительно…
Толстой с удивлением и явным уважением покосился на меня.
— Надо же… А по виду и не скажешь… И что теперь делать?..
— Ох, — только и вздохнул я. – Теперь только терпеть и остается… А в обычных условиях… Впрочем, может вам и пригодится еще… Кто-то скажет, что лучшее средство от похмелья – щи или грузинский суп – харчо, но я бы с ними не согласился. Лучшее средство от такой беды – уха! Да не какая-то финская, на сливках, не черная или красная, а белая или янтарная. Лучше – тройная. Когда раз за разом меняешь в одной похлебке несколько видов рыбы и уха становится наваристой, тягучей, целебной… С кулинарией главное — не торопиться, работать вдохновенно, словно музыку пишешь… Янтарная уха после вчерашних излишеств – это как церковные распевы после исповедания греха… Начинаются с аромата, словно с пения одноголосного, но уже после первого глотка переходит в партесное многоголосие… И если уж совсем вчера оступился, то рекомендую так называемую «архиерейскую уху», где первый бульон готовится из фазанов или каплунов, затем птица устраняется, и ее место занимает стерлядь и лосось… Но и они не должны долго залеживаться, и, сделав свое дело, уступить место нежнейшей финской форели… Никакой картошки, никаких корений!!! Щепотка зелени, щепотка черного перца, кусочек белого хлеба с соусом из щавеля, сливочного масла и лимона… И вот здесь, когда музыка ухи проникла в самую душу, можно принять первый лафитник холодной, хорошо очищенной водки…
Толстой сидел на своих полатях замерев, и его кадык тяжело ходил вверх-вниз, словно чугунная «баба» для забивки свай… По вискам у него катились крупные капли пота…
— Хватит, — тихо сказал он. — Хватит, Гурьев…
— И вот, когда пот начал выгонять вчерашний дух, тут можно переходить к тому, что я назвал бы «Турнейской мессой». Тельное! В фарш из свежей трески заворачиваем мелко порезанный, слегка обжаренный на оливковом масле лук и немного зелени, придаем им форму пельмешек, и обжариваем в масле до золотистой корочки, после чего ставим в печь…
— Не надо! – дыхание Толстого стало тяжелым, прерывистым…
-… и пока оно доходит, готовим смесь из нежного сыра со свежим чесноком и сметанным соусом, укладываем в вычищенные половинки маленьких помидорок-черри, и с таким гарниром уже можем смело позволить себе второй холодный лафитник! Но не более, ибо нас ждет…
— Да перестань ты!..
-… «Херувимская песнь» в виде телячьих котлеток под соусом из белых грибов. Вот именно тут можно уже завершить лечение третьей стопкой лафитника…
— Заткнёшься ты когда-нибудь?! – почему-то взревел Толстой и глаза его так налились кровью, что я не на шутку испугался за своего нового знакомого.
— Понял! – торопливо сказал я. – У вас полнокровие… Котлетки отменяются… Да и архиерейскую уху заменим на суп Буйабес, или томленые в печи щи, с холодной стопочкой…
— Убью гада! – заорал он, и прыгнул на меня, хватая за горло.
…Вот и помогай после этого людям…
Когда вбежавшие солдаты оттаскивали его от меня, он еще долго что-то орал про дуэль и обещал сделать фарш и тельное из меня, но тогда я подумал, что это следствие похмельной горячки, и не придал этому особого значения, довольный уже тем, что вырвался из его лапищ живым. Оказалось – зря не придал… Первое же, что я увидел, выйдя через пять дней с гауптвахты, была злобная улыбка моего однокамерника, дожидавшегося меня в бричке, напротив входа.
— Поехали, изверг, — сказал он, крепко хватая меня за руку и затаскивая в экипаж. – Сейчас я с тобой буду делать то, что ты со мной едва не сделал…
— А что я вам сделал? – только и успел промолвить я, увлекаемый грубой, злой и безжалостной силой.
— Знаешь все самое мучительное, безжалостное, истязающее и нестерпимое?
— Нет.
— Сейчас узнаешь!
И он погнал бричку куда-то в сторону Охты. Ну не звать же мне было на помощь? Я кротко вздохнул и стал молиться. Время от времени Толстой косился на меня и ухмылялся так нехорошо и плотоядно, что слова молитв вспоминались мне легко и непринужденно. Кажется, я вспомнил все молитвы, что слышал в своей жизни, и даже придумал пару новых…
Когда он остановил бричку на окраине города, возле длинной изгороди какой-то деревни, уже смеркалось.
— Как оскорбленная сторона, я имею права выбора оружия, — сказал Толстой, тяжело выбираясь из повозки (если меня не подводил нюх, от него опять крепко пахло водкой, вином и пивом с колбасами… Но запаха жженки в этот раз не было, значит, чему-то учиться способен). – Секунданты – тоже ненужные свидетели… Бред все эти правила. Так все решим. Сами. По-свойски.
— А чем я вас оскорбил-то? – удивился я.
Толстой возмущенно фыркнул, и даже не снизошел до ответа.
— Выбираю шпаги, — сказал он, вытаскивая оружие откуда-то из глубин брички. – Понимаю, что оружия у тебя нет, поэтому как офицер и дворянин, озаботился, что б никто не сказал, что я тебя просто на гуляш порубил. Вот, из своих запасов прихватил. Это – мне…
Он зажал подмышкой здоровенную, устрашающего вида шпагу, больше похожую на средневековый меч.
— А это – тебе!
И протянул мне тонюсенькую и короткую шпажонку со следами облезшей позолоты и какими-то завитушками на эфесе. Я не большой знаток оружия, но кажется, это была так называемая «парадная» шпага… Причем, не удивлюсь, если и детская (судя по размерам).
— Ну, — сказал он, снимая камзол и оставаясь в одной рубашке. – Начнем?
— Да я как-то…
Толстой выписал в воздухе шпагой какие-то фигуры с такой скоростью, что у меня в ушах засвистело.
— Может, все же пистолеты? – спросил я.
— Не поможет, — сочувственно улыбнулся он. – Ты не представляешь, как хорошо я стреляю. Муху на лету сбиваю. Делать нечего. Скучно. Вот и тренируюсь по мухам… Под мухой… Да и ехать за пистолетами далеко.
— Я подожду, — предложил я.
Толстой встал в красивую позу фехтовальщика, а я просто вытянул к нему кулак с зажатой в нем шпагой.
— Нет, ну ты все-таки редкий хам, — удивился Толстой и шагнул ко мне.
И в этот самый момент откуда-то сбоку послышался странный и необычный для городских улиц звук. Сперва я увидел, как моментально побледневший Толстой панически заозирался вокруг, словно ища пути к спасению. И только потом, оглянувшись, увидел несущихся к нам во весь опор стадо свиней. Надо сказать – хорошо откормленных и очень решительно настроенных свиней.
Я понимал, что хрюшки сбежали из свинарника, а мы им просто попались на пути, но… Вот как они меня в детстве мучили, еду отбирая, так еще и здесь, на пороге смерти, нашли! Я догадывался, судя по лаю собак вдалеке, что хозяева сейчас пытаются их найти, а беглецы, почуяв свободу готовы наворотить немало дел до своего возвращения. Но их хозяева были далеко, а вариантов, как в детстве – немного.
И я бросился на них с парадной шпагой в руке, вертясь среди стада, словно испанский тореадор. Вообще, злая свинья – довольно опасное животное. Но я-то привык дрался с ними за кусок хлеба с юных лет, и теперь заступиться за них было некому! Я стегал их шпагой по морде и орал:
— Попалась, свинота проклятая?! На по пятаку! А вот тебе — в пятак! И тебе – в пятак! И тебе! Бей свинот!
Правда, долго отвести душу мне не довелось: подбежавшие собаки, покусывая свиней за ноги и за уши, погнали их обратно. Ну, с собаками-то я всегда ладил. Жаль только рано подоспели…
Отдышавшись, я огляделся в поисках Толстого. Привязанная бричка с перепуганной лошадью, стояла на месте, а графа Федора нигде не было.
— Ну и спасибо Господу, — перекрестился я.
— Я здесь, — донеслось откуда-то сверху.
— Я знаю, — искренне ответил я.
— Да здесь я! Правее гляди!
Удивленный такой конкретикой, я поднял голову. На тонкой, но длинной березе (как только забраться сумел?!), сидел, обхватив ствол руками и ногами, граф Толстой.
— Шпагу внизу подбери, — попросил он. – А то прыгать боюсь… Уронил… Случайно…
Я поднял шпагу и Толстой спрыгнул вниз.
— Я ведь пошутил, — сказал он, как-то странно глядя на меня. – Во-первых, я дурной, когда пьяный… Во-вторых, надо признать, что трезвый я тоже тот еще придурок… А в-третьих, я всегда людей в деле проверяю. Струсят, аль можно с ними дело иметь… Хвастаться-то все горазды, а как до дела дойдет… Но кто ж знал, что ты настолько отморозок? Что ж, прости меня брат, за мои дурные шутки, и вот тебе моя рука – на добрую и верную дружбу! Примешь извинения?
Худой мир лучше доброй ссоры и я принял его предложение дружбы. Но теперь, спустя годы, я иногда я думаю: может лучше бы он меня там все же просто убил, чем составил мне такой имидж?
Всем был хорош граф Федор Иванович. И верный друг, и лихой гуляка, и бесстрашный офицер, но были у него два недостатка, которые портили жизнь не только ему, но и всем, кто его окружал. Во-первых, это был бретер, что называется – «на всю голову». А во-вторых – враль, каких свет не видывал. Любую историю со своим участием он превращал в какой-то грандиозный эпос, и попробуй усомнись, что он не бился в поединках с драконами и великанами. Тогда сразу возвращаемся к пункту первому. Он так увлеченно приукрашал все происходящее, что сам в это верил искренне и убежденно. Это именно ему я приобрел свой сказочный имидж. Даже та дуэль превратилась у него в дикую бойню, где мы с ним вдвоем, уничтожили не менее ста смертоносных кабанов и столько же бешеных собак, огромных и даже светящихся в лунном свете, словно вырвавшихся из ада… К слову сказать, согласно его версии, это не он, а я буянил на гауптвахте, споря с Толстым, «чей полк краше и отважней», из-за чего и произошла дуэль, а на саму гауптвахту я загремел за «бунт против Императора, которого пообещал придушить, как только выйду»… И это было только начало…
Уж сколько настоящих приключений выпало на наш с ним век, но в его интерпретации все увеличивалось в размерах, количестве и весе… А если кто-то из собут.. ой.. собеседников, начинал сомневаться в столь эпических масштабах, граф приближал к нему свое мясистое ухо и тихо, угрожающе уточнял:
— Что вы говорите? – и вопрос снимался с повестки… Стрелок-то он и впрямь был виртуозный…
С его легкой руки и пошло-поехало. Увы, мужчины, когда им нечего делать, сплетничают куда больше любых кумушек. Мне иногда кажется, что в закрытых английских клубах, мужчины собираются только для того, чтобы вязать теплые носки и перемывать косточки всем, кого сегодня нет в клубе: «Петрович, а ты слышал, что делается-то?! Граф N., вчерась, лошадь купил… Наверное, за границу бежать собирается… А у князя R. Вчера синяки под глазами были… Ясное дело: всю ночь не спал – соседских кур воровал!»… Ох, сколько же за свою жизнь я услышал интереснейших небылиц о себе самом – барон Мюнхгаузен позавидовал бы…Хотя бывали и такие повороты судьбы, которые и нарочно не придумаешь… Случайности, совпадения и обстоятельства иногда играют с нами в интереснейшие игры… Впрочем, я немного отвлекся и о невероятных обстоятельствах – чуть позже, а пока вернемся в 1800 год.
В начале мая произошла трагедия, которая потрясла не только Петербург, но и всю Россию – умер Александр Васильевич Суворов.
Увы, я не был ему представлен, хотя несколько раз и видел его издалека, но у нас было множество общих знакомых. Он мне импонировал и своими талантами полководца, и острым юмором, и даже тем, что его любимой книгой был «Дон Кихот» Сервантеса, которым зачитывался и я.
С Измайловским полком его связывал не только год его рождения, совпадавший с годом основания полка, но и то, что его отец был в царствование Императрицы Екатерины командиром нашего полка, и то, что одним из его любимых учеников был измайловец Милорадович. Именно Милорадовича он и сделал «дежурным генералом» в своем последнем, Швейцарском походе, чем вызвал приступ ярости у Императора. Дело в том, что по традиции, иметь дежурного генерала мог в походе лишь сам Император, а Павел Петрович, как известно, относился к своему титулу с такой ревностью, что и муху публично бы колесовал, если б она села на его корону.
Получив приказ о возвращении армии на зимние квартиры, и не дождавшись возобновления войны с Французской республикой, Суворов поспешил с докладом в Петербург. В столице готовили ему триумфальную встречу, но разобиженный Император не только отменил ее, но и отказался принимать прославленного полководца. Александр Васильевич, и без того чувствовал себя неважно, а подобный «ушат ледяного гнева», и вовсе уложил его сперва в постель, а потом и в могилу. Больной Суворов остановился в доме своего племянника Дмитрия Хвостова, на Крюковом канале, недалеко от Никольского собора, и совсем поблизости от нашей, Измайловской церкви… Вот в этом доме он вскоре и скончался, переживая подобную «благодарность» за свои труды.
Надо сказать, к врачам он относился с пренебрежением, предпочитая лечить все недуги голодом и стопкой настойки с перцем (что при его больном желудке было крайне неблагоразумно), но все же основной причиной усилившегося недуга, было, несомненно, хамское отношение Императора.
Увы, государь и после смерти Суворова не собирался сдерживать своих амбиций. Распорядился устроить полководцу подобающие похороны, но так и не уточнил, по какому чину: фельдмаршальскому или генералиссимуса, а чиновники, разумеется, выбрали «что попроще».
Не понятно было вообще: был ли Император на похоронах генералиссимуса или нет – судачили разное, а подтверждений, или хотя бы воспоминаний, проливающих свет на этот вопрос, мне не встречалось.
Зато по повелению Императора, началась работа над памятником великому полководцу, который планировал поставить у Михайловского замка. По моде тогдашнего времени, Александр Васильевич был изображен в образе бога войны Марса, что было явной уступкой в тщеславном мировоззрении Павла Петровича, ибо до этого памятники в России возводили только царям и Императорам. (Впрочем, после усложнившихся отношений с полководцем, Павел Петрович склонялся к мысли заменить его на памятник Петру Первому…». Памятник Суворову открывал уже Император Александр Павлович в 1801 году).
Как бы там ни было, но в народе сохранялась стойкое убеждение, что вспыльчивость Императора послужила причиной болезни Суворова, и это еще сыграет свою зловещую роль в ночной трагедии Михайловского замка… Вряд ли я ошибусь, если скажу, что одной из последних капель закипающего заговора против самодержца, было и подобное отношение к человеку, которого в Гвардии и армии любили куда больше самого Павла Петровича.
…А политика России, между тем, в очередной раз, очень резко меняла курс. Как известно, и Екатерина Вторая, и Павел Петрович, входили в коалиции против Франции по той простой причине, что она осмелилась попробовать жить без монарха – а это не просто оскорбление всем монархам, но и прямая угроза: а вдруг и другие страны подумают-подумают, да как решат жить без самодержцев. А это уже не какая-то угроза стране. Это – угроза любимому монарху, что, разумеется, несравненно хуже… Для монарха. Потому подобный этот «почин» надо душить в зародыше! Вот Европа раз за разом и бросала свои полки на устранение этого безобразия. Конечно, Россия и до этого воевала против Франции (как, впрочем, и союзно с Францией) – в зависимости от того, с кем и против кого дружили монархи. Но свержение монархии – это могло объединить даже бывших врагов.
Но Наполеон был куда умнее, чем его пытались представить англичане в своих карикатурах. Совершив военный переворот во Франции и просчитав любовь Императора Павла к красивым жестам, он вернул в Россию шесть тысяч русских пленных, одев и обув их в русские мундиры (пошитые во Франции), выдав им даже оружие и знамена, и с почетом отправив домой. А вот союзники-англичане, в этот несчастный момент умудрились захватить Мальту, которую Павел Петрович, на правах главы мальтийского ордена, уже считал своей новой губернией, и это привело обидчивого Императора в ярость. А если царю показывают «кукиш», то он начинает дубасить обидчика всем населением и всеми финансами своей страны! Когда была объявлена война с Англией, наш, бывший измайловец, генерал Балашов был срочно назначен военным комендантом Ревеля, а Англия послала эскадру адмирала Нельсона, чтобы уничтожить наш флот на Балтике, захватив Ревель и Кронштадт. Император Павел тоже начал подготовку операции по захвату у Англии ее самой большой и богатой колонии – Индии. Сейчас много судачат о том, что это был их совместный план с Наполеоном, но… Это сомнительная версия – Наполеону тогда было совсем не до этого. А вот захватить Индию ценой любых потерь, что б отомстить или обменять ее на Мальту – больше похоже на правду. И казаки атамана Орлова уже седлали своих коней, а знаменитый Матвей Платов был ради такого случая выпущен из Петропавловской крепости (куда за полгода до этого был посажен по самому распространённому обвинению: подозрению в заговоре, самим Павлом Петровичем). Количество посылаемых для завоевания Индии казаков было явно недостаточным, вопрос их снабжения не стоял вовсе, и потому бедняги явно предназначались в жертву местным крокодилам и амбициям Императора…
Английский посол в Петербурге, уже особо не таясь, заявлял, что русский Император сошел с ума. Но «безумен» или просто «тщеславен и обидчив» — уже и не понять. Но, как бы там ни было, англичане не стали сидеть сложа руки, и стали искать решение своих проблем в рядах недовольных правлением Павла Петровича. А таких, надо признать, было много. Очень много… Реформы Императора с положительным эффектом еще только набирали силу, а вот многочисленные приказы, шокировавшие народ – множились не по дням, а по часам. В тот год совпало слишком много факторов, послуживших причиной переворота. Император стал мнителен до крайности. Ни о каком «рыцарстве» и «русском Гамлете» речь уже не шла. Он переехал в возведенный посреди Петербурга замок с тайными ходами, окружив его рвом, подняв ворота, и не доверял никому. Как говорил впоследствии Император Александр: «Мой отец по вступлении на престол захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им». Даже жена и дети Императора Павла всерьез опасались ареста и ссылки. Было ли это следствием интриг хитроумного графа Палена, или маниакальная подозрительность Императора все росла и крепла, но даже в последний день своей жизни он привел детей к еще одной присяге в домовой церкви – что было слишком явным сигналом о недоверии…
Изначально заговорщики хотели получить у Императора акт отречения в пользу старшего сына и поместить его под бдительный присмотр в какую-нибудь крепость. Но дело пошло наперекосяк…
В заговоре участвовали весьма влиятельные люди: вице-канцлер Никита Панин, генерал-губернатор Петербурга Петр Пален, командиры и шефы столичных полков – и это только те, кто выступил открыто, а сколько осторожных оставалось в тени? Командиры Семеновского и Преображенского полков присоединились к заговору, а вот нашего командира, Петра Малютина, преданного Императору и способного поднять измайловцев на его защиту, устранили весьма оригинальным способом: напоив до «положения риз», отчего впоследствии шептались, что он «пропил своего благодетеля».
Но все это было не совсем так. И я могу подтвердить это как очевидец…
Вечером того злосчастного дня я послушно готовился ко сну, во время, назначенное Императором, когда ко мне прибежал посыльный и сообщил, что командир полка генерал Малютин незамедлительно требует меня к себе.
Краем уха я слышал, что в этот вечер «свежеиспеченный» полковник Александр Талызин, родственник командира преображенцев, уговорил нашего отца-командира отметить с ним новое звание и накрыл стол с эпическим размахом и щедростью.
Генерал Малютин, которому не исполнилось еще и тридцати лет, но уже зарекомендовавший себя как отважный вояка, по своей широкой натуре, был большой любитель роскоши и фееричных кутежей, но часто устраивать «гусарские попойки» побаивался, справедливо опасаясь нагоняя от Императора, который везде внедрял своих осведомителей. А вот от предложений друзей и знакомых отказаться не мог, ибо считал оправданием то, что инициатива исходила не от него.
Так как каменные казармы полка еще строились и перестраивались, то молодой генерал захватил себе огромные покои в знаменитом доме Гарновского, еще задолго до того, как туда перебралось большинство наших офицеров. По сути, он был едва ли не первым измайловцем в этом огромном, раскинувшемся на целый квартал, особняке. Сколько разных гвардейских и гражданских учреждений в ту пору облюбовали этот дом – не сосчитать! Конный полк, артиллеристы, егеря, канцелярии и архивы, чуть позже — Школа гвардейских подпрапорщиков, созданная по инициативе измайловских офицеров, (которая впоследствии переросла в знаменитое Николаевское училище) – всех постояльцев и не упомнишь. Надо признать, у генерала Малютина «губа была не дура» …
Признаться, я был немало удивлен подобным вызовом — особого расположения к себе со стороны командира я до этого не замечал. В комнатах Малютина все было перевернуто вверх дном: валялись пустые бутылки, на столах, подоконниках и даже на бильярдном столе стояли корзинки с едой и фруктами, хрустели под ногами осколки фужеров и блюд. Половина офицеров (в большинстве своем – наши, измайловские), были изрядно пьяны, вторая половина собравшихся мне сразу показалось подозрительной: трезвые, настороженные, при оружии…
— А, Гурьев! – как-то преувеличено-радостно воскликнул Малютин, завидев меня. – А я уж заждался… Давай, брат, укладывай меня, как обычно… Перебрал я, друг мой, малость, а как я своему дураку-денщику не доверяю – про то и сам знаешь…
Я, разумеется, не знал, но служба в армии приучила меня «молчать, когда с начальством разговариваешь».
— Давай, все как обычно: бутыль шампанского в изголовье, стели на жестком, а сверху – мой любимый плед… Опять буду шотландцем… ну помогай же: не видишь – мне не встать!
Я подхватил генерала под руку и, словно раненого, поволок прочь из зала.
— Налево, — командовал Малютин. – Направо… Прямо…
И вдруг зашептал мне в ухо совершенно трезвым голосом:
— Слушай внимательно, Гурьев. Император в опасности. Меня тут специально спаивают, а я, осел, это сразу и не понял… Теперь не выпустят живым… Я тебя вызвал потому, что на тебя никто и не подумает… Ты у нас самый… кхм… впрочем, неважно… Беги в замок… Нет! Они, наверняка уже там… Беги в Зимний дворец, к наследнику. Предупреди! Там, рядом, батальон преображенцев стоит! Пусть берет Гвардию и бежит к отцу! Скажи: Малютин послал… Я тут такое слышал… Они думают, я совсем дурак? Я пить получше ихнего умею! Но сейчас, брат, вида не подавай… Потом осторожно улизнешь… Где мой любимый плед? – снова пьяным голосом заорал он, увидев идущего за нами следом какого-то преображенца. — И бутылку на утро оставить не забудь!
Укрыв командира и поставив ему бутылку в изголовье, я подождал, пока он сделал вид что уснул и направился к выходу (преображенец остался сидеть в комнате Малютина).
В большом зале мне преградил путь Талызин:
— Ну что, брат-гвардеец, выпьем за мое звание!
— Я не пью, господин полковник, — сказал я, и, увидев, как нехорошо сузились его глаза, поспешно добавил: — А вот поем за ваше здоровье, с большой охотой!
Талызин немного удивился, но кивнул на место за столом и спросил:
— А что он за тобой посылал?
— Так пьяный, — рассудил я. – Когда трезвый – от него доброго слова не дождёшься. Но я исполнительный, что прикажут, то и исполняю. А денщик у него ленивый… Полагаю потому…
— Ну, раз исполнительный, тогда, налегай на снедь, прапорщик! Вон телятина холодная, вон бараний бок, там фрукты какие-то…
— Я ананас попробую? – спросил я. – Сколько слышал, а есть не довелось…
— Рубай! – махнул рукой Талызин, утрачивая ко мне всякий интерес.
Вот с этим ананасом в руках, воспользовавшись тем, что через пять минут про меня все уже позабыли, я и выскользнул в петербургскую темноту.
От Фонтанки до Зимнего дворца всего-то ничего, но мне казалось, что бежал я целую вечность – так страшно было. Когда выбежал к Зимнему, удивился – народу возле дворца было как днем. А ведь Император строго всем спать в это время велел. Точно дело не ладно…
И тут на меня кто-то тяжело навалился, обхватив стальными руками. Я думал – конец. Догнали, сейчас голову проломят и в Неву спустят… Но оказалось – пьяный Федор Толстой, с огромной глиняной пивной кружкой в одной руке, второй сердечно прижимает меня к своему медвежьему боку.
— Ну наконец-то сам пришел! – радовался граф, хлопая меня по плечу так, что я приседал. – А то на любую вечеринку волоком тащить приходится… Вовремя поспел, брат Ваня! У нас тут все в самом разгаре!
— А что празднуем?
— Какая разница?! – удивился граф. – Да я и не знаю, честно говоря… Говорят, сам вице-губернатор поит… А по какому поводу? Щас узнаем!
Он схватил за рукав проходившего мимо с ящиком вина гвардейца:
— А что за повод-то?
Гвардеец на секунду задумался, потом уверенно объявил:
— Радость какая-то.
— Вот видишь – радость какая-то! – вновь обнял меня за плечи Толстой. – Пошли к нам, а то прохладно здесь становится… Трезв…лею…
Я вспомнил, что казарма одного батальона преображенцев находились как раз рядом с Зимним дворцом. Видимо, граф Пален и их решил устранить тем же способом, что нашего Малютина.
— Федор Иванович, — взмолился я. – Сделай доброе дело – век помнить буду!
— Для тебя, брат, что хошь! А что это ты с ананасом-то, кстати?
Наверное, никогда в жизни я еще так быстро не соображал. Рассказывать правду Толстому не хотелось (не потому, что я подозревал его в заговоре, а потому, что просто не хотел в это впутывать. Еще неизвестно, какую это реакцию вызовет у эмоционального забияки), но без помощи мне сейчас было явно не обойтись.
— Меня наш командир полка послал, — сказал я. – приказал наследнику срочно передать этот ананас… Они с полковником Талызиным в доме Гарновского гуляют… Не знаю, что это значит… Но приказ есть приказ.
— Ну ты, брат даешь! – расхохотался Толстой. – Это ж просто. Ананас – символ богатства, гостеприимства и королевской власти – «плод королей». Сей фрукт диковинный королям дарили, и даже с ними их портреты писали. Смекаешь: король, гостеприимство, ананас…
— И? – потер я лоб в раздумье.
— Ты же сам сказал: гуляют! На кутеж они его зовут, ананасовая твоя голова! Для чего же еще?! Намеком, что б государь Император не прознал. А то всем влетит по первое число… Включая курьера, — с намеком посмотрел он на меня.
— А как бы мне попасть к наследнику? Везде караулы…
— Хорошо, что у тебя есть я, — самодовольно сообщил граф. – Во дворце-то, помимо цесаревичей, кто только не живет. И обслуга, и фрейлины, — он почему-то облизнулся, словно сметаны из крынки отпил. – Одним словом, заходишь за угол, отсчитываешь третье окно. Ставни лишь для вида прикрыты. Это все нормальные гвардейцы знают… Пролезаешь, потом идешь… Нет, заблудишься. Придется проводить. Сам с тобой не пойду, я про другое дело там вспомнил, — он снова облизнулся. – До покоев доведу, но дальше ты сам… А у меня дела будут.
После этого я совсем не удивлялся, что Император Павел соорудил себе посреди Петербурга замок, окружил его рвом с водой, да еще мосты на ночь поднимал: все остальные дворцы были «проходным двором». Впрочем, того же графа Толстого, ради фрейлин, не остановили бы ни рвы, ни мосты… Да и заговорщикам они не сильно помешали…
Много позже я узнал от одного из участников убийства все детали того дня. Наш измайловский офицер, Яков Скарятин, оказался в самом эпицентре этой трагедии. Поначалу-то он даже гордился «свержением тирана», а к старости одумался, стал переживать, пытался хоть как-то искупить совершенное в молодости, замаливая грехи и занимаясь благотворительностью. Но люди сторонились его. Тяжело было видеть его терзания. Он-то мне и рассказал, как все происходило.
Сам Яков Федорович был из богатейшей семьи капитан-поручика Измайловского полка Федора Скарятина, крупнейшего землевладельца и заводчика рысаков Орловской губернии. В год убийства Императора он уже был в чине капитана Гвардии, хотя был старше меня всего на пару лет. В чинах он вообще рос быстро, а Император Павел так и вовсе сделал его кавалером только что учрежденного и редкого Ордена Святого Иоанна Иерусалимского – Мальтийского креста. Молодой, очень красивый, быстро делающий карьеру, обласканный Императором, казалось – чего еще надо? То ли юношеский максимализм бунтовал против введения телесных наказаний для дворян, и довольно хамского обращения Императора, то ли попал под влияние бытующего тогда в верхах знати мнения о сумасшествии и тирании государя – об этом он не говорил, упоминал только, что был на том «ужине», на котором граф Пален собрал будущих заговорщиков, и повел их в Михайловский замок, а до этого о цареубийстве и не помышлял. На том ужине было несколько офицеров, посаженных Императором за какие-то провинности в Петропавловскую крепость, и тем вечером выпущенных на свободу Паленом. Многие офицеры тогда через крепости прошли, но эти – не простили.
В юности Скарятин спокойно рассказывал о своем участии, но тогда мы довольно мало с ним общались, хоть и были сослуживцами, и под Аустерлицем горя хлебнуть пришлось, но слишком разные мы с ним, и по характеру, и по достатку, и по положению, в 1806 он, по ранению, в отставку вышел, а когда, ближе к старости у нас отношения, по-стариковски, наладились, он уже очень неохотно и с болью вспоминал о тех событиях… Все заговорщики были пьяны, но саму подготовку заговора граф Пален провел безупречно. Те командиры полков, которые не принимали участия в заговоре, были ловко и надежно нейтрализованы. Караульные опустили подвесные мосты, заговорщики проникли в покои Императора. К несчастью для Павла Петровича, дверь потайного хода была заперта по его же приказу (он опасался проникновения злоумышленников и с той стороны), а за той портьерой, за которой он прятался, его нашли без труда. По-разному описывают те события, находившиеся в одной комнате люди. Ну, это-то совсем не удивительно, учитывая, что именно они описывали… Но кое-что общее выделить из этих разрозненных свидетельств все же можно. Павел наотрез отказался подписать отречение. «Я умру вашим Императором!»… Это надо иметь очень крепкие нервы, что б стоять перед толпой пьяных, разъярённых мордоворотов, большинство которых вдвое моложе и вдвое здоровее тебя, и не поддаваться их давлению… Николай Зубов, здоровенный бугай, брат последнего фаворита Императрицы Екатерины, один из главных организаторов заговора, был и зятем генералиссимуса Суворова, мужем так любимой им Натальи-«Суворочки». Видимо, отношение Императора к смерти тестя тут тоже сыграло свою роль, хотя последние годы отношения зятя и тестя были не простые, но в супруге своей он души не чаял, и брак их был счастливым, а потому смерть тестя была и личным мотивом. Когда Павел начал угрожать заговорщикам, осыпая их оскорблениями, Зубов то ли толкнул его, то ли ударил по руке, сказав: «Что ты так орешь?». Император влепил ему пощечину, и Зубов ударил его золотой табакеркой, которую держал в руке. Золото – мягкий метал, но учитывая богатырскую силу Зубова, этого хватило – император упал, на него набросились сразу несколько офицеров… Павел Петрович был крепок – четверо или пятеро человек никак не могли с ним сладить. Скарятин схватил офицерский шарф Императора и протянул убийцам. Полузадушенный, Павел молил: «пощадите, дайте помолиться перед смертью…» Конечно, ни помолиться, ни тем более исповедоваться, ему не дали…
В замок срочно были вызваны врачи (одним из которых был впоследствии известнейший медик Яков Виллье), и даже придворный живописец, загримировавшие следы убийства… Официально было объявлено, что смерть Императора наступила от апоплексического удара и ничего иного в отечественной прессе никогда не было. Впрочем, многочисленные слухи, рассказы участников и большое количество появившихся за рубежом статей, никогда не делали из этого события особой тайны…
Я же, как вскоре выяснилось, опоздал необратимо. Малютин, посылавший меня к цесаревичу Александру в Зимний дворец, не знал, что по приказу Императора Павла, его дети – Александр и Константин, находились под домашним арестом в том же Михайловском замке…
Федор Толстой довел меня до покоев наследника и исчез в полумраке дворцовых галерей, а от караульных я узнал о местоположении Александра. Пока я выбирался из Зимнего дворца, пока бежал к Михайловскому замку, все уже давно было кончено…
Еще подбегая к опущенному мосту, я почувствовал неладное: огни в окнах горели, множество людей носились туда-сюда, подъезжали и отъезжали кареты и верховые… Караульных уже не было вовсе и меня никто не останавливал.
Во дворце так же было очень много пьяных – большинство из них было по полной форме и при орденах, словно шли на парад, но затем передумали и свернули в кабак. Еще день назад такое и представить было невозможно.
Мимо меня пронесли раненого человека в форме гусара – голова у бедняги была то ли разрублена, то ли пробита, и он тихо стонал. Кто-то указал мне комнату, где находился цесаревич Александр. Охраны не было, поэтому я просто открыл дверь и вошел.
В комнате стоял, бледный как мел, наследник Александр Павлович в мундире Семеновского полка, Граф Пален, Николай Зубов и еще какой-то полковник Кирасирского полка. Пален что-то тихо, но внушительно втолковывал цесаревичу. Тот слушал, низко опустив голову. Когда я вступил в комнату, все недовольно посмотрели на меня.
— Кто таков? Что надо? – грубо спросил полковник.
Я представился.
— И что тебе?
— Послан его превосходительством генерал-лейтенантом Малютиным к Его Императорскому Высочеству со срочным донесением.
— К Его Величеству, — поправил меня Пален с каменным выражением лица. – Уже — к Его Императорскому Величеству… Ну, говори, дурак…
Я посмотрел на цесаревича. Тот, несколько растерянно, кивнул.
— Послан предупредить, что Его Императорскому Величеству Павлу Петровичу угрожает опасность, — доложил я. – Заговор, Ваше… Величество…
Цесаревич отвел глаза в сторону, а ко мне, с угрожающим видом двинулся полковник Кирасирского полка.
— Не надо, — сказал Пален. – Теперь уже не надо. Дело сделано. Прапорщик, доложите генералу Малютину, что Его Императорское Величество скончался сегодня ночью от апокалиптического удара. На престол вступает законный наследник Александр Павлович… А остальное ему от ударившего в голову вина померещилось. Пусть завязывает пить, а то с ним тоже… удар случится. Так и передай. Все, ступай.
Я поставил на стол злосчастный ананас, который все еще таскал с собой и сказал:
— Примите мои самые искренние соболезнования, Государь… Отца всегда тяжело терять… Пока живы родители – мы дети…. Потом – взрослеем…
Полковник схватил было меня за плечо, но цесаревич, неожиданно остановил его:
— Не трогайте его! Если уж прощать, так всех… Он выполнял свой долг… Не трогать, я сказал!
Стальные пальцы на моем плече разжались, и я вышел на улицу.
Глава 2.
… А город, узнавший на утро о смерти одного Императора и восхождении на престол другого – ликовал! Люди поздравляли друг друга с восшествием на престол Александра Павловича. Все перемены в одежде времен Императора Павла были забыты в тот же день. Даже не дожидаясь новых приказов, снимались опостылевшие парики, срезались «прусские» косички, из тайников вытаскивались круглые шляпы, широкие воротнички и даже цилиндры. На улицах было еще прохладно, и военные, как по команде, облачились в запрещенные ранее длинные шубы. Уже к вечеру шампанского было не достать ни за какие деньги.
Молодой Император поспешил заверить, что править будет «как при бабушке, Императрице Екатерине» и народ был так счастлив, словно каждый из ликовавших получил наследство…
Шутилов потащил меня в трактир, заказав огромного жаренного гуся, и радостно стуча глиняной кружкой по столу, разрывался от охвативших его патриотических чувств:
— Как при его бабке, Ваня! Ты понимаешь, какое это облегчение?! Ну разве не промысел Божий, что на престол взошел именно Александр Павлович?! Ну кто, кроме него, мог бы поднять Россию-матушку?! Только он один! Кто, если не государь Александр Павлович?! Ну кто?!
Я вгрызался в гусиный окорок, всеми силами стараясь не заляпать мундир, и энергичными кивками подтверждал – никто.
К вечеру, в санях, привезли, до полусмерти пьяного Федора Толстого (только богатырское здоровье помогало графу оставаться в живых после многодневных гуляний. Такие уж были времена: что ни день – повод!). Денщик попросил меня выйти на крыльцо дома: сам граф из повозки выйти был не в состоянии. Толстой с трудом сфокусировал на мне взгляд, отсалютовал мне бутылкой шампанского (и где только достал?!), восхищенно признал: «Ну ты, брат, даешь!», и, только тогда, наконец, отключился. С мощным вздохом облегчения, денщик повез его обратно.
Ну а дальше все пошло привычно. Мы принесли присягу государю Александру Павловичу. В конце марта, довольно скоротечно, прошли похороны Императора Павла, в сентябре полки съездили с Императором Александром в Москву на коронацию (никогда, ни до, ни после, я не видел такой красивой пары как Император Александр Павлович и Императрица Елизавета Алексеевна!).
…Опять стала меняться форма Гвардии и армии. А вот новые знамена изготовить так и не распорядились. Даже при Бородино мы стояли под знаменами красной расцветки, последними из полученными по приказу Императора Павла Петровича. Зато какие знамена мы получили после Парижа — стоит отдельного рассказа…
Шагистики и ненужной муштры стало меньше, а практических занятий с оружием для солдат – больше. Ружья у нас тогда были гладкоствольные, стреляющие шагов на 180-200, да и то – как Бог даст (недаром Суворов замечал, что «пуля – дура»). Практиковался метод «линейной стрельбы»: выстроились в ряд, пальнули в противника – глядишь, в кого и попадет.
В нашем, Измайловском полку, со времен основания, даже из такого оружия солдаты стреляли столь метко, что даже Императрица Анна Иоанновна, стрелявшая феноменально великолепно, восхищалась и нахваливала. Но даже прирожденный стрелок без тренировок теряет навык. А денег в русской казне, традиционно, не было. Приходилось выкручиваться. Порох, с грехом пополам, еще удавалось раздобыть, а вот свинцовые пули приходилось заменять глиняными. В остальное время учили штыковому бою. Офицеры же упражнялись в верховой езде и фехтовании. Счастливый Шутилов целыми днями носился на своем жеребце по манежу, а я, упав с лошади пару десятков раз, предпочитал быть с ним в манеже только мысленно и духовно…
…Ах да, чуть не забыл. На следующий день после трагедии в Михайловском замке, я, почему-то безо всякой аттестации, получил чин поручика Гвардии. Удивился, конечно, но меня приучили «молчать и исполнять», я и молчал. Дали – значит надо.
Второй удивительный подарок сделал мне генерал Малютин. Сразу после произведения меня в новый чин, он распорядился выдать мне квартиру в доме Гарновского на три комнаты с кухней, и место на четыре стойла в конюшню. Разумеется, я разделил эту квартиру с Шутиловым. А уж Шутилов завел и кухарку, и прислугу (разумеется – хорошеньких, но готовить не умели вовсе, что меня огорчало, а Шутилова нет. Наверное, он был куда большим воином, чем я). Потихоньку мы обрастали и связями в петербургском обществе.
Нашу полковую церковь постоянно посещал живший неподалеку поэт Гавриил Державин, у которого в доме постоянно проводились собрания любителей русской словесности, а так как я любил не только хорошо покушать, но и интересные истории, я волей-неволей стал там постоянным завсегдатаем. Сам-то я и двух слов в рифму сплести не могу, но зато искренне восхищался всему, что там читали, что сами литераторы делали редко. Поэтому поэты друг дружку не всегда приглашали, а вот меня – постоянно. Особо я пришелся по душе брату нашего измайловского фурьера – Ивану Крылову. Надо уточнить, что полюбился я ему внимательностью и хорошим аппетитом. Он, как и я, любил вкусно покушать. А уж какие у него стихи были!.. Заслушаешься! Вот я слушал и ел, слушал и ел… Злые языки до сих пор утверждают, что его знаменитое: «А Васька слушает, да ест» — изначально звучали: «А Ванька слушает, да ест»…
Прекрасное было время! Генерал Малютин теперь мог отвести душу. В Петербурге только два человека умели устраивать такие «лукулловские обеды» и «эпикурейские гуляния»: наш генерал Малютин и шеф Лейб-Гусарского полка Андрей Семенович Кологривов. Это о них тогда говорили: “Кто у Малютина пообедает, а у Кологривова поужинает, и к утру не умрет, тот два века проживет”». Покушать-то многие тогда умели и любили: и баснописец Иван Крылов, и министр Карл Нессельроде, и мой тезка – министр финансов Дмитрий Гурьев, но с генералом Малютиным они тягаться не могли. Малютин за короткий срок умудрился спустить половину подаренного ему Императором Павлом состояния, плагиатя у моряков: «Все пропьем, но Гвардию не опозорим!»… Ну, пить-то я не любил, зато кушаньям отдавал должное от всего сердца! Мои кулинарные познания росли и ширились в геометрической прогрессии. Наверное, не было в мире блюда, которого я бы не попробовал в те годы на генеральских застольях. Это уж потом количество стало переходить в качество, а тогда я вовсю компенсировал и полуголодное детство, и весьма умеренное отрочество. Мне начинало нравиться служить в Гвардии!
Малютин не просто давал обеды. Он устраивал из этих обедов настоящие представления, буквально сцены из жизни римлян времен их разгульного упадка. Ну хоть вот такой пример. Тогда на Фонтанке было очень много самых разнообразных судов (везли то к нам в слободу все необходимое — по рекам и каналам), в том числе были и так называемые «катера» Измайловского полка – гребные ладьи для водных прогулок и путешествий.
Надо напомнить, что по общепризнанному в Гвардии факту, самые удалые, талантливые, и вообще – лучшие, балалаечники, плясуны и песенники были в нашем, Лейб-Гвардии Измайловском полку (Малютин не жалел ни денег, ни интриг, что б набирать в наш полк удивительные дарования!). Генерал был щедрым до расточительности не только в устроении обедов: помогал всем, кто искал у него помощи. Помню, в 1800 году просто взял и подарил своей хорошей знакомой Анастасии Матвеевне Рылеевой имение Батово, под Петербургом, куда она смогла переехать с сыном, Кондратием Рылеевым, от вечно гулящего и пьющего мужа. Ее гуляке-мужу генерал дал такой укорот, что тот уехал аж в Киев, а сам до конца своей жизни помогал ее сыну. Злые языки говорили, что Малютин с Анастасией Матвеевной дружат уж слишком нескромно даже для Петербурга, но хлебосольному генералу готовы были простить и не такое. Кондратий Рылеев, к несчастью, позже стал памятной фигурой во время восстания 1825 года, но в ту пору наш командир помогал ему и с учебой, и с карьерой…
Катер Малютина был лучший и самый богатый на Фонтанке. Когда его превосходительство «гулять изволили», то на катер приглашались офицеры полка, шампанское разливалось аж в огромные пивные кружки, все заставлялось корзинами с фруктами и – айда кататься по водным дорогам столицы. На катере был солдатский хор, оркестр, и даже гребцы подобраны из лучших песенников: когда уставал играть оркестр, начинал петь хор, когда уставал хор – пели песенники-гребцы, и так по кругу. Много позже Фаддей Булгарин вспоминал: «Осенью 1806 года, в пять часов пополудни, отправился я в Измайловские казармы, чтобы навестить, по обещанию, поручика Бибикова. На половине Вознесенского проспекта услышал я звуки русской песни и музыки. У Измайловского моста я нашел такие густые толпы народа, что должен был слезть с дрожек и пробираться пешком. Что же я тут увидел! Возле моста, на Фонтанке, стоял катер генерала Малютина. Он сидел в нем с дамами и несколькими мужчинами, а на мосту находились полковые песенники и музыканты, и почти все офицеры Измайловского полка, в шинелях и фуражках, с трубками в зубах… В самое это время государь император подъехал, на дрожках, с набережной Фонтанки, шагов за пятьдесят от толпы народа, и спросил у полицейского офицера: “Что это значит?” — ”Генерал Малютин гулять изволит!” — отвечал полицейский офицер, и государь император приказал поворотить лошадь и удалился. Тогда это вовсе не казалось странным, необыкновенным или неприличным. Другие времена, другие нравы! Разумеется, меня схватили под руки и заставили вместе пировать. Часов в восемь вечера, в темноте, почти все мы отправились на катерах, украшенных разноцветными фонарями, на Крестовский остров, с песенниками и музыкой, где на даче, занимаемой генералом Малютиным только для прогулок, приготовлен был ужин. Мы возвратились домой утром».
Государь Александр Петрович был тогда полон добросердечных планов, создал «Непременный совет» и «Негласный комитет», и ходили слухи, что он мечтал не только отменить крепостное право, дать стране Конституцию, но и даже создать в стране «республиканское правление». Во всяком случае, об этом говорил мне и Фредерик Лагарп, воспитавший цесаревича, и знавший его как никто другой. Он всеми силами старался увлечь цесаревича философией Жан-Жака Руссо, и как-то в Париже, году уже в 1814-м или 15-м, жаловался мне, что Императору пришлось отказаться от своих замыслов потому, что ни русский двор, ни позже, союзники по антифранцузской коалиции, физически не могли принять его идей. Дворяне категорически не хотели отказываться от владения крепостными, а «Священный союз» — коалиция монархов – и вовсе был создан для сохранения традиционного миропорядка и борьбы с революционным движением. Какие уж тут «конституции», «отмены рабства» и «республики». Задушили бы в тот же день, как папеньку-Императора…
Интересный был быт тогда и в Гвардии, и в светском обществе столицы. Благодаря огромному наплыву бежавших от революции и устроившихся в России учителями и гувернерами французов, вся знать отлично говорила на французском языке. (К слову сказать, армейские офицеры были не столь образованы, а вот для гвардейцев «хорошим тоном» считалось знание хотя бы двух-трех языков). Солдат в Гвардию отбирали по всей России самого богатырского телосложения и обучали их читать и писать, а для солдатских детей в полку была устроена отличная школа. При Измайловском полку, в том же доме Гарновского было устроено офицерское собрание, где помимо бильярда находилась вполне приличная библиотека, на пополнение которой отпускались сумасшедшие деньги – свыше 500 рублей в год! Были «клубы по интересам»: фехтованию, атлетике, верховой езде. Ну а уж балы и театры были тогда просто обыденной повседневностью.
В 1803 году Император Александр Павлович издал буквально революционный закон «Указ об отпуске помещиками своих крестьян на волю по заключению условий, основанных на обоюдном согласии». Теперь любой человеколюбец и прогрессор мог отпускать своих рабов на волю целыми деревнями и даже выделять им часть своих земель для дальнейшего обустройства. Все, ругавшие Императора и Россию за «позор рабовладельчества» обиделись и надулись. А крепостных в последующие годы было отпущено на волю менее одного процента. Оказалось, что не только цари – угнетатели и сатрапы… Либералов ткнули носом в их собственные моральные качества, и либералам было очень обидно. Но не стыдно. И потому все осталось по-прежнему.
Видимо мне все же придется слегка коснуться и одной щекотливой темы, которая не только сильно повлияла на мое мировоззрение в воспитании детей, но и, как оказалось впоследствии, сыграла значительную роль в моей жизни и карьере.
Находясь в караулах по царским дворцам и резиденциям (а посылали меня туда часто, потому что никто из офицеров полка, по доброй воле, не хотел лишний раз попадаться на глаза Императору Павлу, так как почетная обязанность по охране императоров, за которую раньше спорили и боролись, превратилась в опасную рулетку), я стал невольным свидетелем воспитания царских детей.
Наследник Александр Павлович и цесаревич Константин Павлович давно вышли из отроческого возраста, воспитанные по указаниям своей царственной бабушки. С одной стороны, их учителями были весьма образованные люди самых передовых взглядов: Фредерик Лагарп был сторонником гуманизма Руссо, и при этом – убежденным якобинцем, уверенным в необходимости достижения цели любыми способами, включая хитрость и насилие, а светлейший князь Николай Салтыков был, пожалуй, самым изощренным и изворотливым царедворцем среди и без того непростого двора государыни Императрицы. Лукавство и хитрость, замешанные на готовности применения силы, вошедшие в характер цесаревичей, современники целиком возлагали на воспитание, полученное от этих учителей. Образование Александра Павловича было несравненно лучше его младших братьев – его готовили управлять империей, а остальные должны были заниматься армией и флотом.
А вот воспитанием младших детей – Николая Павловича и Михаила Павловича я и стал невольным свидетелем. Их наставников подбирал уже Император Павел, по своему разумению и вкусам. Главной задачей наставникам своих детей он ставил условие «не воспитать из них таких повес, как немецкие принцы». К счастью, первые семь лет Николая Павловича опекала замечательная наставница, вдова генерала, Шарлотта Карловна Ливен, женщина невероятно умная, честная, смелая и добрая. Подозреваю, что все лучшие качества будущего Императора: рыцарственность, порядочность, благородство и чувство юмора – были посеяны в его душе именно этой первой наставницей — «нянькой». Но затем пришел черед воспитывать цесаревича одному из бывших наставников Константина Павловича – редкостному дуболому и сатрапу генералу Матвею Ламздорфу. Про него ходили слухи, что однажды он довел цесаревича Константина до попытки самоубийства и подростка едва успели выдернуть из петли. Бесправные солдаты у командира-самодура не подвергались такой муштре, как цесаревичи Константин и Михаил. Он ломал их волю, как трость – через колено, а вот кого именно он хотел воспитать из подростков, того генерал и сам не знал. Образование Николай Павлович получил довольно поверхностное, хаотичное и слабое, что, впрочем, никого сильно не заботило: для управления страной мальчик не предназначался, а для командования каким-нибудь корпусом – и так сойдет. Он и сам это понимал, с грустью вспоминая своего «учителя»: «Бог ему судья за бедное образование, нами полученное». А ведь у ребенка были несомненные таланты, которые вполне можно было развить. Он неплохо музицировал (а впоследствии даже написал «Марш Измайловского полка»), весьма неплохо рисовал (рисование вообще было его любимым занятием, точнее – вторым после увлечения фортификацией, имел способности к самообразованию, всю жизнь черпая знания, которые недополучил в детстве, но главную страсть имел к инженерному искусству.
Николай Павлович с детства был одарен природой воистину богатырской силой и атлетическим телосложением: много позже я имел возможность наблюдать, как он в одиночку поднимает бревно, которое затруднялись поднять три человека. Екатерина Вторая, так описывала своего младенца-внука: «Голос у него бас, и кричит он удивительно: длинною он – аршин без двух вершков, а руки немного поменьше моих. В жизнь мою – первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом». А один из его врачей, потом рассказывал мне, что, впервые увидев Императора, сначала решил, что бугрящиеся под мундиром мускулы ничто иное как корсет, носившийся в обществе по моде того времени, и был весьма удивлен во время медицинского осмотра Императора: тот был сложен как древнегреческие атлеты. А прибавить к этому рост под два метра – и вы получите картину, которую редко изображали придворные художники. Впрочем, в детстве это был еще худенький мальчик, постоянно содержащийся в голоде и спартанских условиях, очень добрый и ласковый. Из всех братьев это был самый красивый юноша. Если Александр и (особенно) Константин были весьма похожи на своего отца внешне, то Николай походил на него разве цветом глаз и знаменитым «василисковым взглядом».
Но «солдатское» воспитание розгами и ружейным шомполом (о чем Ламздорф старательно заносил в специальный журнал, который потом демонстрировал поощрявшим его венценосным родителям Николая), быстро выбили все «ненужные» для представителя царской династии качества. Один раз я даже был свидетелем, как чем-то взбешенный Ламздорф схватил ребенка за плечи и «постучал» им об стену. Не выдержав, я посмел обратиться по этому поводу к самому Императору Павлу (все же цесаревич Николай был уже шефом Измайловского полка!)… И отсидел очередные две недели на гауптвахте на хлебе и воде. И это я еще дешево отделался – Император был в тот день в хорошем расположении духа – и за меньшие провинности на Камчатку ссылали, а тут вмешательство в семейные дела Правящего Дома…
Держали детей в спартанских условиях: солдатские кровати с тонкими одеялами, кормили в впроголодь, а про частые наказания я уже упоминал. Видимо, все же Россия – это Спарта!..
Сильно рискуя, я все же втихаря носил цесаревичам яблоки и груши. Мальчишки быстро стали отличать меня от остальных охранников дворца, и, как оказалось впоследствии – запомнили…
Как же все-таки сильно зависит наша жизнь от воспитания и образования. И как сильно потом зависит уже от нашего воспитания и образования жизнь окружающих нас людей… Каждый из нас несет в себе то частичку, то отпечаток других людей – от учителей, до друзей и врагов. И дела, и судьба даже самых одаренных людей зависит от того, кто их воспитывал и чему обучал…
…В 1803 году в Петербург отважный французский воздухоплаватель Андре-Жак Гарнерен, изобретатель парашютов, мечтавший использовать воздушные шары для нужд французской армии, а пока занимавшийся популяризацией воздухоплавательного дела. По рекомендации министра Талейрана, он был принят в России и на поляне у Кадетского корпуса, продемонстрировал Императору Александру Павловичу полет на воздушном шаре конструкции братьев Монгольфье. С ним в воздух поднялся генерал Львов. Несколько месяцев спустя, на этом же воздушном шаре совершила полет отважная русская красавица — княгиня Прасковья Гагарина…Все это вызвало большой интерес в столице, о воздухоплавании в те дни судачили и дворяне, и крестьяне. Благодаря этому шару, свое большое путешествие совершил и мой добрый знакомый, граф Федор Толстой. Правда, путешествовать ему пришлось не по воздуху, а, спасаясь от заключения в крепости, на кораблях экспедиции Крузенштерна.
Как я уже говорил, граф в юности был неуемных фантазером, и врал так, что сам себе безоговорочно верил. А учитывая, что при этом он был крайне обидчив, то эти его фантазии нередко кончались печально… для его слушателей.
Так обстояло дело и в этот раз. Ради такого развлечения как полет воздушного шара, юный прапорщик Толстой попросту пропустил полковой смотр, а на вопрос командира полка, полковника Дризена — почему он опоздал? — сообщил, что летал над Петербургом, и плевал сверху на все скучные смотры разом. Дотошный полковник имел неосторожность заметить, что над столицей летал генерал от инфантерии Львов, а никаких поручиков Толстых там и рядом не бывало… Вот тут и понеслось… Что между ними произошло – доподлинно неизвестно, но графу Федору пришлось уносить ноги из Петербурга как можно быстрее, и как можно дальше. Шельмец уговорил своего двоюродного брата, отплывающего с нашим бывшим измайловцем Николаем Рязановым и капитаном Иваном Крузенштерном в кругосветное путешествие, поменяться с ним документами, и отбыл восвояси в странной для нашего дебошира должности: «молодой, благовоспитанной особы, в качестве кавалера посольства при камергере Николае Петровиче Рязанове».
Что умудрилась натворить эта «молодая благовоспитанная особа» за время путешествия, я расскажу чуть позже, ибо в то время я сам знал лишь только о поспешном бегстве незадачливого графа…
В общем, страна была полна надежд, Петербург служил и развлекался, и, казалось, молодой Государь, наконец-то обратит свой царственный взор на внутренние нужды и просвещение Державы…
Но все хорошее рано или поздно заканчивается, развеялись и эти кратковременные иллюзии, и надежды… Взрослеющий Александр начал интересоваться политикой внешней куда больше, чем политикой внутренней, поэтому даже ростки реформ были накрыты «до лучших времен» военной треуголкой, уступая месту самолюбию почуявшего в себе «военную мощь и политическую силу» Императора.
Я заметил, что долгое правление вообще вредит людям власти. Сначала они полны полезных для страны идей, их мечты и стремления совпадают с надеждами общества, а потом на место желания улучшить быт страны и образование народа, приходит личное тщеславие, желание остаться в истории «величайшим из королей», требование «исполнять и молчать» и царские капризики…
Как хорошо, даже великолепно, начинала Императрица Екатерина Алексеевна! И во что превратилось ее царствование к своему концу? Как мудро и решительно шел к своей цели Император Павел Петрович! Сколь мудро он завещал детям в начале своего правления: «Любезные дети мои! Помните, что вы посланы от Всевышнего народу, а не народ вам, и для его блага, и так пекитеся о нем, сохраняя его…». И во что вылились эти мечты всего через четыре года?.. Как человеколюбивы были помыслы Императора Александра Павловича в первые годы вступления на престол! И почему же так все меняется: и сами правители и их мечты… Может быть, надо почаще менять правителей, пока они еще, перестав думать о народе, не начали думать о том, как бы навсегда войти в историю. Но история — это музей, а не навозная куча, и в нее надо входить, снимая шляпу, а не вляпываться, не снимая порток… Почему-то никто не хочет заниматься устроением страны и просвещением – это долго и скучно. А вот парочка маленьких, победоносных войн — и ты уже видишь себя в истории с лавровым венком на голове. И даже не думаешь о том, что правители с другой стороны грезят о том же самом. Но лавровый венок – один. А желающих много. И начинается собачья свара… Нет, ничего не меняется из столетья в столетье…
Причиной перемен мечтаний нашего Императора были и происходящие во Франции события. Наполеон, начинавший как «защитник революции, гарант свобод и друг просвещения», потихоньку добился провозглашением себя пожизненным консулом, с правом назначать преемника (вот что за идиотская надежда на то, что ты – самый умный, а потому по твоим правилам люди будут жить и при тебе, и при твоем наследнике, по тем же «вечным законам», что ты вчера выдумал за третьей стопкой коньяка? Придет следующий и изобретет еще более «вечные». Как же хорошо Бог придумал, что человек не живет столетиями… Нет, правителям-то этого бы очень хотелось, а вот для остальных… Кто бы растолковал нашим царям, почему в России, после смерти, о простом человеке говорят не «умер», а – отмучился»?).
Постепенно Наполеон получил власть безграничную — диктаторскую. (То есть всего лишь – привилегию государей России и Европы). Осталось закрепить это официально, и 2 декабря 1804 года, в соборе Парижской Богоматери состоялась коронация Наполеона как Императора французов.
Но Наполеон не был бы Наполеоном, если б просто скопировал свою коронацию по старым лекалам. Он разработал для себя новые правила коронации, соединив воедино старинные традиции первых французских королей и новейшие революционные обряды, и поместил эту странную смесь в великолепнейший сосуд роскошной церемонии. Он даже договорился с Папой Римским, что сам возложит на себя корону (клеветники потом пытались представить это так, словно он силой вырвал корону из рук Папы, и едва ли избил старика ногами). Папа согласился участвовать в новом обряде, но ушел перед тем как Наполеон начал произносить клятву, ибо был против сути ее содержания. Папа торжественно изрек: «Пусть Бог утвердит тебя на этом престоле, и пусть Христос даст тебе править с ним в Его вечном царстве» — и, с точки зрения буквы закона, дело было сделано.
Однако Бонапарт зря считал, что вся ненависть к нему «потомственных монархов» исходит от неприятия попытки устройства нового государственного устройства во Франции, и стоит «сделать как у них», монархи перестанут дрожать от страха за троны и шкуры. Не тут-то было! Тут уже присутствовала и ненависть к источнику их страха, и униженное самолюбие, и разорванное в клочья тщеславие… Потому новоявленного «Наполеона Первого» объявили «узурпатором» – человеком, захватившим власть, не имея на то прав по крови, и рождению.
И вот это они сделали зря, ибо корсиканец и впрямь был умней, решительней, и многократно талантливей их всех, вместе взятых. Он ответил своим хулителям в крайне неприятном для них контексте, ударив по самому больному.
Наполеон сообщил во всеуслышание: «Быть королём — это значит наследовать старые идеи и генеалогию. Я не хочу ни от кого вести свою родословную».
И какая же пощечина всем королям мира таилась за этими словами! Получать корону по «праву крови» — совсем не то, что самому стать настоящим королем. Тем, кто «сделал себя сам»! Быть каким-нибудь «Людовиком Четырнадцатым» или «Георгом Десятым» — не велика заслуга. Для этого надо лишь, что б твоя мама на время отвлекла твоего папу от игры в бридж. А вот стать царем Давидом, Рюриком, Карлом Первым, Вильгельмом Завоевателем или Фридрихом Барбароссой – тут нужны и мозги, и талант, и характер.
Короли намек поняли и обиделись. Не был исключением и наш государь. Надо признать (и об этом пишут множественные свидетели тех событий, окружавшие Императора), что Александр Павлович все же весьма завидовал славе, удаче, и талантам «корсиканского чудовища». Но как стать «корсиканским чудовищем», если ты – всего лишь – «рюрикович»? Но, помимо зависти, были и впрямь неприятные для России факты. Наполеон делал серьезную ставку на старинных врагов России – поляков и турок. Наивные поляки, которые ради восстановления польского государства соглашались сделать его хоть департаментом Франции, хоть сателлитом, хоть колонией, и потому готовы были воевать за интересы Франции до последнего гордого и свободолюбивого поляка. А в Константинополе и Тегеране, французские послы умело очаровывали турецкого султана и персидского шаха, обещая золотые горы и отнятые у России территории.
Но и Наполеон не был исключением, и, став Императором, увлекся не благосостоянием своей страны и просвещением народов, а войнами за новые территории и пресловутый «лавровый венок» победителя. Вольница свобод во Франции перековывалась в армейскую муштру и дисциплину, а «население» массово перековывалось в «армию». Игнорируя недовольное ворчание европейских монархов, Наполеон захватывал все новые и новые территории… Увы, он и впрямь становился настоящим Императором…
Бонапарт разработал единый Кодекс и вводил единые меры и законы на всех захваченных территориях. Это были весьма неплохие законы и весьма умный кодекс, но аппетиты Наполеона уже всерьез пугали и самых миролюбивых правителей. Аппетиты Наполеона росли и развивались слишком уж стремительно, напоминая какое-то новое, но очень тяжелое заболевание. А дело было лишь в том, что у него получалось сделать то, о чем другие короли мечтали, но… не могли.
Наполеон усиливал все: давление, репрессии, контроль, ограничения, требования… аппетиты.
Надо отдать ему должное: делая акцент на войну, он выковывал свою армию в лучшее и самое боеспособное войско, с передовыми технологиями, оружием, медициной. Все продумывалось до мелочей. А уж окладам его маршалов и генералов мог позавидовать самый богатый капиталист Франции. Бертье получал у него миллион двести франков в год, Ней – миллион, Даву — 900 тысяч… В то время, как даже генерал от инфантерии в России имел около восьми тысяч годового оклада. Жалование простых офицеров было и вовсе смехотворным, о чем постоянно докладывалось Императору. Но сверху присылали только приказы с требованиями сокращения расходов на все: провиант, лошадей, обмундирование… Печальное сравнение…
В 1804 году, во Франции наступил политический кризис. Полиция раскрыла заговор, во главе которого, якобы, стоял герцог Энгиенский. По приказу Наполеона, герцога арестовали на территории чужой (и нейтральной) страны, вывезли во Францию, где совершенно не виновный ни в чем бедолага был быстренько осужден, и столь же скоро расстрелян.
Александр Первый в ноте протеста выразил Наполеону свое возмущение и назвал французское правительство «вертепом разбойников». Наполеон, в ответ, намекнул, что не причастному к убийству собственного отца человеку возмущаться вполне официальной казнью главы антиправительственного заговора.
Цари, как обычно, показали друг другу кукиши и назвали друг друга ослами, а значит, страны устремились друг на друга как яйца, которыми стукаются на Пасху.
План у нашего Императора был простой: «1. Набить морду Наполеону. 2. Вернуть на престол благодарную России династию Бурбонов. 3. Надеть вожделенный лавровый венок»… Но что-то пошло не по плану.
Помню, во всех гвардейских полках тогда был популярен марш на слова Сергея Марина (кстати, участника заговора против Павла, и возглавлявшего караул из преображенцев в ночь убийства у Михайловского замка):
Пойдем, братцы, за границу
Бить Отечества врагов.
Вспомним матушку-царицу,
Вспомним, век ее каков!
Между славными местами
Устремимся дружно в бой!
С лошадиными хвостами
Побежит француз домой.
За французом мы дорогу
И к Парижу будем знать.
Зададим ему тревогу,
Как столицу будем брать.
Там-то мы обогатимся,
В прах разбив богатыря
И тогда повеселимся
За народ и за Царя.
Насчет Парижа Марин лет на семь поторопился, но звучало это тогда бодро и патриотичненько. Маршировали под нее с удовольствием. Благо ноги, как и руки, у всех тогда еще были не оторванные, и не прострелянные…
Наполеон к тому времени, уже всерьез готовился к десанту в Англию, счет времени шел буквально на недели, поэтому англичане буквально бросились в ноги к Александру Павловичу, и он подписал «Петербургский союзный договор», заодно уговорив присоединиться к союзу Австрию. Согласно воспоминаниям австрийского атташе Карла фон Штутерхайма, Александр Павлович именно тогда, убеждая Императора Австрии вступить в войну, он произнёс свое нетленное: «Война возвышает душу!».
Мы с австрийцами должны были драться с Наполеоном, а англичане обещали подбросить нам за это денег «на военные расходы».
Наверное, именно в это время Император Александр Павлович совершил самую большую, но типичную для всех правителей ошибку – перестал интересоваться внутренними делами своей Империи и все свое время старался посвящать внешней политике.
На бумаге было рассчитано, что мы выставим против узурпатора многочисленно превосходящее войско, а к нам еще присоединяться прочие «царелюбивые» и «наполеононенавидящие» государства. Государства, разумеется, не присоединились, но даже одних русско-австрийских сил было много больше, чем у Наполеона.
В тот поход от Измайловского полка выступили два батальона 1-й, полковника Храповицкого (в котором состояли, и мы с Шутиловым) и 3-й полковника Талызина. 10 августа 1805 года, после парада и молебна, измайловцы выступили в поход.
На бумаге-то все было хорошо… Но австрийцы, не дожидаясь подкрепления полков, которые вел им на помощь Кутузов, вторглись в Баварию, где получили по шапке от совершившего им навстречу марш-бросок Наполеона, и капитулировали в битве под Ульмом. Кутузову пришлось срочно поворачивать вспять, на ходу отбиваясь от наседающей сзади армии шустрого корсиканца. А сам Бонапарт в это время, без особого сопротивления, захватил столицу Австрии – Вену.
Немного обескураженные таким, (непредусмотренных планами), поворотом событий, Император Александр Павлович и австрийский Император Франц Второй, срочно прибыли к своим отступающим войскам.
Александр Павлович потребовал прекратить отступление и бить Наполеона. Мы остановились и приготовились бить.
Надо сказать, что Гвардии в этом походе было немного, но легче, а вот армию зачем-то гнали столь быстро, и в таком состоянии, что даже смотреть на них было больно.
Много позже я встретил одного унтер-офицера, почти 30 лет прослужившего в армии, и испытавшего на себе все тяготы жизни обычного русского солдата. Обычно ведь воспоминания генералы пишут, а их взгляд (как и рапорта начальству), сильно отличаются от взгляда солдатского. Мне так понравился его рассказ, что я даже записал его. Звали его Илья Осипович Попадичев, и вот крохотный кусочек его воспоминаний о той злополучной компании:
«…Обоз артельный и полковой мы оставили на месте стоянки в г. Прилуках; при батальонах следовали одни сухарные фуры и патронные ящики. На каждую роту было по одной сухарной фуре и по одному патронному ящику. По 60-ти патронов было в суме у каждого и по 40 в ящиках – всего по 100 на человека. Палаточные фуры остались на квартирах; по примеру италийской кампании, мы их не брали. Ротные котлы оставили также в квартирах, а дорогой располагались по жилищам, а иногда варили пищу в манерках…
…Тут за всю службу в первый раз я узнал, что такое ретирады – не дай Бог никому это знать. Целый день и ночь всё идёшь – а ходьба-то какая, не то идёшь, не то стоишь. Шагов 5 прошёл и – стой. Спрашивают, что такое? – говорят: ломка; ожидай тут, стоя на ногах, покуда будут подделывать ось или починят рассыпавшееся колесо. А со светом опять иди и если где придётся стать на биваках – глядишь и неприятель уже здесь! – опять пошёл. Не дай Бог, как эта ретирада! То-ли дело – иди вперёд, перед глазами всё видно, и шея не болит, оглядываться назад не надо…
…Тут, говорят, прибыл император Александр; нам велено было покатать шинели, чтобы представиться Государю в мундирах, но как увидали, что у нас вместо штанов висели одни обгорелые тряпки, то снова приказали раскатать и надеть шинели. Опустивши полы шинелей, мы тронулись в поход. Не помню, в каком местечке, пройдя плотину, с правой стороны ея стоял верхом император Александр. И тут он встретил нас, с передними поздоровался, а на нас изволил смотреть в лорнетку, которую держал в руке, смотрел на нас и любовался; мы шли мимо как обгорелые, в то время мы были очень красивы, — на ремнях наших не было и знаку, что они когда-нибудь белились, просто были как земля или как уголь; ружья у нас были как чугунные; каждый заботился о том, чтобы не было осечки; был бы кремень хорош и исправен, а на чистку не обращали внимания. Под стать к этому и лица у нас были как у цыган, — обгорелые и закоптелые мы уже не знали квартир, а, располагаясь в поле, всё время проводили вокруг бивачных огней…
… Здесь продовольствие было очень затруднительно. По деревням отыскивали кое-где хлеб и выкапывали картофель; приказано было жителей не грабить, а съестные припасы разрешалось брать. Кашу варили в манерках: бывало, как нальёшь неполную, глядишь, она и распаялась сверху. Кто проворен, тот был сыт, а кто вял, да ленив, тот голодный у огня сидит! Благодарить Бога, со мною этого не случалось!
Простоявши тут суток четверо, пошли всею армиею в поход под Аустерлиц!..»
Согласитесь: не так красочно, как в полковых историях, оставалось утешаться тем, что «война возвышает душу!»…
Генерал Кутузов предлагал еще немного отойти, чтоб соединиться со спешащими к нам свежими корпусами, да и потенциальные союзники уже готовы были склониться на нашу сторону и дать все же подкрепление. Тогда бы у Наполеона не было ни единого шанса, даже при всей его гениальности. Силы союзников росли с каждым днем, а Наполеон не мог наступать вечно из-за растянутых линий снабжения и оставляемых в тылу гарнизонов. Нам не нужна была немедленная битва, а вот Наполеону нужно было именно немедленное сражение. Срочное, сиюминутное! Только это могло спасти его от неминуемого поражения завтра. Это понимал и Наполеон, и Кутузов. Но государи Императоры, восхищенные количеством армии и бравым видом Гвардии, решили разбить Наполеона не мешкая, и не дожидаясь подмоги. Фельдмаршал Кутузов был не Суворов и возражать Императорам не умел. И мы, руководимые богоспасаемыми и мудрыми Императорами, повернули навстречу Наполеону!
Численный перевес был за русско-австрийскими войсками и ожидаемый, манящий, запах победы был так силен, что Александр Павлович отмел слишком осторожные советы Кутузова, доверив план разгрома французов куда более оптимистично (и воинственно) настроенному австрийскому генералу Вейротеру…
Элитному полку Кавалергардов, состоявшему из детей самых именитых родов России Император приказал готовиться к победному параду и переодеваться в свою невероятно красивую, и столь же безумно дорогую форму — для приема капитуляции Наполеона.
В ночь на 20 ноября мы стали биваком, и начали готовиться в битве под небольшим городишкой, выросшем на месте древней крепости Славков, бывшей резиденцией древнего чешско-моравского рода Кауницев. Именно они и перестроили старую крепость в замок (или, скорее – дворец), со странным и малоизвестным названием — Аустерлиц…
Солдаты Наполеона расположились напротив нас и ночью мы слышали ликование в их лагере – они восторженно встречали своего прибывшего в лагерь Императора, и надо сказать, страха перед нашими полчищами они почему-то не испытывали, подлецы…
Поутру, перед началом сражения, Гвардия, под командованием цесаревича Константина Павловича, была поставлена в резерв, немного северо-западнее Аустерлица, сразу за Рауссницким ручьём.
Рассветало здесь, по российским меркам, довольно рано для ноября – в семь утра, но погода была скверная: туман (особенно густой в низинах), тяжелые тучи, готовые вот-вот разразиться то ли дождем, то ли снегом и совершенно мерзкая, пробирающая до костей осенняя сырость.
С нашего расположения хорошо был виден Александр Павлович, сидящий на коне, посреди штабных офицеров и рассматривающий противника в подзорную трубу.
Шутилов, стоящий рядом со мной, неотрывно смотрел на Его Императорское Величество, и по его доброму, но мужественному лицу катилась скупая мужская слеза.
— Ну кто… Кто как не он?! — скорее догадался, чем услышал я его шёпот. – Первое наше сражение, — повернулся он ко мне. — И сразу будет такая блистательная победа! Ну как мы можем с проиграть с таким Императором!?
Меня же почему-то интересовал в этот момент совсем иной вопрос, который раньше мне и в голову-то не приходил.
— Не понимаю, — признался я. – Зачем было вводить в форму белые штаны? Они же маркие… Походы совершать в серых, а в бой идти в белых…
— А это, что б в атаке труса завсегда издали видно было! – уверенно сказал Шутилов. – Сейчас французов бить станем – у них штаны вмиг потемнеют…
— А если они нас?
— Дурак, что ли? – даже обиделся Шутилов. – Нас-то за что? Помяни мое слово: разобьем Наполеона за три часа, и сразу – парад с песнями! После этой виктории капитанами станем. Ты какой орден хочешь?
— Я есть хочу, — признался я. – И в детство. К маме… Не нравится мне здесь. Холодно, погода – дрянь. Кормят погано…
— Ну, кажется, началось! – перебил меня Шутилов.
И вправду – началось. Нам, с наших позиций было плохо видно, но, вроде как дела поначалу шли хорошо… Наши войска кого-то там теснили, обходили и браво атаковали. Так было час, а может даже полтора. А вот уже к десяти утра оказалось, что опять все идет не так как планировалось. Тогда я не знал всех подробностей происходящего, а сейчас, когда история той «конфузии» известна подробно, нет даже желания ее пересказывать. Поделюсь лишь тем, что видел «со своей колокольни».
Итак, французы почему-то не согласились с утвержденным планом нашего командования и стали нас бить. Наверное, дурак-курьер просто не доставил Наполеону вовремя план наших победных мероприятий.
Мы стояли позади группировки генерала Милорадовича, поэтому сообразили, что все идет не по плану, когда с поля боя мимо нас пробежали два его батальона. Лучше всего причины этого конфуза объяснили простыми словами обычные солдаты: «Француз хорошо маневрировал. Был бы жив Суворов, так этого бы не было! Нет нашего батюшки Суворова!»
Но вместо Суворова были поверившие в себя русский и австрийский Императоры, а потому… Это была настоящая трагедия! И тем более страшная, что к ней никто даже мысленно не был готов.
Единственные, кто стоял насмерть была Гвардия. После отступления и перегруппировки русских и австрийских войск (именно этим словом обозначили наши генералы весьма постыдное паническое бегство в своих рапортах), Гвардия осталась одна против всех войск Наполеона… Как же много было в тот день и героических, и постыдных эпизодов! Но безо всякой похвальбы можно сказать, что зато почти все героические моменты пришлись на долю Гвардии, с ее невероятным мужеством и стойкостью. Все похвалы Наполеона в тот день, посвященные отваге и стойкости русских, можно смело отнести на счет солдат русской Гвардии… Тактично умалчивая о заслугах в этой бойне командования союзных армий…
К слову о «гениальной тактике». Как я говорил, мы стояли за ручьем. Довольно бурным и широким. У нас, в России, такие ручьи называют уже «речушками». Когда стало ясно, что все идет не по плану, нас подвели к нему вплотную и… стали искать брод. Циничные французы, увидев такую отличную мишень, почему-то не стали ждать, пока командование соизволит найти место для переправы. Наверное, это негодяи решили, что мы нашли это место заранее, как сделали бы они, а сейчас просто служим мишенью для их пушек. И вы не поверите, но — они стали по нам стрелять!..
Мы стояли стройными рядами, и пушечные ядра пробивали в строю бреши, вырывая сразу по нескольку человек. Но нам сказали стоять, и мы стояли. Начальству виднее.
Время от времени, я, как можно незаметнее, щупал рукой свои штаны сзади. Пока, вроде, Бог миловал.
Слева от меня пушечное ядро попало в голову солдату, снеся и несколько человек позади. По моему лицу и мундиру потекла чужая кровь и какие-то противные, красно-серые комочки… Нет, самым определенным образом, я не испытывал ни радости, ни упоения боя, о котором рассказывали опытные офицеры. Главной моей задачей было не продемонстрировать свое отношение к происходящему на белизне своих штанов…
К счастью, наконец отыскали брод, и мы переправились на ту сторону.
Цесаревич Константин приказал Гвардии атаковать неприятеля в штыки. Против пушек и конницы эта идея была не самой выдающейся, но получилось довольно красиво: с развернутыми знаменами, под бой полковых барабанов мы двинулись на неприятеля ровным, практически походным шагом… И это оказало на французов весьма сильное впечатление. Шутилов позже пытался подобрать слово для ее обозначения, перебирая «моральная атака», «атака на слабо», «мужественная атака», «демонстративная атака», но так и не смог найти подходящее слово – наверное, оно было еще не придумано…
Забегая чуть вперед, скажу, что сразу после Аустерлица старались не говорить о сражении ничего. Только в самых общих чертах и лишь бы не бросить тень на гениальность командования. Позже стали говорить чуть больше, но, преимущественно вспоминая подвиг Гвардии и мальчишек-кирасир, пришедших ей на помощь в этих своих парадных мундирах, одетых совсем для другой цели. Лет через тридцать, уже с высоты побед над Наполеоном, позволили себе даже «признать некоторые ошибки». Но как же мало вы найдете сведений о той битве в официальных полковых историях… Интересно – почему?
Очевидцы оставили много описаний происходивших событий (правда, куда позже той трагедии).
Генерал Александр Федорович Ланжерон (тоже, к слову, проявивший себя не самым выдающимся тактиком в той битве), позже констатировал: «Я был уже свидетелем проигранных битв, но я не мог даже себе представить такого разгрома. Нужно было быть очевидцем сумятицы, царившей в нашем отступлении, или, скорее, в нашем бегстве, чтобы составить о ней понятие. Не оставалось двух человек одной и той же роты вместе, все было перепутано и перемешано, солдаты бросали ружья и не слушались больше ни офицеров, ни генералов. Последние кричали на них, но совершенно бесполезно, и бежали так же, как и те».
Александр Христофорович Эйлер, командовавший гвардейскими артиллеристами, позже вспоминал: «20 ноября было Аустерлицкое сражение, первое для всей гвардии. Колонна Милорадовича, бывшая на левом фланге гвардии, не сделав выстрела, убежала, и мы, едва в 5 тысяч человек, должны были продержаться против 30 000 французов под предводительством самого Наполеона. Нас перегнали через ручей и даже рассеяли; но гвардия не убежала. Гвардия вообще дралась истинно с большим духом, пехота три раза ходила на штыки, а кирасиры сделали две атаки, но сила превозмогла; из гвардии потеряно много людей и одно орудие с подпоручиком Демидовым. Общая же утрата артиллерии из всей армии была значительна. Наступившая ночь дала нам возможность ретироваться без потери; мы пошли на Галич, что на границе Венгрии.»
Говорят, что «война — это исполнения, а не замыслы». Что-то мне подсказывает, что эта цитата принадлежит всем полководцам и Императорам, вместе взятым. Причем – произносится после любого поражения. В случае победы – лавры всегда присуждаются Императорам и генералам, а не «исполнителям», и эта фраза забывается. Я теперь не согласен и со знаменитой поговоркой: «У победы много отцов, а вот поражение – всегда сирота». В исполнении полководцев, точнее будет: «Если победили – молодец один я, если проиграли – вина многих исполнителей» …
Но перед тем, как мы сумели вырваться из зубов Наполеона, со мной произошло одно из самых интересных событий в моей жизни.
Началось все с трагедии (было бы странно в этот день, если бы дело обстояло иначе). Когда французы стали нажимать на Гвардию всеми силами, ибо остальных союзных войск на поле битвы осталось уже не так много, цесаревич Константин послал своего адъютанта, полковника Шульгина, за помощью к кавалергардам.
Гвардия к тому времени огрызалась на все стороны от наседавших французов, но даже в этом отчаянном положении, умудрялась ходить в штыковые атаки и даже отбивать деревушку Блазовиц. Пешие солдаты Семеновского полка бились с конными мамелюками Наполеона, конная гвардия сумела провести отчаянную атаку и даже забрать неприятельское знамя (единственное захваченное в той битве), артиллеристы носили свои пушки едва ли не на руках, перебрасывая орудия с одной позиции на другую, но… «Гвардия умирает, но не сдается!» — как скажет позже Пьер Камбронн.
На нас наваливалось все больше и больше французов, и, казалось, что им нет числа, а наша гибель – вопрос считанных минут… И тут подоспели кавалергарды!
Совсем юные мальчишки, до этого ни разу не бывшие в бою, по приказу Императора уже облаченные в парадную форму для парада «при сдаче Наполеона», они бросились в эту безумную атаку на многократно превосходящие силы противника, принося свои жизни в жертву, что бы спасти наши жизни…
Генерал Николай Депрерадович крупной рысью вел полк на выручку, когда в близи того самого, проклятого, Раусницкого ручья, их встретил сам цесаревич Константин:
— Скорее! Гвардия гибнет!
И мальчишки в белых мундирах, под пронзительный вой полковых труб, бросились в атаку, сминая неприятелей и смешивая их ряды…
Через какое-то краткое время, мимо меня проскакала лошадь, вынося с поли битвы бесчувственного подростка в форме кавалергарда, даже в бессознательном состоянии, крепко державшем знамя, но буквально через десяток метров оступилась на слякоти и рухнула в один из оврагов, которыми была в изобилии пересечена местность. Надо сказать, что место для боя было вообще сложное: две высоты, огромное количество оврагов, ручьи, виноградники, скользкая от дождей и грязи земля, да еще и снег пошел, словно всего прочего нам было недостаточно…
Я был ближе всех в тому месту, где упал кавалергард и полковник Храповицкий крикнул именно мне:
— Гурьев, помоги ему! Знамя, Гурьев! Знамя!
Я обернулся к Шутилову, рассчитывая на помощь, но Леонид смотрел куда-то назад, словно все еще надеясь увидеть самого Императора, несущегося на белом жеребце впереди сотен эскадронов… Но Императора не было видно. Только пыль стояла.
— Набить бы ему рыло! – едва расслышал я странное…
Сообразив, что речь идет явно о проклятом Наполеоне, и моему другу сейчас не до мелочей, я вздохнул и полез в овраг.
Ну как — «полез» … Едва ступив на край, цепляясь за палки, обвитые виноградной лозой, как поскользнулся, и кубарем полетел в овраг…
…Очнулся я в какой-то луже, холодной настолько, что даже ног поначалу не чувствовал. Голова болела жутко — вероятно приложился ей о какой-то камень или корягу… Сил не было вовсе. Я лежал, в холодной луже, на дне оврага, и глядел в низко висящие, серые облака, сплошь закрывавшие небо Аустерлица. Шел неторопливый снежок, и я, скосив глаза к переносице, сумел рассмотреть даже две крупные, очень красивые снежинки–звездочки у себя на носу…
«Вот почему я не настоящий бравый воин и офицер? — с тоской подумал я. – Сейчас бы уже разрубил саблей десяток врагов пополам, еще дюжину задушил и загрыз в рукопашной, и пал бы в неравной схватке с тремя сотнями врагов… А я терпеть не могу стрелять по людям, и не люблю когда они по мне стреляют… Наверное, потому и лежу в канаве, весь в грязи, с шишкой на затылке, и подо мной явно мокро… К счастью, от лужи… Ни семьи нет, ни невесты, ни родителей, ни дома… Никто даже не всплакнет о дураке, который прожил жизнь по чужому приказу… А был бы князем каким-нибудь, сейчас бы возлежал на удобном сухом пригорке, под каким-нибудь дубом, в белоснежных штанах, и красиво умирал, думая о высоком, а где-то далеко, рыдала бы по мне сентиментальная красотка… Сейчас кругом – тучи и снег, а вот был бы я князем — надо мной было бы высокое небо с крохотными, белоснежными облачками, неторопливо плывущими по своим делам… и сухие штаны… Может, даже Кёльнской водой пахло, а не потом и гарью, как от меня… И я бы думал о важном и вечном, не чувствуя ни мокрой задницы, ни боли, ни пустого живота, который подводит от голода… Лежал бы и высокомерно, по-княжески, рассуждал о ничтожности Наполеона… А почему ничтожности? И почему это надо мной было бы высокое небо, когда вокруг снег, холодрыга, грязища, и вообще свинарник какой-то?… А! Точно! Это ж если б я был князем — у них-то все по-другому: и небо голубое и штаны сухие, и мысли высокие… Значит, пора выбираться из этой лужи, я же не князь, меня никто вытаскивать не будет…»
Цепляясь за подпорки для виноградной лозы, которые здесь были на каждом склоне (и которые я протаранил, словно бильярдный шар, пока летел вниз), я встал на ноги и огляделся.
Овраг был довольно глубокий и тянулся, пока хватало глаз. На склоне и на дне его лежали, вперемешку, тела в разноцветных мундирах. Я отыскал взглядом и придавленного мертвой лошадью кавалергарда. Светло голубые глаза смотрели куда-то в небо… Офицеры этого, лучшего конного полка, были детьми элиты петербургской аристократии, не исключено, что этот и был каким-нибудь князем… Я вздохнул и проведя по его лицу ладонью, прикрыв юноше глаза. Первое поручение полковника выполнить не удалось – юноша был мертв. А где же знамя?
Оно лежало чуть выше, запутавшись в лозе и мокрой траве. Зацепив его кончиком сабли, я стянул его вниз и приподнял… Тяжеленое, как деревенский дрын… Да еще и полотнище намокло. Мне бы самому из оврага выбраться, а уж эту громадину на себе вытащить – не реально… Я перекрестился (все же святыня, я не занавеска в квартире!) и аккуратно срезал знамя с древка. Сняв мундир, офицерский шарф, и прочую «упряжь», обернул знамя вокруг нательной рубахи: и идти удобнее, и как высохнет, мне же и теплее будет), вновь облачился и побрел по оврагу, перелезая через тела людей и лошадей. Двууголку я где-то посеял, на штиблеты прилипло столько грязи, что каждый шаг давался с трудом, куда идти я совершенно не знал, да еще обмотанный вокруг меня флаг никак не хотел высыхать… Начинало темнеть, а из-за падающего снега, видимость ухудшалась настолько, что уже и в десяти шагах разобрать что-либо было непросто. И вдруг – о, чудо! – откуда-то донесся едва различимый запах кофе. Забыв про холод и усталость, я завертелся по сторонам, пытаясь определить – откуда доносятся ароматы. Увы, судя по всему, они стекали с самой высокой стенки оврага, даже уже не «оврага», а холма… Я попытался подняться по нему на четвереньках, но упорно скатывался вниз. Тогда, отыскав среди тел два разряженных пистолета, побольше и потяжелее, ухватил их за стволы, и, цепляясь рукоятками за изгороди, а иногда и просто за кочки и камни, начал долгий путь вверх. Это было самое тяжёлое восхождение в моей жизни, но я скоро уловил примешивающийся к запаху кофе аромат холодной говядины с хреном (нюх от голода у меня обострился как у натасканной на трюфели свиньи!) и это придавало мне силы. С трудом взобравшись на холм, я увидел в нескольких шагах от меня дюжину стоящих ко мне спиной людей.
Хоть и ударившись головой, но я все же понимал, что мое неожиданное появление может испугать, особенно учитывая, что я был весь в крови, грязи, без головного убора, с явно безумными глазами, и двумя огромными пистолетами в руках. Поэтому надо привести себя хотя бы в относительный порядок, и сказать что-то ободряюще-приветственное. Я перехватил пистолеты поприличнее – за рукоятки, громко топнул ногой, сбивая налипшую на штиблеты грязь, громко и торжественно сообщив:
— Bonsoir, messieurs. Еnfin, je vous ai trouvé («Добрый вечер, господа. Наконец-то я вас нашел»)
И только когда они повернулись, я увидел перед собой целую дюжину французских генералов. Впрочем, в следующую секунду генералы перестали меня интересовать: верхом на барабане, с чашкой кофе в руках, и в своей знаменитой двууголке-«бикорне», развернутой, вопреки уставу, на 90 градусов и сдвинутой чуть набок, в пяти шагах от меня, сидел Император Франции Наполеон Бонапарт.
Растерявшись, я взмахнул одним из пистолетов, отдавая Императору салют.
Закусив губу, словно от какой-то досады, французский Император молча смотрел на меня.
Один из генералов, медленно потянулся к висевшей на поясе шпаге.
— Не надо, — вежливо попросил я. – И так уже — столько крови сегодня…
— С кем имею честь? – спросил Наполеон.
— Гурьев. Иван Гурьев, — я немного растерялся, но тут же исправился и доложил по форме: — Поручик Лейб-Гвардии Измайловского полка Иван Гурьев.
— И что Вы хотите, поручик Измайловского полка Гурьев?
Я даже растерялся:
— Ну… Если выделить только существенное, Ваше Императорское Величество, то… больше всего хочу кушать — и домой. Тяжелый день выдался, — в свое оправдание добавил я. А то еще невесть что о русских подумает.
Наполеон все еще смотрел на меня как-то странно.
— И это — все? – спросил он.
— Еще бы хотелось, что б все это, наконец, закончилось, — честно сказал я. – Столько людей погибло…
— Ну… Предположим, это возможно, — кивнул Бонапарт. – Рапп, — обернулся он к одному из генералов. – Прикажите прекратить преследование… Теперь — все? – снова повернулся он ко мне.
— Так точно, Ваше Императорское Величество! – сказал я, грустно взирая на второй барабан, на котором стояла тарелка с нарезкой из мяса и ветчины.
— Ах да, кушать, — кивнул Наполеон и в его лице словно что-то изменилось. Вместо застывшей маски это теперь была довольно ироничная физиономия, словно он с трудом сдерживал хохот. – Не откажете составить компанию? Я как раз решил немного перекусить…
Признаться, надо было бы поспешать к своим, время и так прошло изрядно, но есть хотелось просто мучительно. А во-вторых, меня учили не перечить Императорам.
— С удовольствием, Ваше Императорское Величество, — сказал я. – Только если совсем ненадолго. Меня, наверное, уже ищут, так что, мне задерживаться нельзя.
— Обещаю вас не задерживать, поручик, — сказал Наполеон. – Дайте господину поручику барабан.
Надо сказать, генералы, в отличие от своего Императора, почему-то не были столь же милы и спокойны. Как-то совсем нехорошо они на меня смотрели. Хотя, может, мне и показалось в надвигающихся сумерках. Впрочем, меня больше интересовало другое. Находясь совсем близко к Наполеону, я, с удивлением, увидел, что волосы у него не черные, как рисовали на всех карикатурах англичане, а каштановые, а глаза серо-голубого цвета. Когда он улыбался, это была совершенно обезоруживающая улыбка. Родиться с таким обаянием – редкий дар… От «корсиканца» в нем было, разве что, заметный итальянский акцент.
— Присаживайтесь, поручик… Пистолеты так держать и будете, или все же чашку кофе возьмете?
— Ох, простите, Ваше Императорской Величество! Куда прикажете их деть?
— Отдайте пока генералу Вандаму… А куда их деть, я найду сам… Чуть позже…
Какой-то вежливый генерал принял у меня пистолеты и я, наконец, уселся за импровизированный «стол». Кто-то дал мне чашку с горячим кофе и я принялся уплетать ветчину, запивая ее обжигающим напитком.
— Это лучшее кофе в моей жизни, сир, — искренне похвалил я. – Какой-то необычный сорт или дело в рецепте?
— Необычный, необычный, — кивнул Наполеон, почему-то глядя мимо меня, на понуро стоящих генералов. И взгляд этот был явно не из «благожелательных». Наверное, он раздумывал куда деть мои пистолеты. – Лучший, какой можно найти за деньги…
— А рецепт? Если не секрет, конечно…
— Подарю, — сказал Император. – Там все дело в пропорциях. Всегда все дело в пропорциях… Вы знакомы с системой мер, которую я пытаюсь внедрить в Европе? Удобно во всех аспектах. Хоть в технике, хоть в строительстве, хоть в рецептуре. Но пока упорно сопротивляются, не понимая, насколько это удобно…
— Может быть, стоит больше объяснять, чем приказывать? – предположил я, с невыразимым удовольствием потягивая горячий и тягучий напиток. – У нас Император Павел Петрович тоже некоторые хорошие законы ввести пытался… Но какими способами! «Я вас сделаю счастливыми, сволочи!», «Вы у меня будете лучшими, мерзавцы!». Если что — на гауптвахту или пороть… А люди не очень не любят, когда их заставляют и порют…
— Вас пороли? – с интересом уточнил Император.
— Нет, Бог миловал, — сказал я. – Ко мне Император Павел Петрович хорошо относился. Я у него всего лишь на гауптвахте постоянно сидел. Я же ему не возражал и не прекословил. Император ненавидел всех несогласных, а любую критику или сомнение считал государственной изменой. Сразу к врагам государства причислял. Каждое утро просыпался с новой идеей, и горе тому, кто ее тотчас исполнять не броситься… Даже если это поход в Индию.
— А вы этот поход считаете глупостью?
— Я? Да кто меня спрашивал… Но если вы спросили, то – да.
— Почему?
— Я кушать люблю и сказки, — сказал я. – И я не очень… мускулисто-выносливый… Это я к тому, что без провианта в такую даль идти – не лучшая идея. Вряд ли там тебя кофе с ветчиной при встрече накормят. А патроны, а снаряжение, а снабжение? Нужен результат, а не красивый жест, и не истерика… Но Император никогда не сомневался в правильности своих решений, и верил в собственную удачу и непогрешимость. Это его и сгубило.
— Интересный вы человек, поручик, — задумчиво сказал Император. – Никак вас не пойму, а я обычно льщу себе тем, что разбираюсь в людях… Это сейчас вы мне на что-то намекали?
— Что? – не понял я.
— Нет, ничего… Пустое… У вас ко мне – все?
— Ну как же, Ваше Императорское Величество! Вы обещали рецепт!
— Ах, да, кофе… Берете 200 грамм воды, две ложки молотого кофе, при закипании добавляете сахар и соль по вкусу, а после снятия с огня – коньяк. Главное – снять с огня в самом начале закипания.
— И сколько коньяка? – заинтересованно спросил я.
— Тоже… по вкусу.
— Какой замечательный рецепт! — восхитился я. – Коньяка – по вкусу! Одному моему знакомому графу понравится. Наверное, вы самый радушный Император, каких я только видел.
— Очень тронут, — сухо сказал Наполеон и поднялся (оказалось, и с его ростом зловредные англичане врали – Император был даже чуть выше меня, то есть вполне себе среднего роста и телосложения). – Как я и обещал, вас проводят в безопасное место, поручик. Даву, организуйте переправку этого господина в безопасное место… А у меня, простите, дела.
— Понимаю, Ваше Величество, — вскочил я на ноги. — Спасибо за рецепт! И за кофе! Только умоляю: не злоупотребляйте этими перекусами – берегите желудок. Питаться надо правильно…
Наполеон покосился на меня, но промолчал.
И лишь когда я уже спускался с холма в туман, до меня донесся угрожающий голос Наполеона:
— Ну, и что это было?!
Пологая, что он все еще обращается ко мне, я громко ответил из тумана:
— Мне кажется, что это начало прекрасной дружбы!
Но мне не ответили. Наверное, он спрашивал кого-то другого.
Меня проводили за пределы поля битвы и оставили на какой-то дороге, даже не попрощавшись. Вот все же французы – слишком увлекающиеся натуры, не умеют доводить до конца даже доброе дело… Впрочем, оседланных лошадей вокруг паслось в избытке, и я, с грехом пополам, поскакал догонять наш батальон.
…Как потом оказалось, после моего падения в овраг, измайловцы, совместно с казаками, под огнем французской артиллерии, долго удерживали мост, по которому переправлялись остатки нашей разбитой армии, и только после этого отошли. Гвардия последней покинула место сражения. К счастью, Наполеон не стал нас преследовать.
Как вспоминал тот же генерал Ланжерон: «…Все бежало по большой дороге, никого не было на своем месте; корпуса, дивизии, полки, роты — все совершенно смешалось… Питались только тем, что грабили по дороге. Если бы неприятель нас преследовал, он перерубил или взял бы в плен тысяч двадцать человек».
Когда я догнал батальон, то, по зрелому размышлению, не стал рассказывать про встречу с Наполеоном, а то получилось бы как-то неудобно… Кто ж знал, что этот паршивец в двууголке нажалуется на меня нашему Императору уже после второй встречи, да еще наплетет всякого… Тогда я ограничился докладом о вынесенном знамени кавалергардом, и о блуждании по оврагу…
Со знаменами, кстати, получилась интересная история… В тот день, от захвата неприятелем было спасено несколько полковых знамен, однако Наполеон все равно посчитал их как захваченные. Несуразность этой истории заключалась в том, что офицеры, сберегая знамена, снимали полотнища с древок и выносили их, как это сделал и я. У нас, в русской армии, святыней считается само полотнище, которое в церкви освящают по чину икон, а древки и навершие относятся к «интендантскому имуществу» У французов же ценятся как раз больше орлы на древках, потому у нас с ними немного разный подсчет захваченных и потерянных знамен… Впрочем, и без нескольких спорных знамен, добыча Наполеону досталась богатая. Разумеется, подсчеты французской и русской армии о потерях разоряться весьма значительно (а когда бывало иначе?). Французы утверждали, что они в тот день захватили около 200 русских и австрийских пушек, три сотни зарядных ящиков и фур, восемь генералов, 29 русских и 16 австрийских знамен (по русскому видению, знамен было лишь 19, потому что Наполеону досталось десять «палок с навершием», но без полотнищ, в том числе, вынесенное мной).
Русские же смогли отбить у французов лишь одно знамя, которое и хранилось, как ценнейший трофей, в полковой церкви Лейб-Гвардии Конного полка…
А вот с подсчетом потерь в живой силе все обстояло куда печальнее. Данные, опять же, разнятся, крайне неполны и противоречивы, но даже по ним можно увидеть уровень этой катастрофы…
Убитыми русская армия понесла более 20 тысяч человек (австрийцы около 6 тысяч), попавших в плен русских – около 9 тысяч (австрийцев – полторы тысячи).
Надо с прискорбием сказать, что французы оказались не такими уж рыцарями, по отношению к пленным солдатам. Если офицеров держали в относительно приличном для плена состоянии, то раненых пленных солдат грабили, раздевали, несмотря на наступившие холода и, согласно воспоминаниям, «сваливали с повозок, как навоз, отчего многие скончались». Французы забрали у русских раненых практически все шинели, что б укрыть ими своих раненных солдат. Во французском плену тогда погибло около тысячи раненных русских солдат… Впрочем, нашему Императору вовсе было не до раненых…
Как рассказывали потом генералы, русский Император руководил битвой едва ли не «на переднем краю сражения, пытаясь своим примером ободрить солдат, но был увлечен потоком бегущих войск» … Как бы там ни было, но к утру наш Император был уже довольно далеко от злополучного Аустерлица. Австрийский Император Франц вступил с Наполеоном в переговоры через два дня после поражения на поле боя (русский Император категорически отказался участвовать в них). Франц отправил к Наполеону посланника с предложением о перемирии и предложил личную встречу. Наполеон согласился. Возле старой мельницы, у костра, разведенного под липой, император Франц признал: «Англичане — это торговцы пушечным мясом… В этой ссоре с Англией Франция оказалась права». «Значит, вы клянетесь больше не воевать против меня?» — спросил Наполеон. «Клянусь», — соврал Франц, и мир был заключён.
Французский генерал (и начальник тайной полиции) Рене Савари прибыл в лагерь к Императору Александру, и сообщил, что между Наполеоном и австрийским Императором заключено соглашение, и русским предписывается в течении месяца покинуть территорию австрийской империи. Император Александр вынужден был согласиться на это условие и Савари отбыл в лагерь преследующего русскую армию по пятам наполеоновского маршала Даву, и передал приказ Наполеона о завершении боевых действий. Это спасло остатки русской армии от новых неприятностей…
Мы же возвращались в Россию в самом плачевном состоянии. Об этом, опять же, не пишут в полковых историях, но поражения надо изучать не меньше, а может быть даже и куда больше, чем истории побед. Умные люди на поражениях учатся…
Это был очень грустный переход. Армия направилась к городу Галич, на границе с Венгрией. Генерал Ермолов называл отступающих уже не «частями» и «батальонами», а – толпами. Брели, удрученные позором, голодные, полуодетые, израненные… В Венгрии русских встречали радушно, делились едой и лекарствами, но все же этот долгий переход полураздетой в холода армии, впроголодь, через горы и реки, без наведенных мостов, да еще в декабре – унес еще немало солдатских жизней…
В апреле, на Фоминой неделе, мы добрались до Петербурга… В столице о нашем поражении было известно немного, но с обязательными добавлениями о «героических боях в арьергарде», «нашими чудесами храбрости», и «ненадежных союзниках, из-за которых все и…». Одним словом, ничего нового в моменты поражения. Государственная Дума просила государя Императора принять за труды знак отличия святого Георгия 1-й степени, но государь проявил скромность и согласился принять георгиевский знак отличия лишь 4-й степени.
Всем офицерам нашего полка выдали награды (то же было сделано во всех прочих полках Гвардии), а лично я получил золотую шпагу «За храбрость» и чин штабс-капитана за спасение знамени.
Наполеон же отлил из захваченных орудий колонну, и, украсив своей статуей, поставил посреди Парижа. Скромность никогда не была его сильной чертой. Вот наш Император мог бы принять орден Георгия 1-й степени за эту победоносную кампанию? Мог! Но принял лишь четвёртой… Это вновь вселило в Шутилова веру в нашего государя, поэтому за обедом я прослушал длинный монолог том, что только такой великий стратег мог вывести нашу армию из пасти корсиканского чудовища. Вот за что я всегда особенно любил Леонида, так это за неувядающий патриотизм, и веру в любимого Императора… Ну, точнее – Императоров, ибо он не зацикливался на личностях, отдавая дань титулам.
А вот Англия была огорчена. Британский премьер-министр Уильям Питт, ненавидящий Францию всей душой, даже умер от горя, 46-ти лет от роду, получив известия о битве при Аустерлице.
Впрочем, и Наполеону теперь пришлось пересмотреть планы, отказавшись от десанта в Англию, и остановившись на континентальной блокаде и целой куче политических и экономических санкций, к которым он принуждал все государства, находящиеся от него в той или иной зависимости. Так что, русско-австрийская катастрофа все же спасла Англию от возможных крупных неприятностей… Впрочем, не уверен, что Англия это не то, что оценит, но хотя бы вспомнит… Через пару десятилетий, анализируя произошедшее, многие офицеры будут задумываться: кому мы приносили больше пользы в этих до ужаса кровопролитных битвах?
«…На полях Италии, на высях Швейцарских гор, под Шенграбеном, Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау, Фридландом и по всему кровавому пути от Москвы до Парижа доблестнейшая из всех армий собирала камни для пьедестала английскому величию…»
Бонапарт, со своего пьедестала победителя, мог позволить себе похвалить мужество русских солдат и даже признать, что «русская армия была лучшей из всех, выставляемых против меня…»
А вот для нашего государя Аустерлиц стал навязчивой идеей. Теперь у него пропал аппетит и появился комплекс. Нашему Императору опять показали кукиш и ему требовался реванш за столь грандиозное унижение… Все деньги казны уходили на подготовку к новой войне. По всей России организовывались «отряды ополчения». Даже из далеких от политики обывателей, никто не сомневался, что, при первом удобном случае, появится очередной антифранцузский союз. И он не заставил себя долго ждать.
Эта следующая компания обошлась Измайловскому полку куда дороже, чем Аустерлиц. О ней, опять же, совсем немного места отводится в полковых историях. Ну тут даже я согласен: даже вспоминать о тех боях и переходах как-то больно, грустно и неприятно. Потому и я скажу о ней крайне кратко.
В конце 1806 года Наполеон объединил 15 княжеств Германии в так называемый «Рейнский союз», поставив их в зависимое от Франции положение, и положив конец существованию тысячелетней «Священной римской империи германской нации». После того, как Наполеон отверг ультиматум прусского короля Фридриха о роспуске «Рейнского союза» и выводе французских войск из Германии, Фридрих направил две свои армии на Гессен-Дармштадт, а наш государь Александр Павлович начал срочное формирование аж трех экспедиционных корпусов на помощь «брату Фридриху». Пока они формировались Наполеон успешно, и со вкусом лупил прусаков в битве за битвой. В самый короткий срок французы захватили почти всю Пруссию, включая Берлин и прусский король запросил мира, но теперь уже Наполеон поставил такие условия, что они напоминали уже даже не капитуляцию, а оккупацию. К тому же оживились поляки, часть государства которых входило, со времен раздела, в состав Пруссии. Поляки подняли восстание и тем помогли французам войти в Варшаву. Для России подобные игры у ее границ были крайне опасны, и русские войска вошли в Польшу, буквально навстречу французам…
Было много боев и много крови… Кто бы мог подумать, но Англия не оказывала России теперь никакой поддержки: все и так шло для англосаксов вполне благополучно. А вот талантливые дипломаты Наполеона сумели подтолкнуть Османскую Империю на объявление войны России…
Впервые за всю историю существования Гвардии в Российской империи она была брошена на войну в полном своем составе.
Основанная для защиты Императорской семьи и столицы, Гвардия обычно отправляла на военные конфликты лишь часть своих полков, сберегая остальные для исполнения своих основных, охранных, функций. Ну, или если отдельные горячие головы хотели «проявить себя» в каком-нибудь очередном походе… Но что бы отправить всю Гвардию в бой, словно обычные армейские части, это надо было быть рискованным игроком… Поэтому не приходится удивляться, что Измайловский полк в этой кампании понес потерь больше, чем за все баталии своего столетнего существования…
Тут еще надо заметить, что в виду разных обязанностей у Гвардии и армии, гвардейцы привыкли вести куда более оседлый образ жизни, и потому обрастали вещичками, с которыми очень не любили расставаться. Если случался поход, гвардия тащила с собой обозы полные совершенно лишнего в походах скарба. Не только господа офицеры, но даже фельдфебели, сержанты и фурьеры тащили за собой сундуки с нажитым добром, самовары, перины, одеяла и прочую «мелочь», увеличивающие количество обозных подвод вдвое. Перед любым походом, расположение гвардейских полков напоминало огромный муравейник: все что-то куда-то тащили и упаковывали в сундуки, ящики, мешки, мешочки, кульки и свертки… Лишь когда были достроены гвардейские казармы в Петербурге и часть полков стали оставаться на охране, гвардейские обозы перестали напоминать цыганский табор…
Командование над Гвардией вновь принял цесаревич Константин Павлович, уже командовавший нами при Аустерлице, и в самый разгар жутких морозов 1807 года, мы направились на помощь прусскому королю.
В феврале русская и французские армии сцепились на территории Восточной Пруссии, под местечком Прейсиш-Эйлау. К счастью, Измайловский полк не принимал участия в этой мясорубке, но Денис Давыдов, позже рассказывал: «Черт знает, какие тучи ядер пролетали, гудели, сыпались, прыгали вокруг меня, рыли по всем направлениям сомкнутые громады войск наших и какие тучи гранат лопались над головою моей и под ногами моими!». Говорят, никогда прежде столь большое количество трупов не усеивало столь малое пространство. Даже французский маршал Ней, глядя на этот ужас, воскликнул: «Что за бойня, и без всякой пользы!».
В ходе битвы было убито и ранено около 50 тысяч человек с обеих сторон. Это было самое кровавое сражение из всех битв «четвертой коалиции». Оно не принесло никакой пользы ни для одной из сторон. Зато какое огромное количество наград выдали участникам!.. Наверное, что б не задавали вопросов… Это я по себе знаю: после этого похода, спросил Шутилова: «А зачем вот все это было надо? Что Россия получила от всех этих «коалиций»? — и он очень больно пнул меня сапогом под столом, за которым, как обычно, угощал вкусным жаркое… Я долго кашлял, подавившись, и непатриотичные вопросы больше не задавал.
Но было и еще кое-что, о чем не пишут в героических полковых историях. Жуткие по тяжести и скорости переходы, которыми генералы гнали и русскую и французскую армию (я иногда даже подозреваю, что все генералы мира принадлежат к какой-то совершенно особой, тайной нации или коалиции!). Позже, и русские и французские очевидцы свидетельствовали о невероятной загнанности своих солдат, которые уже просто спали на ходу и валились с ног от усталости. Без куска хлеба во рту, без глотка воды, по грязи, в мокрой одежде на морозе, теряя на этих переходах совершенно безумное количество людей две враждующие армии стремились к битве, в которую вступили в ужасающем состоянии… Как я говорил, нам повезло, и мы не были под Прейсиш-Эйлау – но нас, чуть позже, ждал поход с печальным результатом.
…Как бы помягче описать происходившее? Пожалуй, лучше всего словами из «полковых историй»: «мы проявляли много стойкости, терпения и мужества и горели желанием померяться с опытным и храбрым противником, ужасавшим весь свет». И мы мерялись и проявляли, мужались и терпели…Снова мерялись и терпели, проявляли и мужались… И помнили о том, что сказал Император: «Война возвышает душу!».
И особенно мужественно мы терпели в сражении под небольшим городишкой с названием Фридланд.
Всю ночь, без отдыха и передышки, мы шли к указанным позициям, а наутро, прямо с ходу, приняли бой с засевшими в Сортлакском лесу французами. К полудню на нас насел целый корпус маршала Нея, и наши потери были столь большие, что сжалилось даже командование, на время сменив нас Семеновским полком. Но и это сложно было назвать передышкой. Место, отведенное нам для «отдыха», отлично простреливалось французами, и ситуация с нашим «расстрелом» вражеской артиллерией под Аустерлицем повторилась в усиленном объёме. Разница была лишь в том, что под Аустерлицем мы стояли перед огромным ручьем, не позволявшим нам сменить дислокацию, а сейчас столь же большой ручей был за нами. Но, командирам было видней где нас ставить, наше же дело было солдатское: «мужаться и терпеть» …
Мы стояли плотными рядами и снаряды вырывали по несколько человек за один выстрел. Больше других пострадал как раз наш, полковника Храповицкого, батальон. Из 520 человек, в живых нас осталось 120…
Так что – да: терпели и мужались… Или, говоря словами полковых историй: «400 человек батальона Храповицкого, полегли, запечатлев своей кровью преданность Престолу и Отечеству» …
Маршал Ней, видя наше положение, повел свои войска в атаку, но тут, к счастью, подоспели еще два батальона нашего полка и мы, на штыках, отбросили французов до самых артиллерийских батарей… Батареи дали по нам залп. Мы опять «мужественно и терпеливо» встали, ожидая подкрепления… Но, оказалось, что войскам было приказано отступать, а нас, очевидно, забыли предупредить… Тогда, собрав то, что осталось от полка, мы, как сказано в рапорте, «грозно, шаг за шагом, отступали сломленные, но не побежденные, и французы не осмелились на преследование» …
На следующий день мы опять «мерялись и проявляли, мужались и терпели»… Убитых было огромное количество, а ранены почти все. Мне невероятно повезло: меня только контузило взрывом так, что я две недели заикался, а вот Шутилову картечью «погрызло» бок и грудь.
Но, слава Богу уцелели. Нам с Леонидом дали по «Владимиру 3-й степени», опять наградили всех офицеров полка, а солдаты, впервые получили недавно учрежденные солдатские Георгиевские знаки отличия. Командующий Измайловским полком генерал Башуцкий был за «отличное командование» повышен до командира полка.
Несмотря на наше «мужество и терпение» и «отличное командование», генералам все же пришлось доложить Императору, что Наполеон опять их разгромил. Император отправил князя Лобанова-Ростовского к Наполеону для переговоров о мире.
Императоры встретились на довольно необычной «нейтральной территории» — в палатке, поставленной на плоту посреди реки. Многочисленные картинки и медальоны с обнимающимися Императорами моментально расползлись как по Франции, так и по России, а Англию наводнили карикатуры на нежно целующихся Императоров Франции и России…
Интересный факт создания одного из самых знаменитых подразделений России начался именно тогда. Сначала Наполеон, готовясь к морскому десанту в Англию, создал необычное подразделение Гвардии, состоящее из моряков, которые должны были охранять его на море. А после встречи на плоту, куда Александра Павловича доставляли на шлюпке бравые моряки, появилась идея создать и в России Лейб-гвардейский морской экипаж, в задачу которого входила охрана Императора на водах, и который и был сформирован в 1810 году, став соседом Измайловского полка, и получив полковым храмом знаменитый Никольский собор.
Увы, государь Александр Павлович был вынужден признать все завоеванные Наполеоном территории и всех «назначенных» им королей, а по условиям подписанного договора страны были теперь обязаны помогать друг другу во всех войнах… Ну и, разумеется – строжайшая блокада Англии!.. Взамен Наполеон разрешил Александру Павловичу завоевать Финляндию, благо Швеция, под протекторатом которого данная страна находилась, по-прежнему входила в «антинаполеоновскую коалицию», и совсем недавно даже была нашим союзником… Ах, политика, политика, ветреная ты девка… Одним словом, тут уже нашему государю не только кукиш показали, а нечто, куда более обидное…
И потому, даже самые глупые караси, плавающие в реке под тем знаменитым плотом Императоров, знали, что этот «вечный мир» – ох какой временный, и скоро нам опять придется «мужаться и терпеть» …
Глава 3.
В 1808 году меня неожиданно навестил граф Федя. Вообще-то, Толстой прибыл в Петербург много раньше, но его сразу арестовали, еще на въезде в город и три года он отбывал службу в небольшой и мало известной крепости Нейшлот, на задворках Российской империи. Спасла его только дружба с близким другом Императора Александра Павловича – князем Михаилом Долгоруковым, взявшем к себе моего неугомонного знакомца адъютантом.
Должен признать, за все время своей «одиссеи» граф Федор довольно сильно изменился. Нет, пил и упоенно врал он по-прежнему, в ярость впадал еще быстрее чем раньше, но стал явно куда умнее, опытнее и даже остроумнее. Видимо, череда бед и опасностей сказалась на нем довольно положительно. Из минусов было то, что теперь он увлекся карточной игрой (видимо, во время плавания на кораблях было скучно, вот добрые путешественники и научили, как «вечер скоротать»).
Меня он, правда, сразу предупредил: «Ты, Ваня, играть со мной не садись, даже если я сам приглашать буду. Я ведь как считаю: если кто мои деньги себе забрать хочет, то, стало быть, я имею полное право очистить его кошелек до подкладки! А так как ветреная девка Фортуна капризна, неопытна, да еще ошибается, подарки раздавая, то на волю случая я полагаться не привык, и те «случайности» исправляю самостоятельно… Смекнул?». «Да я вовсе не играю», — заверил я. «Вот и не играй. А со мной – особенно».
Затащив меня в кабак на окраине измайловской слободы, он накупил море пива, и так занимательно врал о своих похождениях и приключениях, что уже через полчаса вокруг нас собралась огромная толпа слушателей.
Улизнув, (как выяснилось в дальнейшем – лишь на время), от наказания, Толстой весьма удачно расположился на одном из кораблей, отправившихся в кругосветное путешествие. Удачно не в смысле комфорта, так как условия проживания на кораблях были как раз ужасные, но – приключения, ветер, молодецкая удаль… Свобода! Вот со свободой-то граф Федя впоследствии и перестарался…
Но начиналось все неплохо. В экспедицию, о которой так долго мечтал и осуществления которой так долго добивался Крузенштерн, отправились два корабля: «Надежда» и «Нева». На «Надежде» разместились сам Иван Федорович Крузенштерн, один из руководителей «Российско-Американской компании», бывший измайловец Николай Петрович Рязанов, направленный послом в Японию для установления дипломатических отношений, и наш Федор, в качестве «молодой, благовоспитанной особы, посольства при камергере Николае Петровиче Рязанове». При организации экспедиции была допущена серьезнейшая ошибка, послужившая причиной многих бед и драм. Обязанности были распределены так размыто и многотолкуемо, что выходило, будто у экспедиции два начальника: Крузенштерн и Рязанов. На войне и в море подобное двоевластие недопустимо и грозит бедой. Разумеется, начались ссоры, обиды, обвинения и даже оскорбления. Скучающему графу такая атмосфера была как для ребенка праздник! Он с удовольствием интриговал и разжигал, подливал масла в огонь и подкладывать свинью за свиньей – в общем, развлекался как мог.
Еще тогда меня удивил его рассказ о каком-то стареньком и пьющем корабельном священнике, которого удалой граф якобы напоил до «положения риз», а потом припечатал за бороду к палубе казенной печатью, отчего проснувшийся священник боялся даже вставать, лишь бы печать не повредить… Меня удивило то, что Александро-Невская Лавра обычно направляла на флот крепких и молодых батюшек по той простой причине, что старенькие вряд ли смогли перенести хоть дальний переход, хоть ближний бой. И уж тем более мне была подозрительна «дремучесть» священника, боящегося сломать печать на своей бороде. Это с лаврским-то образованием? Волею судьбы, много лет спустя, я познакомился с этим чудесным священником – отцом Гедионом. К слову сказать, он оставил интереснейшие воспоминания, в которых описано не только это сложное путешествие, но и его опасная и феноменально плодотворная работа на землях «русской Америке». Так вот его версия произошедшего кажется мне куда более правдоподобной. Отец Гедеон (в миру – Гавриил Федотов), молодой, 33-летний священник, знаток философии, латинского и французского языка, поэзии, математики и риторики «высшего разряда», был направлен Святейшим Синодом с кругосветной экспедицией в Российско-Американские владения, «для обозрения ново-крещённых в Американских Российских заведениях христиан, евангельского учения у них и богослужений христианских». К слову сказать, корабельный священник приравнивался по всем чинам и привилегиям к офицерскому составу корабля, и пользовался значительным уважением. Человек искренне верующий, образованный и нравственный, он безуспешно пытался бороться с царящими на кораблях пьянками, карточными баталиями и интриганством. А уж когда корабли дошли до островов, населенных туземцами и команды начали бегать по местным «евам», не отягощенным моралью цивилизации, то отношения между иеромонахом и «молодыми, благовоспитанными особами из посольства», а также ухарями-моряками и вовсе перешли в разряд «крестовых походов». Ну, а когда ловеласы обнаружили у себя целый букет «интересных» болезней, оставленных им на память прекрасными туземками, то на отца Гедеона они больше даже смотреть не могли: теперь он стал для них живым воплощением «наказаний Божиих за грехи наши». Вот отсюда и растут графские байки о том, «как он священника к палубе припечатал». Понять графа Федю вполне можно – он стоял всегда первым к корабельному врачу… А вот иеромонаха впереди ждали труды серьезные и … грустные. За несколько лет, проведенных в «русской Америке» он проделал грандиозную работу: составлял словарь для местных жителей, открыл на острове училище, перевел православные молитвы на местный язык, даже описал флору и фауну острова. Но и столкнулся с крайне потребительским и жестоким обращением русских купцов к местным жителям. В каждой нации есть люди умные и глупые, добрые и жестокие, скупые и щедрые, смелые и трусливые… Увы, на этот раз Россия показала туземцев далеко не лучших своих представителей. Иеромонах опять бросился, подобно Дон Кихоту, на ветряные мельницы, пытаясь остановить запредельную жестокость русских поселенцев к местному населению, но, как и в случае с командами кораблей, остался лишь предметом снисходительных насмешек. Впрочем, почитайте лучше его воспоминания сами – там есть о чем подумать… По возвращению, отец Гедеон был награжден, и стал настоятелем одного из монастырей. А вот с графом все вышло не так благополучно…
Перессорил всех, кого мог, и довел даже интеллигентнейшего и благородного Крузенштерна до белого каления, то хамя ему, то устраивая мелкие пакости. Кто-то говорит, что конец терпению пришел, когда Толстой хотел поднять бунт, кто-то говорит, что он научил ручную обезьяну как изгадить каюту капитана, но финал был прост: для сохранения дисциплины на корабле, Крузенштерн применил старинный морской закон и высадил смутьяна на одном из Алеутских островов – под названием Ситху, вместе с той самой обезьяной (эта обезьяна едва не стала впоследствии причиной дуэли между Толстым и Пушкиным. Оба были не воздержаны на язык столь же, сколь и обидчивы. Пушкин пошутил, что граф Федя с этой обезьяной на обратном пути то ли жил, то ли съел ее. Граф в долгу не остался и пустил слух, что Пушкина хорошенько выпороли в жандармерии, для пущего вразумления… Хорошо хоть оба были вспыльчивы, но отходчивы, и дело закончилось попойкой и примирением, а Толстой позже даже выступал сватом Пушкина к Наталье Гончаровой… Впрочем, к этому мы вернемся в свое время).
Все дальнейшие приключения дикого графа были загадкой, покрытой тайной и завернутой в неизвестность, потому что с этого момента опровергнуть фантазии Толстого было уже некому.
Размахивая пивной кружкой, он рассказывал, как его едва не выбрали королем племени, и как он участвовал в сражении между племенами, а в него влюбилась прекрасная дочь вождя, то описывал несколько опаснейших и безысходных ситуаций, которые разрешились лишь явлением ему святого Спиридона Тримифунтского, и демонстрировал всем медальон с его образом, то широко распахивал камзол, хвастаясь огромным количеством цветных татуировок, которыми был расписан с головы до пят, словно крашенное на Пасху яйцо и утверждал, что это сильнейшие обереги от пуль, сабель и пик, в общем, еще немного и мы бы услышали о плавании в чреве кита и хождении по водам, но граф вдруг куда-то заторопился, и свернул историю, кратко сообщив, что пешком прошел через Сибирь, питаясь медведями, которых ловил и душил собственноручно, испытал множество встреч и приключений, но добравшись до Петербургской заставы был остановлен «негодяями и бюрократами» и отправлен на службу в отдаленную крепость. Теперь же, он адъютант князя Долгорукова и поедет с ним на войну, и покажет шведам, под каким айсбергом раки зимуют…
Что бы не сложилось превратного представления о графе, должен сразу сказать, что, когда он не врал, и не мухлевал в карты, он был невероятно, или, как говорил Фаддей Булгарин — «чертовски» умен. Он так интересно мог говорить о самых простых вещах, что диву даёшься: под каким необычным углом, и сколь глубоко он может видеть и судить. Остроумный, бесстрашный, щедрый и верный товарищ – каким бы удивительным человеком он мог стать, если б не его необузданные страсти… Как бы там ни было, это была личность огромного масштаба…
А про «шведов и войну» я понял немного позже, когда пришел приказ выступать в новый поход.
Как известно, больше всего споров и ссор происходят между соседями. То чужая коза на твой огород забежит, то соседский мальчишка камнем в окно запустит, то тебе самому его плодородный участок у реки приглянется, то его жена про твою тёщу что-то скажет… Россия в этом плане не исключение. Не только с Польшей, но и с балтийскими странами отношения складывались непросто, и с переменным успехом: то мы били морды, то наша была в крови.
Еще в 12 и 13 веке шведы и русичи мечами делили спорные участки у границ Новгородской республики, в Карелии и Приладожье, на Неве, и на Балтике. Мирились, торговали, подписывали «вечный мир». Шли на Русь крестовыми походами. Снова мирились, торговали и подписывали «вечный мир». Сцеплялись в Ливонской и Великой Северной войне, вели многочисленные русско-шведские войны, и еще куда более многочисленные набеги. При князьях, Иване Грозном, Петре Первом, Елизавете Петровне, Екатерине Алексеевне… Одним словом, «соседствовали» не хуже, чем в Европе.
Увы, надо признать, что человечество поумнеет и успокоится еще очень и очень нескоро, ибо занято не образованием и самосовершенствованием, а перераспределением прибыли и взаимными претензиями на землю и природные богатства. А потому, мечи еще не скоро перекуются на орала. А уж что творилось жалких сто-триста-тысячу лет назад и представить страшно. Если б не русские богатыри и витязи, встававшие на кордонах Отечества, то страну растащили бы на куски давным-давно. Опасность вторжения была всегда и опасность реальная, объективная, смертельная… И жен с дочерьми пытались в полон увезти, и города разоряли и жгли, и покорить тщились, навеки в рабство обратив… О чем говорить, если даже свои, славянские и христианские, князья-соседи, набегами грешили, друг дружку поедом ели, без жалости и с большим аппетитом.
Вот для того, чтобы священники и философы смогли получить время для того что бы обуздать, образовать и воспитать сидящих в людях чудовищ, и нужны те, кто выходит с этими чудовищами на битву – защитники. Другое дело, что искус появляется защитников в завоевателей превратить, и обратить это «благими намерениями» или «безвыходной неизбежностью», но факт остается фактом: без храбрецов, которые грудью встанут на защиту жен, матерей, детей и храмов никакие мечты о «добром и справедливом государстве» невозможны…
Последний раз со Швецией мы бились совсем недавно, когда они, пользуясь уходом русских войск на войну с османами, пытались захватить Петербург. В той войне и погиб мой отец… 18 лет всего прошло, и вот опять…
Предыстория была такова. Согласно договору с Францией, Россия была вынуждена присоединиться к экономической блокаде Англии. Естественно, это привело к разрыву с островитянами и взаимному отзыву посольств. Швеция же, намеривалась присоединиться к англичанам в борьбе с Наполеоном и это создавало угрозу, так как контролируемая шведами Финляндия не только находилась на границе с Россией, но и в непосредственной близости от Петербурга, а попытка шведского десанта в столицу, предпринятая 18 лет назад еще была слишком памятна.
В начале 1808 года русский корпус в 24 тысячи человек подошел к границам Финляндии, находившейся под протекторатом Швеции, и, 9 февраля, без объявления войны (официально Россия объявила войну Швеции лишь 16 марта), перешли границу. Англия обещала выплачивать Швеции баснословные суммы ежемесячно, лишь бы та могла продолжать войну с Россией, (а, следовательно, и с Францией). Англичане готовы были на любые жертвы, лишь бы не потерять свои индийские колонии, которые составляли основу ее могущества и богатства…
Находившаяся в Финляндии шведская армия довольно успешно оборонялась, финны вели партизанскую войну против русских, и успех компании колебался «от случая к случаю», но если в Финляндии военные дела России потихонечку шли на лад, то оставался еще опасный флот и вполне боеспособная армия Швеции. Тогда и созрел дерзкий и практически неразрешимый в теории план перехода по льду Ботнического залива к берегам Швеции. Даже сами шведы, жившие здесь веками и хорошо знавшие своей климат и свои дороги, считали это совершенно невозможным. Даже замерзший пролив Кваркен шведы считали непреодолимым, а потому совершенно не беспокоились по поводу обороны с этой стороны. Любой зимний шторм, ломающий лед, любая оттепель, метель, внезапный мороз – все могло обернуться массовой гибелью солдат русской армии. Это был невероятно рискованный, под стать суворовскому переходу через Альпы, план.
Было сформировано три корпуса: один под командованием Багратиона, второй под началом Барклая де Толли, и третий корпус возглавил Шувалов.
Здесь надо сказать несколько добрых слов про Аракчеева, о котором, в связи с его печально знаменитыми военными поселениями, обычно много доброго не говорят. Император Александр прислал своего военного министра для контроля над организацией похода. Аракчеев приказал выдать солдатам не только теплые вещи, но и усиленный паек, с водкой и салом. Многокилометровый путь надо было пройти очень быстро. А ведь впереди были еще и скалистые Аландские острова, с засевшими на них шведскими отрядами, нагромождения ледовых глыб, полыньи и толстый слой снега… Солдаты, в первый же день, назвали этот поход – «Ледовым». С тех пор иначе его и не называли. Корпус Багратиона, в который входил и мой, измайловский батальон, выступил 26 февраля. Буквально несколько недель назад прошел очередной зимний шторм, взломавший и разбросавший огромные льдины, и нам пришлось идти между ними как между скал, или застывших морских волн.
Но сказали идти – и я шел. Жевал сало, грыз сухари и топал по уже проложенной впереди идущими солдатами тропинке. Снега было где-то по пояс, дули сильнейшие ветра, мы все были в инее и сосульках. А потом и вовсе поднялась буря… Но мы шли и шли…
После нескольких боев за острова со шведским авангардом, мы заняли архипелаг, захватив в плен 2 тысячи человек, 32 пушки и около 150 разнообразных судов и кораблей.
Впереди нас вел небольшой отряд легендарный генерал Кульнев, в то время столь же известный в России, как был известен чуть позже Денис Давыдов.
Это был совершенно уникальный человек, живая легенда, больше похожая на миф. Хотя в прожитой им жизни не было ничего мифического или выдуманного. Просто, как и Суворов, он был настоящим русским офицером, словно сошедшим со страниц старых рыцарских романов. Невероятно страшный на вид: огромного роста, с косматыми бакенбардами и носом – свеклой, генерал был непостижимо, беспримерно, трогательно… добр. Сколько раз, посреди сражения, гибнущие под натиском русских солдат враги, в едином порыве отчаяния, начинали звать на помощь… Кульнева! И Кульнев являлся на зов — могучий, лохматый, он простирал над сдающимися свой исполинский палаш (Денису Давыдову он как раз доходил до кончика носа), и — спасал, беря под свою личную опеку. Горе тому, кто посмеет обидеть пленного или мирного жителя – тут Кульнев мог впасть в столь редкую для него ярость! Король Швеции, воевавший тогда с Россией, прислал в свою армию приказ, запрещающий… стрелять в Кульнева! Отдававший солдатам все, до последней копейки, он был легендарно бескорыстен, снискав себе славу “беднейшего из генералов”. В свое время, когда Кульнев был еще майором, педантичный Император Павел Петрович разработал правила приема пищи своих подданных, строго регламентируя их как для гражданского, так и офицерского состава. Майору предписывалось вкушать на обед три блюда. Кульнев был беден, и потому подобный приказ для него был трудно исполним, но зачем тогда нужна солдатская смекалка? И на строгий вопрос Императора – сколько он блюд потребляет, Кульнев уверенно доложил:
— Одну лишь курицу, Ваше Величество!»
— Как ты смел нарушить приказ!?».
— Виноват. Но сначала я положил ее плашмя. Потом смело водрузил ребром. И наконец безжалостно обкусал ее сбоку!
По свидетельству Дениса Давыдова, он, заботясь о солдатах, за ночь вставал 7-8 раз, говоря: “я не сплю и не отдыхаю, что бы армия спала и отдыхала” … Естественно, он был холост (Женщины еще могли простить генералу даже его страхолюдность, благо он был народным любимцем, героем сказок и лубочных картинок, но его доброта, бессеребрянность и любовь к армии – это уже перебор для семейной жизни). Когда-то он пытался посвататься к одной приглянувшейся ему даме, но получив условие, что ради свадьбы он должен оставить службу, единственный раз в жизни – отступил и, можно даже сказать – ретировался.
Ученик Суворова, герой многих славных компаний, человек, живший только ради защиты Отечества, он, наверное, так и не понял, что это не отказ, простое самодурство избалованной дряни… При этом не был «дуболомом». В письме брату сообщал: «Подражаю полководцу Суворову, и, кажется, достоин того, что меня называют учеником сего великого человека. А в общем, прозябаю в величии нищеты римской. Ты скажешь — это химера? Отнюдь, нет… чтение Квинта Курция есть беспрестанное мое упражнение!» Он был огромен! Огромен во всем: в мужестве, щедрости, в скромности, в славе…Это про него Давыдов позже писал: “… жил огромный человек, расточитель славы…” Казалось, он просто иногда не понимает, как могут быть люди такими… мелкими?!.
…Багратион, Барклай де Толли, Кульнев… Несмотря на холод, голод и ледяной ветер, в такой компании этот поход был честью для меня!
В это же время, в 300 километрах от нас, Ботнический залив переходил корпус Барклая де Толли. Им было еще тяжелее чем нам, ибо ледяные торосы стояли стеной и их приходилось буквально прорубать. Дров не было, и ночевка была невозможна, поэтому шли, практически не останавливаясь.
И, к слову сказать, разведывательный отряд, прокладывающий путь для корпуса, рискуя жизнью, возглавлял неугомонный граф Федор Толстой. (Он только что, в одном из боев, потерял своего друга и покровителя князя Долгорукого, убитого ядром буквально в нескольких шагах от него, и потому был очень зол и мстителен…). Благодаря его разведке, корпуса де Толля удалось без потерь пройти залив Кваркен и занять город Умео. Подвиги графа оценило начальство и осенью того же года он был вновь принят в Лейб-Гвардии Преображенский полк.
Когда стало известно, что передовой отряд русской армии, под командованием генерала Кульнева, вышел на шведский берег и захватил город Грисслехамн, в Швеции началась паника. (Даже шведские гарнизоны, увидев русских солдат, выходящих на берег, не поверили своим глазам. И лишь когда солдаты разобрали вмерзшие в лед корабли «для погреться», и от костров стало чуть светлей, бросились в Стокгольм с докладом, что русские в нескольких километрах от столицы). Военные, недовольные действиями шведского короля, явно проигрывающего России в пух и прах, подняли мятеж, и регент герцог Карл Сёдерманландский (будущий король Карл XIII), запросил перемирия. Спустя некоторое время (и еще некоторые события, уже не столь важные), Швеция подписал мир, уступив Российской империи Финляндию и Аландские острова.
Так что можно уверенно сказать, что хоть Швецию мы захватывать и не стали, но этот «Ледовый поход» предрешил исход войны. Как напишет позже в своем докладе Барклай де Толли: «Понесенные в сем походе труды единственно русскому преодолеть только можно!».
В сентябре 1809 года мы вернулись в Петербург. Мы с Шутиловым были представлены к орденам св. Владимира и узнали о грустном происшествии, случившемся в полку во время нашего отсутствия.
Помните, я рассказывал про огромнейший, крытый и украшенный статуями, деревянный манеж около полковой церкви святой Троицы? Вот с ним и случился казус.
В январе 1809 года в гости к нашему Императору приехал король прусский, и попив чаю, решили они делать смотр Гвардии. Смотр Измайловскому полку был назначен на утро 14 января. Два батальона вышли к экзерциргаузу (к слову сказать, больше манеж был только у Конногвардейского полка, но тот был каменный и у входа стояли два каменных кентавра, после наполеоновских войн замененные на братьев Диоскуров, укрощающих коней… Хотя лично мне кентавры больше нравились — конногвардейцев наших напоминали), но во внутрь входить не стали, ожидая Императоров для приветствия. И в этот самый момент крыша огромного здания провалилась с оглушительным грохотом. Часом позже – и не было бы ни двух батальонов, ни двух Императоров…
Впору было готовить розги и снимать штаны, ибо вставал вопрос о халатном отношении к казенному имуществу, повлекшее за собой угрозу жизни Их Императорских Величеств… А в условиях бесконечных войн и вовсе – диверсии. Стали думать. Самая очевидная версия была: «опять англичане виноваты». Да вот только Император уже бывал в этом манеже, наблюдая за тренировками полка и о плачевном состоянии здания знал. С версией «английского следа» могло не прокатить. И все же нашли выход, шельмецы!
Решено было трактовать событие не как «трындец манежу, едва не свалившемуся на голову начальству», а как – «Божий промысел, хранящий жизнь Высочайших особ и преданных им гвардейцев»!
Срочно был отслужен благодарственный молебен и заказана икона «Преподобных отцов, в Синае и Раифе убиенных», день памяти которых приходился на момент обрушения крыши, с благодарственной надписью: «Усердием и иждивением Лейб-Гвардии Измайловского полка, в память происшествия, случившегося в оном, января 14-го дня 1809 года». В таком ключе о событии и было доложено Императору. Гениально!..
В том же, 1809 году, военный министр Аракчеев издал приказ, предписывающий теперь во всех морских, армейских и флотских частях отдавать честь левой рукой, и на несколько лет мы стали единственной армией в мире с подобным нововведением. Какая в этом была логика – до сих пор не пойму. Но, следуя завету мамы: «если чего-то не понимаешь, не фантазируй сам, а спрашивай у опытных», я задал этот вопрос командиру полка. Старый служака ответил доходчиво: «Почему-почему… Потому что! Наше дело не логику искать, а исполнять предписанное. Прикажут, будем левой ногой честь отдавать. Понял?!» Все же в армии и в Церкви объясняют куда доходчивее, чем в школах и институтах. Давно пора всю эту логику и философию заменить на «Потому что!» и «По воле Божией!», а то развели все эти диалектики с риториками – мозги сломаешь, пока поймешь смысл происходящего в России…
Закончив все полковые дела, мы с Шутиловым отправились в наш любимый измайловский трактир, где он заказал себе пиво, а мне огромную порцию бараньего бока с гречневой кашей. Но едва половой принес нам заказ, как в зал ворвался сияющий граф Федор в новенькой форме штабс-капитана Преображенского полка и потребовал водки и внимания.
-…Сцепились мы со шведами, — басил он, размахивая для эффекта гусиным окорочком, с которого во все стороны летели сливки и артишоки, – в местечке Иденсальми. Жаркое дело, доложу я вам! Мишка подмоги дожидаться не стал, шведов в штыки брать стали… Казаки шведов за пролив оттеснили, потом они наших обратно погнали… И так туда-сюда несколько раз. В одной из атак, решил и я к эскадрону присоединиться. Скачу и вижу: на меня здоровенный, как бык, швед летит. Я в него из пистолета: шелк! Осечка! Он лыбиться и свой пистоль на меня наводит, а мы сближаемся, сейчас в упор саданет и прощай Федя! Тут я рву на себе мундир аж до самого пупа! Швед мои татуировки видит и аж про пистоль забыл. Зенки выкатил и рот открыл… Вот промеж глаз я ему рукояткой пистолета и заехал! Он – брык! Я гляжу: слева еще трое на меня скачут… Тогда я снимаю…
Вокруг нашего стола опять выросла толпа, и мои мечты полакомиться бараньим боком в тишине и спокойствии, потонули в восторженных криках, гоготе и горячих клятвах в правдивости рассказа… Через пару месяцев, у Толстого состоялась первая дуэль с каким-то бедолагой-однополчанином, еще через неделю – вторая… За два убийства он отсидел несколько месяцев в Выборгской крепости и в конце 1811 году был уволен из Гвардии. В следующий раз мы встретились с ним уже в памятном 1812 году…
Но до этого произошло еще несколько интересных событий. 19 октября 1911 года в Царском Селе, по замыслу советника Императора Александра Павловича – Михаила Сперанского, был открыт Императорский лицей. Предполагалось, что именно в нем будут воспитываться кадры для управления делами государства, а потому отбор и прием в него был невероятно строгим. Дети самых влиятельных семейств буквально выстроились о очередь на прием (ходили слухи, что в этой «житнице государственных умов» будут обучаться все Великие Князья). Требовались не только родовые заслуги, но и ходатайство влиятельных людей, собеседование с самим министром образования, и, разумеется, труднейшие вступительные экзамены.
Вот тогда я близко и познакомился с добрейшим, обаятельнейшим и неунывающим Василием Львовичем Пушкиным, который приехал хлопотать о приеме в Лицей своего племянника. Формально я был знаком с братьями Пушкиными, но тогда это было практически мимолетное знакомство: при вступлении на престол Императора Павла Петровича, эти сообразительные ребята вовремя уволились из полка и уехали в Москву. Сейчас уже и не припомню, кто представил меня Василию Львовичу: то ли кто-то из поэтов, собиравшихся на вечерах в доме Державина, то ли кто-то из старых измайловских офицеров, кто служил с ними еще во времена Императрицы Екатерины. Но с этим склонным к сибаритству, добродушным балагуром, любящим хорошо покушать, мы сразу пришлись друг другу по душе.
Как я узнал со временем, Александр Сергеевич Пушкин, которого дядя привез в Петербург, воспитывался в довольно строгих условиях, и мальчишка невольно тянулся к куда более доброму и веселому дяде. Василий Львович был некрасив, толст, беззуб, и при этом его внешность не отталкивала, а скорее располагала и веселила, настолько неунывающим и скорым на всякие затеи был этот острослов, мечтающий о литературной славе. Стихи он писал с юных лет, а в журналах публиковался еще во время службы в Измайловском полку.
Граф Толстой сидел в крепости под арестом, Шутилов, целыми днями носился вокруг Измайловской слободы на лошади, мне было скучно, и я проводил огромное время в веселой компании Василия Пушкина. Он только что закончил довольно фривольный сборник «Опасный сосед», и к нему на съёмную квартиру в доме купца Кувшинникова, заходил послушать стихи весь петербургский бомонд.
Немного смущало, что он читает подобные стихи при своем юном племяннике, но, судя по хитрому выражению лица последнего, ему явно доводилось слышать и не такое… Александру Сергеевичу в ту пору было 12 лет, это был весьма непоседливый проказник, острый на язык, но добрый сердцем. Мы с ним неплохо поладили, и уже через неделю он звал меня «дядя Ваня»…
Надо признаться по секрету, что у Пушкина-младшего было очень мало шансов попасть в заведение для будущих «управителей и законодателей Империи». Там были претенденты из родов куда более сановитых и влиятельных, да и ходатаи – сплошные генералы, адмиралы и сенаторы. Но Василий Львович брал не «весом», а скоростью и энергией. Он целыми днями бегал по столице. Поднимая старые связи и знакомства, и все же сумел своей энергией пропихнуть племянника на собеседование. А уж там он понравился и директору Лицея – Василию Малиновскому, да и на экзаменах не подвел… Впрочем, как я и боялся, в Лицее этот постреленок умудрялся отчебучивать такое, что только диву даёшься, как его не отчислили, после всех этих выходок «с гоголь-моголями», занесением в «черную книгу», поцелуями фрейлин самой Императрицы и последующим скандалом с участием самого Императора, «знанием и написанием безбожных и бесстыдных стихов» и даже угрозой «отдать в солдаты»… Видимо, Богу было угодно сохранить его талант для нас хотя бы еще на быстротечные 20 лет…
Как все же важно детство, образование и воспитание для человека. И убери что-то одно – все остальное становится неполноценно-кособоким. Можно быть образованным и воспитанным человеком, но если в детстве тебе пришлось столкнуться с жестокостью или невниманием – это калечит сильнее, чем отсутствие образования или воспитания… Как же человеку нужен хороший, добрый, светлый дом! Из добрых рук матери, сказок бабушки, мудрых наставлений отца и деда растёт характер человека, его видение мира, его выбор пути… Интересно, что было бы, если б у Императора Павла была любящая мать? У цесаревичей Константина и Николая – мудрые и сердечные учителя? Если бы родители Александра Пушкина больше любви и внимания уделяли сыну? Как же все же нужен хороший воспитатель и хороший дом человеку!..
К счастью, хоть дядя находил время для кучерявого сорванца. В вопросе воспитания я бы этому пузатому, неунывающему похабнику, бабнику и пьянице, «отлично» не поставил, но он все же показал ребенку свое расположение, сумел увлечь манящим океаном поэзии, ветрами рифм и парусами вдохновения… Не зря Александр Сергеевич называл своего дядю – «парнасским отцом». Не слишком умный, довольно посредственный в поэзии, он верил в племянника больше, чем родной отец: ««необузданная ветреность пройдет, а талант его и доброе сердце останутся при нем навсегда». Едва ли не зубами протащив его в Лицей, и он же познакомил его со всеми известными ему литераторами: Жуковским, Крыловым, Батюшковым и ввел в литературный клуб «Арзамас»… Василий Пушкин прожил в Петербурге до начала 1812 года, и уехал в Москву практически перед нашествием полчищ Наполеона. За это время с его помощью я познакомился со множеством интереснейших людей…
Впрочем, всему свое время и к моим знакомым поэтам мы еще вернемся чуть позже…
Между тем обстановка в Европе продолжала закипать и горячие брызги уже летели во все стороны.
После Аустерлица Наполеон почувствовал себя в Европе куда уверенней (а в Испании и Португалии – напротив, умудрился наломать дров и наделать таких стратегических ошибок, что они так же легли в основу крушения созданной им империи). Но самое главное, Наполеон стал меняться самым удивительным образом. Человек, сказавший в начале революции: «Мы хотим республику, основанную на свободе и равенстве», сперва стал Императором, отказавшись от всех идеалов и обещаний, а потом и вовсе – тираном, требующим подчинения беспрекословного и абсолютного. А, как известно, «свободных стран» во главе с тиранами – не бывает. Франция, по названию, оставалась республикой, но от республики она сохранила лишь свое название. Наполеон строил в своей империи авторитарную систему, уничтожив оппозицию, получив контроль над газетами и активно используя их для обеления своих поступков и очернения своих противников, армия и полиция трудились по исполнению его замыслов без сна и отдыха. Проще говоря — он становился самым обычным европейским монархом. Странное дело: все властители начинают свое правление с великодушных замыслов, но стоит им задержаться на престоле чуть дольше и они протухают, словно яйца на жаре. Может быть все же правы республиканцы, и властителей надо менять на «свежих» почаще? Как пеленки у младенцев…
Наполеон без сомнений развелся с Жозефиной, столько лет поддерживающей его в трудные времена по самой банальной для монарха причине: она не могла подарить ему наследника, а Император хотел закрепить свою славу и власть в Империи навечно. Хотя бы в своих потомках. Он даже сватался к сестре русского Императора Александра Павловича (неплохой вариант «включить» Россию в свою Империю не военным, а вполне себе брачным союзом), но ненавидящий его до судорог Александр отказал аж трижды… Наполеон, разумеется, обиделся и стал интенсивнее разыгрывать «польскую» карту, пугая Россию созданием у нее под боком государства, враждебного к ней до умопомрачения. А «умопомрачение» было изрядное: поляки наивно полагали, что Бонапарт подарит им страну, независимость, да еще и будет помогать во всех сложностях – будь то военная или финансовая помощь. В своих голубых мечтах поляки не видели очевидного: у Наполеона в Империи не было «независимых областей». Но с этой иллюзией поляки лучше работали по воплощению Наполеоновских планов, и он их не разубеждал. Более пяти тысяч поляков Наполеон бросил на подавление восстания чернокожих рабов на Гаити, и поляки, пытаясь выказать верность новому хозяину подавляли восстание во французской колонии с такой жестокостью, что немного испугались даже сами французские колонизаторы. Впрочем, через пару лет восставшие все же сумели вырезать всех носителей «бремени белого человека» на острове и от польского корпуса уцелели лишь несколько десятков дезертиров. Но поляков этот пример их циничного использования не вразумил, и они, по приказу Наполеона, дружно бросились подавлять восстание в Испании. Там они тоже сумели навсегда оставить о себе память сжигая, вешая и закапывая в землю живьем как мужчин, так и женщин, и детей. И надо ли говорить, что очень мало поляков вернулось живыми из свободолюбивой Испании? К слову о свободе: не пойму какой логикой руководствовались польские «лыцари», служившие у Наполеона карателями в странах, отстаивающих свою независимость… Но Наполеона это вполне устраивало. Довольный такой исполнительностью польских головорезов, он возьмет их с собой и в Россию в 1812 году. Разумеется, и из этого похода поляков вернется тоже не очень много…
Евграф Комаровский, вновь побывавший во Франции делился своими наблюдениями: «…По сравнению, я нашел большую перемену в Париже до революции и в Париже во время империи. Тогда не было видно ни одного почти военного мундира, теперь же, напротив, их встретил столько, как бывает в военном стане. Прежде по всем улицам слышны были песни и видны всякого рода увеселения, ныне же повсюду молчание и род какого-то уныния. Словом, вид на всех лицах переменился. Говорили, что правительство употребило большие суммы денег, дабы нанимать паяцев и разных шутов для забав народа, особливо во время карнавалов».
(К слову сказать, сам Евграф Комаровский был в этом году назначен командиром только что созданного Отдельного корпуса внутренней стражи – подразделения, зачем-то дублирующего обязанности Гвардии. Гвардию же, наоборот, все чаще стали использовать как обычные армейские подразделения. Система разрасталась, перепутывалась, дублировалась и потому начинала давать сбои в полном соответствии с поговоркой «У семи нянек дитя без глаза». Вот совсем не удивлюсь, если лет через сто даже будут считать уже «корпус внутренней стражи» — прообразом русской гвардии, а гвардию — армией… И я совсем не шучу о возможности подобной глупости — это же – Россия!).
Государства во всем мире преобразовывались в отлаженные военные машины. Создавалось впечатление, что они существуют только для того, чтобы вести войны. На войну работало все, и все превращалось в отлаженный военный механизм: экономика, наука, литература, пропаганда, образование.
Россия не отставала от этой моды. К 1812 году военный министр Аракчеев начал первые эксперименты с военными поселениями в Могилевской губернии. Что показательно: идея поселений, где в мирное время жители были бы крестьянами, а в военное – солдатами, принадлежала Императору Александру Павловичу (и была заимствована явно из мечтаний его отца о видении жизни в России), а самому Аракчееву она не нравилась, но в народе поселения стали именовать «аракчеевскими». В этих поселениях было все отлажено по ранжиру до мелочей: вид и быт, работы и учения, дай такую возможность начальству, внешность и образ мысли были бы у жителей абсолютно одинаковыми. Сама Россия еще даже не задумывалась о том, чтобы создать мечту о своей будущем, а Императоры уже нашли свое видение страны и даже начали воплощать его в реальность.
Наполеон как-то, с завистью, признавался русскому послу: «Завидую покорности ваших солдат: им куда скажут идти, туда они и идут, а мне моим еще объяснить надо: зачем и для чего». Вот умный-умный, а иногда просто дурак какой-то… Затем и нужны Императоры – что б им поклонялись, верили безоговорочно и шли умирать и убивать куда прикажут, без объяснений.
Наказания в этих военных поселениях были столь же часты и обыденны, как смена дня и ночи: жизнь людей формировалась в строгом соответствии с волей начальства, и надо было понять: возможно ли это распространить на всю страну. Жестокая муштра и суровые правила жизни вызывали бунты. Бунты жестоко подавлялись – и так по кругу. Как я говорил, сам Аракчеев с сомнением относился к возможности превратить всю страну в «военное поселение», но, человек жесткий, волевой и исполнительный, твердо следовал приказам Государя. Одинаковые дома, одинаковый быт, назначенное работы, отдыха, отхода ко сну, свадеб, посещения церкви и бани… Огорчало начальство только то, что негодники пока еще рождались и умирали без приказа и разрешения. Но, полагаю, еще немного и нашли бы решение и этой проблемы.
В России и во Франции велась пропаганда воистину эпических масштабов. Надо признаться, Франция с этим справлялась немного лучше: Наполеон говорил, что крепостническая Россия только и мечтает превратить людей, которым он дает свободу – в рабов, заявлял о том, что спасает Польшу, повсеместно распространял подложное «Завещание Петра Великого» и лозунг: «Европа либо цивилизованная, либо – казацкая!», представлял русских «казаков» – дикими ордами варваров, от которых необходимо спасать Европу. Учитывая его военные успехи, солдаты высокомерно, и без страха смотрели на «немытую Россию», готовясь по первому приказу переступить границы и «провещать Россию, спасая от нее Европу».
Наполеон обещал, что он создаст «единую Европу» с единым языком, единой денежной и политической системой и едиными законами. (Умалчивая – под чьим началом она будет находиться).
В России с пропагандой обстояло несколько хуже, ибо, традиционно, наши властители не любили (да и чего греха таить – не умели), ничего объяснять и убеждать, предпочитая приказывать и ставить перед фактом. Потому действовали просто: по воскресеньям, в церкви, священники объявляли Наполеона «антихристом», а в народе распространяли лубочные картинки со смешными изображениями Наполеона (как правило, со взятыми из английских карикатур идеями, так как со своими писателями у нас было еще не густо). Для более образованного общества (и особенно пылких юношей, жаждущих славы), активно использовалась популяризация войны на примере подвигов Древней Греции и, особенно — Троянской войны.
Аяксы, Ахиллы и Диоры прочно входили в повседневность России. (Про Одиссея, категорически не желавшего идти на войну, Кассандру, предсказывающую огромные беды, послужившие причиной гибели тысяч людей, старались упоминать очень выборочно и осторожно). Это вошло в моду и культуру, и еще долгие десятилетия после войны 1812 года, по всей России писались книги, возводились памятники и рисовались картины с древнегреческим антуражем. Все это производилось в таком объёме, словно Россия только что вернулась не из Парижа, а с обгорелых руин Трои…
А вот русская разведка в этот период действовала блестяще, оставляя французскую далеко позади. Сама основа военной разведки, как централизованного ведомства, была создана в 1810 году, по инициативе Барклая-де-Толля, и к 1812 году носила название «Особая канцелярия». Было выявлено, что Наполеон заранее заготавливает запасы (фураж, порох, амуниция и пр. ), из расчёта, что кампания против России продлится четыре месяца – знание важнейшее, сыгравшее важную роль в последующих событиях. Было ясно, что кампанию Наполеон готовит как мощный марш-бросок с жестким графиком, не предусматривающим временных отклонений. Все как обычно: генеральное сражение, победа, капитуляция противника… Парад. Вот только русские, уже наступавшие на эти грабли, теперь были несколько умнее: Аустерлиц и Фридланд остудили даже самые горячие головы и даже немного сбили тщеславие с Императоров…
Прирожденный, буквально гениальный разведчик, военный агент при русском посольстве, Александр Чернышев создал эффективную сеть осведомителей, получая ценнейшие документы о составе, руководстве, снабжении и вооружении французской армии и ее союзников. Яков де Санглен (сам выходец из Франции), весьма успешно занимался в России контрразведкой, отлавливая и нейтрализовывая шпионов и диверсантов Наполеона. Алексей Воейков, Арсений Закревский, Петр Чуйкевич, Павел Граббе, Григорий Орлов, Давид Саван – заложили блистательную основу русской разведки… и военных побед русской армии. Красавец и великолепный танцор, воспитанный кавалер и остроумец, граф Чернышев пользовался огромным успехом при французском дворе, подозреваемый даже в романе с родной сестрой Наполеона. Объёмы исходившей от него информации были огромны и точны. Он не только добывая сведения – он анализировал, строил комбинации и проводил блистательные спец операции. Еще в пору «временного вечного мира» между Россией и Францией, он утверждал: «Война неотвратима и не замедлит разразиться!», передавая Императору Александру психологический портрет Наполеона, его стремление получить власть над всем континентом любой ценой и его планы и действия в этом направлении. Он даже сумел проанализировать, что долгосрочную кампанию Франция просто не выдержит, поэтому Наполеон будет любыми средствами завершить ее быстро и решительно. Если война затянется – французы проиграют. Он давал точные характеристики генералам Наполеона и докладывал о моральном состоянии солдат. Вербовал осведомителей в самых разных областях государственного управления Франции. (И это – с учетом того, что на подкуп агента, русская казна отпускала, традиционно, очень скудные средства. Наполеон же, на те же цели выделял МИДу Франции от трех до пяти миллионов франков!). Чернышев вообще был просто феноменальный человек, далеко опередивший методы мировой разведки. Когда-нибудь про его приключения напишут книги… Что говорить, если русским (и добровольным!) осведомителем стал сам министр иностранных дел Франции, светлейший князь Шарль-Морис Талейран – редкостный пройдоха, манипулятор и двурушник, но человек невероятной осведомленности и влияния при французском дворе…
…В конце 1811 года, в одном из разговоров, Василий Львович Пушкин, неожиданно упомянул о моем московском дяде – Владимире Ивановиче Воронцове. Надо сказать, что не только у моей тетушки, но и в среде московского дворянства дядюшка имел репутацию человека жадного, скрытного, нелюдимого, и крайне неприятного. Друзей у него не было, родственники не хотели иметь с ним никаких дел, а жена умерла два года назад. И вот как раз по линии его покойной супруги развернулась интересная история, о которой долгое время судачили в Москве.
Сестра его жены, одна из многочисленных отпрысков рода Мещерских, владелица заводов на Урале, суконных фабрик в Ивановской губернии, и прочих доходных предприятий и хозяйка двух тысяч крепостных душ, овдовев, уехала в Англию, где влюбилась без памяти в какого-то местного «денди» настолько, что вышла замуж, навсегда решив остаться в стране овсянки и вывезенных из Индии ковров, и даже оставила в России несовершеннолетнюю дочь от первого брака, явно мешающую ей устраивать свою новую жизнь «британской леди». Перед окончательным переездом в Англию, она, разумеется, позаботилась о том, чтобы вывезти все драгоценности и наличные, какие только смогла. А вот с заводами и мануфактурами это было затруднительно.
По старым российским законам, те предприятия, которые выпускали стратегически важную для России продукцию, не могли принадлежать подданным иностранных государств. У российских богатеев и чиновников есть старая, добрая традиция: деньги зарабатывать в России, а жить на эти деньги, отдыхать и обучать детей – далеко за рубежом. Что тут скажешь? «Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше», «где хорошо – там и родина». Увы, много таких поговорок есть… Вместо того, чтобы превращать свою страну в Дом, где уютно жить, любить и воспитывать детей, куда проще переехать в то место, где создана хотя бы иллюзия такого дома, «на все готовое». А уж Россию использовать как ресурс для выкачивания денег. В защиту «космополитов» надо сказать, что при наличии самодуров-властителей, не только не дающих гарантий спокойного «завтрашнего дня», но и самолично усложняющего и день завтрашний, и день сегодняшний, да еще и крайне плохого воспитания, и образования населения (и так «слишком умных» много, а стране нужны крепостные и солдаты, а не Спинозы), этих «уезжантов» можно даже понять… Поэтому, каждый новый правитель, приходя во власть, производил пересчет владельцев заводов и рудников, и если оказывалось, что паршивцы уже лет десять живут за рубежом (и тем более – в странах, которые в данные момент показывают фиги нашему государю), то следовал грозный окрик, и расслабившиеся любители западных ценностей, роняя тапки, мчались обратно в Россию… Или оставались по новому месту жительства, но теряли в России источник поступления доходов…
Так случилось и с родственницей жены моего дяди: сама уехала, а вот заводы и ребенок остались. Хотя, как раз заводы, будь такая возможность, она бы с собой наверняка прихватила… Дядя моментально сориентировался, и подключив все свои связи и ресурсы, оформил опекунство над пятилетним ребенком… получая доступ и к унаследованному ей имуществу. Окончательно отгородившись от внешнего мира, и общаясь с миром через управляющих и поверенных. Как шутили «злые языки», он заперся в московском особняке, словно Кощей Бессмертный в своем замке, а малолетняя княгиня Мещерская вынуждено жила там на положении Василисы Прекрасной…
Сама история меня не особо удивила – тетушка, если и вспоминала о своем брате, то только как о родовом позоре, но я вдруг подумал, что ни разу не видел этого, одного из моих немногих родственников… Может он и не такой скопидом, и человеконенавистник, как о нем судачат? Слухи иногда превращают человека в карикатуру… Да и хоть раз увидеть родного дядю все же было надо. И я решился, в ближайший отпуск, съездить в Москву, тем более, что ни разу в жизни в старую столицу Руси так и не выбирался…
Москва меня удивила и порадовала. От Петербурга она отличалась буквально всем. Неправильные (с точки зрения столицы) улицы и переулки – кривые, изогнутые вкривь и вкось, с огромным количеством зелени по бокам, между домами огромные сады, парки и просто пустоши, тогда как в Петербурге каждый метр земли на вес золота. В Петербурге – мостовые и булыжные, и деревянные, выложенные из шестиугольных торцов-столбиков, и дощатые (особенно в гвардейских слободах). В Москве – утрамбованные дороги, а булыжные мостовые лишь в центре, да вокруг богатых покоев купцов и бояр. В Петербурге – сплошные каменные дома и особняки. В Москве – каменные палаты были окружены огромным количеством деревянных домов, домишек и лачуг. Запах – со столичной дегтярно-масляной вонью не сравнить: цветочный, ягодный, пироговый… навозный. Большая, нарядная, невероятно богатая деревня. И сотни, если не тысячи церквей: купола, купола, купила и колокольный звон со всех сторон. Люди – не в пример добрее и приветливее, словно все богато-спесивые или чиновно-значительные в столицу переехали. Уютно. На самом деле – невероятно уютно, даже проходя по песчаной дорожке у размытой набережной реки, вдоль покосившихся деревянные домиков. Коты бегают, собаки, детишки голопузые… Мне даже показалось, что небо здесь чуть выше, а погода чуть лучше. Не знаю, что наши столичные жлобы на Москву фыркают. Мне Москва понравилась. Даже очень.
А вот дядя не понравился. Редкий случай, когда я оказался полностью согласен с тетушкой: жлобина какой-то…
Жилье он имел в центре, на Москворецкой улице, с изумительным видом на храм Покрова Пресвятой Богородице, который в народе чаще именуют храмом Василия Блаженного. Но ни особняком, ни даже приличным домом это и назвать нельзя было. Дом – каменный низ, деревянный верх. Старый и неухоженный, с железными решётками на окнах и полуразвалившимися печными трубами. Крыльцо с полусгнившими ступенями. Похабные рисунки на стенах (и еще больше небрежно закрашенных) – явный символ «любви» соседской детворы. И мрак за перекошенными ставнями. Я, сначала, решил, что дядя уехал на летний период в какое-нибудь загородное имение, но после долгого «барабанного боя» в дверь, ко мне вышел высокий и невероятно худой старик с абсолютно лысым черепом на длинной морщинистой шее и, по птичьи, склонив голову на бок, вызывающее уставился на меня. Что меня особенно впечатлило – на лестнице стоял огромных размеров, похожий на рысь, кот, с желтыми глазами. От всего этого пахло какой-то мистической жутью…
— Я к Владимиру Ивановичу, — сообщил я. – Из Петербурга. Племянник его, Иван Владимирович Гурьев. Штабс-капитан Лейб-Гвардии Измайловского полка.
— Сейчас доложу, — нехотя прошамкал старик и плотно закрыл перед моим носом дверь.
Прошло, наверное, не менее получаса, пока дверь снова приоткрылась.
— А по какому вопросу? – спросили меня.
— Представиться… Познакомиться, — растерялся я.
Дверь начала закрываться.
И тут, на счастье, вспомнил, что дядюшка, судя по всему, редкостный скопидом и людей любит только в «крепостных душах».
— Подождите, — успел я крикнуть в уже почти закрывающуюся дверь. – Передайте, что я к нему дел никаких не имею, и прибыв в Москву проездом, решил зайти познакомиться, узнав – не нужно ли ему что. Я все же в Лейб-Гвардии служу, с Императором часто вижусь…
— Пропусти его, Карп, — послышался из глубины дома скрипучий голос, и меня, наконец, впустили в святые святых.
На лестнице, ведущей на верхний этаж, стоял, в засаленном халате, костлявый, с залысинами, стрик, столь же не ухоженный, и засаленный, как и его дворецкий. Единственная разница во внешности заключалось в том, что дворецкий был абсолютно лысый, а у дяди вокруг огромной плеши еще торчали во все стороны клочки желто-пегих волос.
— С Императорами видишься, чаи-кофе, наверное, пьешь? – с усмешкой повторил он. – Врать-то ты, братец горазд. Чего надо?
— Просто представиться решил, — сказал я. – У нас же родственников не так много… Но все же – родственники…
— Ну и зачем мне эти родственники? – полюбопытствовал он.
— Ну, мало ли… Вдруг чего…
— Да ты, братец – дурак, — с каким-то удовольствием, констатировал дядя. – В чем я, впрочем, ничуть не сомневался… Ладно, считай, что представился. Все у тебя?
— Ну как… Да, — сказал я. – Повидались, стало быть.
— Повидались, — кивнул дядя. –Мечту исполнил? Вот и ступай себе восвояси. У нас и без тебя все прекрасно.
И заскрипел ступеньками, уходя.
— Пожалуйте на выход, – сказал дворецкий, открывая дверь.
— Если что… То в Измайловский полк пишите, — растерянно добавил я. – В Петербург…
— Не дождетесь! – донеслось откуда-то сверху.
Вот и познакомились…
А в Москве я все равно пробыл еще два дня. Уж больно церкви тут красивые, и блины в чайных просто воздушные. Надо будет еще сюда при случае выбраться, решил я, даже не подозревая, как скоро это случится…
Вернувшись в Петербург, я узнал, что в нашем соборе появился новый священник. И, разумеется, тогда мне было невдомек, что этот молодой батюшка станет мне и другом, и наставником на многие-многие годы.
Звали его отец Антип, или, по мирскому – Антип Гаврилович Гаврилов. Перевели его к нам откуда-то с Севера. Точнее – «сослали на перевоспитание». Дело в том, что на русском Севере было очень мало помещиков, а потому там практически не было крепостных. И наивный семинарист столкнулся с реальностью крепостного права лишь после отправки в Петербург для обучения в военной духовной семинарии. Сначала – не понял, о чем идет речь, по деревенской своей отсталости и слишком дословного понимания Библии и Заповедей Божиих. Начал изводить отцов-учителей нехорошими вопросами… А потом и вовсе заявил, что христианин не может быть рабовладельцем. Рабом – случается: по башке прикладом дадут и на галеры посадят. Но рабом – быть не может. Если, конечно, он христианин. Честные отцы, в отличии от деревенского простака, знавшие что самым большим землевладельцем в стране были царь и Церковь, немного обиделись на эти утверждения, и попытались набросить на слишком прямолинейный ум простака сети казуистики и многотолкования. Но парень уперся как бык, и начал уже поворачивать совсем в опасную сторону: лепетать что-то о грехе сребролюбия, мшелоимстве, и вообще выдал под конец, что все люди – братья и сестры во Христе. Сделал он это, конечно, зря, потому что тотчас узнал, что братья бывают и старшие, и троюродные, и вообще-то Авель с Каином тоже братьями были… А так как во всем остальном он был круглый отличник и даже полиглот, то решено было отправить его на какой-нибудь корабль, или вовсе в глухой тьмутараканский гарнизон, где его дурацкие вопросы будут слышать только медведи, ну а белые или бурые – тут как выпадет.
Однако произошло почти чудо: в семинарию, на выпускной экзамен прибыл настоятель нашей, Измайловской церкви, въедливый паренек ему пришелся по душе, он и договорился, что б того на «перевоспитание» в наш храм отдали. Отцы-учителя возражать не стали: «идеалист с возу — всему обществу легче». Вот ему-то и выпало идти с полком в долгий поход, таща за собой в кибитке наш старенький походный иконостас. От собора ему дали в помощь алтарника Кондратия – здоровенного, хоть и недалекого детину, обладавшего удивительным музыкальным слухом – лучшего звонаря я за всю свою жизнь не встречал. Но глуп был непроходимо, поэтому при первой возможности от него избавились, спихнув нам в обоз. Им-то и предстояло пройти с полком километры дорог, десятки боев… и служить тот самый, легендарный молебен русской Гвардии в центре Парижа…
И раз уж речь зашла о священниках, то надо сказать пару слов и о нашей полковой церкви, потому что позднее она займет немалое место в нашем повествовании.
Едва Анна Иоанновна основала Измайловский полк, как только что назначенные в него офицеры скинулись и заказали лучшему мастеру Москвы – Ивану Адольскому походный иконостас, который и стал первой церковью полка.
Мы привыкли к тому, что церковь может быть каменной, деревянной или вырубленной в скале, стоять на вершине горы или в катакомбах, но она – стационарная. А вот у русских полков были передвижные церкви. Куда бы ни шел полк – с ним была его церковь и его батюшка… Полковой священник — это не пропагандист, это – отец, желающий, что б его дети сохранили свою души во всех испытаниях. Задача нелегкая. Человек покрыт очень тонким лаком цивилизации, который легко смывается первой же волной крови. А под этим «тонким слоем цивилизации» — клыки, когти и ярость первобытного зверя.
Полковой священник, как и священник на корабле – носитель Слова Божьего для людей, находящихся в постоянной опасности. Опасности как для тела, так и для души. Денег эти священники, как правило, имеют немного (уж куда меньше приходского батюшки, ибо все требы исполняют бесплатно), а вот завет священникам проповедовать Слово Божие, они исполняют куда значительнее некоторых своих братьев во Христе, оставшихся на приходах, и куда более охотно занимающихся ритуальными услугами, чем образованием и воспитанием паствы. К тому же, наравне с солдатами и моряками, идут они сквозь все испытания, смертельные опасности и бушующие моря, что цениться людьми куда значительнее. Одним словом, эта часть духовенства мне наиболее по душе, а уж если они еще и находят в себе силы для постоянного самообразования, то это вообще редкой огранки камни…
Когда Измайловскому полку были выделены земли у реки Фонтанки в Петербурге, походный иконостас занял место в одной из светлиц, освященных под церковь. И только во времена Елизаветы Петровны, у реки, на окраине Измайловской слободы был построен пятиглавый полковой храм, освященный во имя Живоначальной Троицы. Об был деревянный, не отапливаемый, с воинскими символами – «щитами Давида» — на дверях, и иконами, расположенными в виде больших крестов. На зеленой ткани, покрывающей стены, были изображены сцены из Библии и жития святых. Увы, в 1812 году церковь, от питерской влажности и погоды, совсем обветшала… А вот походный иконостас был все как новенький, хотя служил полку не только по месту дислокации, но и успел съездить в Крымский поход, во времена Анны Иоанновны.
Его разбирали на составные части, складывали на специальную подводу, украшенную ангелами (что б издалека было видна ее принадлежность), и батюшка, надев рясу поновее и сапоги попрочнее, топал вслед за полком по долинам и горам… Надо ли говорить, что в этот раз для сопровождения полка в опасный поход был выбрал именно строптивый отец Антипа, не понимающий ни диалектики в вопросе владения христианином крепостными таких же христиан, ни накопления в храмах не духа, а богатств… В общем, надо признать: со священником нам просто повезло.
…Франция уже много лет находилась в состоянии непрерывной войны. Экономика, людские ресурсы, идеология – все пребывало в крайнем напряжении. Дела в Испании шли не лучшим образом, но Наполеон все же решил повоевать в одиночку на нескольких фронтах разом…
Россия, экономика которой тоже страдала, не только от войн, но и от прекращения давно отлаженных торговых связей с Англией, всеми силами старалась возобновить их, нарушая условия континентальной блокады…
Так что, в отношениях Франции и России появились еще два повода к возобновлению войны: нарушение Императором Александром Павловичем обещанной блокады Англии, и создание Францией, под самым боком у России – «Великого герцогства Варшавского», что представляло прямую угрозу безопасности Российской Империи.
Императоры Пруссии и России подписали тайный договор о совместном нападении на герцогство Варшавское, Наполеон, предвидя осложнения, ввел в Варшаву войска, Россия также стала стягивать свои корпуса ближе к границам. Посол России в Париже граф Куракин вручил ноту, в которой передал требование о ликвидации герцогства Варшавского… В мае России удалось заключить мир с Турцией, и освободить войска для предстоящей войны с Францией. Как обычно, Наполеон не стал дожидаться окончания приготовлений противника и первым нанес удар. Отправившись к своей армии на Неман, 10 июня он обратился с речью к солдатам, обвиняя Россию в нарушении Тильзитского соглашения и попытке поработить Польшу, назвав поход — «Второй польской войной».
«Рок влечет Россию, ее судьба должна свершиться!» — сказал он и с 12 по 30 июня 1812 года его Великая армия начала переходить Неман, вползая длинной змеей, на российскую территорию…
Глава 4.
После известия о наступлении Наполеона, наш полк отслужил молебен, отстоял полковой смотр (получив благодарность Императора за бравый вид), и выдвинулся в сторону города Вильно, где был назначен общий сбор Гвардейского корпуса, которым традиционно командовал цесаревич Константин Павлович.
Увы, в этом походе меня разлучили с лучшим другом. Шутилов был назначен адъютантом к генералу Ермолову. Как-то раз, направляясь куда-то по своим, генеральским, делам, он увидел носящегося на своем жеребце вокруг Измайловской слободы Шутилова, и восхитившись скоростью, неутомимостью, и никчемностью этого занятия, попросил выделить его себе в адъютанты для доставления срочных поручений. Полковник Храповицкий, назначенный к тому времени командиром полка, не смог отказать в просьбе генералу, и Шутилов, счастливый от мысли, что теперь он будет заниматься любимым делом (скакать и носиться), отбыл по новому месту назначения, и мне не с кем было даже отпраздновать мое тридцатилетие…
Для меня все это было не только грустно, но и голодно: если в последнее время жалование нам выдавали и так очень несвоевременно, то с началом боевых действий и вовсе сообщили: «Денег нет. Война. Но вы держитесь», и мы перешли на котловое довольствие вместе с солдатами. Тем офицерам, чьи семьи были побогаче, какие-то деньги присылали из дома, а вот мои куриные окорочка и сытные пироги, ускакали вместе со счастливым Шутиловым к генералу Ермолову.
Вещей у меня было совсем немного, так что собирать было особо нечего. Форма тоже была выдана только недавно, а потому еще не требовала ни чинки, ни замены. Особенно мне нравились новые головные уборы – кивера. Они были огромные (куда больше тех, что выдавали позже, уже после наполеоновской компании), и постоянно съезжали на уши и на глаза. Особенно, если его еще и набить разными нужными безделушками, кои в карманы не вмещаются.
Кто-то на это жаловался, а мне очень нравилось: из-за козырька можно было видеть только свой нос. Встал, надел кивер, и все – ты «в домике». Не видно ни лиц начальства, ни несущихся на тебя снарядов. Стой себе и мечтай: хоть о кулебяке, хоть о гороховой похлебке со свиными ребрышками, хоть о чиненных сыром и луком малосольных огурцах… Чудо, а не кивер. Лучшая часть снаряжения!
Без постоянных патриотичных вразумлений Шутилова мне было скучно, и я начал почаще наведываться к неистово и неустанно проповедующему отцу Антипе (у него постоянно был чай и баранки). Найдя в моем лице благодарного слушателя, отец Антипа не жалел проповедей, и сушек с бубликами… Поход становился не таким утомительным.
С запозданием, но все же до нас доходили новости о первых стычках с французами. Среди них были и просто удивительные.
Бонапарт, используя все одну и ту же свою тактику, старался навязать нашей армии одно-единственное решающее сражение, постараться разбить нас, и вновь принудить нашего Императора кусать не его, а Англию.
Впрочем, в этот раз Наполеон решил не класть яйца в одну корзину, и помимо плана уничтожить русскую армию, решил отобрать у Александра Павловича Санкт-Петербург, наказав за «самовольство» и окончательно поставив в зависимое положение.
По плану Бонапарта, маршал Удино, имевший трехкратное превосходство над силами русских, должен был без труда уничтожить корпус Петра Христофоровича Витгенштейна, и захватить столицу России. Самоуверенный француз, с неприкрытым кокетством писал своему сюзерену: «Мне очень стыдно, Ваше Величество, что раньше вас буду в Петербурге»… У него были основания надеяться на это. Согласно любой логике войны, Россия (уже в который раз!) была обречена. К счастью, планы противников, обычно не включали в себя поправки на мужество и невероятное самопожертвование простых русских солдат, без которых эти планы не стоили и выеденного яйца.
Легендарный генерал Кульнев, входивший со своим полком в корпус Витгенштейна, неожиданно для французов, переправился через Двину, разбил два вражеских полка, захватил в плен первого в этой войне французского генерала, а затем, в течении нескольких дней, совершил еще несколько столь же отчаянно-гусарских атак, громя и пленяя сотни французов… А 28 июля 1812 года, четыре эскадрона Гродненского гусарского полка, под командованием Кульнева атаковали 12 эскадронов маршала Удино, положив начало одной из самых замечательных побед в истории России.
Кульнев, одной яростной атакой, опрокинул превосходящие силы французов, только в плен захватив около 900 человек, и весь огромный обоз маршала Удино. А потом был невиданный доселе бросок русских гренадер сквозь подожженный французами мост и долгое преследование их разбитых частей (проще говоря – гнали, как нашкодивших котов!).
Наполеон был вынужден послать на помощь Удино корпус маршала Сен-Сира, ослабив наступающую на Москву группировку.
… Преследуя французов, авангард генерала Кульнева попадет в засаду и будет расстрелян перекрестным огнем артиллерии с господствующих высот. Прикрывая отход своих солдат, Кульнев будет смертельно ранен — пушечное ядро оторвет ему ноги выше колен. По свидетельству очевидцев, генерал снял знаки отличия, со словами: “Возьмите! Пусть враг, когда найдет мой труп, примет его за труп простого солдата, и не кичится убийством русского генерала”. Но Наполеон все же узнал о его гибели, написав в письма: «Вчера был убит Кульнев – один из лучших русских генералов» … Но Петербург был спасен. План Наполеона начал рушиться с самого начала. Ни «разбитой у Смоленска русской армии», ни «захваченного Петербурга». Фортуне явно стал надоедать чересчур самоуверенный Наполеон.
Жуковский и Пушкин будут посвящать Кульневу стихи, после войны, будет издана книга «Дух генерала Кульнева, или черты и анекдоты, изображающие великие свойства его», и будет написан марш в его честь, пользовавшийся в свете большой популярностью.
В Зимнем дворце, в «Галерее героев 1812» года находится портрет Кульнева, написанный Джорджем Доу. И уже Императором Николаем Павловичем, будет установлен памятник герою… А уж сколько легенд и лубочных картинок было посвящено ему – не сосчитать! Заслужил! Истинно – заслужил! Как и вечную память потомков!
В июне мы дошагали до Вильно. Здесь нас ждали известия уже не столь обнадеживающие. Первоначально мы не знали, насколько большая армия у Наполеона и планировали действовать тремя армиями, общей численностью около 220 тысяч человек. Но потом, «неожиданно», выяснилось, что Наполеон смог поставить под свои знамена почти пол миллиона человек войска, состоящего из солдат всех покоренных им стран. Поэтому гвардейцы развернулись и пошагали уже по направлению к Москве.
Армия время от времени вступала в жаркие схватки с Наполеоном, но гвардия в них участия не принимала, и до нас доходили лишь разрозненные и противоречивые слухи. Разумеется, никто не собирался сообщать нам о планах высшего командования, но и в Гвардии, и в армии, потихонечку, начинал нарастать ропот. Молодые офицеры рвались в бой, требуя дать им возможность померяться силами с французами. Старые офицеры, помнящие уроки Аустерлица и Фридланда, с трудом находили слова для охлаждения этих порывов, но тоже недоумевали: когда же мы начнём «воевать по-настоящему»?
Опытнейший Барклай-де Толли, имевший не только печальный опыт прошлых столкновений с Наполеоном, но и данные разведки, и выводы опытных аналитиков, не хотел наступать на те же грабли, растягивая и изматывая в коротких стычках наполеоновские войска. По всей стране спешно готовили ополченцев, лошадей, порох и оружие, и стягивали все это ближе к Москве. Барклай готовился в этот раз нанести Наполеону поражение, не допуская преждевременного для нас боя. Мы опять были явно не готовы. Но… Ропот в армии все нарастал. У нас неохотно любят рассказывать о былых ошибках, и было тяжело убедить рвущуюся в бой молодежь проявить выдержку и терпение. Талантливого и отважного Барклая ненавидели. Доходило до того, что, теряя от гнева и нетерпения голову, его громко осыпали оскорблениями, обвиняя в предательстве и продажности… Барклай лишь крепче сжимал зубы, сберегая армию от несвоевременных, но столь необходимых Наполеону боев. Недовольство армии дошло и до Императора Александра Павловича.
В августе, главнокомандующим войсками был вновь назначен князь Михаил Илларионович Кутузов. Опытный и хитрый лис, он тоже помнил наполеоновские уроки, но государь и армия требовали, и Кутузов, для того, чтобы успокоить уже склоняющиеся к бунту настроения, все же решился дать французам бой.
Место для сражения было выбрано под Москвой, недалеко от деревень Семеновское, Князьково, Утица и Бородино. Уже начали прибывать первые подкрепления, да и место для боя показалось Кутузову подходящим, можно было и рискнуть. К тому же – за нами была Москва…
Мы вышли на отведенные позиции и стали готовить биваки. Толпы солдат разбирали на дрова близлежащие деревни.
Тем же вечером я случайно встретил Дениса Давыдова, с которым нас знакомил еще граф Толстой. Грустный Денис Васильевич, сидел под каким-то кустом, завернувшись в бурку, и нахохлившись как воробей.
— А, Гурьев! – заметил он меня. – Видишь, брат, какие дела? Деревенька эта, Бородино, моему папа принадлежит, а я под кустом готовлюсь ночь коротать. Даже овины и сараи на дрова разобрали, а в уцелевших домах – генералы ночуют…
— Графа Федю не встречал, Денис Васильевич? – вспомнил я и о Толстом.
— Этот где-то французов давит, — сказал Давыдов. – Записался добровольцем, нагеройствовал на офицерский чин, сейчас в Ладожском полку… А вот где тот полк сейчас – не ведаю. Сам видишь – какая кутерьма…
— А генерал Ермолов где стоит? У него Шутилов адъютантом…
— Да кто ж его знает, — Давыдов был настроен явно меланхолично, наблюдая, как растаскивают на поленья его имение. – Тоже не ведомо… Пожрать ничего нет?
— Откуда? – вздохнул я.
— Беда… Видишь – солдаты гуся жарят? Явно моего папеньки гусь. Ну, пускай, солдатам скоро в бой… Нам бы тоже подкрепиться не мешало… Говорят, Наполеон какие-то консервы для своей армии изобрел. Едва в банках. Вези хоть месяц – не портиться… А у меня из еды — только вот, — он показал мне трубку. – Хочешь, могу табаку отсыпать.
— Я не курю, — грустно сказал я и побрел прочь.
Вот и где та коррупция, когда она так нужна? Треть генералов армии — из бывших измайловцев или их родственников, в полку – сплошные дети министров и князей, а простого пирожка с требухой не найти…
Сам Михаил Илларионович Кутузов был женат на племяннице бывшего командира Измайловского полка Бибикове, его родственник и сейчас в нашем полку служит. Командир Астраханского полка Буксгевден – 10 лет в Измайловском полку был, вместе под Аустерлицем стояли. Александр Талызин командует вторым Егерским полком, Павел Ушаков – Рыльским пехотным полком, Захар Олсуфьев командир аж целой 17 дивизии, Петр Ивашкин – полицмейстер всей Москвы, а генерал Павел Иванов и вовсе – обер-провиантмейстер петербургского ополчения (далековато, но мог бы хоть сухарей в родной полк прислать!). Генеральских адъютантов – человек десять из измайловцев. Да еще Евграф Комаровский, граф Гурьев, Милорадович… В конце концов наш бывший шеф командир Гвардейского корпуса Великий князь Константин Павлович, а нынешний шеф – Великий князь Николай Павлович! А жрать нечего! Даже баранки и сушки у отца Антипы кончились…
К слову, как раз в это время в полк был доставлен текст молитвы архиепископа Августина о спасении России от вражеского нашествия. Эту молитву и читал на службах отец Антипа весь 1812 год, лишь в начале следующего сменив ее на благодарственную молитву Филарета Дроздова об изгнании неприятеля…
Жалование, по-прежнему, не платили – питалась от общего котла. Щи да каши, щи да каши… Пища наша… Война – понимать надо…
Французы, узнав о нашей остановке и подготовке к битве, обрадовались более наших горячих голов – они даже не сомневались в своей победе, полагая, что с разгромом русской армии война закончится, и они вернутся в Париж в блеске славы и набитыми золотом карманами.
Два дня мы и французы обустраивали позиции, примерялись и прицеливались, немного пробуя друг друга «на зуб» (это о боях за Шевардинский редут Лермонтов позже напишет: «Два дня мы были в перестрелке. Что толку в этакой безделке? Мы ждали третий день…»).
На третий день гроссмейстеры расставили «фигуры» на поле брани для начала битвы… До сих пор нет точных данных, но если брать близко приближенные к действительности, то в русской армии было около 150 тысяч человек (но более 20 тысяч – ополченцы, как обычно, набранные на скорою руку и вооруженные «что нашли»), более 600 орудий. Французов – около 130 тысяч, но отборные и закаленные в битвах солдаты. Орудий меньше 600…
В половине шестого наполеоновские войска начали обстрел позиций войск под командованием Багратиона, под прикрытием тумана сумели проникнуть в деревню Бородино, и с невероятным пылом бросились на возведенные нами укрепления – люнеты и реданы. Сражение началось с одного из самых ожесточенных столкновений этого дня. А уж в этот день было что вспомнить!
Наш Измайловский полк сначала находился в резерве, но после яростной атаки французов, когда полкам Багратиона пришлось совсем уж нелегко, нас, гвардии Литовский и гвардии Финляндский полки выдвинули из резерва на укрепление позиций. Как обычно (я бы даже сказал – традиционно!) нас повели на помощь плотными колоннами. Противник, видя это, тотчас ударил по нам огнем артиллерии… Да, да, мы снова: «мужались и терпели, мужались и терпели». Мне было это уже до боли знакомо, поэтому я поглубже натянул кивер на уши и покосолапил вперед, то перешагивая, то спотыкаясь, о тела убитых и раненых французскими ядрами. Когда по трупам совсем тяжело идти стало – немного приподнял кивер… Как раз, чтобы увидеть, французское ядро, отрывающее обе ноги полковому барабанщику, идущему впереди, рядом с лошадью полковника Храповицкого… Снова надвинул кивер поглубже… Не выдержав, вновь приподнял — плеснуло в лицо кровью из разбитой головы какого-то солдата… Снова надвинул кивер…
Как потом писали про нас официальные историки: «…по трупам павших шли вперед с величайшей отвагой для овладения утраченными пунктами… снаряды все чаще и чаще валились в ряды измайловцев. Пули начали уже сильно свистеть и, то и дело, люди выбывали из рядов, но полк шел спокойно…»
Потом нас поставили в каре. Сначала в нас стреляли из пушек. Потом бросили в атаку конницу саксонских кирасир. Ну, тут нам разрешили дать залп в ответ. Измайловцы всегда отличались редкой меткостью: до наших рядов доскакали лишь взмыленные лошади…
Потом по нам снова стреляли… Полковник Храповицкий получил пулю в ногу, но лишь перевязал ее чуть повыше раны платком, и так сидел на лошади, пока от потери крови на землю не грохнулся… На его место заступил полковник Козлянинов.
Потом показались французские конные гренадеры, решившие повторить подвиг своих саксонских предшественников. Повторили. Гора трупов перед нами выросла вдвое. Разозленный Наполеон, наблюдавший за этими неудачными атаками, приказал сосредоточить на нас огонь еще большего количества пушек… Я вновь надвинул картуз на глаза…
… Полковника Козлянинова уносят с поля боя с изувеченной рукой и оторванными пальцами… На его место выходит из строя полковник Александр Кутузов… В батальонах и ротах столь же быстро меняются офицеры. Раненого в грудь осколком ядра полковника Мусина-Пушкина меняет капитан Павел Мартынов. Получает осколки от гранаты в руку и от ядра – в ногу, его меняет полковник Мордвинов – и тут же получает ранение картечью в голову…
… Третья атака конницы была самая злая… И больше всего завалила трупами поле у наших ног… Потом – снова пушки…
Кивер можно было бы уже и не подминать, все равно ничего разглядеть бы не получилось: поле едва просматривалось от порохового дыма и многочисленных пожаров. «Внутри кивера» мне было все же и удобнее, и спокойнее… А по нам все палили и палили…
Прапорщик Маслянецкий получает от французов картечь в руку, отчего теряет средний палец, и, вдобавок — приличную контузию головы, прапорщик Николай Евреинов – пулю в левую руку, подпоручик Александр Кавелин – картечь в левую руку и пулю в правую ногу, подпоручик Никанор Кашинцев – в левую руку, подпоручику Константину Летюхину одним ядром отрывает левую ногу и правую пятку, подпоручик Алексей Северцов – картечью в левую руку …
Прапорщик Петр Семенов, стоящий недалеко от меня получает целую пригоршню картечи: с него срывает кивер, мундир пробивает в нескольких местах, но на нем – ни царапины… Чуть позже пуля попадает ему в грудь, в район сердца, но застревает в семейном складне, который дала ему в поход мама…
Из всего полка целыми осталось не более трети: я, поручик Лука Симанский, поручик Спиридов, штабс-капитан Николай Аракчеев (двоюродный брат военного министра), 16-летний подпрапорщик Николай Замыцкий, капитан Нагель, прапорщик Норов, Федор Самарин, и еще несколько человек «везунчиков».
Я же стоял и молился, в промежутках между молитвами представляя – какое закажу себе блюдо, когда вернемся в Петербург…
Через несколько часов, (кажется, на 98-м «Отче наш», и 15-ой миской с окрошкой на квасе), мне по киверу сверху постучали.
— Да-да, — отозвался я.
— Вроде стихает, — наклонился ко мне с лошади полковник Кутузов. – Тринадцать часов были под огнем.
— Тогда понятно, почему так есть хочется, — догадался я. – Кто – кого?
— И не поймешь, — мрачно оглядел вечернее поле полковник. – Вроде и мы на месте, и Наполеон на месте… Вы – счастливчик, Гурьев. Слева и справа от вас все выкосило, а у вас даже кивер не пробит. Зато как стояли – не дрогнув ни на секунду!
— Одеревенел, — признался я. – От ненависти к врагам государства и любви к государю и Родине… Кушать-то сегодня будем?
— Будем, будем… Помогите подпоручику Кавелину, мальчишка совсем от потери крови ослаб…
Я помог подняться юному подпоручику с земли, и, шатаясь, мы побрели с полком в тыл…
Вечером подсчитали потери. Выбыло из строя 28 офицеров из 51, и нижних чинов – 1135 из 1920… Третий раз, на моей памяти приходилось менять состав Измайловского полка…
Зато, как обычно нас хвалило начальство. Тут было и привычное «мужались и терпели», и краткое – «превозмогали», и длинные хвалебные речи сменившего убитого Багратиона, генерала Коновицина, и рапорты Кутузова…
Сейчас много спорят о том, кто остался победителем в той битве. Известно, что французская армия отступила ночью на 12 верст, а русская не только осталась на месте, но и начала было наступательное движение, и лишь донесения о большом количестве потерь и отсутствии боеприпасов заставили Кутузова принять решение об отводе войск на Можайск, а Наполеона – вернуться на оставленные позиции. Наполеон не пустил в бой «старую Гвардию», которую использовал только тогда, когда считал сражение несомненно выигранным. Он берег своих «старых ворчунов» и, как выразился в этот раз: «Я не могу рисковать своим последним резервом за три тысячи лье от Парижа!». Но и Кутузов не ввел в бой Преображенский и Измайловский полки… Уместнее, пожалуй, будет сказать так: ни одна из сторон не добилась своей главной задачи в этом бою – Наполеон так и не смог разбить русскую армию, а русские не смогли защитить Москву. Ничья (как показали дальнейшие события в стратегическом выигрыше русских. Итак, был проигрыш при Аустерлице, ничья при Бородино. Мы учились, и теперь дело было за третьим раундом – за победой…
Но пока, 1 сентября 1812 года, на военном совете в подмосковных Филях, командование все же приняло решение оставить Москву, отступив вглубь России для восстановления полков и подтягивания резервов.
Кутузов тогда сказал: «С потерею Москвы не потеряна ещё Россия. Первою обязанностью своею поставляю сберечь армию… Доколе будет существовать армия — до тех пор сохраним надежду благополучно завершить войну». А Наполеон, нехотя, признал: «Из всех моих сражений самое ужасное то, что я дал под Москвой. Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми… Из всех сражений данных мной, в битве под Москвой французами выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех…»
Обеспокоенный медленным прохождением армии через город (слишком много было обозов с ранеными), Милорадович отправил посла к маршалу Мюрату, сообщив об отступлении из Москвы и порекомендовав не усердствовать с преследованием, иначе в уличных боях они разрушат город, но погребут там всю французскую армию. Любой военный знает, что самый страшный бой – это бой в городских условиях. Знал об этом и Мюрат, пообещав «продвигаться тихо». Так же французам сообщили, что оставленные в Москве раненные солдаты и офицеры доверяются гуманности французских войск. На что Мюрат ответил: «Французские офицеры в раненых уже не видят врагов». Мюрат попросил в ответ, что бы русские представители успокоили жителей, доведя до них обещание, что им не причинят вреда и не станут ни грабить, ни собирать контрибуцию.
Но сообщать было особо некому — Москва опустела. 90 процентов жителей покинули ее, большинство даже бросило имущество (за неимением реквизированных для нужд армии лошадей и подвод).
2 сентября Наполеон прибыл на Поклонную гору, с высоты обозревая лежащий перед ним город. Не видя признаков засады или возведения укреплений для обороны, Наполеон приказал дать из пушки сигнал ко входу войск в Москву. У Дорогомиловской заставы немного подождал, надеясь на традиционную для таких случаев передачу «ключей» от города. Шпионы доложили французскому Императору, что не только русская армия, но и почти все население покинуло город.
Подобное «нарушение традиций» сильно расстроило Наполеона. В военном деле очень важны все эти церемонии: «награждение», «венчание лавровыми венцами», символические «ключи» от захваченных городов, акты о капитуляции, демонстрация захваченных знамен и возведение до небес колон из захваченных у врагов пушек.
Русские не озаботились этими правилами. Наполеону полагались ключи от Москвы и лавровый венок победителя. Где ключи и венок?! Где аплодисменты, показное милосердие и не менее показная скромность победителя?! Где признание величия и чествование Императора?! Где эта «вишенка на торте» ?! Где чертовы ключи?! Ключей не было. Наполеон обиделся. Армия, узнав про оставление города жителями пришла в недоумение и тоже обиделась (если верховному командиру полагается венок и ключи, то армия тоже должна иметь свои «плюшки» — вино, красоток, которые любят победителей, высокомерные взгляды на побежденных, омовение ног и чистые постели… Где эти наглые побежденные?!). Побежденных тоже не было. Улицы были пустынны… В домах не было огня, животных, и стояла такая тишина, что слышно было как тикают часы… Нехорошо так тикают… Словно не время отсчитывают, а последние счастливые минуты…
Во всей Москве, по разным причинам, осталось не более 10 тысяч жителей, и около 10 тысяч раненных русских солдат.
Наполеон, привыкший выигрывать войны одним сражением, громя армию противника и принимая капитуляции, уже начал догадываться, что русские почему-то не собираются играть по его правилам. Догадывался, но верить в это не хотел.
Оскорбленный подобным презрением со стороны русских, Наполеон все же не стал отдавать приказ о разграблении Москвы, просто расквартировав воинские части по разным районам города. Но армия в приказе и не нуждалась. Французы тащили из домов оставшиеся ценности вежливо и по-джентельменски (как англичане в своих колониях), а вот «приданные силы» — армия княжества Литовского, и княжеств Рейнского союза, солдаты Швейцарии и Австрии, и главное – поляки, грабили без этих «выкрутасов воспитания».
На улицах и площадях возникали стихийные рынки, где мародеры обменивали друг у друга вещи… Правда, уютно расположиться на постой на получилось – в городе начались пожары. Сейчас так же много спорят: кто был поджигателем. Странная попытка найти виновных. Одни уходят из города, другие врываются в него – было бы очень странно, если б пожаров не было. Кто-то оставлял зажжённые лампады. Кто-то и впрямь поджигал свой дом в сердцах, где-то наплевательски отнеслись к правилам безопасности оккупанты, где-то, с целью мародерства устроили пожар оставшиеся в городе каторжники… А вот поднявшийся на следующий день после вступления французов в Москву сильнейший ветер превратил эти неизбежные очаги возгорания в масштабы катастрофические. Старые сараи, деревянные дома, тонны и тонны рухляди было охвачено раздуваемым шквальным ветром огнем до уровня огненного моря…
И тут оказалось, что по трусости, неумелости и тупости ответственных чиновников, в Москве было оставлено огромное количество того, что не должно было попасть в руки врагов: от старых полковых знамен и редких картин, от архивов до уникальных икон и мощей. Подводы, выделенные для эвакуации знамен, ответственный чиновник использовал для спасения своего, личного скарба. А огромное количество икон, ковчег с десницей Андрея Первозванного, Иерусалимскую икону Богородицы, драгоценнейшую утварь и прочие бесценные церковные святыни, бросили удиравшие церковные начальники. Из Кремля организовано было эвакуировано 300 подвод церковных святынь и драгоценностей, сохранив тем самым множество святынь, а вот «на местах», настоятели храмов и монастырей драпали, бросив все на своих помощников и наместников (увы: у некоторых, не поротых, со времен Императрицы Екатерины, священноначальников, вошло в привычку подражать Спасителю только до момента Тайной Вечери. Покушать и поучить – это пожалуйста, принести себя в жертву за людей и Церковь – это увольте).
А вот обычные священники делали что могли, защищая и укрывая святыни своих храмов и монастырей. 15 священников и монахов погибли, подвергшись тогда пыткам и избиениям. Особенно злобствовали при поисках спрятанных сокровищ поляки: ненависть к «москалям» наконец-то получила выход… Оставшиеся в городе батюшки продолжали не только охранять и беречь свои храмы и монастыри, но и вели службы, утешали и ободряли оставшихся жителей…
После ухода французов из Москвы, десять из них, особо отличившиеся при исполнении долга, были награждены золотыми крестами. Ни один бросивший свой приход и потерявший святыни церковный начальник наказан не был…
Но при наличии множества оставленных в Москве архивов, библиотек, драгоценностей и реликвий, почему-то успели вывезти из города… все пожарные обозы! Тушить начавшиеся пожары было попросту нечем…
Именно в этот, злосчастный для всей России день, меня и ждало в Москве одно из самых опасных и необычных приключений в моей жизни.
С Бородинского поля Измайловский полк вышел вместе с армией, прошел через опустевшую Москву и дошел до села Тарутино, где остановился для приведения себя в порядок, отдыха после трехмесячных переходов, и подготовки к следующему этапу войны.
А меня полковник Кутузов отрядил расположить часть наших раненных в одном из каменных домов Москвы. Кого могли – забрали с собой, но были и те, кому дальняя дорога была противопоказана. При них, для ухода, оставили и пару-тройку раненных полегче, но крепких – что б можно было переносить… Да и защитить от отдельных мародеров (с армейскими подразделениями, они справиться, ясное дело не смогли бы). Мы выбрали брошенный каменный дом и расположили в нем солдат, озаботившись о небольшом количестве провианта и воды. На дверях, я написал углем по-французски: «Раненные солдаты». Увы – больше мы сделать для них ничего не могли… Провозившись с подбором дома и расположением раненных до глубокого вечера, я решился переночевать с ними, а наутро отправился догонять армию. И тут вспомнил о дяде. Мне он вообще не понравился при встрече, и вряд ли он испытывал ко мне хоть какую-то симпатию, но… не бросать же старого дурака, да еще с маленькой воспитанницей. Надо было убедиться, что он тоже покинул Москву.
Но он не покинул. На пороге дома меня встретил все тот же худой и лысый старик-дворецкий и, узнав, сообщил, что «барина хватил Кондратий, как только он узнал, что французы в Москву входят. Там, в кабинете и лежит».
— А чего ж не уехали-то раньше?
— Так губернатор московский, Ростопчин, клялся-божился, что француз в город не войдет! Уж так клялся, так обещался… Вот и убедил людей…
— Что ж потом не выехали?
Дворецкий замялся.
— Ну говори, как есть, что уж теперь…
— Да у барина добра всякого припасено… По углам, да по клетям в доме попрятано… А дрожки только одни были. Да и не повез бы он свое богатство на них – татей боялся. А как в окошко выглянул, французов увидел, так – хлоп! – и замертво. Вот, сижу, сторожу. Как думаешь, барин – обойдется?
— Не обойдется, — вздохнул я. – Сейчас они разместятся, обустроятся и пойдут вокруг вынюхивать. Лучше не рискуй, старик. Собирайся и пойдем. Я тебя постараюсь до окраины Москвы довести, а там мне надо в полк возвращаться.
— Так как же барина без погребения оставить? А кот его? Жуткая тварь, но куда-то запропастился, искать надо…
— Барину уже все равно, Карп. Как и коту его. Бери девочку, вещи и пойдем. Время идет на минуты.
Неожиданно старик бухнулся на колени:
— Барин! Забери девочку с собой! Доведи ее до спокойного места. Жуткий это дом и жуткая была моя жизнь, но не могу я все вот так бросить… Не приучен…
— Ты хоть понимаешь, насколько рискуешь?
— Да я стар уже… Здесь всю жизнь прожил, чего только не повидал… Останусь. Может и обойдется. А ты девочку возьми… Случись что – ничем помочь не смогу. Я уж восьмой десяток разменял, какой из меня защитник… Ты подожди барин, постой тут…
И не слушая моих возражений, скрылся в глубине дома, шаркая разбитыми башмаками. Минут через десять вышел обратно, ведя за руку девчушку лет шести (может и меньше, а может и старше – уж больно худая была – сразу возраст и не определишь). На меня она смотрела подозрительно и недоверчиво, прижимая в груди самодельную куклу.
— Это я ей смастерил. – сказал Карп. – У нее немного игрушек-то… Барин наш был… Того…
— Жаден?
— Домовит, — уклончиво ответил старик. – О коте больше заботился, чем о людях. Я все ее бумаги — вот тут, в узелочек завязал. Тут и ее документы, и про опекунство, и еще что-то… Я в том не разбираюсь. Лишь где лежат знал. Барин эти бумаги пуще глаза берег.
— Пойдем с нами, старик, — не сдавался я. – Бери для себя барских денег, сколько унесешь, и идем, начнешь новую жизнь… Барину-то все равно. А здесь – пропадешь!
— Да как можно?! – замахал на меня руками старик. – Это барское, пусть ему и остается. Может, сейчас все утрясется, надо будет попа искать, барина отпевать да хоронить… В общем, ступай, барин. Девочку сбереги. Она еще молодая, ей еще жить да жить… Ее Ксенией звать. Ступай, с Богом, барин, ступай…
Больше я его не видел, как ни искал после возвращения в Москву. И дом дядин сгорел дотла, вместе со всем накопленным барахлом…
Что тут скажешь… Бывают не только странные начальники, но и странные родственники…
Ну, а мы с девочкой пошли прочь. В Москве я ориентировался плохо. Точнее – вообще не ориентировался. И ведь не спросишь никакого… Заслышав чужие голоса или стук копыт, мы прятались где придется. Поднявшийся ветер крутил на дорогах маленькие смерчи и засыпал пылью глаза. А мы все брели и брели, куда – не знали сами. Как ни странно, девочка молчала, даже не жаловалась. Наверное, житье у моего дядюшки воспитало в ней характер не по годам… Так мы шли часа два. А потом все же вляпались.
Завернув за угол, едва не врезались в здоровенного, бородатого поляка, в огромной меховой шапке. Судя по скрещённым на форме топорам и белому фартуку, он был из саперов легиона «Висла». В руках поляк держал огромный топор, больше напоминающий секиру и пытался им взломать ставни какой-то запертой лавки.
— О, москаль! – обрадовался поляк, увидев нас, и перехватил топор поудобнее. – А ну, ходь сюда…
— Нам надо идти, — сказал я, отступая. – Мне девочку надо вывести…
— Ага, — ухмыльнулся бородач, и протянул ко мне ручищу. — Ща…
И тут произошло непонятное, и поначалу даже обидное для меня.
Девочка вырвала свою руку из моей и забежала за спину бородача, словно прячась за более надежным защитником. Поляк хмыкнул, проводив ее взглядом и снова попытался схватить меня за рукав:
— Иди-ка сюда, собака москальская…
И тут же заорал, вытаращив глаза.
Бросив топор, он двумя руками схватился за седалище, словно туда картечь попала. Сообразительная девчушка, обежав бородача, вцепилась зубами, в то самое, незащищенное формой и толстым фартуком место… И, судя, по громкости крика бедолаги, хватка у нее была как у меделян — натасканных на медведей древнерусских собак… Хотя, размерами, конечно, и сильно уступала…
Воспользовавшись единственным шансом, я выхватил саблю и хлестнул ей плашмя бородача по морде:
— Вот тебе, свинота! На еще по пятаку! Бей свиней!
Но куда мне против такого бугая: здоровяк успел перехватить мою руку и с силой дернул на себя. Я выпустил саблю из рук, и поляк, споткнувшись о находившуюся позади девочку, со всего маха влетел в окно лавки, с треском разлетевшееся под его весом.
— Это – Спарта! – зачем-то крикнул я вслед ему и скомандовал сам себе: — А теперь – бегом! — подхватил Ксению на руки, и что было сил понесся прочь, петляя по переулкам и задворкам словно загнанный заяц.
Мне, конечно, нравилась Москва, но… Надо было драпать из нее подальше, от всех этих мистических котов, странных родственников, и облюбовавших ее поляков…
… И, видимо такое уж в тот день было мое везение, что мы оказались как раз посреди горящих домов. Ветер гнал огонь в нашу стороны и захватывал все новые дома и сараи так быстро, словно осенняя трава на лугу горела. Я бросился в другую сторону, но там уже все заволокло дымом от новой реки огня…
Прижимая к себе ребенка, я метался посреди ревущего пламени, и понимал, что жить нам оставалось считанные минуты. Наверное, мне показалось, но сквозь выступившие от дыма на глазах слезы, я увидел какую-то женщину в красной кофте и зеленой юбке, промелькнувшую в переулке слева от меня. Решив, что местная жительница точно должна знать безопасную дорогу, я бросился за ней. Выскочил на какую-то улочку, а женщина была уже метрах в ста, поворачивая в следующий переулок. Уж как я бежал со страху, но догнать ее так и не смог. Правда, через еще три или четыре поворота я все же выбрался на какой-то пустырь, пересекаемый довольно широким ручьем, только перебравшись на ту, еще не объятую пожаром сторону ручья, я поставил девочку на землю и схватился за бока, пытаясь отдышаться. Девчушка повернулась в сторону пожара и помахала рукой.
— Ты что? – удивился я.
— Там бабушка в красной кофте, за которой мы бежали, — сказала она. – Она нам помахала, я помахала ей в ответ…
Я оглянулся на пылающие дома, но никаких бабушек не увидел – одна сплошная стена пламени и тучи искр… Зато в другой стороне я увидел большую, не менее пятидесяти человек, разномастную толпу. Судя по виду – русские. Мужчины, женщины, даже дети. По одежде – большинство крестьяне, но я разглядел и несколько вполне приличных сюртуков, и решил попытать счастья.
Подойдя поближе, не поверил своим глазам — посреди крестьян стоял хорошо знакомый мне Иван Алексеевич Яковлев, бывший капитан Измайловского полка, благоразумно ушедший в отставку с началом царствования Императора Павла Петровича, и уехавший за границу. Стало быть – вернулся. На свою голову…
— Иван Алексеевич, Иван Алексеевич, — закричал я, направляясь к ним. – Как же я рад Вас видеть!
Он испуганно косился на меня, не отвечая.
— Я – Гурьев! Измайловский полк! Мы служили вместе… Иван Гурьев.
Вряд ли он меня узнал: вид у меня был еще тот: весь в копоти, в поту и пыли, глаза слезятся от дыма, кивер набекрень…
— А Пушкина, Василия Львовича, вы здесь не встречали? – спросил я. – Он сейчас тоже здесь, в Москве быть должен.
Имя однополчанина, которого он помнил, явно успокоило Яковлева и он, чуть доброжелательнее ответил:
— Увы. Он предупреждал меня вчера, что надо бежать, но пока собирались, пока моя дворня котомки укладывала, — он посмотрел на людей вокруг себя. – Город был уже под французами… Наши уходили, а буквально, по пятам – французы… Иногда даже друг другу дорогу уступали… Я думал – спокойно выйдем, но они уже посты на всех заставах расставили, без выданного французами паспорта выехать из города невозможно… Мы со вчерашнего дня пытаемся… Такого навидались… Москва в нескольких местах уже горит… Французские патрули людей на улицах арестовывают, то в поджогах, то в мародерстве обвиняют и… расстреливают… Не знаю, что и делать. Я ведь с маленьким сыном и… Его матерью.
Он кивнул на молоденькую девушку, лет 16-ти, стоящую поодаль и держащую младенца на руках.
— Полгода назад родился, и сразу… все это…
— Супруга ваша? – поклонился я девушке.
Яковлев смущенно замялся.
— Не то что бы… Пока не смогли оформить брак, но я ребёнка сразу признал. Позже все оформим… Я ему пока фамилию придумал: Герцен. Сердце значит… Сашенька Герцен…
Яковлев был сильно расстроен и растерян, поэтому говорил явно первое, что придет в голову. Что б его успокоить я признал:
— Красиво звучит: Александр Яковлевич Герцен. С таким именем хоть в писатели, хоть в сенаторы – запоминается!
Большой отряд французской кавалерии выехал на пустырь и остановился, приглядываясь к нам.
Характерная внешность их начальника мне показалась знакомой. Мы вновь встретились с маршалом Даву.
Из отряда отделились три всадника и приблизились к нам.
— Оружие есть?
— Увы, — указал я на пустые ножны.
— Кто такие?
— Передайте маршалу Даву, что здесь капитан Измайловского полка Гурьев, — сказал я. – Он должен меня помнить: Император Наполеон, после Аустерлица, угостил меня кофе и поручил в безопасное место доставить… Опять надо! В безопасное…
Не могу сказать, что Даву был рад меня видеть, но выслушал довольно терпеливо и долго размышлял явно о чем-то сложном.
— Полагаю, Император захочет вас видеть, — наконец сказал он. – Вы можете получить желаемое, если согласитесь оказать нам одну, совсем небольшую, услугу.
— Стоит ли отнимать время у Императора? Может быть вы просто скажите, что нужно, да мы пойдем? Нам ведь только паспорта нужны… Ну или Ваш офицер в сопровождение… У нас тут дети, женщины…
— Все эти люди с вами?
— Это люди капитана гвардии Яковлева, — уточнил я. – Но им бы тоже хотелось выбраться. А вон и сам Иван Алексеевич.
— Они меня не интересуют. Пусть решают свои проблемы в общем порядке. Император может принять только вас.
— Напрасно. Один брат Яковлева — обер-прокурор Святейшего Синода. А второй – сенатор… Сам же он в дальнем родстве с царствующим домом Романовых. Один из богатейших помещиков в России.
Даву снял шляпу и, со вздохом, почесал огромную залысину.
— Хорошо, — решил он. – Но весь этот табор мы пристроим куда-нибудь в отдалении… на время. А вы с месье Яковлевым должны будете предстать перед Наполеоном.
— Девочку не оставлю, — быстро сказал я. – Кстати, это – княгиня Мещерская и родственница Яковлева по материнской линии… Дальняя…
— А те крестьянки – несомненно герцогини и баронессы, — насмешливо посмотрел на меня Даву. – Хорошо, подумаем. А пока вы двое…
— Трое, — поправил я, поднимая девочку на руки.
— Трое, — махнул рукой маршал, — поедете с нами. Император остановился в Кремле. Поэтому, прошу вас следовать за мной.
Всем, как изволил выразиться маршал – «табором» мы дошли до Кремля, затем нас с Яковлевым и Ксенией повели в одну сторону, а остальных оттеснили куда-то в сторону, оставив под присмотром солдат.
Удалившегося маршала не было довольно долго. Лишь часа через два, если не больше, нам приказали следовать в Царский дворец Кремля.
Наполеон встретил нас в небольшом помещении (я так и не понял, что это за зал или палата, но в соседней комнатушке была видна походная кровать Императора, а перед небольшим окном, на старинном столе, заваленном картами, лежали бумага, перья и несколько яблок. Чем бы это помещение не было ранее, сейчас Наполеон принимал нас в «своем рабочем кабинете»). Когда мы вошли, он стоял у окна, заложив руки за спину и смотрел на растекающееся за окном море огня.
— Варварство! – гневно сказал он, оборачиваясь к нем. – Сколько я брал городов – ни один не горел! Прекрасный, старинный город – зачем его уничтожать?! Мне говорили, что люди Ростопчина подожгли его, но я не хотел верить. Зачем? Я его все равно уже взял. Продуктовые склады находятся в погребах и ледниках, их пожар не затронет… Варварство… Польские разведчики говорили, что в городе оставлены переодетые жандармы-поджигатели, но я отказывался верить… Поляки ненавидят русских и несут всякую чушь… Недавно вовсе сообщили, что русские кусают их на улицах… Пытались даже показать мне в доказательство cul какого-то сапера… Не хватало Императору еще саперские culs рассматривать…
— Не ругайтесь при ребенке, Ваше Императорское Величество, — попросил я, — закрывая уши девочки руками.
Наполеон удивленно посмотрел на меня. Это словечко – вообще одно из самых распространённых во французской речи, а Бонапарт не стеснялся и куда более крутых выражений даже при дамах, а тут его учит какой-то русский капитанишко.
— А-а… Я вас помню, — сказал он. – Гурьев, прапорщик императорской гвардии…
— Уже – капитан, — похвастался я.
— За что получили?
— За вас.
— Поздравляю, — сухо сказал Наполеон. – Мне нужно, Гурьев, что б вы передали от меня письмо вашему Императору. Личное письмо, не предназначенное для официальной доставки… И посторонних глаз.
— Не имею права, Ваше Императорское Величество. Вы сами знаете, что это противоречит предписаниям. А я – офицер, а не частное лицо.
— Поэтому и прошу вас об услуге, как об исключении. Это очень важное письмо. Причем – личное. Оно может ускорить окончание конфликта и уладить все несогласованности.
— Не могу, Ваше Императорское Величество. Простите.
— Гурьев, неужели вы сами не понимаете, что дело закончено?
— Все кончено, когда противник признал свое поражение и сдался…
-Так сдавайтесь! Только дурак не видит, что все кончено!
— Не умеем, Ваше Императорское Величество. Вот все видим, все понимаем, а… не умеем…
— Все умеют, а они не умеют… Капитуляция – часть военного искусства. Даже мне приходилось признавать поражения и неудачи…
— Рукожопы, Ваше Императорское Величество, — признался я, закрывая ладонями уши Ксении. – Но мы учимся. Честное слово!
— Чушь! Только признание поражения, а не ослиное упрямство может вернуть все к нормальной жизни. Все остальное – просто приведет к ненужным жертвам и усугубит ситуацию. Не хочу ни лишних жертв, ни лишних расходов. Я захватил Москву. Это – факт. Точка.
— И Смоленск, — напомнил я.
— Да, и Смоленск, — недоуменно посмотрел на меня Наполеон.
— И Утицы.
— Какие «Утицы»? – не понял Наполеон. – Я не брал никакие «Утицы».
— Брали, Ваше Императорское Величество, — твердо сказал я. – Это – деревушка рядом с Бородинским полем. Вы взяли Москву, Смоленск и Утицы.
Судя по недоброму взгляду Императора, он начал догадываться куда я клоню. Ну, в скудоумии-то его уж точно никто никогда не обвинял.
— У нас есть еще Новгород, Киев, Рязань, Архангельск, Астрахань, Владимир, Суздаль, Пермь… Деревни Горшки, Рожки и Косые Ложки… А в пензенской губернии есть село Татарская Пенделка. Вот если захватите Татарскую Пенделку – это уже будет довольно опасно для Российской Империи… Хотя… Я как-то проезжал мимо селений Козюлькино и Бздюли…
— Хватит! – прервал мою лекцию по географии Император. – Не забывайтесь!
— Простите, Ваше Императорское Величество.
— Я все не могу понять, Гурьев: вы дурак или самый хитрый человек из всех что я видел?
— Начальству виднее, Ваше Императорское Величество.
— Я предлагаю вашему Императору разделить мир. Мы – самые могущественные державы на континенте. Зачем нам враждовать, если мы можем договориться?! Я уже неоднократно говорил об этом вашему государю. Мы не трогали Россию. Вы же лезли к нам и во времена царицы Екатерины, и во времена покойного Павла, и сколько уже коалиций против нас собирали только при нынешнем государе? Что ваш Суворов делал в Альпах? Это что – где-то под Смоленском? Аустерлиц и Фринланд – не в Рязанской губернии расположены! Прейсиш-Эйлау находится не в подмосковье! Ваши Императоры боялись, что революции перекинутся на Россию, как пожар? Я принял корону Императора. Но они и теперь пытаются меня уничтожить, и вернуть никчемных, и бездарных Бурбонов. Не проще ли забыть былые обиды и просто разделить мир?!
Он взял со стола яблоко, разрезал его ножом для вскрытия писем и протянул одну половинку мне:
— Половина – вам, половина – мне.
Я принял подарок и тут же запихал его в рот (есть хотелось до бурчания в животе). Наполеон терпеливо ждал, пока я проглочу даренное.
— Позволите, Ваше Императорское Величество? – указал я на вторую половину?
Заинтересованный Наполеон отдал мне остатки яблока.
— Аппетит приходит во время еды, — пояснил я. – Сначала съедаешь одну половину, а потом вдруг понимаешь, что не насытился, и вполне можешь осилить еще… Ну, или отдать тому, кому уже сам сочтешь нужным, — и я отдал половинку яблока Ксении.
— Намекаете на мой имидж? – задумчиво сказал Наполеон. – Но ведь это еще не весь имидж… Люди говорят, что я – неплохой полководец… И причины для таких суждений есть. Я ведь и впрямь могу забрать у вас все. И больше предлагать ничего не стану. Ни половинки, ни огрызка.
— Как вам угодно, Ваше Императорское Величество, — сказал я.
— Да. А на физиономии у вас написано: «встретимся под Татарской Пенделкой», — вздохнул Наполеон. – Вы сами усугубляете свое положение.
— Я?
— И вы лично, и ваш Император, и вся Россия. Не хотите по цивилизованному…
Неожиданно он повернулся к столу и обрушил удар кулака на второе яблоко, лежавшее поверх карт. Мякоть и сок брызнули во все стороны, пачкая бумаги.
— Могу и так!.. Oh mon cul! – неожиданно взревел он, выпучивая глаза и хватаясь за что-то позади себя.
Почувствовавшая опасность, после вспышки гнева Императора, Ксения, воспользовавшись тем, что Наполеон отвлёкся, решила повторить свой подвиг с польским сапером. Интересно, на что она рассчитывала: что я дам в морду и Бонапарту, а мы с ней выскочим в окно?
Рослые гренадеры в огромных медвежьих шапках, бросились от дверей на помощь Императору, но я оказался быстрее и (хоть и с некоторым трудом), оторвал ее от «cul» Наполеона.
— Простите, Ваше Императорское Величество, — пролепетал я, прижимая к себе ребенка.
Шипя от боли, и грозно сдвинув брови, Наполеон смотрел на Ксению. Девочка, точно копируя выражение его лица, со сдвинутыми бровями и выпяченной нижней губой, взирала на Бонапарта… Наполеон не выдержал первым.
— Черт знает, что творится в вашей идиотской стране! – в сердцах сказал он, отворачиваясь и делая знак гренадерам вернуться на пост. – Кажется, польские разведчики не так уж мне и врали… Безумный народ… Скифы!
— Так точно, Ваше Императорское Величество! — покаялся я. – Скифы мы и азиаты мы… Нам просто нечего терять. Простите наше вероломство!
— Все, решение простое: либо вы берете письмо, либо… Пеняйте на себя!
— Простите, Ва…
— Кстати, вот вы, — перебил меня Император, обращаясь уже к Яковлеву. – Мне доложили, что один ваш брат возглавляет Синод, а второй – сенатор. Это так?
— Так точно, Ваше Императорское Величество, — вынужден признать Яковлев.
— И сейчас вы в отставке, а значит, являетесь частным лицом?
— Да, но…
— Тогда вам ничего не мешает передать мое письмо Императору Александру, в частном порядке. Либо беретесь за это поручение, либо ждете паспорт на выезд в общем порядке. Решайте. Прямо сейчас.
— Как прикажете, Ваше Императорское Величество, — сдался Яковлев. – Доставлю.
— Слово дворянина?
— Слова дворянина.
Наполеон взял со стола какой-то наполовину заполненный лист, и уже хотел было убрать его в конверт, как вдруг посмотрел на меня, на Ксению, и взялся за перо. Добавив несколько строчек, высушил чернила мелким песком, вложил бумагу в конверт и, запечатав своей печатью на сургуче, передал Яковлеву.
— Вас проводят до заставы, — сказал он. – И я больше не желаю встречаться с вами, Гурьев. Это все время связано у меня с какими-то… не самыми лучшими воспоминаниями. Как только у меня победа – появляетесь вы и… В общем – не появляйтесь!
— Как прикажете, Ваше Императорское Величество, — вздохнул я. – А я вам за кофе все равно благодарен… и за яблоко… Только умоляю Вас: не злоупотребляйте Вы этими перекусами. Берегите желудок – питайтесь правильно! Вот честное благородное – не хочу, что б у Вас начались проблемы с пищеварением. Вы яркий человек, а если б еще правильно кушали и читали добрые сказки – цены бы вам не было…
Наполеон фыркнул и повернулся к окну, заложив руки за спину. Аудиенция была окончена.
Нас с Яковлевым, и его дворней, французы вывели из Москвы, буквально за считанные часы до того, как пожар буквально вскипел огненной лавой, словно в каком-то вулкане, поглощая город как древнюю Помпею… Говорят, сам Наполеон, едва не погиб, чуть замешкавшись, и долго потом, издалека, из окон Петровского замка, наблюдал за пожираемым огнем плодом его возжеланий. Могу только представить, как это омрачило радость его достижений. Сначала – сомнительные успехи при Бородино, потом отказ русских признавать поражение или, хотя бы отдать ключи от Москвы, а теперь еще и гибель старой столицы России, бывшей у него уже в руках. Надежда на логическое завершение конфликта таяла с каждым днем. Кампания-то была замысленна на вполне определенные сроки, деньги и продовольствие подходили к концу, да и осень приближалась уже не календарная, а вполне себе зримая… Но Наполеон все еще надеялся, что русские одумаются и предложат мир, вынужденные признать поражение и подчиниться его воле. Письмо, переданное им с Яковлевым, было едва ли не последней надеждой привести эту компанию к логическому исходу. Наивный человек: где – Россия, и где та логика?!
Когда конвоиры оставили нас на дороге, я, держа девочку на руках, обернулся к горящей Москве, и пообещал:
— Я вернусь!
…Нас с Ксенией и Яковлевым, довольно быстро обнаружили казачьи разъезды и доставили сперва в село Тарутино, где находилась ставка Кутузова, а затем, со скоростью курьерской почты, и в Санкт-Петербург, к Императору. Точнее, поначалу, нас просто поместили под охрану в Зимнем дворце. И только через некоторое время (после произошедших событий, от бессонницы, волнений и дикой гонки на почтовых каретах я вообще плохо ориентировался во времени и пространстве), к Императору вызвали почему-то не Яковлева, а меня. Я категорически отказался расстаться с девочкой, пока не передам ее в надежные руки, удостоверившись в ее безопасности и дальнейшей судьбе, и царский адъютант, после краткого раздумья, махнул рукой и велел следовать за ним.
Александр Павлович изволил принять нас в своем личном кабинете. Мебели здесь было очень мало, зато росписи на стенах и потолке были исполнены все в том же модном ныне «духе Илиады Гомера», отчего кабинет больше напоминал греческие бани, где вместо бассейна поставили несколько письменных столов. Глядя на Ахиллеса, грозящего мне со стены копьем, я представился по форме.
Император, державший злополучное письмо Бонапарта в руках, был грозен не меньше древнего воителя на стене.
В кабинете находились так же князь Волконский и сам граф Аракчеев. Но эти двое смотрели на меня не с гневом, а с каким-то странным интересом… Слишком странным — как на какую-то диковинную зверушку, вроде утконоса, в существование которой они долго не могли поверить, но теперь имели возможность рассматривать.
— То, что вы отказались передать письмо от тирана – похвально, — вместо приветствия сказал он. – Но почему не воспрепятствовали получением его Яковлеву?
— Осмелюсь сообщить, что Яковлев вынужден был принять письмо под давлением тяжелой необходимости, — доложил я. – С ним был сын и люди, всецело от него зависящие. В случае отказа последствия для них могли быть самые плачевные.
— Но вы-то не взяли?
— Виноват, Ваше Императорское Величество!
— У нас с вами все время какие-то странные встречи, Гурьев, — задумчиво глядя на меня, признал Император. – То ананас, то письмо от Наполеона… Со всеми офицерами все просто и понятно: этот – отличился, этот – оступился, а с вами…
— Его Императорское Величество Наполеон Бонапарт меня в том же упрекал, — доложил я. – Прикажете проследовать на гауптвахту?
— Ну хоть в чем-то мы с Наполеоном сходимся, — ворчливо сказал Император, — беря со стола лорнет и обращая внимание на письмо. – Бла-бла-бла… Поджигателей расстреляли… бла-бла-бла… не ожидал… бла-бла-бла… вел с вами войну без вражды… примите дружески это письмо… Где же это? А, вот! Приписка… Очень надеюсь, что очередное появление этого террориста Гурьева, регулярно портящего мне настроение в моменты моего триумфа, является диким совпадением, а не промыслами вашей тайной полиции. Сначала он является ко мне с пистолетами после победы при Аустерлице, теперь, после встречи с ним в Москве, у меня болит cul так, что несколько дней мне даже есть придется стоя… Я возвращаю вам вашего офицера, делая вид, что этот инцидент — всего лишь очередное дикое совпадение и недоразумение. Примите это как еще один знак моей доброй воли и расположения. Надеясь на… И дальше опять — бла-бла-бла… Гурьев! – сурово сдвинув брови, спросил он у меня. – Почему он называет вас террористом и подозревает меня непонятно в чем?! Что у вас там с ним творится, и что вы сделали с cul Императора Франции?!
Аракчеев и Волконский, невольно подались вперед, словно боясь пропустить хоть слово.
— Виноват, Ваше Императорское Величество! – громко ответил я, помня о четком распоряжении его отца: «молчать и не оправдываться, когда говоришь с начальством».
— Ну и?!.
— Прикажете проследовать на гауптвахту?
— Да что вы заладили про эту гауптвахту?! – сорвался Император. – Будет вам и крепость, и гауптвахта, только разъясните мне все толком!
Я почувствовал, как Ксения, о которой все позабыли, при угрозах государя явно устремилась вперед, и едва успел схватить ее за руку.
— Нельзя, — тихо сказал я ей. – Фу! Нельзя! Чужих императоров – можно, а своих – нельзя…
— А это кто? – направил лорнет на ребёнка Александр Павлович.
— Княгиня Мещерская, — доложил я. – Сирота. Причина моей задержки в Москве. Необходимо было доставить ее в безопасное место, ибо позаботиться о ребенке было некому… Вот ее документы…
— Как-то не похожа она на княгиню, — неодобрительно покачал головой государь. – Ладно – вид, но манеры, манеры…
— У нас был тяжелый день… И не один, Ваше Императорское Величество, — сообщил я.
— И куда мне ее девать?
— Вручаю ее вашему милосердию, Ваше Императорское Величество!
— Алексей Андреевич, — повернулся Император к Аракчееву. – Возьмите девочку, документы, проверьте их подлинность и, если родственников у нее не сыщется, устройте ее в Императорское воспитательное общество благородных девиц, в Смольный. Ребенку явно требуется воспитание и образование.
— Это хорошее место, малышка, — тихо сказал я Ксении. – Выйдешь оттуда настоящей принцессой…
— А вы, Гурьев, отправляйтесь по месту службы, — распорядился Император. – И постарайтесь больше не влипать в… двусмысленности.
— Как прикажите, Ваше Императорское Величество! – гаркнул я, подмигнул Ксении, прощаясь, и вышел из «троянского кабинета».
…Может быть мне и показалось, но когда я уже отошел шагов на пятьдесят, из-за закрытых дверей донесся возмущенный возглас Его Императорского Величества: «Oh mon cul!» …
…В Петербурге меня больше ничего не задерживало, и я поспешил вернуться в полк, все еще находившийся в лагере под Тарутино. Как ни странно, но главнокомандующий, уведомленный об инциденте, принял меня весьма благосклонно и изволил долго смеяться, после чего и командование полка восприняло мое возвращение довольно благосклонно.
До 6 октября мы оставались в лагере, и за это время я успел услышать огромное количество удивительных и героических историй об этой, самой кровавой в истории однодневной битве.
…О Барклае-де-Толли, затравленном сплетнями о том, что он предает русскую армию, трусит, избегая решающего сражения, и действует на руку Наполеону, явно искавшем смерти на Бородинском поле. Будет лично водить полки в опаснейшие атаки, разъезжать под артиллерийским обстрелом неприятеля, словно по парадному плацу, потеряет в этой битве двух адъютантов, но сам командующий армией не получит ни царапины. На следующий день он признается генералу Ермолову: «Я искал смерти, но не нашел ее». (После изгнания Наполеона из России всем станет очевидно, что именно тактика Барклая-де-Толли, принятая и продолженная Кутузовым, послужила основой конечной победы. Именно Барклай станет создателем в России блистательной разведки и контрразведки. Будет пытаться противостоять пропаганде Наполеона. Задолго до отрядов Дениса Давыдова и Фигнера, создаст первый партизанский отряд под командованием Фердинанда фон Винценгероде, который будет заниматься разведкой и налетами на французские отряды в тылу. В конце компании его заслуги станут вполне очевидны, и он будет возведен в графское, а затем и в княжеское достоинство, и получит фельдмаршальский жезл. В Петербурге князю будет устроена воистину триумфальная встреча и почести, по праву заслуженные полководцем. А перед Казанским собором в Санкт-Петербурге, Александр Первый прикажет установить два памятника: Кутузову и Барклаю-де-Толли. Под ногами полководцев будут изображены поверженные французские знамена…)
…О подвиге генерала артиллерии Костенецкого. Этот богатырь, по утрам упражнявшийся с тяжелыми пушечными ядрами, увидев, что на одну из батарей ворвались польские уланы и вот-вот захватят ее, в одиночку бросился на врага, в рукопашную. Когда сломалась сабля, схватил тяжелый орудийный банник и начал сметать им поляков с коней, как орехи с деревьев. Батарея была отбита и вновь возобновила огонь по неприятелю (Здоровяк был еще и умен: именно он предложил Кутузову заставить отступать войска Наполеона по Смоленской дороге, давно разоренной и лишенной жилья и припасов). Пройдя множество боев, сражений и рукопашных схваток, этот богатырь, легко поднимавший пушки и разрывающий подковы, аскет, чуждый роскоши, наград и застолий, умрет от холеры в 1831 году, покрытый славой, почти легендарной).
…О трагической гибели красавца Тучкова 4-го, бросившегося со знаменем в руках в атаку впереди своего полка, и попавшего под столь мощный огонь французской артиллерии, что даже тела его не найдут (Его жена – Маргарита Нарышкина, страстно его любившая, и даже сопровождавшая его во многих военных походах, несколько дней искала тело мужа, и не найдя, основала на месте его гибели Спасо-Бородинский монастырь, в котором и стала настоятельницей. По легенде, в роду Нарышкиных был передавался издревна уникальный рецепт «поминального хлеба» с горько-сладким вкусом, как память о тех, кого уже нет с нами. Этот рецепт игуменья передала монастырю и с тех пор он стал известен в России как «Бородинский хлеб»).
…О подвиге Ивана Акинфиевича Тутолмина, спасшего в Москве 1125 малолетних детей. Он был главой Воспитательного дома и единственным государственным чиновником, оставшимся в Москве при оккупации ее французами. Губернатор Ростопчин обещал ему сообщить, когда наступит необходимость покидать город (часть детей эвакуировали, остальных было решено вывозить, когда «опасность не станет неизбежной») и помочь с эвакуацией детей. И старик терпеливо ждал. Иван Акинфиевич каждый день осведомлялся у губернатора – не пора ли спасать детей, но Ростопчин все уверял, что Москву врагу не сдадут… А потом и сам стремительно покинул ее. Шестидесятилетний Тутолмин остался с сотнями детей посреди мародеров, грабителей и входящих в Москву французов. Все воспитанники были младше 11 лет… Можно только представить, что испытывал в эти часы старик. И Тутомлин пошел в Кремль, прямо к Наполеону. Пройдя через все посты и добравшись до первого встречного французского генерала, Тутомлин получил аудиенцию у военного коменданта города. И генерал выделил 13 рослых конных жандармов для охраны Воспитательного дома. Тутомлин предпринял все меры для спасения помещений от пожара и Воспитательный дом уцелел. А это было не так просто, учитывая, что корпуса и постройки Воспитательного дома занимали целую квадратную версту. Тутомлин и его помощники оберегали, заботились, и кормили детей все время, пока французы находились в городе, и даже приняли от французских солдат еще несколько малышей, подобранных на пепелищах. К слову сказать, они получили фамилии в честь своих спасителей: двое стали Наполеоновыми, девять – Тревизскими (в честь герцога Тревозского, от имени которого привезли сирот), девять – Милиевыми (по имени генерала Мийо, французского коменданта Москвы)…Какой же всё-таки яркий контраст между губернатором Ростопчиным и его превосходительством Тутомлиным. Даже сравнивать не хочется…
… О подвиге русских врачей…
Обезболивающих и противовоспалительных снадобий не было, каждое ранение, в любом случае, превращалось в опасность и пытку. «Легче пробыть шесть часов в бою, нежели шесть минут на перевязочном пункте» — вспоминал Александр Олсуфьев, выносивший с поля боля смертельно раненого Багратиона.
Будущий министр народного просвещения, а тогда – прапорщик артиллерии, Авраам Норов вспоминал этот страшный процесс доставки в полевые госпитали и оказание самой первой, неотложно помощи, когда ядром ему оторвало ступню:
«Наконец достигли желаемого места возле какого-то сарая, перед которым вся лужайка была занята сидевшими и лежавшими ранеными, терпеливо ожидавшими, когда дойдет до них очередь. Доктора с засученными рукавами, выпачканными кровью, подбегали то к одному, то к другому; кучи отрезанных членов лежали в разных местах. Меня положили перед Каменецким (штаб-доктором лейб-гвардии Измайловского полка), который тогда отнимал руку у гренадера, сидевшего на камне… Каменецкий точил свой инструмент, чтобы приняться за меня. Дивов спросил меня: не может ли он мне чем помочь… Я попросил его… достать льду и положить в рот, иссохший от жару… Даже и тут ядра тревожили иногда усиленные работы наших медиков».
«Сколько потоков крови! Сколько тысяч тел! …На месте, где перевязывали раны, — лужи крови не иссыхали. Никогда не видел я таких ужасных ран. Разбитые головы, оторванные ноги и размноженные руки до плеч. Те, которые несли раненых, облиты были с головы до ног кровью своих товарищей» — вторил ему измайловский офицер и адъютант Милорадовича Федор Глинка.
К началу войны, на 240 тысячную русскую армию приходилось всего тысяча врачей и около 1200 фельдшеров. Но какие это были чудесные врачи! Во всех странах мира, военные лекари, опасаясь гангрены, начинавшейся после ранения, предпочитали, не рискуя, ампутировать простреленную конечность. Русские же врачи, зная сколь тяжела участь калек, всеми силами боролись, что б сохранить солдатам руки и ноги. Удивительна сравнительная статистика раненых в русских и иностранных армий: инвалидов в русской армии было на порядок меньше, чем в более продвинутых армиях Франции, Англии и Пруссии. Когда-нибудь найдется еще поэт, воспоющий каждодневный подвиг самых милосердных из врачей – русского военного хирурга!
После страшной Бородинской битвы, число раненых приблизилось к сорока тысячам, и они (насколько было это возможно в тех жестоких условиях), были перевезены в три лагеря
Для Европы кошмар многолетних наполеоновских войн волей-неволей стал зарей военной медицины. Огромное количество раненых солдат и офицеров уже не могло довольствоваться старыми способами «дедовского лечения». Если смерть наступала мгновенно, это считалось везением. А вот страшные раны, допотопные лекарства, малочисленность врачей, новые образцы орудий убийства доводили уровень смертности при ранениях до 70 процентов. И мучения от боли и гниющих ран были страшнее быстрой смерти.
В армии Наполеона первым за решение этих проблем взялись молодые хирурги Пьер Перси и Доминик Ларрей. Ларрей первый стал разделять больных на категории: легко раненые, «тяжело раненые и «безнадежные». А Перси изобрел мобильные полевые госпитали, которые, бывало, мчались к раненым прямо под вражеским огнем, вывозя их с поля боя и на ходу оказывая помощь. Ввел обязательное кипячение хирургических инструментов и перевязочных материалов. Да еще и ввел в моду, революционер, тяжелораненому солдату оказывать помощь раньше, чем оцарапанному генералу, словно заново формируя врачебную этику! Слава о нем разнеслась далеко за пределы Франции. (Во время битвы при Ватерлоо, заметив, что Ларрей вытаскивает на своих «каретах скорой помощи» раненых из-под огня, герцог Веллингтон приказал соей артиллерии не стрелять в его сторону!)
А после окончания войны, он еще и описал свой опыт в четырех томах, щедро делясь материалом и знаниями со всеми хирургами мира.
Надо сказать, что наши медики ничуть не отставали от французов, а иногда и опережали их. Медицинский департамент военного министерства возглавлял талантливейший Яковом Васильевичем Виллие. Организация перевязочных пунктов, передвижных и развозных госпиталей была организована весьма неплохо. Хирургический инструмент был изготовлен по лучшим образцам зарубежных, и насчитывал пять вариантов «аптечных ящиков». Но опытных врачей было мало. Невероятно мало! А если вспомнить про практически полное отсутствие обезболивающих, то… Выжить раненому надо было дважды: непосредственно после ранения и при попадании под скальпель военного хирурга… Граф Михаил Воронцов, не только отдавший свои подводы для спасения раненых из Москвы и потерявший в пожаре все московское имущество, бесценную библиотеку и картины, отправил своих адъютантов собирать раненых вдоль дорог, и переправил их в свое имение в Андреевском, где лечил и содержал раненых на свои деньги, тратя по 800 рублей в день. А по выздоровлению, выдавал раненым теплую одежду, еду и несколько рублей на дорогу.
После сражения при Бородино, раненые доставлялись в госпитали Рязанской и Владимирской губернии. Основное количество раненых было доставлено в Москву и оставлены «на милость победителей». Увы, но именно с ними, во время пожара Москвы и произошла страшная трагедия…
Нескольким раненым измайловским солдатом удалось пережить тот ад. Они были оставлены в каменном доме одного из офицеров с небольшим запасом продовольствия и воды. Когда в дом стали проникать французские и польские мародеры, самый здоровенный солдат, (уж на что в элитный полк отбирались богатыри, а этот и вовсе был как хорошо откормленный медведь), бил по киверу входившему тяжелой гирей и оттаскивал тело в соседнюю комнату. Иногда входили двое, трое и даже четверо мародеров – тогда гирей приходилось работать быстрее… После пожара все равно пришлось выйти и сдаться, зато во время бесчинств первых дней уцелели, и позже вернулись в полк… Далеко не всем так повезло… Сколько десятков тысяч раненых русских солдат погибло в том пожаре – спорят до сих пор… Нет, господа, война это все же хуже чумы…
…6-го октября, мадам Фортуна, наконец, вынесла свое решение в нашу пользу, и история Наполеоновского вторжения в Россию стала меняться. Как там говорил Бонапарт? «Рок влечет Россию, и ее судьба должна свершиться!». Вот она и стала вершиться.
Тяжело нагруженных краденным добром, обозы наполеоновской армии потянулись из Москвы назад. Русская армия, не теряя времени, предприняла наступление на авангардный корпус Мюрата, разгромив его в пух и прах, и выступила из лагеря в Тарутино, чтобы закрыть Бонапарту выгодный путь к отступлению, заставив возвращаться по уже разоренным до состояния «выжженной земли» местам.
12 октября состоялось значительнейшее по результатам сражение под Малоярославцем.
Одновременно с действиями русской армии активизировались созданные партизанские отряды Дорохова, Дениса Давыдова, Фигнера и Сеславина.
Поход на Петербург стал невозможен из-за приближающейся зимы, падежа лошадей во французской армии, заметного падения дисциплины и серьезной нехватки продовольствия и боеприпасов.
Уходя, Наполеон, уже напрочь забыв о попытке играть в джентльмена, приказал взорвать Кремль, магазины, казармы и все уцелевшие значимые здания, больше не рыдая на публику о «нехороших русских, погубивших такой красивый город». Исполнить задуманное до конца помешали не только сами москвичи, рискуя жизнью, обезвреживая пороховые закладки, вступившие в Москву передовые части и сама русская погода – в этот день пошел сильный дождь, потушивший фитили многих мин.
Больше всего пострадали Никольская и Петровская башни Кремля, здание Сената, еще несколько старинных каменных построек. Чудом был предотвращен взрыв Спасской башни, что сберегло древние Вознесенский и Чудов монастырь…
Из Москвы потянулись длинные обозы с награбленным добром. Каждый французский солдат тащил на себе больше ворованного скарба, чем весила его амуниция и снаряжение. Чем только не оправдывали французы позже бесславную гибель своей армии: морозом, эпидемией, отсутствием продовольствия… Лишь одну из главных причин они настойчиво обходили молчанием. Подобно обезьяне, засунувшей лапу в бутылку за орехом, они готовы были погибнуть, но не бросить громоздкие и тяжелые вещи, которые старались дотащить до своего дома. Не хлеб и теплые вещи они тащили на себе, а кувшины, драгоценности, картины, серебряные оклады… Это все потом и подбирали с трупов авангарды русской армии. По жутким осенним дорогам, под ледяными ветрами приближающейся зимы, ползли, словно муравьи, серые от усталости и невзгод французы, из последних сил волоча на себе тюки, мешки и баулы, и опускались с ними в изнеможении, не в силах подняться… Бросали даже оружие и раненых, лишь бы сохранить награбленное. Дисциплина исчезла, как и мечты о триумфальном возвращении. Страшная, как в детских сказках, катастрофа, пожирала могущественную когда-то армию с каждой пройденной верстой… Брошенные повозки, павшие лошади, оставленные пушки, кирасы, ядра, и – трупы, трупы, трупы отмечали путь «Великой армии» из Москвы…
Я, с полком, шел вслед французам, в такой же грязи и холоде. Скудное довольствие, мало теплых вещей. Неустройство, отсутствие самых простых бытовых нужд. Сперва грязь, потом снег и лед… С каждым днем становилось все холоднее и голоднее… Гвардия не получала хлеба две недели, а армия – почти месяц. Как напишут позднее в воспоминаниях:
«Главнокомандующий на походе, обгоняя колонны, иногда беседовал с солдатами.
Подъехав однажды к Лейб-Гвардии Измайловскому полку, князь Кутузов спросил:
— Есть ли хлеб?
— Нет, Ваша Светлость.
— А вино?
— Нет, Ваша Светлость.
— А говядина?
— Тоже нет, Ваша Светлость.
Приняв грозный вид, князь Кутузов сказал: “Я велю повесить провиантских чиновников! Завтра навезут вам хлеба, мяса, вина и вы будете отдыхать”.
— Покорнейше благодарим!
— Да, вот что, братцы: пока вы станете отдыхать, злодей-то, не дожидаясь вас, уйдет…
В один голос возопили измайловцы: “Нам ничего не надобно; без сухарей и вина пойдем его догонять!”
При этих словах, подняв глаза к небу и утирая слезы, фельдмаршал сказал:
— Великий Боже! Чем возблагодарить Тебя за милость, что имею счастье командовать такими молодцами!?
Несмолкаемое “Ура!” было ответом измайловцев.»
Общий вес амуниции и оружия солдата в те годы достигал двух с половиной пудов. Исхудавшие, голодные, оборванные не меньше французов, мы тащили на себе эти пуды, как вьючные лошади. Чего только не было в солдатских ранцах того времени: щетки, рубахи, измельченный кирпич для чистки ружей, мыло, нитки, нож, вакса, отвертка, пыжовник, утиральник, панталоны, гребень, наперстки и прочее, прочее, прочее… Ах нет. Вру. Не было положенного четырехдневного провианта из сухарей и крупы. В этом смысле шли налегке – голодные. Остальные мелочи (учитывая, что карманов тогда не было), солдаты прятали в кивер: табак, трубку, деньги, ложку, расческу, иногда – шило, отвертку, нитки с иголками, запасные кремни и все такое прочее. А еще ведь несли оружие, патроны, котелки и прочий скарб… Даже вспоминать больно…
Огромное количество больных, получивших обморожение и падающих в голодные обмороки у нас было не меньше чем во французской армии.
Я отощал и изголодался настолько, что дал себе слово: «Бог мне свидетель, Бог свидетель, я не дам французам меня сломить. Я пройду через всё, а когда это кончится, я никогда, никогда больше не буду голодать. Ни я, ни мои близкие!».
Вряд ли сильно покривлю душой, если скажу, что мы выглядели немногим лучше французов… Дело солдатское простое – иди… Мы и шли…
Глава 5.
Висковатов закончил правку очередной порции воспоминаний и отложил перо. С некоторым удивлением посмотрел на циферблат лежавших на столе часов. Странное дело: по годами установившемуся распорядку, его сейчас должно было клонить ко сну, однако, никакой сонливости не было вовсе. Причем это явно была не болезненная бессонница, которая нет-нет, да и наваливается нежданно и не ко времени, постепенно становясь привычной спутницей старческих немощей. Александр Васильевич чувствовал себя хорошо, свежо, словно и не было дневных стенограмм и последующего трехчасовой обработки бумаг. На душе было спокойно, уютно, немного мистично, что ли… словно в волшебную ночь перед Рождеством.
Какая-то полуночница-муха упрямо билась в окно, стремясь вырваться к залитым лунным светам травам. Висковатов распахнул оконные створки, выпуская страдалицу и вдохнул упоительную смесь бархатистого аромата земли, полевых цветов и свежескошенного сена.
В лунном свете была отчетливо, словно на гравюрах, видна широкая прямоугольная беседка, украшенная затейливой резьбой. Приглушенный свет стоявшего на столе фонаря делал видимым силуэт хозяина поместья, сидящего в кресле-качалке и смотрящего в небо.
Секунду помедлив, Александр Васильевич накинул сюртук и вышел во двор.
— Не помешаю?
— Напротив, — поднялся ему навстречу Гурьев. – Буду очень рад вашей компании. Признаться, даже надеялся, что вы тоже не усидите в доме в столь чудесную ночь. Прошу Вас – вот кресло, вот плед, а вот и замечательный травяной чай. Мята, ромашка, лаванда и еще кое-какие травки моих рецептов для здоровья и вкуса. С ложечкой меда – и сон будет как у младенца… Только целебнее… Позвольте я за Вами поухаживаю.
Он налил напиток в тонкостенную чашку (Висковатов обратил внимание, что на столе стояло два комплекта чайного набора – хозяин и впрямь ожидал гостя), и протянул клетчатый плед.
— Люблю такие ночи, — признался Гурьев, вновь усаживаясь в кресло. – В городе таких нет. Петербургские ночи удивительны, но в сельских есть свое, неповторимое очарование. И сколь же разнообразны они на русских просторах! Иногда бывают полнолунные, безмолвно-торжественные, словно службы в Измайловском соборе, когда горят сотни свечей и каждая икона видна, словно днем… Иногда – туманные, мистические, наполненные фантазией и домыслами, словно из ранних повестей Гоголя, где правда соприкасается с фантазией… Иногда чуть ветреные, с бегущими по небу облаками, словно торопящимися навстречу наступающему дню и событиям… Иногда – рябиновые…
— Какие? – не понял Висковатов.
— Когда я жил у тетушки, в Смоленской губернии, то слышал, что крестьяне называли так непроглядно-темные, с сильной грозой и молниями ночи, как правило, в пору созревания рябины… Во время сильного ненастья приговаривали: «Ну и ночка – пуще рябиновой будет!». В такие ночи славно сидеть у камина, глядя сквозь окно на пытающуюся ворваться в дом непогоду. В этом есть что-то по-детски хитрое: «Ура! Я в тепле, в уюте!»… Особенно, когда помнишь, каково это – шагать по дорогам, усталым и голодным, в непогоду, стужу или жару… Как же хорошо, когда есть дом, Дорогой Александр Васильевич!
— Разумеется, неплохо, — признал Висковатов, небольшими глотками потягивая терпкий напиток травяного сбора. – К счастью, нищих и бездомных в России не так много. Какая-никакая крыша есть над головой даже у обездоленных. Человеколюбивые общества, слава Богу, растут и множатся…
— Да, крыша есть, — как-то отрешенно согласился Гурьев. – Но что такое – дом? Разумеется, я не в банально-мещанском смысле. Там-то все ясно: крыша-стены-кровать… Если повезет, то подушки горкой и самовар, сияющий…
— Семья, — ответил Висковатов. — Жена, дети.
— Семья, — словно эхо повторил Гурьев. – Жена… Сколько за свою жизнь повидал я всяких людей! Насколько же они разные, и по-разному воспринимают даже заповеди и заветы… Даже мои однополчане, бывшие единой семьей на службе стали столь непохожими после выхода в отставку и обустройства своих домов, что только диву даёшься! Одни, обустраивая свои поместья как дом, создавали школы и больницы для бедных, занимались благотворительностью и просвещением. Другие, обустраивали свои владения как «государство», с тюрьмами в подземельях своих усадеб, строжайшими законами, выжимая из крепостных каждую копейку, не «отвлекая» их на учебу или лечение. У третьих были целые гаремы из подневольных девушек и бесконечные карточные кутежи с соседями… Иные, от безделья, впадали в крайности самодурства… Все же люди странные создания – строят государства как машины по защите и сбору налогов, семьи заводят что б жена заботилась о них в повседневности, а дети в старости. И при этом печалиться: почему так неуютно живут? Увы – семьи и дома бывают тоже очень разные… Иногда – вроде они есть, а вроде… Лучше б их и не было вовсе… Дом – это счастье. Любовь. Уют. Тогда не важно: каменный он или деревянный, городской или сельский. Для себя я понял одну простую истину: нам и страну надо выстраивать как хороший и добрый дом для внуков. Государство ведь – просто правило общежития, политическое устройство, законы, экономика, армия для защиты, налоги, образование (в зависимости от политического устройства), и прочее, необходимое, но – казенное. А что меня и вовсе пугает, так это начинающееся оправдание «вечного страдания». В Церкви – все чаще о постах, слезах, скорби… Это тоже помнить надо, но Царствие Божие – это бессмертие, место вечной любви, счастья, путешествий, приключений и интереснейшей работы! На уровне государства все чаще слышно: «пострадать за Отечество», и прочее. В минуту годины это тоже придется. Но умереть ради кого-то или ради чего-то – довольно просто. Тяжелее жить ради кого-то, делать тех, кто вокруг тебя счастливыми, трудится на благо, а не просто – «в поте лица». Посмотрите какая литература сейчас у нас чудесная: светлые, веселые и жизнеутверждающие книги Грибоедова, Пушкина, Гоголя… А если так дальше пойдет, то лет через пятьдесят у нас будет одна «литература страдания». Все страдать будут: от автора до читателей… Нам нужна мечта, Александр Васильевич! Мечта о стране будущего! Надо как-то собраться, всем миром, и составить этот образ-план, а то, не ведая куда идти – заплутаем. Понятно, что проблемы всегда будут, но без мечты не обойтись. И армия всегда нужна будет, ибо всегда недобрые глаза на наши богатства засматриваются. И гвардия нужна, потому что злодеев тоже вряд ли когда перевоспитаем. Человека вообще к плохому легче склонить, чем к хорошему – увы! Сейчас – тщеславие «польку» отплясывает. Не человеком мечтают стать, по образу и подобию Божиему, а красивую маску нацепить. То – генерала, то помещика, то писателя… «Кто ты?» «Я – генерал!». А под чином – кто? Не понимаю я и этого крепостного права. Какое же это «право»? Бесправие это. Не может христианин рабом у себя людей держать. Они ему, видишь ли, служат. Люди друг другу служить должны. У каждого человека свой, редкий, присущий лишь ему дар есть. Надо эти таланты в человеке найти, развить их, и помогать этими талантами друг другу… Я вот, кулинарию люблю. Хочу людям полезные и интересные рецепты оставить, мечтаю консервы улучшить…
— Что сделать? – не понял Висковатов.
— В армии Наполеона использовались консервированные продукты. Удобно. Мы можем сколько угодно гордиться, что «щи да каша – пища наша», но человеческому организму витамины нужны, фрукты-овощи всякие. Сколько болезней у моряков от недостатка хорошего питания? Долгие зимы в России, опять же. В отличии от Италии или Испании, погода наша, делающая урожаи скудными. А когда я найду правильный и безвредный способ сохранения продуктов – сколько проблем решим и для армии, и для простых жителей? В неурожайные годы это сильно пригодиться может. Увы – государство вновь в этом не заинтересовано… Армия и налоги, налоги и армия… А ведь главное это – люди! Государство должно быть для людей, а не люди для государства… Простите, что вываливаю на Вас все это… Сейчас такая ночь, что хочется мечтать и грезить… Посмотрите, какая строгая торжественность мира в этом строгом, лунном свете! Только сейчас, после дневной суеты, начинаешь вспоминать, что вся природа, весь мир вокруг нас – храм и торжество Бога. Как же все вокруг мудро придумано! С любовью, рационализмом, пользой и будущим… Разве не так хочется жить? Встречать вечера у зори с самой милой твоему сердцу девушкой, задумывать самые удивительные грани искусств, рассказывать детям добрые сказки, звать друзей на чай, вспоминая былое, ехать куда-то в путешествие, навстречу приключениям и открытиям? Почему же мы забываем об этом днем, живя по каким-то странным правилам, чуждым нашей душе? Я шел сквозь вьюги и снега, сквозь огонь пожаров и вражеской артиллерии, часами маршировал по плацу, исполнял приказы начальства, которые не всегда и поддерживал… Мне есть с чем сравнивать. Сегодня у меня есть и дом, и любящая жена, и дети, и внуки, и дело интересное, не дающее скучать… И как бы я хотел, что это же было и у других! Хотя бы показать: вот это, в вере, любви, мечтах и работе – и есть настоящая жизнь! Лучше, чем война, лучше, чем накопления «на черный день», лучше, чем карабканье по карьерной лестнице, лучше, чем погоня за сомнительной славой! Много лучше – уверяю вас!.. Люди бегут по кругу, тратя силы и время, по приказу начальства, то по приказу своих страстей, словно лошади в шорах. Как бы хотелось вывезти их вот в такую прекрасную ночь, усадить в кресло качалку, укутать пледом, дать в руки чашку душистого чаю, показать им это звездное небо и помолчать обо всем… Может быть, в этом молчании и родится мечта о Доме?..
Висковатов впервые заметил, какие большие и печальные глаза у Гурьева. Ночные тени словно обводили его глаза, высвечивая их, выделяя. Речь генерала балансировала на краю дозволенного, ибо давно известно, что забота о государстве – привилегия царя-батюшки, который лучше знает, что люди хотят и что им надобно, а остальные должны лишь изыскивать способы воплотить царскую идею в жизнь… Но, глядя в глаза Гурьева, было видно, что он не в Белинского и Герцена играет, а ему действительно жаль, что такая удивительная страна как Россия, с ее опытом, потенциалом и богатствами, никак не может определиться даже со своим местом в мире, не говоря уже о начале пути к Великой Мечте…
— Церковь, — грустно продолжал Гурьев. – Ведь это и Учение, и Жизнь, и Дом… Нет же, найдется среди сотен добрых пастырей пара поросят крючкохвостых, которые своим тщеславием, жадностью, нетерпимостью, невежеством, словно мухи, попавшие в чашку с вкуснейшим и целебным напитком! И они-то, редкие, более других и видны! На них люди смотрят и думают, что вся Церковь такая. Но разве их грехи — это грехи Церкви? Нет! Это – грехи именно против Церкви! И такие же есть в каждом ведомстве, в каждой организации. Государь Николай Павлович, назначая Бенкендорфа начальником Отдельного корпуса жандармов, дал ему белоснежный платок, ставший символом управления. «Дабы вытирать слезы страдающих»! Но пара-тройка чванливых, жадных, стяжательных чиновников так же видней в этом ведомстве, чем десятки работающих на благо людей сыщиков… И, опять же, люди по ним судят все ведомство. С этим «раком» должны бороться, именно те ведомства, в которые они каким-то образом затесались, показывая всем, что пакость сия – инородное тело! Но – увы — прячут, боясь бросить тень на всю организацию… Ах, Александр Васильевич, сколько еще работы в стране! Сколько работы… А у нас приоритеты – армия, налоги, внешняя политика, цензура… А как быть с устройством внутренней жизни людей? С их воспитанием? Мечта нужна, Александр Васильевич. Идея. Я бы даже сказал – идеология. Как хотим жить. Куда идти? Но главное: кем и какими мы хотим стать. Не «генералами-чиновниками-купцами-поэтами», а – по-настоящему, внутри, без масок…
Гурьев неожиданно тихо рассмеялся:
— Был у меня один случай… Зимой 1812 года, когда мы преследовали отступающих французов, командир полка послал меня в соседнюю часть с донесением. Дело было уже к вечеру, поднималась снежная буря, и я сбился с пути. Ко всем моим бедам, лошадь, испугавшись волчьего воя, сбросила меня – наездник-тоя аховый – и ускакала куда-то, по своим лошадиным делам. Дело принимало скверный оборот. Бредя сквозь тьму буквально наощупь, и молясь непрестанно, аки схимник монастырский, я, буквально лбом, налетел на огромную печь, оставшуюся от недавно сгоревшей избы. И, судя по исходящему от печи вожделенному теплу, изба сгорела совсем недавно.
— Спасибо тебе, Господи! – браво заорал я, как на императорском смотре, припадая к теплым кирпичам всем телом.
Неожиданно, в самом недре печи, что-то брякнуло, заворочалось, и по-французски, испуганным голосом вопросило:
— Кто здесь?
— Погибающий путник, — так же по-французски ответил я, ибо французский язык и мы использовали часто, особенно, когда хотели показать свою вежливость. А сейчас, при моем страстном желании очутиться в теплом нутре печи, момент для вежливости был самый что ни на есть подходящий.
— Так раздели те же со мной это странное, но спасительное убежище, — предложил голос.
— С удовольствием. Я всегда полагаюсь на доброту незнакомцев… Но как вас найти?
— Идите на ощупь вокруг… Должна быть железная заслонка и лаз в печь – я там, внутри.
— Мудро, — оценил я находчивость моего собеседника и принялся ощупывать печь. Наткнувшись на заслонку, потянул ее на себя. С той стороны мне помогали, торопя:
— Только быстрее. Выстуживать нельзя – нам еще до утра продержаться надо…
Кряхтя и пыхтя, я пролез в печь, и, хоть и с некоторым усилием, сумел приладить заслонку на место.
Темнота была абсолютная. Я не видел ни собственных рук, ни своего носа, не говоря уже о собеседнике.
— Спасибо, что согласились разделить со мной приют, — поблагодарил я.
— Как же иначе? Оставлять человека в такой беде – все равно, что убить его собственноручно. К тому же я слышал волчий вой, а здесь они до нас точно не доберутся. Увы, я не лучший боец, что б даже домашним псам бой давать, не то что волчьей стае.
— Должен повиниться, я – тоже, — признался я.
— В свое оправдание могу сказать, что я интендант, и у меня даже оружия-то нет…
— Какая замечательная должность! – восхитился я, с трудом отогревая замерзшие руки. – Наверное, лучшая в армии!
— Ну… Генералом, наверное, быть интереснее… Хотя, это уже не должность. Это – счастье!
— А это, увы, зависит уже от Императора. – вспомнил я покойного Императора Павла Петровича. – При некоторых Императорах лучше быть солдатом в самом отдаленном гарнизоне, а не генералом при государе… А то и вовсе не солдатом, а булочником…
— И не поспоришь, — согласился мой собеседник. – Хотя от Императоров булочники и интенданты зависят так же всецело, как и генералы. Наполеон, например, приказал расстрелять интенданта Сиоффа, за то, что тот не смог обеспечить сбор продовольствия при отступлении армии. А ведь бедняга был на генеральской должности…
— Французский Император вообще показался мне человеком весьма решительным, — согласился я. – Хоть и эмоциональным. Ему бы больше отдыхать, читать интересные книжки и правильно питаться – тогда, глядишь, и миру было бы легче.
— Неужели вы с ним знакомы?
— Встречались пару раз, — признал я. – От третьей встречи я, пожалуй, воздержусь…
— Сказать по совести, я сам разочаровался в Наполеоне еще лет десять назад. Красивые слова о свободной Франции, равные возможностях для всех, права народа и прочее… А вылилось все в одну большую казарму, размером во всю страну.
— О, как я понимаю французов! В России тоже грезят Элладой, вспоминают республику Афин, а Россия все больше превращается в одну большую Спарту. Спартанский образ жизни, спартанский образ мысли… Да и соседи начинают коситься на нас как на законченных «спартанцев».
— А это потому, что все короли хотят быть «правителями-воителями», — охотно согласился мой невидимый единомышленник. – И почему-то никто не хочет быть «правителем-просветителем».
— Не поверите, но я пришел к такому же выводу.
— Большинство, пришедших во власть начинают как демократы, продолжают как диктаторы, и заканчивают как тираны… Странная, но неизменная эволюция.
— И создают государство вместо отечества, — вновь согласился я. – А как было бы здорово, если б жизнь страны выстраивалась как дом и протекала по заветам Церкви. Ведь если б исполнялись всего две заповеди: «не убий» и «не кради», мы уже жили бы совершенно иначе.
— А вот здесь я позволю себе с вами не согласится. Не про заповеди, а про правление Церкви. Увы, я имею очень печальный опят обучения у одного иезуита, и больше такого наставничества не желаю. Сей господин раз и навсегда отбил у меня симпатию к клерикализму.
— Вам просто не повезло столкнуться с одним из худших представителей священства, — предположил я. – Но ведь в целом…
— А «в целом», Церковь, что б выжить, поддерживает любую власть, какой бы растленной эта власть бы не была, — грустно напомнил мне незнакомец. – А ведь именно Церковь должна напоминать человеку, что он – замысел Божий. У меня были два учителя: мой родной дед, большой поклонник Вальтера, Дидро, Шекспира и Монтеня, и мой учитель иезуит Райан, человек жестокий и властный… Невероятно разные люди. У меня есть с чем сравнивать…
— Жаль, что вам просто не повезло со священником. А у меня друзьями были весьма себе добрые и умные священники. Хотя воспитывал меня атеист, француз Жан де Томон. И редко кто бывал ко мне добрее.
— Простите, я совсем забыл о правилах хорошего тона. Разрешите представиться: интендант французской службы Анри Бейль.
— Капитан Лейб-Гвардии Измайловского полка Иван Гурьев, — отрекомендовался я.
В темноте повисла довольно продолжительная пауза.
— Месье? – позвал я.
— Простите, я не думал, что говорю с русским офицером, — ответили мне. – Я ведь – француз, если вы поняли…
— Ничего страшного, — успокоил его я. – Мы с Вами только что выяснили, что французы весьма милые люди, как, впрочем, и русские, и поляки, и немцы… Когда не воюют. Когда страны воюют, милых людей становиться значительно меньше… К тому же, в темноте, не видя мундиров, чинов и прочих масок, мы с вами оказались вполне единомышленниками по поводу государств, и даже благосклонно восприняли разнообразие наших взглядов на религию…
— Да, суть куда важнее формы, — охотно согласился Бейль. – Как говорил Декарт: «я мыслю, следовательно, я есть». И к нашей беседе даже более приложимо продолжение этой идеи, предложенное Антуаном Тома: «Я сомневаюсь, следовательно, я мыслю, следовательно, я есть». Это даже замечательно, что мы познакомились с вами в темноте, когда мы есть те, кто есть, а не при свете дня… Тогда бы мы вряд ли смогли узнать друг друга так как сейчас. Как же мешают нам эти чины-маски, звания маски и должности-маски быть просто людьми. Прав старина Шекспир: «Весь мир – театр и люди в нем – актеры!»… Значит, стрелять в меня вы не будете?
— Зачем?
— Ну… У вас же есть пистолет.
— Я очень плохо стреляю, и вообще не люблю стрелять… Но, помимо пистолета, у меня есть еще и пара сушек. Кстати, мне их дал наш полковой священник… Если вас это не смутит…
— О, нет, против добрых дел Церкви я ничего не имею. Благодарю вас… Вы очень необычный офицер. Я рад такому знакомству. Вы не откажетесь пожать мою руку?
— Сочту за честь.
После некоторых неудачных попыток в кромешной тьме, мы все же сумели обменяться рукопожатием.
— Я буду рад с вами встретиться, когда все это закончится, — сказал Бейль. – После войны я мечтаю стать искусствоведом… Может быть даже – критиком! И – кто знает? – может быть, даже рискнуть попробовать себя на литературном поприще. Когда все это завершится, я приглашаю вас, месье, в Париж, и покажу вам наш чудесный город так, как не покажет его никто. Я покажу вам город ученых и поэтов, архитекторов и мыслителей… Запоминайте адрес…
— Этот чудесный человек, впоследствии и впрямь занялся искусством и литературой, взял себе псевдоним Стендаль, и написал несколько интересных романов, — сказал Гурьев Висковатову. – Не доводилось читать его роман «Красное и черное»? Как это ни удивительно, но позже мы с ним и впрямь встретились в Париже, где он не только показал мне этот город так, как видел его настоящий парижанин, но и познакомил меня со множеством интереснейших людей: вдовой Клико, мастистыми писателями и скульпторами, и совсем еще юными, только мечтающими о литературной славе Виктором Гюго, Александром Дюма, Проспером Мериме… Впрочем, об этом – в свое время… Да вы же совсем засыпаете, Александр Васильевич! – воскликнул он, пожалев клюющего носом историка. – Убаюкал я вас своими воспоминаниями и снотворными чаями. Пойдемте отдыхать, завтра я расскажу вам куда более бодрящие истории… Потихоньку мы с вами переходим от той моей части жизни, которая все больше про «терпеть и превозмогать», к той, где интересных приключений куда больше. Набирайтесь сил. Именно теперь наступает время интереснейших историй!..
…1 января 1813 года, после торжественного молебна, русская Гвардия перешла через Неман и вступила на территорию Пруссии.
Позже, уже в «высоких кабинетах», мне довелось слышать, что Кутузов настоятельно советовал Императору Александру Павловичу не добивать Наполеона.
Много лет варясь в бурлящем котле власти, Кутузов, помимо врожденных талантов стратега, впитал и еще политико-чиновничьи умения. Старея, он уже научился отделять свои личные амбиции от практической пользы стране. Фельдмаршал понимал то, о чем вслух не говорилось: в случае полной уничтожения власти Наполеона, основную (и практическую!) выгоду получит не Россия, а – Англия. Да, Александр исполнит свою детскую мечту и «побьет Наполеона», став, по выражению Пушкина «царем царей». Но Англия получит выгоду куда более реальную, осязаемую и перспективную. Сохранив флот, армию и колонии, лишившись единственного опасного врага, она будет расширять сферы своих интересов и, рано или поздно, эти интересы пересекутся с интересами России. А этого Англия еще никому не прощала. К тому же «малые государства», выйдя из-под руки Наполеона, вряд ли станут нашими союзниками. Некоторые, вполголоса, даже поговаривали, что Кутузов пошел на некоторый саботаж, в преследовании армии Наполеона, специально позволяя ему ускользать из очень уязвимых ситуаций…
Фортуна явно отворачивалась от Бонапарта. Во время отступления, Наполеон узнал о заговоре в Париже. Республиканец Клод де Мале, недовольный предательством «идеалов республики», сумел убедить часть военных и чиновников Парижа в смерти Наполеона, сложившего голову в далекой России, и попытался захватить власть. Попытка переворота провалилась, но Бонапарт, явно чувствуя, как пошатнулась его власть, бросил войска и поспешил в Париж. Надо признать: французский Император имел несгибаемую волю, и, невзирая на гибель одной армии, тут же приступил к формированию другой. Набрал сто сорок тысяч новобранцев, перевел часть неприкосновенной ранее гвардии в армию, и даже часть моряков бросил на укрепление пеших полков.
Австрийцы, видя, что дела у французов пошли наперекосяк, незамедлительно отошли в сторонку, сберегая свои войска, мечтания уступили место прагматизму и в Герцогстве Варшавском, так же отвернувшемуся от не сумевшего исполнить свои обещания Наполеона. Пруссия подписала с Россией договор о сотрудничестве. Но Наполеона это не страшило – он привык действовать и в куда более сложных ситуациях. Он решительно направил свои полки навстречу русской армии.
А 16 апреля фельдмаршал Кутузов скончался, и сдерживать амбиции государя Императора было больше некому. Командование перешло к Витгенштейну… Потом, традиционно, что-то пошло не так. Наполеон опять начал наступать, и пятиться назад пришлось уже нам.
С полком я участвовал в сражении у Люцена, затем у Бауцена… Витгенштейна сменил Барклай-де-Толли, а Измайловский полк отступал в арьергарде русской армии, под ожесточенным артобстрелом неприятеля. Пятились, общей сложностью, недели две, а потом мы узнали, что Императорами было заключено какое-то перемирие.
До нас доходили слухи, что Наполеона предали и Австрия, и Швеция, и Англия наконец-то готова присоединиться к нам, а не только наблюдать за бойней из-за моря…
Не знаю, что у них там происходило во дворцах, как они там мирились-отдыхали-начинали и вновь продолжали, но «перемирие» совсем скоро закончилось, и уже в середине лета 1813 года мы двинулись на соединение с австрийцами. Что там было в планах и о чем мечтали высокие начальники – нам, полкам, было не ведомо. Зато в августе 1813 года «шахматные турниры» высокого начальства привели к тому, что планы по взятию Дрездена провалились, союзные войска получили крепкую взбучку от Наполеона, а 35 тысяч войск французского маршала Вандами оказались вблизи 10-тысячного корпуса принца Евгения Виртембергского, и гвардейскому корпусу было поручено буквально бежать и спасать союзника. Мы побежали спасать. Принц Виртембергский, благородно принял помощь, заявив: «…в настоящем положении дел, гвардии не предстоит сильнейшего подвига, как принести себя в жертву, для спасения остальной армии».
Надо так надо, и мы стали приносить себя в жертву.
Наша задача была крайне простая: задержать корпус Вандама, позволить ускользнуть отступающей Богемской армии, и спасти от позорного плена сразу двух Императоров – России и Пруссии. Приказ привычный: «Стоять и умирать!». Но в этот раз получилось удачнее, чем под Фридляндом или Аустерлицем. Мы уже распробовали сладость побед и не считали Наполеона и его маршалов «непобедимыми и неукротимыми».
Такой ярости у нас не было даже под Бородино. Отступать нам все равно было некуда, а неугомонные французы надоели, пуще горькой редьки. Мы бились один против пяти, с лучшей армией мира, и бились так, что спесь слетала с французов, как листья с деревьев поздней осенью. В и без того неполном Семеновском полку потери составили 900 человек, в Преображенском – 700 человек, в нашем, Измайловском – 530…
Командующий Гвардейским корпусом генерал Остерман-Толстой (тот самый, что вошел в историю Гвардии знаменитым приказом: «Стоять и умирать!»), был тяжело ранен осколком в левую руку и ее пришлось ампутировать. В полном сознании, без единого стона перенеся операцию, он оставил нам куда более обнадеживающий афоризм: «Быть раненому за Отечество весьма приятно, а что касается левой руки, то у меня остается правая, которая мне нужна для крестного знамения, знака веры в Бога, на коего полагаю всю мою надежду». Его адъютант, известный впоследствии как первый писатель-историк, Иван Лажечников, после это боя писал:
«Гордись Россия! Дух сынов твоих победил величие Греции и Рима. Ты не имеешь более нужды, в пример питомцам твоим, указывать на родину Леонидов и Сципионов: ты перенесла её с сими Героями на священную твою землю. Потомство твое, при новых непомерных подвигах мужества, не будет более говорить: они сражались и умирали, как спартанцы при Фермопилах. Нет! Сыны и внуки наши скажут тогда: они сражались и побеждали, как русские под Кульмом».
Произошло невозможное, но ожидаемое: оставленные прикрывать отход армии и умирать, принесенные в жертву, мы… Победили!
А дело тогда было жаркое! После ранения Остармана-Толстого командование принял генерал Ермолов (увы, я так и не смог повидаться с моим любезным другом Шутиловым, адъютантом генерала – он носился по приказу начальства, словно выпущенный из пушки снаряд, заслужив у генерала прозвище «Адъютант-молния» … Вот ведь как интересно иногда оборачиваются даже бесполезные увлечения!).
Били мы французов в этот раз так крепко и умело, что несмотря на все их многократное превосходство, из положения «прикрывать отход армии», уже в первый день, перешли в состояние «перемолоть и рассеять» самоуверенного неприятеля. Даже писари и музыканты полка требовали выдать им ружья, а уж сами солдаты дрались как легендарные витязи…
Увы, нас и впрямь было мало. Затянувшееся противостояние Александра и Наполеона изрядно опустошило Гвардию. Перед «кульмским делом» нас и оставалось-то всего 1700 человек, и вот уже не стало еще 550-ти… Ермолов честно признавал, что еще немного, и исчезнет вся Первая Гвардейская дивизия… Наш генерал Храповицкий получил несколько штыковых ударов, полковник Мартынов был ранен пулей в бок, пулей в сердце был убит идущий впереди полка капитан Уков, когда мы, в штыковой атаке остановили очередную атаку французов, и погнали их прочь, осыпаемые картечью вражеских из пушек. В схватке был ранен капитан Мордвинов, тяжело ранен полковник Мусин-Пушкин, раны получили поручик Симанский, Годейн, Шамшев, фон Бриген, и 427 измайловцев. Поручик Чагин, подпоручик Скаржинский и прапорщик Жолобов умерли от ран. 52 нижних чина были убиты, 56 – пропали без вести… Принявший командование полковник Козлянинов собрал разбросанный сражением полк и отвел за деревню Страден, где мы ожидали дальнейших указаний, вновь осыпаемые ядрами и картечью…
Около четырех часов дня к Вандаму подошло свежее подкрепление, и стройные колоны французов изготовились к новой атаке. Не давая им инициативы, мы сами пошли в штыковую. Судя по всему, это должен был быть последний бой Измайловского полка, но… Бог берег нас на краю гибели.
Когда остатки нашего полка уже вклинились в полчища французов отчаянной штыковой атакой, за нашими спинами грозным прибоем зарокотало могучее «Ура!» и в помощь нам, смертоносными лезвиями эскадронов, ударили в ряды французов, наши драгуны и уланы, из Первой Кирасирской дивизии…
Враг бежал без оглядки… Впрочем, видя, сколько нас осталось, генерал Ермолов приказал отойти на опушку леса и перевести дух.
Обессиленные французы тоже остановили атаки, и, часам к восьми, бой стих. Так закончился первый день. 17 августа, шесть с половиной тысяч гвардейцев, десять часов не просто противостояли, а безо всякого преувеличения – били! – тридцатитысячную армию хваленого французского генерала.
Этот день дал возможность подоспеть на помощь гренадерской дивизии, сменившей нашу обескровленную гвардию…
На следующий день, сражение возобновилось, и пытавшийся поймать нас в западню маршал Вандам сам оказался в ловушке, был окружен и пленен. Помимо пленного маршала нам достались пять его генералов, три знамени, 80 пушек, 12 тысяч пленных и весь обоз.
Император Александр Павлович, встретив, после сражения, подводы с ранеными измайловскими офицерами, поручил оказать им всю мыслимую и немыслимую помощь. В это время очнулся тяжело раненый поручик Скаржинский и сказал: «Смотрите, как устлано поле трупами врагов Ваших, я умру с восторгом, когда услышу, что мы победили». Увы — его мечта сбылась: он умер от ран через два дня, когда уже узнал о полном разгроме маршала Вандама, и о блистательной победе, о которой, в начале битвы даже никто и мечтать не смел…
Измайловцы за этот бой получили серебряные георгиевские трубы (Георгиевские знамена нам были обещаны за бой при Бородино), множество наград от государя и одну, весьма необычную награду от Императора Пруссии.
Восхищенный мужеством русских гвардейцев, которых лично видел в деле, король Прусский повелел дать всем чинам гвардейский дивизии, участвовавшим в сражении при Кульме орден Железного креста, в России получившим название «Кульмского». Железный крест, выдаваемый прусским военным за подвиги, был наградой ценной и редкой. Но, в отличии от «Кульмского креста», на прусском был изображен вензель Императора. «Кульмский же крест был просто черного цвета, с серебряным кантом по краям.
Увы, в связи с военным временем, обещанная награда несколько запаздывала, и русские солдаты не стали дожидаться, пока бедный прусский король изыщет деньги на ее изготовление, а сами (благо приказ о награждении был? Был!) принялись вырезать эти кресты из чего придется (и более всего подошли для этой цели кирасы, захваченные у французских кавалеристов). Так что в Париж мы входили уже с «Железными крестами» на груди.
Для «эпохи Наполеона» это сражение стало началом конца: от Кульма наша дорога повернула к Парижу…
Но перед этим, в истории Кульмского сражения, случились еще две, опасные и необычайно опасные, (несмотря на благополучное окончание) истории, ставшие настоящими легендами не только Измайловского полка, но и всей Императорской Гвардии…
Начну с той, в которой участия не принимал, и о которой узнал лишь впоследствии, только лишь потому, чтобы не возвращаться к ней позже, прыгая по воспоминаниям взад-вперед, словно весёлая блоха…
Как я уже упоминал, в нашем полку служил веселый и небесталанный в литературном плане офицер Петр Семенов, родственник Василия Жуковского, и популярной тогда поэтессы Анны Буниной, которую современники называли «Русская Сафо». В литературных кругах Петербурга он был своим человеком, и уже успел прославиться пародией на оду Гавриила Державина, называвшуюся «Капитан Мартынов» (где от души пошутил над бывшим командиром Измайловского полка Мартыновым), и пародией на трагедию знаменитого тогда драматурга, Владислава Озерова — «Дмитрий Донской», которую озаглавил «Митюха Валдайский». Обе пародии были остроумны, талантливы и получили одобрение читающей публики. Как офицер он был смел и грамотен в военном деле, а уж как обычный человек, нравился мне добротой, честностью и прекраснейшим чувством юмора. Вот этот замечательный офицер и попал в опасную, но благополучно разрешившуюся передрягу, окончившуюся даже некоторым курьезом, благодаря его смекалке и отваге.
Дело в том, что наш командир полка Храповицкий, по довольно распространённому тогда обычаю, возил с собой в обозе свою жену. Надо сказать, что практика эта была частая, в штабе о ней знали, но глаза закрывали. И покойный Тучков 4-й, и наш, здравствующий генерал Храповицкий, хоть законных жен за собой таскали, а некоторые ушлые «гусары» и «полевыми женами» не брезговали, благо походы были долгие, а страсти меньше не становились, даже от усталости и увещаний полковых батюшек. Еще покойный Александр Васильевич Суворов безуспешно пытался бороться с «нашествием верных жен» в его войска. Известен случай, когда, разглядев под формой военной формы… не совсем военные, он спросил адъютанта: «Это кто такой?». «Капитан». «Храбр ли он?». «Очень Храбр! Очень!». «Да, — вздохнул князь. – Храбрец Амазонского полка!»…
Как только Храповицкий женился, так его молоденькая жена, в офицерском сюртуке, верхом за его батальоном всюду и следовала. Впрочем, кто ж генерала-то стыдить да увещать станет? Генерал он и есть генерал. «Что дозволено Юпитеру, то недозволенно быку». Как бы там ни было, да только после первого дня Кульмского сражения, хватились: где обоз? Нет обоза. Пропал. Куда отъехал от опасности подальше – неизвестно. Может, уже французам в плен угодил… Вот и послал перепуганный Храповицкий Семенова искать обоз, и его, командирскую жену. Семенов-то обоз нашел. В безопасном месте, со всеми в здравии и благополучие пребывающими. Да вот только на обратном пути нарвался на большой отряд французов, и после короткой стычки попал в плен (добровольно шпагу отдавать отказался и был слегка «помят» навалившейся на него толпой).
Несколько раз пытался бежать, что по законам военного времени грозило ему расстрелом, но благодаря добродушию, или, скорее – дальновидности мера города Орлеан, уже догадывавшемся, что военная компания складывается не в их пользу, военного суда избежал и это позволило ему осуществить рискованную, но успешную авантюру. Русских военнопленных в городе к тому времени накопилось достаточно, и как только поползли слухи, о взятии союзными войсками Парижа, они подняли бунт, захватили арсенал города и вернулись в состав русской армии уже не пленными лишенцами, а героями с увлекательной историей…
Забегая вперед, скажу, что поддерживал дружеские отношения с Семеновым до самой его смерти. Он ставил удачные постановки в театре, писал недурственные стихи и пьесы, а году в 1822, подал в отставку и поселился в своем родовом имении, занимаясь хозяйством и воспитывая детей. Имение свое он обустраивал не как коммерсант, а как христианин-благотворитель, отстроивший крестьянам добротные избы с печами и большими окнами. Следил, что б в каждом дворе была лошадь и корова, а обедневшим помогал встать на ноги. По его проектам и на его деньги было построено не только поместье, но и храм Николая Чудотворца, а семейному счастью его можно было только позавидовать. Увы, он умер во время эпидемии холеры в 1831 году, заразившись, когда ухаживал за заболевшим слугой. Слуга выжил, а добрейшего Семенова забрал к себе Бог. Но мне почему-то кажется, что его дети еще станут талантливыми и знаменитыми, прославив память своего отца… *
(* от автора: сын Семенова Николай стал сенатором, дочь Наталия была известным литератором и супругой знаменитого академика Якова Грота, а сын Петр стал географом, ботаником, путешественником, почетным членом Российской Академии наук и за свои заслуги получил приставку к фамилии став именоваться Петром Петровичем Семеновым Тян-Шанским).
Второй легендой Измайловского полка «Кульмского периода» стал мой добрый друг Шутилов. Увы, эта «легендарность» стоило ему (и любящих его) весьма дорого и едва не закончилась трагично.
Любимый адъютант генерала Ермолова, он носился под ливнем пуль и ядер с поручениями, пока одна, злосчастная пуля все же не настигла его, свалив с коня ударом в голову. Ермолов лично бросился к Императору, с просьбой дать лучшего врача и получил самого Якова Виллие. Ученый муж, осмотрев страшную дыру в голове моего бесчувственного друга, уверенно сообщал, что с такими ранениями не выживают, и надо везти героя домой, что б близкие могли проститься и похоронить его в родовом имении. Потом посмотрел на богатырскую фигуру лежащего у его ног Шутилова, и, с легким сомнением в голосе, добавил: «А если каким-то чудом и выживет, то точно дураком останется… Дырка-то в полголовы, и мозги наружу… А пули я и вовсе не вижу – куда-то вглубь ушла… Нет, везите домой и священников для «глухой исповеди» зовите».
Ради такого дела, да еще по соизволению сверху, вызвали в штаб меня и приказали сопровождать Леонида до дома, сдав на руки родным. Уложили на повозку, дали мне возницу и сумку с бинтами и корпией и отправили. Дорога дальняя. Шутилов – без сознания. Еду, плачу, перевязываю, снова плачу… Молоком отпаивал, когда мог раздобыть, когда не мог – водой поил – есть-то он ничего не мог… Как до поместья Шутиловых добрался не помню – вся дорога слезами залита… Мать его нас встретила, тоже — в слезы, дворня – в слезы… Все ревут, один Шутилов лежит, в себя не приходит, и наши рыдания упорно игнорирует… С огромными трудами мама его нашла лекаря (всех лекарей-то на войну забрали, одни знахарки по деревням остались). Тот прибыл, денег взял столько, сколько полковой госпиталь за год расходует, рану осмотрел, осколки костей и остатки фуражки из раны удалил, и важно заявил, что подтверждает диагноз Лейб-хирурга Виллие – с такими ранами не живут, а если и выживет, то дочно дураком станет… Ну, мы с матерью Леонида, неделю возле его кровати сидели, друг другу в жилетки плачась, и готовясь принять последний его вздох.
В перерывах между рыданиями она рассказала мне и другие печальные новости, ставшие ей известными по отступлению наполеоновских орд.
Тетушка моя, царствие ей небесное, скончалась от сердца, еще в сентябре 1812-го, когда французы поместье наше разорили и сожгли. Похоронили ее хоть и не богато, но по всем традициям, и после войны мне надо ее могилу обустраивать, а то и вовсе склеп возводить. Но перед смертью, тетушка всех крестьян на свои деньги вооружила, продовольствием снабдила и в ополчение отправила, пообещав вольную всем, кто «Буонапартия клятого» шибко бить будет. Что ни говори, а крепкая была старуха, с характером, таких ни французам, ни прусакам не переварить… До ополчения-то крестьяне наши не добрались, но сколотили отряд, который французам много нервов и крови попортил. Теперь крестьяне вернулись, и от меня, как от наследника, вольную ждут… Так что выходило, что я теперь и не рабовладелец, а вполне себе приличный нищий дворянин. Правда, у тетушки наследство не только поместьем исчислялось, но бумаги все сгорели и как восстанавливать права (да и на что?) я толком не знал. Ну, все слезы я все равно над Шутиловым выплакал, потому сильно огорчаться этой новости не стал. Как говорила матушка: «Не жили богато, так нечего и начинать» … Были и другие новости.
Наша пятиглавая деревянная церковь, строенная еще при государыне Елизавете Петровне, со временем пришла в упадок и все больше ветшала. А учитывая, что она была без отопления, петербургские наводнения и промозглую погоду, то не просто «ветшала», а даже – «гнила и разваливалась». Остававшийся в Петербурге заведующий хозяйством нашего полка капитан Губарев, пользуясь тем что комендантом столицы был в то время бывший командир Измайловского полка Павел Яковлевич Башуцкий, получил разрешение построить новую, отапливаемую церковь и сумел даже получить шесть тысяч рублей на это от инженерного департамента. Так как Бородинское сражение прошло в день, когда почитались святые Андриан и Наталия, то подали прошение о наименовании церкви в честь этих святых. Полковник Храповицкий, бывший в это время в городе на излечении, даже подарил церкви икону этих святых. Но священный Синод, по непонятной нам причине отказал в этой идее, выдвинув куда более интересную мысль: освятить храм снова в честь Святой Живоначальной Троицы. Разумеется, никто не посмел спросить у Синода – зачем нам две стоящие рядом церкви с одинаковым названием: церковь Святой Живоначальной Троицы Лейб-Гвардии Измайловского полка. Начальству – виднее. Так у полка и были две одноименные церкви, стоявшие рядышком, вплоть до построения каменного собора. Ни у кого не было, а у нас было.
А еще, как оказалось, Наполеон был вовсе не таким приличным человеком, каким я его представлял (ну, за исключением жажды власти над миром, тщеславия и кровожадности), а вполне себе тем еще жуликом, причем самого уголовного порядка. Не желая тратить деньги на покупку продовольствие, он втихаря напечатал кучу фальшивых русских облигаций и казначейских билетов, и отдал своим интендантам, чтобы «расплачиваться» за приобретаемое для нужд армии. Хорош прохиндей: и своих денег не тратит, и русской казне – немалое разорение. По разным данным, Наполеон отштамповал в тайной типографии на бульваре Монпарнас 25, от 6 до 20 миллионов фальшивых рублей. А еще Император называется. Что тут скажешь: у каждого свои недостатки… Правда, на деньгах этих были его граверами сделаны столь существенные грамматические ошибки, что любой образованный человек отличал фальшивку без труда. В некоторых словах, вместо буквы «д» была напечатана «л», вместо имени «Павел» — «Павив», а сами фальшивые банкноты были по качеству куда лучше оригинала: качественная бумага, качественная печать, качественный рисунок… Одни словом: не русские какие-то… Точно не знаю, но сердцем чую, что торчат за этими французскими «ляпами» — уши нашего хитроумного Одиссея – графа Чернышова, игравшего на всем французском дворе перед войной как на балалайке, в усладу русской разведки. Уж больно эти банкноты «троянского коня» напоминали… Впрочем, неграмотные крестьяне вынуждены были эти бумажки принимать в любом случае…
За разговорами и слезами над Шутиловым, матушка его и склеп распорядилась готовить, и мастеров изыскала и материал достать сумела. Как только постройку склепа начали, Леонид Игоревич вдруг открыл глаза и заорал:
— Вспомнил! Вспомнил!
(Матушка его чинно перекрестилась и обмякла в обмороке, я же от обморока, на время, воздержался, но рот открыл так, что даже какая-то полусонная муха в него залетела, от начавшейся кутерьмы прячась).
— Когда меня, в детстве, дверью-то кареты государыни-Императрицы приложило, — твердо и убежденно сообщил мне Шутилов, — я в обмороке валялся, а Государыня разговор продолжать в ожидании врача изволила. «Некоторые дураки, — говорила», — Говорят: «Дескать, кто, если не Екатерина?! Но если и меня не будет, Россия существовать не перестанет, и никто ее не уничтожит!». А я-то, по малолетству и из-за удара по лбу, начало запомнил, а продолжение позабыл… Вот и вышло: «Кто если не Екатерина!» … А оно, оказывается, интересней было… Когда Сенат хотел ей даровать титул «Великая» как государю Петру Первому, она ведь отказалась, сказав, что так ее должны именовать потомки, если она заслужит. Не любила лизунов придворных. Какая умная была женщина, однако…*
(*Эта фраза приводится в письме Екатерины Второй к барону Фридриху Мельхиору Гримму, немецкому публицисту эпохи Просвещения. Императрица писала: «Вы говорите, что, по отзывам безумцев, нет более Екатерины. Но если бы её и не было, Российская империя не переставала бы существовать, и её, конечно, не разрушат ни Фальстаф, ни Фридрих-Вильгельм, ни даже в соединении с другом Абдул-Гамидом. У нас прибывают силы от самого времени». Ему же, когда, в письме, он назвал ее Екатериной Великой, ответила: ««Прошу вас не называть меня более Екатериной Великой; во-первых, потому что не люблю прозвищ; во-вторых, моё имя — Екатерина Вторая».
Шутилов замолчал, удивленно огляделся, повязку на голове пощупал и спрашивает:
— Вань, а это мы где?
— Дома, — отвечаю.
— А полк наш где?
— Говорят, к Парижу подходит…
— Так догонять надо! – и с кровати соскакивает.
Мы, с его матушкой, и слова от изумления поперек сказать были не в силах. Едва уговорили на сутки остаться, что б хоть поесть по-человечески.
Чудны дела твои, Господи! Впрочем, фельдмаршалу Кутузову пуля дважды голову насквозь проходила, а пули те не с горошину величиной были. Так что, врачи – предполагают, а Бог – располагает, и если человек умирать не хочет, то смерти с ним обычным порядком сладить бывает трудновато. А Шутилов умирать явно не собирался. Я, грешным делом, пытался проверить его умственные силы, таблицу умножения спрашивая, но ее-то Леонид Игоревич сроду не знал, зато о лошадях помнил все лучше, чем до ранения. А главное, удивительным образом переменил он после этого ранения свои взгляды и пристрастия к начальству высокому. Бывало спрошу его: «А кто, Леонид Игоревич, если не Император?». Он на меня жалостливо так посмотрит и солидно сообщает: «Вот люблю тебя, Ваня, но какой же ты у меня дурак дремучий! Любой другой Император. Знай номера их меняй – не переведутся». Вот что со страстными «начальство-обожателями» всего одна пуля в голову делает! Нет-нет, ошибся высокоумный лекарь Виллие: не поглупел, а сильно поумнел мой драгоценный друг!
Зато надо было видеть выражение лица самого Виллие (как, впрочем, и Государя-Императора, и даже генерала Ермолова), когда мы с Шутиловым добрались до нашей армии. Армия-то к тому времени уже входила в Париж, поэтому история с Шутиловым была несколько затменена куда более значимыми событиями. Но помнили о ней в армии долго, буквально всеми полками пристально следя за последующим состоянием здоровья моего дорогого друга. А, забегая вперед, могу сказать, что здоровье у него и после было отменное. Вернувшись с войны, он не только принял управление имением, которое сумел достойно благоустроить, но был и вице-губернатором одного крупного города, и губернатором другого, и предводителем губернского дворянства, и создателем нескольких театров. Сейчас ему – 80 лет, и на коне он скачет уже не по тридцать верст в день, а всего по двадцать, зато остальное время гоняет с внуками на коньках по льду… Пуля же та злосчастная, лет через десять сама вышла. В районе шеи образовался бугорок, врач пощупал-пощупал, да и вырезал пулю. Где она у него в голове эти десять лет блуждала – большая загадка…*
(*От автора: прототипом Шутилова послужил знаменитый офицер Измайловского полка Матвей Муромцев, ставший адъютантом генерала А.П. Ермолова и получивший пулевое ранение в голову под Смоленском. После «приговора» Лейб-медика Виллие был отправлен умирать домой, где нанятый матерью Муромцева врач удалил кусочки костей и остатки фуражки из раны и посоветовал готовить умирающего к погребению. Далее все по истории: неожиданно пришел в себя, догнал полк, был дружен с генералом Ермоловым многие годы (история с будущей матерью знаменитого писателя Тургенева – Варварой Лутовиновой, о которой пойдет речь позже- так же реальна), был Саратовским вице-губернатором, Таврическим гражданским губернатором и Рязанским губернским предводителем дворянства. Пулю извлекли через десять лет, а умер богатырь в возрасте восьмидесяти лет, от того, что слишком быстро катался с внуками на коньках и получил воспаление легких. Отец Муромцева был одним из секретарей Екатерины Второй и столь был восхищен Императрицей, что в родовой усадьбе сделал подобие музея с портретами и личными вещами государыни. Матвей Муромцев посещал стихотворные вечера в гостеприимном доме Г. Державина, дружил с декабристами, был одним из самых богатых помещиков Рязанской губернии и оставил интереснейшие воспоминания).
Пока я сидел у постели умирающего Шутилова, союзные войска, потихоньку, брали крепости, занятые французскими гарнизонами и провели довольно успешную «битву народов» под Лейпцигом.
Силы союзников росли, армия Наполеона таяла. К новому, 1814 году, Европа была безвозвратно потеряна для Бонапарта. Все его былые союзники потихоньку перетекали на более сильную сторону.
1 января 1814 года русская Гвардия, во главе с Императором перешла границу Франции. Наполеон, рассчитывавший, что противники останутся на зимних квартирах хотя бы до весны, попал в крайне опасное положение, но все еще сопротивлялся, нанося стремительные удары то по одной, то по другой армии противника. Надо признать, что в эти месяцы он проявил воистину чудеса своей гениальности тактика, успешно противодействуя вдвое превосходящим ему силам. В середине февраля ему предложили мир на условиях сохранения границ Франции времен французской революции (представляю, чего стоило союзником уговорить на это русского Императора!), но теперь уже Бонапарт отказался от такого заманчивого предложения. Наполеон все еще верил в свою путеводную звезду. Но звезды уже разочаровались в Наполеоне…
После обмена множеством ударов, союзники все же переиграли Наполеона и сумели вплотную подойти к Парижу.
Узнав об этом, Бонапарт признал: «Это превосходный шахматный ход! Вот никогда бы не поверил, что какой-нибудь генерал у союзников способен на это».
Русские и прусские армии в ожесточенных боях штурмовали пригороды Парижа. Уличные бои были тяжелыми – французы дрались отчаянно, еще надеясь, что армия Наполеона спешит к ним на помощь, но… После двух суток кровопролитных боев и угроз Александра стереть город с земли в случае продолжения сопротивления, Париж предпочел капитулировать.
31 марта 1814 года императорская гвардия торжественно вошла в Париж.
Но, прежде чем продолжить рассказ об одном из самых удивительных периодов моей жизни, я просто вынужден отступить в своем повествовании несколько назад, чтобы прояснить моменты, без которых не будет понятно все величие знаменитого русского молебна в центре Парижа и необычного отношения к нам французов в столице Франции, так сильно переменившееся после знакомства и послужившего причиной многих интересных событий.
Надо признать, что Наполеон действительно был гением войны. А пропаганда неотъемлемая часть войны как непосредственно в период боевых действий, так и при подготовке к ней. И даже более того: она весома и после войны, недаром же столь известна поговорка: «Историю пишут победители». Пока в России относились к писателям и литературе как к «дворянской забаве», Бонапарт уделял этому могучему оружию не меньше внимания, чем своей любимой артиллерии и Гвардии. Он не жалел ни времени, ни денег для своего «Бюро по контролю за общественным мнением», контролируемое лично начальником полиции Жозефом Фуше. Собирал всю мировую литературу, имеющую отношения к ведению войн и пропаганды, а переведенную иезуитами «Искусство войны» Сунь-Цзы и вовсе постоянно возил в своей походной библиотеке. Страстный поклонник Цицерона и Тацита, Наполеон знал, что всего один удачно сформулированный афоризм, может по меткости и разрушительной силе превзойти залп артиллерии.
Закрыв половину газет во Франции, Наполеон взял под личный контроль вторую половину, превратив их в орудие своей воли и замыслов. Агитационная литература, памфлеты и публицистика блестяще отражали все обвинения Англии и России и формировали общественное мнение.
Во всей России буквально единицы понимали необходимость грамотно организованной пропаганды и контрпропаганды. Одним из этих немногих был все тот же Барклай-де-Толли. На его стол ложились не только важнейшие документы военной разведки из его «Секретной экспедиции», но и аналитические записки по ведению Наполеоном военно-агитационной работы как во Франции, так и на оккупированных территориях. И если в искусстве военной разведки Россия явно превосходила Францию, то в искусстве пропаганды и контрпропаганды отставала безнадежно и безысходно. Сотрудник «Секретной экспедиции», один из основателей военной разведки, Петр Андреевич Чуйкевич докладывал Барклаю-де-Толли: «Не так страшен Наполеон в войне, как во время мира, ибо перо его опаснее меча, и он сеет в государствах дух мятежа и недовольства».
Противостоять наполеоновской пропаганде было не легко. Во-первых, у французов была мечта. И хоть Наполеон полностью извратил начальные замыслы и надежды французской революции, в глубине души он все же был сторонником идей Руссо и Вальтера, а потому «создавал картинку», на которой «прогрессивная и созданная во имя свободы и равенства всех людей французская республика бьется с отсталыми, варварскими и агрессивными Англией, Европой и Россией». Он рисовал картину объединённой Европы, с общими законами, торговлей и даже мерами измерений веса, объёма и расстояний. «Какую Европу вы хотите видеть? – спрашивал он. – Европу пресвященную или Европу казацкую?». И пугал соседей России подложным завещанием Петра Первого. Это «Завещание» было одной из самых грандиозных и продуманных провокаций нашего века. В фальшивке Наполеон пугал «тайными заветами» русского царя вести бесконечные войны, постоянно расширяя границы империи и впечатлительные европейцы находились в полуобморочном состоянии от перспективы, что «русские орды» захватят их страны, а их самих отправят в Сибирь убирать снег. Весь. А снега там много… Единственным спасителем Европы от такой перспективы, Наполеон, разумеется, предлагал себя и свое покровительство. Россия же выставлялась варварской, но очень агрессивной и опасной страной. Для защиты от всего этого надо было совсем немного: признать власть Наполеона и вступить в его армию…
«Четыре газеты принесут врагу больше вреда, чем стотысячное войско», — говорил Наполеон. Бонапарт знал силу слова и сделал все для того, чтобы держать в руках прессу, используя ее как оружие. Все газеты Франции печатали слова Наполеона: «Вы думаете, что Россия — это далекая мирная страна, с уважением относящаяся к нам? Нет! Это настоящий агрессор. Русские варвары являются врагами цивилизации и всего европейского». Газеты Франции буквально соревновались межу собой в описаниях «зверств русских в захваченных городах Франции».
Русское правительство, не привыкшее ни спорить, ни убеждать, ибо вполне привыкло обходиться приказами и наказаниями за их не исполнение, только злилось и возмущалось. Увы, Наполеону невозможно было ни приказать, ни наказать. А вот Россия не имела своих «бойких перьев» и «увлекающих ораторов», предпочитая увеличивать количество исполнительных цензоров. Все попытки Барклая-де-Толли убедить правительство в необходимости создания органов пропаганды, что агитация должна быть умной, активной, наступательной и опережающей противника, «откладывались в долгий ящик» как дело третьестепенное. Два профессора Дерпского университета – Кайсаров и Рамбах предложили не только учредить при русской армии походную типографию, выпускающую «Военные ведомости» и отвечающую за агитацию, но и закупить оборудование за свои деньги, набрать печатников и даже стать авторами и переводчиками русской агитации на иностранные языки. Барклаю-де-Толли удалось даже убедить Императора ободрить проект и наладить выпуск продукции на нескольких языках для распространения в Европе, но результат этого проекта был столь мал, что терялся на фоне масштабной пропаганды Наполеона. Как и военные планы Барклая, его замыслы о необходимости и важности пропаганды будут приняты много позже. Генерал-фельдмаршал слишком опережал свое время…
Для «внутреннего убеждения» Россия, традиционно, ограничивалась приказами и проповедями в церквях, объявляющих Наполеона – антихристом. Хорошо, что крестьяне были не образованны, и не владели ни логикой, ни критическим мышлением, иначе сложно было бы объяснить, почему во время перемирий царь-батюшка обнимается с «антихристом», клянется ему в вечном мире и дружбе и награждает высшими орденами Российской империи.
В России перепечатывали английские карикатуры на Наполеона и рисовали на него злобные «фряжские листки» — лубочные картинки, обзывая и проклиная. Карикатуры были довольно примитивны и рассчитаны разве что на крестьян. Смешной Наполеон, с подписью «Бонапарт, изверг человечества, корсиканский кровопийца» и его маршалы, с подписью: «Стадо свиней». Но ругать и насмешничать мало, надо объяснить, почему второе десятилетие идет война в Францией и в чем опасность идей республиканцев. А вот этого делать никто не собирался – себе дороже. До середины 1812 года русские театры ставили пьесы по древнегреческим мотивам, испанским, турецким, английским. И только к концу компании двенадцатого года в России, наконец, сориентировались и начали вспоминать сюжеты на патриотичные темы. Народное ополчение во времена Смуты, Иван Сусанин, Минин и Пожарский, Дмитрий Донской и Александр Невский… Но, «патриотика» вливалась в народ пока еще в очень маленьких «дозах» и далеко не повсеместно.
В разгар последней компании появились в обиходе забавные, (хоть и пошловатые) предметы личного туалета, на которых ушлые мастеровые умудрились заработать тогда целое состояние. Ночные горшки, имевшиеся в каждом городском доме и в каждой загородной усадьбе, теперь имели на дне изображение Наполеона, а то и вовсе целые скульптурные фигурки французского Императора. Изделия пользовались бешенной популярностью: каждому хотелось самым безопасным и мало затратным образом внести свой «вклад» в победу прямо на двууголку Императора…
Наполеон широкими и яркими мазками рисовал свое видение конфликта, явно рассчитывая оставить его на века, а мы отвечали ему карикатурами и ночными горшками… Иногда казалось, что хитроумный пасквилянт в чем-то прав и нам еще надо учиться и учиться, во всяком случае правящей верхушке, не способной не то что организовать, но даже понять необходимость контрдоводов. Если б не блистательная доблесть русской армии положившей этому конец, боюсь, Наполеон идеологически превратил бы всю Россию, в глазах мировой общественности, в карикатуру и пугало.
Эту сторону войны надо помнить не менее крепко, чем ее военную карту, ибо история имеет тенденцию повторяться, а властители остаются все теми же…
Наполеон, к слову, прекрасно знал настоящую историю России и весьма почитал русского Императора Петра, отнюдь не считаю страну дикой и отсталой. Более того, в юности он даже пытался поступить на службу в русскую армию, считавшуюся одной из самых прославленных и передовых в мире, но к тому времени переизбыток иностранных наемников был такой, что вышло постановление понижать их в чине при поступлении на русскую службу. Молодому и малоимущему Наполеону это было разорительно. Пришлось становиться Императором Франции.
Но именно это знание России и помогало ему вести столь успешную пропаганду, мешая полу-ложь с полу-правдой. Из выдумок-страшилок больше всего доставалось почему-то казакам. (Вероятно потому, что Императора французов больше всего восхищали именно они. Во время подписания Тильзитского мира, Наполеон признавал: «…Я так очарован вашими казаками, что желал бы иметь их в своей армии». Как опытный стратег, Бонапарт наносил удар по тому, что казалось ему наиболее опасным). Наполеон представлял их в своих пасквилях и карикатурах полудикими первобытными племенами, живущими в лесах Сибири, где их отлавливает Александр Первый, обучает пользоваться пикой и натравливает на миролюбивые и просвещённые народы Европы. Особенно пикантными были слухи, о том, что казаки питаются нежным мясом младенцев. Поэтому седоусые есаулы долго не могли понять перевода фразы: «Ешьте лучше меня, пощадите моих детей!». Даже казачьего атамана Матвея Платова одна из парижанок буквально умоляла «не есть ее дочку, ведь она еще совсем маленькая и невкусная!», когда он хотел погладить ее дочку по голове. Обидно, надо сказать…
В 1813 году Наполеон дал заказ историку и писателю Шарлю Лезюру написать книгу о «варварах Севера». Старательный писатель полностью удовлетворил мечты Императора, написал книгу «История казаков», где прямолинейно показывал казаков «скорее зверьми, чем людьми, дикарями, жаждущими добычи и разрушения». В связке с плакатами-карикатурами под названием: «Высшее счастье казака – пить и воровать», и газетными статьями о массовых изнасилованиях и убийствах казаками мирного населения, пропагандистская картина вырисовывалась вполне однозначная…
Разумеется, все эти страшилки рассчитывались на мало образованное население. Но, и люди образованные, чувствовали себя неважно: они-то хорошо помнили, какие бесчинства творили их мужья, отцы и братья в России два года назад. И ждали возмездия…
Поэтому, при приближении русских войск к Парижу в 1814 году, во французской столице царила настоящая паника. На всех домах висели плакаты: волосатый как оборотень, клыкастый, с горящими глазами «казак» насаживает на пику сразу несколько французских младенцев и явно собирается использовать их как шашлык. Парижане ждали чего-то вроде нападения огромной стаи диких обезьян, которые сейчас ворвутся в город, будут все крушить, всех насиловать и грабить, а затем, зацепившись хвостами за ветви деревьев, будут пить водку и горланить песни…
Париж отдал ключи от своих ворот впервые после Столетней войны и замер, в ожидании и страхе…
И вот тут надо отдать должное Императору Александру: он все же умел учиться. Превозмогать себя и учиться. Пропаганда и агитация, так бездарно проигрываемая нами всю компанию, неожиданно, в единый миг, взлетела на самую вершину Олимпа, рассеивая все наполеоновские страшилки и клевету. Первичное поражение в битве идеологий обернулось полной победой русских.
Хамская и расчетливая ложь Наполеона стала очевидна каждому французу, когда русская армия вошла в Париж. Александр не стал мстить за разорение Москвы и многолетние унижения. Он поступил куда более жестоко с Наполеоном: он, буквально, влюбил в себя и в Россию парижан щедростью, милосердием и благородством.
Ожидавшие орды варваров французы воочию видели добродушных, образованных и воспитанных русских офицеров, наглядно убеждаясь, как нагло их обманывали, пугая, чтобы получить власть, деньги и солдат для нужд диктатора. А люди очень не любят, когда их обманывают. Александр не просто переиграл Наполеона и в вопросах агитации и пропаганды, он научился, сделал выводы и забрал себе весь былой триумф Бонапарта, показав его как лживого властолюбца, столько лет использовавшего страхи французов ради личного тщеславия, властолюбия и амбиций… Все это оценили парижане, видя наяву совершенно удивительный и немыслимый ранее урок всему миру… Урок милосердия.
Эта же война окончательно сформировала новый взгляд на русского офицера. Не наемника, жаждущего денег и славы, не коррумпированного стяжателя, стремящегося попасть в круг «элиты», используя родственные связи и приближенность к сильным мира сего. А бескорыстного и отважного защитника Отечества. Всенародная беда перековала в своем горниле армию, закалило ее, очистила… Думаю, Барклай-де-Толли остался тогда доволен…
Император Александр сумел удивить и врагов, и союзников. Войдя в Париж, русские не стали изымать оружие, вводить комендантский час и выявлять тайных недоброжелателей. Они даже не стали конфисковать продовольствие (хотя русская армия по-прежнему голодала – поставки продовольствия из России были крайне нерегулярны). Офицеры и солдаты не стали занимать дома парижан «по праву победителей – они раскинули походные палатки вдоль набережной Сены и даже на Марсовом поле. Войска расположились в Париже следующим образом: русская и прусская гвардия в казармах самого города, а прочие — в предместьях его, частью в домах, — частью биваками… Александр Павлович словно поступал в точности наоборот тому, что происходило, когда армия Наполеона вошла в Москву.
И совсем уж «вишенкой на торте» был неожиданный приказ Императора выдать Гвардии и армии все жалование, которое не выплачивалось за два, а то и за три года войны. Блистательный ход! Война, практически, окончена. Да не просто окончена, а взятием вражеской столицы. И как тут не потратить «немножечко» денег, отпраздновав, отдохнув, прикупив подарки семье и немножечко покрасовавшись перед парижскими красотками?!
Надо признаться, что привести в порядок форму после всех долгих переходов и баталий, было делом нелегким. Украшавшие кивера султаны (которые должны были храниться внутри киверов во время переходов), были утрачены на 90 процентов. Форма пришла в состояние плачевнейшее (особенно знаменитые панталоны, которые надевались только во время боя или смотров, заменяясь на серые во время походов), поэтому, для восстановления внешнего вида Гвардии были затрачены усилия, сравнимые с самым сложным сражением.
Французы (особенно после наполеоновской пропаганды), были изумлены: рослые, красивые, мужественные, говорящие на нескольких языках, да еще и невероятно богатые: у каждого — полные карманы денег, которые они готовы потратить в трактирах, театрах и игорных домах! А Наполеон-то нам врал! Ах, каналья корсиканская!..
Казаки покатывались со смеху, рассматривая карикатуры на самих себя и шокировали парижан своей простотой, купаясь нагишом в Сене.
Император Александр разрешил (и даже рекомендовал!) заказывать у парижских модельеров гражданскую одежду, что б не пугать парижан формой, создавая излишнюю напряженность в отношениях. Оправившиеся от первичного испуга француженки были в восторге от галантности, воспитанности и щедрости русских офицеров!
Даже забавно было наблюдать за ломкой стереотипов, и преображению отношения к русским. Один знакомый рассказал мне вполне типичную для той поры историю:
«…Проезжая верхом по каменному мосту, остановился я, чтобы спросить у проходящей мимо женщины, как называется этот мост и как мне проехать в Пале-Рояль; немедленно все идущие по мосту придвинулись ко мне… Женщины здесь говорливы, не застенчивы; всякая обращается непринуждённо, как будто давно знакома…
— Вы, сударь, немец? — спросила меня одна.
— Нет, сударыня, я русский, из Азии, из Сибири, — и возгласы умножились, как будто невиданный зверь находился перед ними.
— Да как же вы, сударь, научились по-французски?
— Для того, сударыня, чтобы не оставаться немым, когда случится встретиться с любезной француженкой.
— Monsieur fait des complimentes! (Месье говорит комплименты!)
— Monsieur est un officier! (Месье является офицером!) — и круг становился теснее. Один высокий мужчина… продрался ко мне и, взяв за руку, сказал:
— Мы очень рады, сударь, вашему прибытию, верьте этому.
— Вы нас должны были ожидать, господа. — отвечал я: — Мы не хотели остаться в долгу у французов за визит их в нашу Москву.
Лишь только я это вымолвил, как раздались многие «браво!», громкий хохот; женщины со своей стороны сыпали замечаниями: Monsieur est honnete! Monsieur est de bonne famille! (Месье учтив! Месье из хорошей семьи) и прочее…»
Итак, французы в корне изменили свое представление о русских, а вот русские, напротив, были несколько… разочарованы. Бежавшие от революции в Россию французы описывали ее как «утраченный рай на земле», а по результату… Ну, неплохой городишко. Не Санкт-Петербург, конечно, больше на «столицу уезда» тянет, но … «Видали и красивше!». Париж и Франция в представлении русских были куда более романтичными и возвышенными, чем оказалось на деле (надо признать, что русским вообще свойственно идеализировать «неведомые страны», ориентируясь лишь по книгам и картинам, и забывая о «прозе жизни», а свою страну, которая ничуть не хуже, а во многом и превосходит – считать чем-то естественным и обыденным).
Н. Н. Муравьев честно признавался в этом в своих воспоминаниях:
«Жители бедны, необходительны, ленивы и в особенности неприятны. Едят они весьма дурно, как поселяне, так и жители городов; скряжничество их доходит до крайней степени; нечистота их отвратительна, как у богатых, так и у бедных людей. Народ вообще мало образован, немногие знают грамоте. Дома поселян выстроены мазанками и без полов. Я спрашивал, где та очаровательная Франция, о которой нам гувернёры говорили, и меня обнадёживали тем, что впереди будет, но мы двигались вперёд, и везде видели то же самое».
И это еще был Париж! В маленьких городах и селах дело обстояло куда печальнее. Мы видели людей, разоренных войной, абсолютно необразованных, усталых и каких-то совершенно безучастных ко всему происходящему. Практически не было видно молодых людей и даже подростков, которых Наполеон выгребал из страны, превращая в «мясо для пушек». Годы «военной экономики» подорвали быт и образование жителей. Русские замечали, что сельские жители Франции живут беднее иных наших крепостных. Подмечали их крайнюю скупость, вызванную непроглядной нищетой, дома без полов, грязную одежду и болезненный вид. Все до невозможности устали от войны. Это была совсем не та стана, о которой им рассказывали сентиментальные гувернеры…
Ни одна армия мира не вела себя столь благородно и вежливо в захваченных городах, как русская, и ни один народ мира не относился так восторженно и признательно к чужеземной армии как французы.
Интересен факт с Вандомской колонной, благодаря которой и в столице России появился знаменитый «столп»: Александрийская колона.
Вандомская колонна была гордостью и вершиной тщеславия Наполеона: триумфальное сооружение в честь побед французской армии, часть облицовки монумента которой было отлито из пушек, захваченных у неприятеля, в том числе и русских. Ее вершину венчала скульптура Бонапарта, смотрящего на Париж сверху – вниз с груды оружия под ногами. Но предложение французов разрушить колонну Александр Павлович дальновидно отверг, как отклонил и предложение переименовать мост Аустерлица (остроумно заметив, что вполне достаточно будет того, что бы французы помнили, что русский царь проезжал по нему). Фигуру Наполеона, венчавшую колонну французы сняли сами. (Здесь так же весьма символична разнице между православной армией и тщеславной: Вандомскую колонну венчала фигура Наполеона, Александрийский столп, воздвигнутый Императором Николаем в память старшего брата — фигура ангела.)
Но самый шокирующий парижан контраст между действиями французов в Москве и поведением русских в Париже выявил, конечно, знаменитый молебен на площади Согласия.
Весь период пребывания русской армии в Париже был наполнен совершенно блистательными событиями, словно одним огромным театральным представлением, где каждый акт был поражающим французов триумфом. Не проходило дня, что бы русские не завоевывали сердца парижан все новыми и новыми событиями. Император Александр, неожиданно нашел свое настоящее призвание и оказался гением популяризации и пропаганды. Да, в каждом человеке есть талант, а в жизни мы так часто занимаемся совершенно иным, не раскрывая свои дарования. Жаль, что в России не существует такой профессии. Во французском языке есть интересное слово: «réclame». Вот было бы здорово если б, и профессия такая появилась!.. Из Александра Павловича мог бы получиться уникальный «рекламщик», а он вынужден был зарабатывать себе на жизнь, работая Императором России…
И все же, одним из самых сильных впечатлений французов, безусловно, стал торжественный молебен в Пасхальное воскресенье, проводимой русской Гвардии на площади Конкорд, когда-то носившей именования «площади Людовика 15-го» и «Площади революции».
Император Александр выбрал это место именно потому, что именно на этом месте стояла гильотина, которой парижане отрубали головы дворянам во время революции. Здесь были казнены Людовик 16-ый, королева Мария-Антуанетта, Дантон, Робеспьер, и более тысячи видных представителей города – от монархистов до революционеров. Образно говоря, эта площадь была по колено залита кровью, и именно отсюда начиналась чума безбожия во Франции. И потому, именно на этом месте, русский Император решил проводить молебен, словно очищая это жуткое место от скверны и крови. К тому же (редкий случай!) день совпал с празднованием Воскресения Спасителя у католиков и протестантов.
Пасхальное воскресенье 1814 года выдалось солнечным и теплым. В России в это время еще только начинается капель и появляются первые прогалины, а в Париже первые листочки уже окутывали зеленой дымкой кроны деревьев.
Семь самых прославленных русских полков Гвардии, в нарядных парадных мундирах выстроились на площади Согласия перед огромным, покрытым алым сукном помостом, на котором стоял походный иконостас Императора Александра Первого.
Семь священников этих семи полков (и, разумеется, наш полковой батюшка Антип Гаврилов!), в праздничных пасхальных облачениях совершали торжественный молебен. Срочно доставленные из России певчие придворной капеллы пели так, что в затихшем Париже их голоса долетали до окраин. Русский Император, король Пруссии и весь генералитет союзных армий преклонил колени, славя Бога. Парижане, давно считавшие безбожие синонимом «свободы» густыми толпами, окружали площадь, забирались на крыши домов, сидели, словно грачи на ветвях деревьев лишь бы увидеть русский молебен. Ожидавшие, что «русские варвары», ворвавшись в город будут, подобно обезьянам, прыгать по ветвям деревьев, сейчас они сами сидели на этих ветвях, завороженно глядя на застывшие, с обнаженными головами, в молитве, русские полки. (Католикам и протестантам было не ведомо до этого все торжество и великолепие православного богослужения).
Позже Александр Первый будет называть этот молебен «очистительной молитвой» и «духовным торжеством в сердце Франции», и это будет правдой. Император напишет в письме князю Голицыну:
«…И вот, при бесчисленных толпах парижан всех состояний и возрастов, живая гекатомба наша вдруг огласилась громким и стройным русским пением…Все замолкло, все внимало!.. Торжественной была эта минута для моего сердца; умилителен и страшен был для меня момент этот. Вот, думал я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привел я православное мое русское воинство для того, чтобы в земле иноплеменников, столь недавно еще нагло наступавших на Россию, в их знаменитой столице, на том месте, где пала царственная жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу. Сыны Севера совершали как бы тризну по короле французском. Русский царь по ритуалу православному всенародно молился вместе со своим народом и тем как бы очищал окровавленное место… Духовное наше торжество в полноте достигло своей цели; оно невольно втолкнуло благоговение в самые сердца французские… Не могу не сказать тебе, Голицын, хотя это и несовместимо в теперешнем рассказе, что мне даже было забавно видеть, как французские маршалы, как многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле русского креста и друг друга толкала, чтоб иметь возможность скорее к нему приложиться. Так оторопели французы от духовного торжества русских…»
Священники, в красивейших облачениях, в наступившей тишине, возвещали:
— Христос воскресе!
И их многотысячная паства двухметровых богатырей, в русских парадных мундирах, оглушала Париж, словно залпом:
— Воистину воскресе!
С открытыми ртами парижане смотрели на этот красивейший молебен.
А затем красавцы-гвардейцы проходили церемониальным маршем под оглушительные аплодисменты парижан.
Для парижан это был урок удивительный. И они оценили его по достоинству. Во всех воспоминаниях французов того времени с удивлением и восхищением описывается и безупречное поведение русских войск, и этот удивительный молебен. Это было время поста и сам царь, и русская армия соблюдали пост строжайше—для погрязшей в революционном безбожии Франции это так же было показательным примером—русские словно демонстрировали “язычникам” Божий промысел этой победы.
Александр Первый в те дни вообще был явно в ударе: место для грандиозного (и демонстративного!) смотра русской Гвардии были выбрано в 120 верстах от Парижа в долине Вертю (долине Добродетели). Согласно истории Франции, именно здесь, на Каталаунских полях, в 451 г. римлянин Аэций разгромил орды Аттилы, а как известно, именно “новым Атиллой”, и варваром называл русский Император Наполеона. Даже день для смотра Император выбрал символический: день памяти св. Александра Невского, своего небесного покровителя.
Наполеон прекрасно понял расставленные Александром Первым акценты и намеки, демонстрирующие разницу между двумя мирами: видением мира в мечтах Наполеона и миром православной России.
Говорят, узнав о том, что Наполеон продолжает попытки набрать новое войско и продолжить войну, парижане написали ему письмо со словами: «Если ты захочешь продолжать войну и пойдешь на Париж, мы сожжём его, как русские сожгли Москву!»… Всем до ужаса надоела вечная война, которую Наполеон намеривался вести до скончания века.
В ночь, с 12 на 13 апреля, получив доклады о происходящем в Париже, Наполеон принял яд! Но изготовленный еще во время бегства из России яд уже утратил свое действие, и помучавшись четыре часа (противоядие принимать оказывался!), он все же пошел на поправку… к своему позору, отречению и изгнанию.
Под давлением своих генералов и опасаясь гражданской войны, «Гроза 12 года» отрекся от престола.
Сенат Франции избрал Людовика Бурбона королём Франции (под именем Людовика XVIII), а Наполеон был отправлен в изгнание на остров Эльба. Удивительно, но ему позволили сохранить титул «Императора», получить остров в свое владение, да еще и ежегодно получать от и без того разоренной Франции два миллиона франков ежегодно!.. Не ссылка, а какая-то «почетная пенсия»! Впрочем, вскоре ему станет скучно «править островом», и он сделает попытку вернуться к планам по завоеванию мира, но это будет уже совсем другая история…
Во Франции Измайловский полк провел два месяца. Какие это были чудесные дни для меня. Именно во Франции, наконец, сформировалась моя мечта посвятить остаток жизни кулинарии, собранию со всех концов России (и если получится, то и мира) рецептур, и даже попробовать себя в таком важном для армии, флота, да и страны в целом, вопросе как консервирование.
Во Франции консервы появились благодаря смекалке одного талантливого кондитера по имени Николя Аппер. Он долго работал над возможностью длительного сохранения пищи, без потери полезных и вкусовых качеств. Идея была весьма своевременна: наполеоновская армия отчаянно нуждалась не только в оружии, но и в провианте, а допотопные методы снабженцев были дороги, громоздки и маломобильны. А ведь долго хранимая пища была крайне востребована и на флоте, и у путешественников… Разумеется, люди испокон веков пытались как-то продлить сроки хранения продуктов, высушивая их, засаливая и даже замораживая, но всего этого было явно недостаточно. Наполеон объявил конкурс на систему хранения пищи при долгих переходах. Николя Аппер целых 15 лет, за свой счет, проводил сложнейшие эксперименты по консервации, практически полностью разорился, но сумел добиться того, что куриный бульон, прокипяченный и запечатанный в бутылке, сохранил все свои свойства на целый месяц. По латыни «conserve» означает «сохранять», и Аппер, не мудрствуя лукаво, так и назвал свое изобретение. Это послужило началом истории консервирования. В 1802 году Аппер открыл первый, «экспериментальный» завод консервов, на котором тогда работало всего десять человек. Хитростью и настойчивостью Аппер сумел добиться аудиенции у Наполеона, и Император оценил всю важность этого открытия. Изобретателю помогли выбраться из долговой ямы, организовать производство, дали огромную по тем временам премию и производство началось! Аппер заменил стеклянные банки на жестяные, что существенно облегчало их перевозку, и стал консервировать все подряд: от персиков и зеленого горошка, до мяса и птицы. Наполеон, посетив его завод, пришел в такой восторг, что воскликнул: «С этими жестянками мы завоюем весь мир!». В 1810 году вышла книга Аппера, в которой он щедро делился с миром секретами своего открытия. Книга выдерживала переиздания каждые пару-тройку лет, пользуясь неизменным спросом, а изобретатель получил почетное звание «Благодетель общества» и золотую медаль от Общества поощрения национальной промышленности. Наполеону немного не повезло: масштабное производство было налажено лишь в 1812 году, и Бонапарт смог попробовать разнообразие жестяных баночек лишь на острове Эльба. Но начало было положено! В Америке Томас Кенсетт получил патент на хранение пищи в «сосудах из жести» в 1825 году. Консервы начали свое победное шествие по миру.
Казалось бы: вот она – золотая жила! И правительство нашей Империи просто не сможет пройти мимо такого полезного для армии, флота и даже простых домохозяйств, изобретения. Я твердо решил стать «пионером» в этой области и, занявшись консервированием, принести государству немалую пользу. Ну не полные же идиоты они, чтобы пройти мимо столь ценного изобретения! Это даже сулило некоторые надежды на вполне безбедную старость…*
*(От автора. В России первый консервный завод открылся лишь в 1870 году, и продукцию на нем выпускали именно по методу Николя Аппера. В армию первые консервы поставлялись во времена русско-турецкой войны 1877-78 гг, и, несколько в большем количестве, во время Первой мировой войны. Но масштабное использование консервов в промышленных масштабах, в России началось уже в 20 веке).
…Пользуясь случаем, я начал изучать традиционную французскую кухню, и нашел невероятное количество интересных и оригинальных рецептов. Как и кухня русская, французская кулинария невероятно разнообразна и заметно отличается от региона к региону, и от сословия к сословию, от дорогой и изысканной, до дешевой и сытной. А уж сколько в ней различий с нашей, английской, немецкой, польской или моей любимой – среднеземноморской кухней. Совершенно иное отношение к сырам и виноделию, салатам и соусам, не говоря уже про экзотические блюда вроде улиток или лукового супа!
О, я попал буквально в волшебную мечту своего детства и начал собирать все рецептуры, до которых только мог дотянуться! Если мои сослуживцы тратили полученное жалование на отдых и забавы, то я почти все полученное за три года вложил в покупку книг по гастрономии, поездки по сыроварням, винокуренным заводам и бумаге, на которой я записывал тысячи и тысячи рецептов. Шутилов составлял мне компанию, посещая рестораны, трактиры, кабаки, кофейни и даже табльдоты. Мы попробовали все, что только можно, записывая рецепты, сравнивая и дегустируя…
Но потом к нам присоединился неожиданно объявившийся граф Федя, и все пошло наперекосяк… Мало того, что Толстой умудрялся каждую дегустацию превратить в феерическую попойку, а изучение особенностей кухни в обжорство и чревоугодие, так он еще и вновь «добавил красок» в мою репутацию, всю оставшуюся жизнь рассказывая, как мы с ним «ураганом пронеслись по всем кабакам Парижа, опустошая погреба так, что и гусарам не снилось»… С Шутиловым они быстро нашли общий язык, а мне приходилось втихаря ускользать от них, чтобы отдать должное и второму моему хобби – интересным историям и рассказам.
Но не только мы узнавали у французов секреты кулинарии. Нам тоже было что показать и чем похвалиться. Начали мы, разумеется, с армейского меню. И глуп тот, кто думает, что армейская кухня — постоянно только «щи да каша»! Я (на время!) умолчу о богатейших застольных традициях офицерских собраний и простых гулянок. Даже у солдат русских полков бытовали тогда так называемые «наградные кушанья». Во время праздников (а их хватало: день полка, день тезоименитства полкового шефа, день славных полковых побед былого, церковные праздники и прочие), солдаты могли отведать блюда, которые не в каждом трактире подают, а уж о том, что они невозможны на крестьянских столах, и говорить не приходилось. Да и не всякий мещанин мог отведать тушёных рябчиков с брусникой, фаршированных гусей и индюшек, пироги с красной и белой рыбой, или окрошку с лососем, осетром или даже форелью). Разумеется, все это касалось только солдатской жизни в мирное время, и, преимущественно, столичных полков. В каждом полку были и свои, индивидуальные «наградные блюда», которыми хвалились перед соседями. В нашем полку это был «измайловский борщ», «кулебяки с белорыбицей по-измайловски», «измайловские огурцы чиненные» (фаршированные вареной бараниной и тушеные в соусе) и… Любимое блюдо Александра Васильевича Суворова (что любил его отец – командир Измайловского полка, история не сохранила, но блюда из меню прославленного полководца было достойной заменой в солдатском меню) – «калмыцкая похлебка». Сказать откровенно, по моему мнению, это больше была шурпа, но молва утверждала, что повар фельдмаршала калмык Митька буквально покорил Александра Васильевича калмыцким супом махен-шультаганом. Готовилось крайне просто: кусок баранины варился полтора часа, затем добавлялся лук и крупно порезанный картофель. Затем лук выкидывался и добавлялись специи. Вот и весь секрет. Суворов вообще был крайне неприхотлив в еде, крайне разборчиво относясь лишь к сортам черного чая. Но похлебка и впрямь была вкусна и питательна. А то, что ее любил сам Суворов – подстегивало аппетит больше, чем самые чарующие ароматы.
Впрочем, в Париже, большинство полков, практически не сговариваясь, соблазняли любопытных горожан ароматами «жаркое по-гусарски». Вот с этим деликатесом приходилось немного повозиться. Требовалось взять большой кусок отборной телятины, отбить его и порезать его на ровные пластины, но не разрезать до конца, а оставляя соединительный «пласт» снизу. Отдельно отваривалась «краковская крупа» из гречихи, после чего щедро приправлялась сливочным маслом и ставилась в закрытых горшках в печь минут на десять. И только после этого каша равномерно размещалась между пластинами мяса, которое зашивалось суровой нитью, поливалось сливочным маслом, посыпалась специями и ставилась в печь, уложенное в толстостенную посуду с плотно закрытой крышкой. Необходимо было время от времени доставать блюдо из печи, чтобы полить его образовавшимся в процессе готовки соком. Именно в эти минуты над армейским лагерем образовывались настоящие облака запахов от ароматного жаркое.
Впрочем, для парижан были в диковинку и наши соленые огурцы, и квас, и гречневая каша, и солянка, и сало, и разнообразие пирогов, и многое, многое другое, о чем многие из них доселе и не слышали…
Мне удалось найти в Париже Анри Бейля, едва не уехавшего в свою любимую Италию, и уговорить его все же показать мне Париж «глазами парижанина», как он и обещал мне при нашей символичной встрече в русской печке. Анри отложил свой отъезд на пару месяцев и успел познакомить меня не только с достопримечательностями Парижа, но и кучей литераторов и художников, как знаменитых, так и начинающих.
Недалеко от бульвара Сен-Жермен располагалось премиленькое кафе «У Прокопа», где собирались литераторы, и мы с Бейлем провели там немало времени, познакомившись, наверное, со всеми поэтами, писателями и критиками, находившимися в то время в Париже. Некоторые из них стали впоследствии весьма известны не только во Франции, но и далеко за ее пределами. Они спешили в кафе посмотреть на меня, как на «заморскую диковинку», а я узнавал от них историю и славу французской литературы. С некоторыми из них у нас даже завязались вполне дружеские отношения, и мы переписывались много десятилетий после знакомства. Например, там я познакомился с сыном генерала наполеоновской армии Виктором Гюго, уже с юношества мечтавшим о литературной карьере и прибегавшим в кафе посмотреть на матерых мастеров литературы. Мальчишка был любознательный и мне пришлось довольно много рассказывать ему о жизни в России, нашей литературе и обычаях. Видя, что отважный мальчишка совершенно спокойно беседует с «русским казаком» и тот его до сих пор не съел, к нам присоединялось довольно много детворы, для которых я стал своеобразным развлечением. По идее это я должен был узнавать о жизни французов, а мне приходилось отвечать на сотни вопросов, но… Откуда бы они узнали о России? Из газет Наполеона?.. И я рассказывал и рассказывал…
Чуть позже к нам присоединился еще один любопытный пострелёныш, сверстник Гюго и тоже сын генерала (во Франции генералов не меньше чем в России – это наши национальные особенности. Во Франции – флирт, вино, круассаны и генералы, в России – водка, балалайка, блины и генералы). Звали мальчугана Александр Дюма, и его притащил в кафе его товарищ Адольф де Лёвен, как раз в это время показывающий юному провинциалу Париж. Этот Дюма, в свои 13 лет был уже с меня ростом – каким же здоровяком он станет к 20 годам? Гюго и Лёвен даже записывали что-то из моих рассказов, Дюма же больше слушал, время от времени командуя Лёвену что еще надо написать.
Должен признаться, что меня немного пугало буйство их юношеской фантазии, переиначивающие мои рассказы. Например, я описывал пожар Москвы, и как пробирался сквозь огонь с девочкой на руках, черный как печник и грязный, как каторжник, а потом, краем глаза, видел, что Гюго строчит у себя в записях «…Иван (зачеркнуто) Жан. Каторжник. Спасает девочку с куклой. Ксения (зачеркнуто) Козетта». Рассказал ему про нашего служку из нашей полковой церкви, бугае недюжинной силы, получившим при Аустерлице сильнейшую контузию, и согнутым после этого в три погибели, но бывшим при этом лучшим из полковых звонарей, а он пишет: «звонарь в храме. Кондратий (зачеркнуто) Квазимодо… горбун, силач» … Ох, боюсь превратно он мои истории перескажет… Дюма же больше любил слушать про гвардейцев, мушкетеров, всякие приключения и шалости. Ему бы с Шутиловым или графом Федей поговорить – те бы ему порассказали… Впрочем, лучше не стоит… Правда, кажется, мне удалось увлечь его своим интересом к кулинарии – покушать этот увалень явно любил. Я им советовал больше интересоваться историей – в ней есть столько такого, что ни один гений придумать не сможет… Говорят, сейчас эти ребята довольно популярны во Франции…
Надо признать, что хоть наши офицеры и были в Париже подчеркнуто галантны и обходительны, но гуляли, шельмецы, как в последний раз! Сколько смешных историй рассказывали позже про тот период – не сосчитать! Понять их можно: ребята победили в самой кровопролитной войне своего времени, выжили, и даже вошли в историю – как тут не праздновать, благо Великий пост закончился и можно погулять!?
Забавно, что меня в те дни считали скучным занудой (за мои отказы сидеть до утра в игорных домах, а днем прожигать время и деньги в трактирах, а вот позже, благодаря сказкам графа Толстого, я стал едва ли не «главным повесой Парижа» того времени… Слухи и сплетни – все же мощнее правды и реальности.
Но кутили тогда с размахом. Тот же граф Милорадович, хоть и получил все долги по жалованию, но сумел выпросить у Императора свое жалование на несколько лет вперед, и… тоже его просадил в игорных домах, и на дам света и полусвета.
Командир русского оккупационного корпуса граф Воронцов (к слову сказать – внук Измайловского офицера и племянник знаменитой Екатериной Дашковой, первого директора Академии наук), тот самый, что отдал все свои подводы, предназначенные для вывоза ценных вещей из особняка при отступлении из Москвы – раненым солдатам для эвакуации, и потерял в Москве практически все имущество, перед отправкой полков на родину, приказал принести ему все долговые расписки русских офицеров, (коих набралось на полтора миллиона франков ассигнациями), и погасил долги за свой счет, продав ради этого родовое поместье, доставшееся ему в наследство от знаменитой тетушки.
С опозданием через приезжавших во Францию русских офицеров, мы получали и грустные новости. Узнавали о плачевном состоянии русских городов и деревень, которые до сих пор не могли оправиться от последствий наполеоновского разорения 1812 года. О товарищах, которые умерли от ран. С глубокой скорбью узнал я о смерти известного во всей армии полкового священника отца Василия Василевского. Судьба и так была сурова к этому достойному пастырю, еще до войны от потерял жену, оставшись с маленьким сыном на руках. Вдовца назначили в действующую армию, и он достойно окормлял полк всю кампанию, пройдя с ним множество походов и сражений. Исповедовал и причащал раненых во время сражений, воодушевлял их, идя с полком в атаки, с крестом в руках, был неоднократно ранен и контужен… Получил знак отличия святого Георгия и скончался от полученных ран в конце 1813 года…
Были и другие неприятные истории. Война – дело мерзкое, и даже когда ведется за защиту отчего крова – это всегда боль, кровь, сломанные судьбы и страшные истории. Одной из таких историй была судьба подполковника Фигнера, командира одного из партизанских отрядов. Пока он был жив, истории о нем умалчивались, но после его смерти, стали всплывать неудобные подробности. Совершенно бесстрашный человек, лично проникавший в стан врага для выполнения диверсий, он был как-то не по-офицерски жесток и бездушен. Расстрелы пленных, подбор в свой отряд людей с весьма сомнительными понятиями о чести, что даже его знакомых заставляло признать, что он больше напоминает атамана разбойников, чем «русского офицера в специфических условиях» — как говорил Денис Давыдов. Не известно: сам ли Фигнер внушал своим подчиненным идиотскую мысль о том, что раз Наполеона объявили антихристом, то за убийство француза прощается грех, или просто набрал таких дураков со всей округи, но за его отрядом тянулась очень дурная слава, несмотря на огромное количество блестяще проведенных операций. (Вообще методы крестьянских «партизанских» отрядов были таковы, что Кутузову лично пришлось вмешаться и сообщить, что за «безвредный привод пленных» будет предоставляться денежное вознаграждение). Дерзкий, умный, артистичный, удачливый и невероятно жестокий, Фигнер наводил ужас не только на французов, но внушал страх и отвращение даже своим знакомым. Денис Давыдов вспоминал: «Когда Фигнер входил в чувства, а чувства его состояли единственно в честолюбии и самолюбии, тогда в нём открывалось что-то сатаническое… когда, ставя рядом до ста человек пленных, он своей рукой убивал их из пистолета одного после другого». Его отряд вешал, расстреливал, даже закапывал живьем в землю пленных французов, и была в этом какая-то нечеловеческая, болезненная ненависть. Он продолжил свою «партизанскую войну» и во время заграничного похода, назвав набранный им отряд «Легионом мести», и погиб в бою на берегах Эльбы. Что превратило его из бравого офицера в настоящего «волка войны» – так и осталось тайной. Но его пример, действия и мотивы широко обсуждались в армии. Не знаю, была ли известна его история Императору Александру, утверждавшему, что «война возвышает душу», но Фигнер был еще одним примером того, что война делает с человеком…
В Париже, Император Александр Павлович остановился в особняке «Сен-Флорентен», купленный недавно знаменитым Шарлем Талейраном. Это был известный интриган, занимавший пост министра при трех сменах правительств во Франции. После того как русский Император отказался вести переговоры с Наполеоном, сообщив, что будет договариваться с тем правительством, которое выберет себе народ Франции, Талейран собрал оставшихся в Париже сенаторов и они избрали «временное правительство» во главе… с самим собой, назвав свой дом «храмом мира». Император жил на втором этаже, Талейран – на первом, а третий этаж превратился буквально в филиал МИДа России.
Виктор Гюго позже писал о Талейране и его дворце:
«…как паук в своей паутине, последовательно привлекал и уводил героев, мыслителей, великих людей, завоевателей, королей, князей, императоров, Бонапарта, Сийеса, г-жу де Сталь, Шатобриана, Бенджамина Константа, Александра Русского, Вильгельма Прусского, Франциска Австрийского, Людовика XVIII, Луи-Филиппа — всех золотых и сияющих мух, которые жужжали в истории последних сорока лет. Весь этот сверкающий рой, очарованный глубоким взором этого человека, последовательно проходил под этой тёмной дверью, на архитектуре которой написано: «Отель Талейран».
В этот же дворец прибыли и Великие князья Николай Павлович и Михаил Павлович. Помимо свиты, обслуги и врачей, для безопасности князей был выделен отряд охраны из Гвардии. А так как Николай Павлович уже четыре года являлся шефом Измайловского полка, то и его конвой состоял из офицеров-измайловцев. Как вы думаете: кого отрядили нести службу, пока все пьют, бегают по бабам и казино? Правильно – самого непьющего, не играющего в карты и не склонного к разврату. Старый армейский принцип. А нечего выделяться! И я возглавил личный конвой Его Императорского высочества. С изучением рецептур стало похуже, зато я не только улучшил личное отношения с Николаем Павловичем, но и стал свидетелем одной интересной встречи, о которой вспоминают крайне редко, о которая существенно повлияла на мировоззрение будущего Императора.
Что удивительно, Николай Павлович вспомнил меня и передаваемые ему втихаря яблоки и груши, и отнесся ко мне с большим расположением, попросив показать ему Париж. Он здорово вырос с нашей последней встречи, существенно раздался в плечах, но, на мой взгляд, был несколько тощим – видимо, бедных князей все еще держали впроголодь. Юному Великому князю было 18 лет, он был весьма любопытен и романтично настроен (он только что познакомился с очаровательной принцессой Фредерикой Прусской, которая станет впоследствии его женой Александрой Федоровной, был по-юношески страстно влюблен и потому счастлив). Я сопровождал его и на официальные мероприятия, и в театрах, и во время прогулок по весенним улочкам Парижа…
В один из таких весенних дней я стал свидетелем его встречи с герцогом Орлеанским, который впоследствии станет королем Франции Луи-Филиппом Первым. Герцог тогда жил в деревушке Нейи-Сюр-Сен – западной окраиной Парижа, и наслаждался семейным счастьем в окружении супруги и троих детей. Это было довольно удивительное явление: мир сотрясают войны и глобальные перемены, все куда-то спешат, суетятся, торопятся, а в этом маленьком поместье – оазис семейного счастья, любви и детского смеха. Влюбленный в немецкую красавицу Александр Павлович, увидев подобную идиллию, воскликнул: «Какое громадное счастье жить так, семьею!». «Это – единственное истинное и прочное счастье», — ответил ему герцог и будущий Император Всероссийский получил образец жизни, о которой можно только мечтать. Впоследствии отношения с королем Франции у него складывались непросто, но тот жизненный урок в Нейи-Сюр-Сен он запомнил навсегда. Кто-то ищет славы, кто-то денег, кто-то власти, но настоящее счастье можно найти лишь в любви. Все остальное – иллюзии и миражи, щедро приукрашенные фантазией и вожделением.
Признаться, и мне запала в сердце эта идиллия. Жена герцога носила четвертого ребенка, и надо было видеть, с какой нежностью и заботой ухаживал за ней муж, какими влюбленными взглядами обменивались они, как веселы и счастливы были их дети… Что по сравнению с этим все богатства, мира, все короны и лавры полководцев? Мишура и подделка!
Увы, я не мог себе позволить даже мечтать о таком счастье. Кому я нужен – 32-летний полковник, без влиятельных родственников, без связей, без имений, живущий на одно жалование, и не имеющий никаких перспектив. Лучше и не растравливать себе душу… Но это была именно та мечта о доме, за исполнение которой я отдал бы все…
Отношения с Великим князем у нас установились очень хорошие. Если б не разница в возрасте и положении, можно было бы даже назвать их дружескими. Мне он нравился куда больше его властительных братьев. И тогда я даже жалел, что у Николая Павловича не было никаких шансов на престолонаследие. Из него мог бы получиться неплохой Император… Но и то, что он был шефом нашего полка – уже немало! Как говорят священники: «Аксиос!» (Достоин!).
Забавно как проходит «земная слава». Наполеон, казавшийся каким-то «колоссом Родосским», неожиданно превратился в надоевшего всем завоевателя, который, запугивая Европу «варварской Россией», выжимал из нее все соки ради личного могущества, и даже фальшивомонетчика. Именно в 1814 году про него начали слагать анекдоты, которых в скором времени стали тысячи и тысячи. И начало им положили именно хитроумные и насмешливые французы. Тот же Талейран, за карточной баталией с князем Нарышкиным, на вопрос «Что Наполеону потребовалось в России?», с невозмутимым лицом игрока в покер, отвечал: «Страсть к путешествиям мой друг… Страсть к путешествиям!». А много позже, мне довелось слышать и такое: «Когда зима в России выдается теплой, из могилы Наполеона слышится стон: «Вот сейчас бы!»…
Кстати, о могиле Наполеона. Не знаю, что это: случайность, шутка судьбы, или Божий промысел, но саркофаг Наполеона сделан именно из русского кварцита. Французы искали, по всему миру, для саркофага своего Императора красный порфир, который использовали еще для изготовления императорских саркофагов римляне, но увидев залежи красивейшего красного кварцита, на берегах Онежского озера, который не уступал по красоте и качеству порфиру, попросили Императора Николая Павловича позволить добыть им немного камня для саркофага. Николай Павлович разрешение дал и даже приказал не взымать плату за добычу камня. Так что прах Наполеона покоится под русским камнем – ну, не символично ли?..
…Было и еще кое-что, совершенно не видимое вначале, но имевшее невероятно большое значение чуть позже… Общаясь с французами, русские тоже узнавали их не по «патриотичным газетным очеркам», и не по ностальгическим воспоминаниям бежавших от революции гувернеров. Им впервые предстояло узнать, почему французы совершили свою революцию, о чем мечтали, на что надеялись и почему революция не принесла тех плодов, на которые они рассчитывали…
Некоторые, достаточно образованные офицеры, вспоминали, что и в России не всегда правили цари и князья, а существовали весьма деятельные и известные далеко за пределами Руси республики: Псковская, Вятская, и, разумеется, легендарно-торговая Новгородская.
А если офицер был не только образован, но и религиозен, и прилежен в изучении православия, то вспоминал, что, согласно Библии, иудеи выпросили себе царя у Бога, желая иметь над собой живого властелина, по примеру окружавших их диких племен, а не быть руководимыми напрямую Творцом. То есть предпочли монархический способ правления теократическому, что, в глазах Бога было предательством, глупостью, отдалением от Бога и мечтой сменить службу Царю Небесному на поклонение царю земному. Потому тогда Господь, в гневе, сказал Самуилу: «Не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними». В православии того времени редко обращались к Ветхому завету, а вот католики и протестанты нередко напоминали слова Самуила: «…велик грех, который вы сделали перед очами Господа, прося себе царя».
Разумеется, привычные к мысли, что царь — это «помазанник Божий», православные с подозрением относились к подобным текстам, но осадочек остался… А кроме этого, в Париже было огромное количество философской литературы, невозможной в России со времен царствования Екатерины Второй. Были сочинения Вольтера и Руссо, Дени Дидро и Монтескьё… Совсем другие песни и пьесы… Другой взгляд на свободу и государство… И это заставляло сравнивать, думать и делать выводы…
Так же было вполне очевидно, что французы не в восторге от реставрации монархии и восшествия на престол очередного Людовика. Русский Император добился мечты монархической Европы: уничтожил республику, вернул во Францию монархию и даже сумел убедить принять (хоть и формально) конституцию… Но будут ли благодарны ему за это сами французы, и не повториться ли вновь 1789 год?
В Париже с нашим полком была еще одна забавная история. В одном из ателье на Монмарте, где измайловские офицеры заказывали себе фраки и жилеты с панталонами, работал шустрый и веселый юноша по имени Ипполит Оже. Он и таскал измайловцам из магазина на примерку одежду, полюбившись офицерам своим бойким характером. В шутку высказали идею усыновить его всем полком. А потом и всерьез приступили к исполнению этого замысла. Отыскали одного нищего, но вполне заслуженного (и даже кавалера ордена святого Людовика) француза, и за 20 франков уговорили его написать слезливое письмо цесаревичу Константину, с рассказом о грустной судьбе «юного сиротки», который мечтает о службе в русской армии. Получив рекомендацию, цесаревич Константин, который был известным французофилом, устроил так, что юный парижанин был принят в Измайловский полк подпрапорщиком и отправился с нами в Петербург. В столице юношу приодели всем полком, ввели в столичное общество и надеялись, что из него получиться новый Барклай-де-Толли, Миних или Ласси. Но постреленок оказался настоящим бароном Мюнхгаузеном. Врал, как дышал. Приписывал себе огромные богатства во Франции и возводил свою родословную едва ли не к Каролингам. Находил в книжных лавках сборники стихов и выдавал их за свои. И даже умудрился напечатать одно из произведений Карамзина под своим именем, получив за него гонорар. Начал вести себя заносчиво, дерзко и… Был отправлен обратно во Францию, где стал известным редактором, переводчиком с русского языка, драматургом, театраловедом и даже философом. К его чести надо сказать, что к России до конца своих дней он относился очень хорошо и свои юношеские выходки вспоминал со смехом.
Любопытные офицеры бегали не только по театрам и игорным домам Парижа, но заглядывали и к гадалкам, во множестве практиковавшим в городе. Самой знаменитой считалась Мария Ленорман, предсказавшая смерть Марату, Робеспьеру и изгнанная из Парижа за предсказанное Наполеону поражение в войне с Россией и отречение от престола. Наши офицеры повадились к ней «пытать судьбу». Каждому она обещала что-то свое, но при взгляде на руку одного молодого человека побледнела и оттолкнула ее. С трудом удалось уговорить сказать, в чем дело.
— Вы умрете не своей смертью.
— На войне.
— Нет, все будет хуже.
— На дуэли?
— Нет, еще хуже… Много хуже… Это будет очень плохая история… Не спрашивайте меня, больше я Вам ничего не скажу…
Звали того молодого человека Кондратий Рылеев…
Из Парижа мы привезли в Россию обычай не оставлять пустые бутылки на столах (наивные французы, при оплате считали лишь те бутыли, что стояли на столе, ну как тут было удержаться от проказ?). В русском словаре появились новые слова. Отступающие французы обращались к крестьянам, прося еды — «cher ami» (дорогой друг), и ободранный, нищий человек, с подмоченной репутацией стал теперь «шаромыжником». Оставшиеся в России французы, отбирая певцов для помещичьих нужд, забраковывали негодных словами «chantera pas» (петь не способен) — вот вам и шантрапа. По-французски лошадь – «cheval» (отсюда же и наименование «шевалье» — всадник), потому совсем неудивительно, что, слыша такое обращение захватчиков друг к другу, крестьяне обогатили свой словарный запас словом «шваль».
Французы получили от нас в подарок моду на бороды и широкие ремни.
Происходили и совсем уж курьезно-печальные эпизоды. Гвардейцы, в своих блистательных мундирах, молодые и веселые, так пришлись по сердцу парижским дамам, истосковавшимся по вниманию мужчин, которых Наполеон старательно выгребал из их домов и салонов в свою армию, что даже запирали своих русских любовников на ключ в подвалах и комнатах. В результате наши донжуаны даже привыкли «менять» сутки у «дамы сердца» на трое – гауптвахты.
Показателен следующий случай. Как я говорил, Гвардия расположилась в казармах своих французских «коллег» и, понятное дело, кроме несчастных дежурных офицеров застать там кого-то было нереально. А деятельному Великому князю Константину Павловичу восхотелось провести пару-тройку учений и смотров своим подчиненным. Приезжает в Конногвардейский полк – никого! Ни командира, ни офицеров, одни вахмистры и унтеры. Ждет… Орет матом (великий матершинник был: матом мог и поругать, и похвалить, и поставить задачу, и подробно разобрать ее результаты) … Снова ждет… Рвет на своей шляпе султан, пинает мебель и изобретает несколько новых, неприличных слов… Снова ждет… Приказывает отправить всех на трое суток на гауптвахту… Едет в следующий полк – картина та же… Все гауптвахты Парижа были забиты русскими офицерами. Но не за обиды горожанам, а за утешение, заботу и повышенное внимание к оным… Очередь на гауптвахты была распределена на недели вперед. Некоторые шельмецы даже давали взятки, что б побыстрее отсидеть свое и получить новое взыскание. Пришлось вмешаться в дело Императору Александру Павловичу, повелевшему всех офицеров выпустить и усовестившему разгневанного братца…
Ради справедливости надо отметить, что восторг и удивление парижан вызывали не только наши казаки, но и шотландские войска, ходившие по Парижу в юбках без панталон… Вскоре осмелевшие парижане, сообразившие, что беды ждать не приходится, смотрели на присутствие иностранцев в их городе, как на одно большое представление… Наверное, история еще не знала подобного рода «оккупации»…
В Париже вообще было столь много интересного и забавного, что хватило бы на целый том воспоминаний, но к полковой истории это не относится, потому последуем дальше.
По истечению двух месяцев отдыха, мы погрузились на корабли Балтийского флота: «Три иерарха», «Не тронь меня», «Святослав» и «Норд-Адлер» и направились в Россию.
И, о счастье!!! После непривычных русскому желудку круассанов, бриошей, птифуров и багетов, мы наконец-то получили настоящий, русский, черный хлеб! Когда на русских кораблях, выдали к обеду черный хлеб и квас, вся эскадра, буквально, содрогнулась от громогласного «Ура!» — так мы соскучились по родной пище.
Высадившись в порту, по Петергофской дороге мы дошли до Екатерингофа, где получили три дня отдыха на приведение формы в порядок и подготовке к торжественному вхождению в Столицу через Триумфальные ворота.
Возглавлял шествие лично Александр Первый. Весь Петербург высыпал на улицы, приветствуя нас.
Вскоре по возвращении полка в Петербург нам были вручены и пожалованные еще год тому назад Георгиевские знамена.
17-го августа происходила прибивка. Все штаб- и обер-офицеры собрались в этот день к 5-ти часам в Зимнем дворце, в Георгиевском зале. Император Александр Павлович собственноручно прибил первый гвоздь к древку, а затем церемония прибивки происходила обычным порядком.
На следующий день было назначено освящение вновь пожалованных знамен. Освящение происходило одновременно для всех полков гвардейской дивизии. Утром Гвардия выстроились колоннами в специально отведенных местах: Преображенский полк у Михайловского замка, Семеновский — у дома Апраксина, Измайловский — у Мраморного дворца, Егерский и гвардейский экипаж — у Дерибасова дома.
Потом все полки двинулись на Царицын Луг, где недалеко от памятника Суворову уже находился принимающий парад Император.
Начался молебен, освящение знамен и парад. Государь поблагодарил нас за службу.
В день освящения знамен вышел следующий Высочайший приказ по армии:
«Воины! Год тому назад, в сей самый день, на полях Кульмских, где грудь ваша остановила стремление неприятеля в Богемию, приносил я вкупе с вами торжественное благодарение Всевышнему за неизреченное к Нам милосердие Его всегдашнее. Спутники ваши — мужество, храбрость, терпение и любовь к вере и отечеству — увенчали вас новыми после того лаврами и отверзли врата Парижа; даровали мир и доставили лестное воину удовольствие возвратиться со славой в свое государство; оно признательно к службе и трудам, вами перенесенным. Именем его изъявляю я вам благодарность. От лица его приветствую с возвращением в Отечество».
Итак, я, наконец, вернулся в Отечество, и теперь была надежда, что бесконечная череда войн, хоть на время, стихнет в Европе.
Усмиренный Наполеон раздувался от злости на острове Эльба, ведя тайную переписку с союзниками, и готовясь к написанию мемуаров, в которых будет подтасовывать и жонглировать фактами и обеляя себя, словно умелый адвокат. Европейские государство потихоньку приходили в себя после двух десятилетий конфликтов, и пытались понять, как теперь выстраивать жизнь без неугомонного Наполеона: к постоянному состоянию войны уже даже как-то привыкли и к миру принюхивались настороженно и недоверчиво, словно коты – к новому дому.
Даже злокозненная Англия, наконец оставила интриги в Европе и сосредоточилась на своих попытках вернуть колонии в Новом Свете. 24 августа 1814 года англичане даже сумели провести успешную операцию, захватив Вашингтон и спалили Белый дом с Капитолием. Впрочем, они вскоре тоже выдохлись и сели за стол переговоров с американцами.
Одним словом, в мире наступила временная передышка. Была даже небольшая надежда, что, исполнив свою детскую мечту и «набив морду Наполеону», Император Александр Павлович вернется в России к политике внутренней, продолжив возвышенные порывы начала своего царствования, но… Впрочем, все это будет еще впереди. Пока же я вернулся в Петербург, и мои приключения продолжились уже во время мирное…
Стихи к концу 1 части:
Мечешься меж радостью и горем,
И нигде тебе приюта нет,
Где ты обретешь свое спасенье,
Беспокойный русский человек?
И в раю тебе от скуки тошно —
Не замедлит рай твой вечный бег,
Но и лютый холод преисподней —
Не удержит, не скует вовек.
Все вместил в себя ты черезмерно,
Ни добром ни злом не пренебрег,
И сливаются в одном мгновенье
Обжигающие душу жар и снег.
Дивная дана тебе Отчизна,
но по миру ускоряешь бег,
что ты ищешь: вечности иль смерти,
Беспокойный русский человек?
Только крайности — твоя стихия
Ты играешь лезвьями идей,
Бунт, смиренье, нежность и насилье –
Чередуют смысл твоих ночей…
Слишком он широк и слишком краток,
Слишком много он собрал в ковчег,
Буйный, гениальный, безоглядный,
Беспокойный, кратко-вечный век…
Часть 2
Глава 1.
«Парижские гуляния» Гвардии продолжились и в Петербурге. Столица соскучилась по своим бравым защитникам и хотела знать их подвиги и приключения в подробностях. Салоны бурлили и гудели, балы и приемы следовали нескончаемой чередой, трактиры собирали гигантскую выручку и награждения следовали за вознаграждениями…
Я вернулся в свою квартиру, в доме Гарновского, и стал размышлять: что делать дальше. А думать было над чем. Имение тетушки было разорено, а в родительском «имение» и разорять давно было нечего. Все документы были утрачены, и я даже не знал – на что имею права, и что я наследую. С одной стороны – я был единственным наследником у тетушки, и даже, скорее всего, у своего прижимистого дядюшки. Но как узнать точно и с чего начинать? Страна находилась не в самом лучшем положении: разорительный поход Наполеона в 1812, огромные траты на заграничные военные походы (Англия, разумеется, надула с обещанной помощью), множество утраченных документов, огромное количество разоренных имений…
Как я говорил, полученное в Париже жалование за несколько лет, я сберег от кутежей, тратившись лишь на книги по кулинарии и рецепты, поэтому у меня, впервые в жизни, появилась сумма, какую я раньше и в руках не держал. Впрочем, что для меня было изрядными деньгами, для большинства помещиков – вздорная мелочь. И даже посоветоваться как этими деньгами распорядиться было не с кем – мой друг Шутилов продолжал адьютанствовать у Ермолова, который явно хвастался своим «не убиваемым» помощником и повсюду таскал его за собой. Кажется, он даже вознамерился «по-отечески устроить его счастье», что привело к курьезу, о котором я расскажу чуть позже. Как обычно, мне помог случай.
Меня по-прежнему отряжали в караулы чаще других офицеров полка, ибо кому же еще тянуть служебную лямку, когда весь Петербург кружится в одном сплошном празднике, как не пьющему и холостому офицеру?
Мне присвоили чин полковника, произвели в командиры батальона и взвалили на меня всю караульную службу. Можно сказать, что в Зимнем дворце я стал «своим человеком» — моя физиономия мелькала там во все дни несения дежурств измайловцами.
Но пока весь Петербург гулял и праздновал, я ходил грустный и задумчивый, не зная за какую из забот браться в первую очередь. В один из таких дней, ко мне долго приглядывался Великий князь Николай Павлович, и, отозвав в сторону, спросил, почему у меня столь постный вид, когда во всей столице – «масленница»? Я доложил ему о своих боях с российской бюрократией, и он приказал мне больше не думать об этом, празднуя победу, моими же делами займется его личная канцелярия. И – удивительное дело! – у цесаревича все получилось куда быстрее и лучше, чем у меня. Почему-то разом исчезли все препятствия, заминки и волокита. Чудеса, да и только!
Пока канцелярия Николая Павловича разгребала мои имущественные напасти, я добросовестно следовал приказу: не унывать и праздновать. И вот тут, совершенно неожиданно, меня настиг триумф моего скромного «хобби». Как я уже упоминал, я тщательно собирал во Франции разнообразные рецепты, заодно выяснив, чем же питались Наполеон, французские короли, аристократия и даже философы.
Раньше я полагал, что быстрее всего разлетаются осколки от разорвавшейся бомбы. Я ошибался. Быстрее всего разлетаются слухи.
На волне последних событий, в Петербургских гостиных вновь вырос интерес к французской кулинарии. И особенно – к любимым блюдам Бонапарта. И хоть Наполеон питался крайне неправильно, буквально «на бегу», портя себе желудок, кое-что интересное можно было отыскать и в его меню. Но одних рецептов мало. Каждый повар готовит один и тот же рецепт по-своему. Даже в российских деревнях, у каждой хозяйки свой, особенный рецепт хлеба или заквасок, тщательно оберегаемый от соседей. А потому, не довольствуясь копированием списков, меня стали настойчиво приглашать в дома, ступить на порог которых я раньше и не рассчитывал. Большинство бравых гусар и гвардейцев привезли из Парижа дурные болезни и рассказы о том, как они метко стреляют из пистолета. А я привез «вкусняшки». Как вы думаете: что дамы хотели получить больше? Слухи о том, что я владею уникальной рецептурой, мгновенно разлетелись по столице. Разумеется, больше всего в этих безделушках были заинтересованы хозяйки домов и имений. И вот тут у меня возникли сразу две, весьма чреватые последствиями, ситуации.
Во-первых, этот неожиданный повышенный интерес дам к моей скромной персоне породил еще одну волну – уверяю вас! – совершенно ложных и беспочвенных слухов. По моде того времени, у каждой дамы был свой альбом-дневник, в который они вносили все приглянувшееся и заинтересовавшее: от стихов, до любимых блюд. И вот представите себе такую картину. Приходит домой муж (отец, брат), а там сидит полковник Гурьев и что-то строчит в дневнике хозяйки. Немного расстроившись, едет к любовнице, а там уже сидит полковник Гурьев (мне тогда приходилось ездить очень много и очень быстро, чтобы успеть удовлетворить запросы всех, жаждущих рецептур, дам), и что-то пишет ей в дневник. Едет к дочери – там снова Гурьев. К соседке, там уже… Впрочем, вы поняли…
Больше всех у меня было недопонимания с графом Милорадовичем. Что не удивительно: он ездил к дамам не реже меня, хоть и совсем с другими целями. Было бы даже странно, если б мы постоянно не сталкивались. Михаил Андреевич был чудеснейшим человеком, и я очень ему симпатизировал. И надо же было нечистой силе наплескать столько скользких луж на дорожках наших с генералом встреч! Граф был редкостным храбрецом, одним из любимцев Суворова, весельчак, красавец, отличный танцор, мало пил и не страдал чревоугодием, но у него была «одна, но пламенная страсть», действовавшая на него, как мята – на котов. Он просто физически не мог пропустить ни одной юбки. До начала моего «рецептурного турне», по салонам Петербурга больше всех бегал именно он. И наши дорожки стали пересекаться, то тут, то там. При этом дамы, знавшие мою загруженность, но желавшие получить рецепты раньше своих подруг, при моих визитах, бросали буквально все. В том числе и Милорадовича. Только граф начнет свое знаменитое: «Сударыня, я старый солдат и не знаю слов любви, но…», и тут, как на зло, появляюсь я и «старый солдат» остается вспоминать «слова любви» в одиночестве. Поначалу граф молча и терпеливо ожидал в гостиных, пока я заполнял дамам их альбомы рецептами и отвечал на разные вопросы о хитростях кулинарии. Потом начал смотреть на меня косо. Потом – гневно. А потом дошло до того, что генерал, состоящий при особе Его Императорского Величества, вскоре старший военным губернатором Петербурга, начал смотреть на меня жалобно и обиженно. И как ему объяснить, что я «вообще не по этой части» и он зря дуется? В общем, Милорадович гневался, психовал и сетовал друзьям-царедворцам на «слишком шустрого Гурьева». И обо мне поползли уже совсем неприличные слухи.
Напуганный такой «славой» я стал отказываться от приглашений, но если женщины чего-то очень хотят, то… О, с Наполеоном было куда проще! И дамы стали прятать меня от своих ревнивых мужей, отцов и братьев, назначая мне, практически, «тайне свидания». Вышло только хуже. Несколько раз мне приходилось уносить ноги через черный ход, дважды прыгать с балкона, а один раз по мне, кажется, даже стреляли (точно сказать не могу: ветер свистел в ушах, когда я драпал). Нет, не люблю я вспоминать о том периоде…
Вторая часть негатива, связанная с моим «хобби» была еще и весьма затратной. По правилам хорошего тона, если ты был приглашен на обед, то должен устроить ответный прием. А на какие, простите, шиши? Полученное в Париже жалование за годы службы я отдал недавно нанятому управляющему, на восстановление усадьбы (но об этом чуть позже), а текущее мое жалование не подходило для организации обедов сенаторам и генералам. Раньше я мог рассчитывать на помощь Шутилова, но он где-то пропадал с генералом Ермоловым. Как ни странно, выручил граф Федя. Некоторое время он, с явным интересом, наблюдал за моими злоключениями, и почему-то сделал вывод, что я нашел «универсальную отмычку к сердцам женщин». И как я не пытался его убедить, что делюсь знаниями бескорыстно, решил осваивать этот способ. К тому времени он поправил свои финансовые дела (преимущественно за счет карточного мухлежа), и решил обзавестись таким же «хобби».
Надо сказать, что кулинария была тогда в большой моде. Славу «гурманов» по праву заслужили мой однофамилец, министр финансов Дмитрий Гурьев и его зять – впоследствии всемогущий канцлер Карл Нессельроде. Изысканные обеды давал генерал Александр Давыдов. Баснописец и обжора Иван Крылов умело популяризировал кулинарию среди писателей, и скоро редкое произведение обходилось без упоминания страсбургских пирогов и пожарских котлет. Гастрономические заведения в Петербурге росли как грибы после дождя: от ресторанов Пьера Талона и Палкина, кондитерских, типа Вольфа и Беранже, до кабаков и трактиров на все вкусы и кошельки.
Неутомимый и напористый граф Толстой уговорил меня на время, погостить у него, выделив пару комнат в своей огромной квартире, и мы стали давать вполне приличные обеды. Мне это было даже на руку: своеобразная репутация графа отпугивала чопорную знать, зато у него запросто бывали писатели и военные (немного расстраивало, что обеды, как правило, переходили в картежные баталии до утра).
Вскоре и о Толстом пошли слухи, как о тонком ценители кулинарии и знатоке гастрономии. Вяземский называл его «обжор властитель, друг и бог», Булгарин – «лучшим гастрономом в Европе». Меня не упоминали, так как я скрылся в тени энергичного и шумного графа. Что ж… «У победы много отцов, поражение всегда сирота». Впрочем, справедливости ради, могу признать, что Толстой и впрямь неплохо учился – он вообще был умным и способным человеком. Ах, если б не его «гусарский» характер, который был как ящик водки посреди изысканного стола талантливого шеф-повара!.. Мы даже пытались придумать лозунг для наших «кулинарных вечеров». Я предлагал: «Занимайтесь кулинарией, а не войной», а женолюбивый граф несколько извратил его в свою сторону, на мой взгляд, отношения к кулинарии не имеющую. Но скоро об этой попытке узнало начальство и нам настоятельно не рекомендовали сравнивать какие-то «кулинарии» и «любовь» со столь героическим, почтенным и уважаемым делом как война.
Впрочем, и без всяких лозунгов слава о наших застольях разлеталась все шире, гостей у нас бывало все больше, и мне удавалось совместить два мои любимые занятия: кушать и слушать интересные истории. Поэтому я настаивал на привлечении большего числа писателей. Граф Толстой, традиционно, предпочитал привлечение дам и картежников. Это было трудно совместимо. Каждый раз решали жребием. Толстой жульничал и выигрывал, поэтому через какое-то время я вернулся в дом Гарновского. Впрочем, к тому времени к Толстому пришла слава «гостеприимного хозяина», а у меня появился новый круг интересных знакомств среди писателей, поэтому разъехались вполне довольные друг другом.
Теперь настало время пояснить про управляющего, которого я взял для восстановления разоренных имений.
Моим однополчанином был храбрейший офицер и весьма неглупый человек Лука Ильич Жемчужников. Мы прошли с ним Аустерлиц и Фридланд, побывали в Париже 1817-го, а в 1818-ом он вышел в отставку по болезни, и занялся обустройством своих имений. Его родовое имение было где-то в Юрьев-Польском уезде, но доходов от него Жемчужникову было недостаточно. Дело в том, что у него была красивейшая жена, в которую он был влюблен безумно, и хотел баловать ее ежечасно, устраивая ее жизнь словно в сказках про арабских принцев. Сперва он жил в том же офицерском доме Гарновского, венчался и крестил детей в Измайловском соборе, и первые годы после отставки вел свои имущественные дела «на расстоянии». Сам он честно признавал, что не обладает достаточной деловой хваткой (на мой взгляд, так более чем обладал!), и потому талантливых и энергичных распорядителей в тех сферах, в которых проявлялся его интерес. А круг его интересов был широк! Он владел в Петербурге доходным трехэтажным домом, квартиры которого сдавал в наем, строил фабрику по производству бумаги, скупал земли и недвижимость, становясь крупным землевладельцем (что мне особо импонировало: очень хорошо относился к своим крепостным, помогал им финансово, не злоупотреблял барщиной, не разлучал семьи, и никогда не применял телесные наказания), даже нанял представителей, через которых ссужал деньги под залог и под проценты. Одним словом, совмещал в себе банкира, фабриканта, землевладельца и предпринимателя.
Зная о моих проблемах с имением, он и объяснил мне, что не надо пытаться делать все самому, если есть возможность нанять для этого толковых специалистов. И вовсе не из-за лени. Просто излишнее тщеславие и самоуверенность будут дорого стоить для дела. Невозможно знать все на свете. Надо знать тех, кто знает. Подобный подход здорово помог мне впоследствии. Дилетант «знает все на свете» и, с наслаждением, раздает советы во всех областях. Но я люблю профессионалов. Так работа лучше ладится. Тот же Лука Ильич и порекомендовал мне первого управляющего – оборотистого и сообразительного валдайского мещанина Степана Корякина. Он и занялся восстановлением имения моей тетушки. Впоследствии мне довелось нанимать много профессионалов – на винокуренный завод, на консервный, на уральские заводы и в рестораны… Нелегко найти хорошего организатора даже в такой богатой на таланты стране, как Россия, но, в конечном итоге, оно того стоит. По мягкости характера я иногда поддавался на уговоры, взять на работу «знакомого знакомых» или родственника какого-то однополчанина, но, кончалось обычно плохо. Хочешь качества – бери профессионала. И сам не забывай выращивать профессионалов. Тогда дело пойдет.
Рассказывать о периоде моей службы в эти годы – только мучать себя и слушателей. Караулы, учения в Красном селе, парады, снова караулы. Рутина. Лично мне – приятная рутина. Не люблю я все эти «героические штурмы и обороны», приказы – «стоять и умирать!», и прочие «мужественные превозмогания». И людей жалко и когда в меня стреляют – не люблю. Не героический я, одним словом.
Несколько раз меня пытались уговорить на должность командира армейских полков. Но я уже как-то привык к своей рутине и смысла в переменах не видел. Мне было уже за тридцать, возраст по тем временам солидный, а раз семьей к тому времени не обзавелся, то и надеяться было уже особо не на что. Да и меня все устраивало. Все знакомые, в один голос, твердили мне, что любовь – это тоже война. Бравые атаки, военные хитрости, пленение и прочие гусарские ухватки… А как я отношусь к войне – вы знаете. Ни брать кого-то в плен, ни тем более сдаваться, желания не было никакого. Тем более, что лично у меня семья всегда ассоциировалась с миром и домом. Нежностью, заботой, любовью, детьми и тихими семейными вечерами…Но стоило об этом заикнуться в кругу бравых гвардейцев, как меня поднимали на смех. Поэтому я предпочитал молча кушать и слушать…
Несколько раз мне предлагали вступить в какие-то «тайные сообщества». Я спрашивал – зачем? Мне отвечали, что члены сообществ пытаются сделать мир лучше и выступают «за все хорошее против всего плохого». Я спрашивал – зачем тогда это делать тайно? Я готов все это делать вполне открыто и с радостью. На меня опять смотрели как на дурака и отходили в сторонку. Один восторженно настроенный офицер даже прямо заявил мне, что надо срочно менять политический строй в стране, деспотичный, закостеневший и угнетающий. Я спросил: на какой? Он ответил: на лучший. Я охотно согласился и уточнил: на какой именно. Если о мечте о государстве, как о доме, где всем будет уютно и надежно, то я согласен. Он тоже странно посмотрел на меня и ретировался. Та же история повторялась с какими-то масонами, «Союзами благоденствия» и прочими «Союзами спасения». Я охотно соглашался улучшать и совершенствовать Россию, но они почему-то останавливались лишь на первой части: недовольством положением дел. По части недовольства – речей было много. По части мечты о будущем – предложений не было. Отец Антипа Гаврилов называл их латинским словом «нигилисты» — чего не хотят знают, а чего именно хотят, сформулировать не могут. Пессимисты какие-то. А я – оптимист. Когда что-то улучшается, строиться и создается – мне нравиться. А когда брюзжат и брюзжат – нет. А уж когда намекают, что надо бы опять повоевать, мне совсем становиться грустно и хочется покушать…
Кстати, о отце Антипе. Вскоре после возвращения из Парижа, где он участвовал в легендарном молебне на площади Конкорд, его карьера стремительно пошла в гору. Сначала наградили золотым наперстным крестом и орденом святой Анны и перевели в церковь Преображенского полка, а потом и вовсе забрали в большую церковь Зимнего дворца, которая была домовой церковью русских Императоров. На его место пришли в нашу, полковую церковь, не менее замечательные священники. Все – полковые батюшки, прошедшие со своими солдатами весь ужас войн последнего десятилетия. Отец Петр Громов – ректор единственной в России армейской семинарии (вскоре после победы над Наполеоном, Александр Первый перестал выделять на нее деньги, и она была закрыта), награжденный за мужество, проявленное им в военных походах. Священник Лейб-гвардии Гусарского полка Иоанн Топогрицкий, участник битв при Бородино и при Малоярославце, священник Лейб-гвардии Егерского полка отец Федор Раевский, награжденный крестом на георгиевской ленте и орденом святой Анны за мужество в боях и походах. Замечательные батюшки были, умницы и бессеребренники.
Надо признать, что господа офицеры в церковь ходили лишь по большим праздникам, а вот солдаты нашу старенькую церквушку любили и слушали проповеди священников куда чаще… Стоит ли удивляться, что, когда ушел в отставку офицер бывший ктитором храма, на его место единогласно выбрали меня. Не очень-то господам офицерам хотелось заниматься проблемами ветшающей церкви и нуждами ее клира. Балы и карточные баталии, знамо дело интересней… А мне нравилось. Батюшки так интересно рассказывали о Боге и так увлекательно поясняли Писание и Предание, что было увлекательнее любой французской оперы в театре. Я ни разу не слышал от них этого примитивного ответа на вопросы: «По воле Божией». Рассказывали увлекательно, доходчиво, вдохновенно…
Летом 1815 года, осведомленный о недовольстве французов правлением Бурбонов, Наполеон сбежал с острова Эльба, и Европа затряслась от страха, как пудинг «jiggling cat». Император Александр уже готовил армию и гвардию к выступлению, но вся эпопея Наполеона уложилась в сто дней, окончившись разгромом при Ватерлоо, вторым отречением от престола и отправкой беспокойного Бонапарта на остров святой Елены. Злопамятный Наполеон опять показал нашему царю кукиш, сдавшись в плен не ему или Бурбонам, а своим злейшим врагам – англичанам. На острове он впал в депрессию, начал болеть, и в апреле 1821 года скончался. Врачи так точно и не установили причину его смерти. Кто-то говорил – рак, кто-то вообще настаивал, что англичане тихонечко травили его, опасаясь даже пленённого льва, я же полагаю, что дело в его ужасном рационе питания – на бегу, и абы как… Советовал же я ему правильно питаться и читать только добрые истории, но Императоры редко слушают советы…
В остальном моя служба была привычная и обыденная. Одним словом, о том периоде рассказывать – только тоску на собеседников нагонять.
А вот в моей жизни вне службы происходили весьма интересные встречи.
Во-первых, наконец вернулся из своих вояжей с Ермоловым мой дорогой Леонид Шутилов. Генерала Ермолова сначала хотели сделать военным министром, но старый рубака предпочел начальствовать на Кавказе, предполагая, что скоро там станет жарко и ему будет где разгуляться. Шутилов же, несколько утомившись от череды походов и сражений, немного умерил свой воинственный пыл и подал в отставку «по болезни», каковую и получил, вернувшись в свое имение, и будучи тут же избранным Псковским губернским предводителем дворянства. Он увлекся модным в ту пору устройством театров и, с присущим ему размахом, организовал при своем поместье едва ли не самый большой в России частный театр. Впрочем, он был не единственным из моих однополчан, очарованным и соблазненным прекрасной Мельпоменой.
После «наполеоновских войн» многие офицеры вышли в отставку, утомившись от бесконечных баталий и занялись обустройством своих имений. Николай Свечин, с которым мы бывали при Аустерлице и Фридланде, стал предводителем дворянства оного из уездов Тульской губернии и большим любителем театра. Переводил и писал пьесы, обожал сам играть на сцене, и даже учредил Тульский театр, первым директором которого и стал.
Родственник нашего полкового командира, Александр Храповицкий, вошел в состав Петербургской театральной дирекции и стал начальником класса декламации при Театральном училище. Наш красавец-богатырь Петр Семенов буквально наводнил петербургские театры постановками по своим произведениям, которые шли с неизменным успехом.
Еще с пол дюжины наших офицеров, вышедших в отставку, владели небольшими «домашними театрами» из крепостных, но всех превзошел штабс-капитан Николай Названов, с которым мы хлебнули лиха в походах 1805 и 1807 годов. В своем имении во Владимирской губернии он организовал театр, в котором ставил комедии, трагедии, водевили и даже балеты. Проводил гастроли и даже давал благотворительные представления. Волею судьбы, из десятка крепостных театров, заведенных в своих имениях бывшими измайловцами, именно его театр стал наиболее известен в «театральных кругах». Нельзя сказать, что он был каким-то особенным или блистательным. Обычный театр, по моде того времени, собранный из крепостных актеров и ставивший то легкие водевильчики, то архи-патриотичные пьесы о «счастливой жизни крестьян, преданных Царю и Отечеству». Интерес вызывало другое. Обычно театры заводили для развлечения (у заядлого театрала Александра Васильевича Суворова был свой крепостной театр, который следовал за знаменитым полководцем из одного его имения – в другое на протяжении долгих лет), или для того что бы похвалиться перед соседями (вот тут бедных крепостных актеров драли так, словно розгами можно было высечь из них Волковых, Сандуновых или Шумских). Названов весьма необычно для того времени относился к своим «подневольным актерам». В афишах, обычно, не указывали напротив имен крепостных литеру «г» («господин») – чести много. А у Названова эти сокращения стояли, словно он демонстрировал свободу талантов. Доходы с самых успешных пьес отдавал в пользу актеров (надо сказать такой стимул действовал куда эффективней розг и батогов). Да еще и женился на своей любовнице Стефаниде Бажановой – ведущей певице театра, предварительно дав ей вольную, образование и внеся в завещание. В общем, чудил. Но – красиво. Это привлекало внимание.
Заинтересовал театр и Шутилова. В его богатых имениях было более трех тысяч крепостных душ (половина – «наследственных», половина – «благоприобретенных», благо наступала «черная полоса» для помещиков, связанная с экономическим спадом в стране и разорявшиеся помещики продавали имущество вынужденно не дорого). Вот из этих трех тысяч душ Шутилов и набрал свой театр – на все вкусы и жанры. Нанял управляющего театральной конторой, учителей музыки, хореографии, выписал каких-то театральных специалистов из Москвы и Петербурга, и с головой ушел в мир масок, ролей и танцев. (Впрочем, от второй своей страсти – носиться кругами на лошади – он не отказался, причудливо совмещая эти два увлечения… Я даже побаивался, что рано или поздно он решит создать «театр на лошадях»).
Правда теперь у него появилась новая навязчивая идея. Если после столкновения с каретой Императрицы он воспылал убеждением, что в стране необходимо преклонение перед правителем, без которого страна погибнет, и его приятный жизненный уклад будет нарушен, то после попадания пули в голову, этот фундамент его мировоззрения был сотрясен и разрушен. Необходим был новый, крепкий фундамент мировоззрения. И кризис, вкрадывающийся в страну после разорительных войн и постепенное падение в начале века спроса у заграничных купцов на главные доходы помещиков – зерно, леса, пеньки и прочих природных богатств, щедро продаваемых в Европу и Англию, породил в нем тяжелейшую фобию перед утратой своего благоденствия и процветания. И хоть из убежденного монархиста (жаждущего благ и привилегий от конкретного Императора) он расширил свое политическое видение до государственника (жаждущего благ и привилегий уже от государства), но сколько же он мне нервов попортил своим ужасом перед возникавшими в его воображении картинами разорения и обнищания от возможных перемен в России!
Разговоры происходили примерно так:
— Опасная дорожка, Ваня! Разложение устоев! Традиций! Ценностей! Традиционных ценностей, наконец! Скреп! Отменят они крепостное рабство, и что начнется? Что будет с монолитом государственности? Рассыплется все! Сперва дай мужику свободу… (А что он с этой свободой делать будет? Зачем она ему? Понимает ли он вообще – что это такое?!). Потом – права ему подавай… И к чему приведет эта затея? Мужик же ленив и не образован. Работать перестанет, пить начнет… Кто следить за ним будет?! Все пропьет, потом с кистенем на дорогу выйдет… А помещикам и аристократии жить на что? С каких доходов? Службой-то не проживешь. Жалование в России сам знаешь какое. Значит мзду брать станут. Или в купцы прикажешь записываться? Это же конец всей государственности. Сейчас еще ладно: кто хочет – отпускай мужичков, воля твоя. Дураков таких немного… А коль прикажут? Вот что мне тогда делать? Ну я – ладно. Имения продам и в Англию уеду… А детям на что там жить?
— У тебя театр, — утешал я.
— И что с того? Забава. Баловство одно. Утеха – не более.
— Э-э, брат не скажи. Даже свободные актеры зависят от директора больше, чем крепостные от барина. Актеры это, я тебе скажу, бесправнее крепостных. Скажет директор – голыми по сцене бегать – побегут. В дегте и перьях добровольно обваляются. Ходить не только на руках – на боках станут! И все – добровольно!
— Думаешь? – с надеждой смотрел на меня Шутилов.
— Уверен! – убеждал я. – Абсолютно подневольные люди.
— А разбогатеют?
— Еще больше в зависимость попадут. Деньги, брат, приковывают надежней крепостного права. И остальные, глядя на разбогатевшего скомороха, такие же гонорары захотят и стараться будут пуще грешника, душу дьяволу продавшего. Не по принуждению. Добровольно… И вот ты уже не мучитель, а просто их добрый учитель…
— А если театр выйдет из моды?
— В той стране, о которой мечтаешь ты – никогда не выйдет. Он даже в стране знаний и творцов все равно останется, ибо театр – вещь великая… Только другим станет. Не развлечением для мещан, а – искусством. А уж в твоей мечте, где образование у единиц, а остальные… не отвлекаются знаниями от сезонно-полевых работ – тем более сохранится. В стране потребления вообще нужны только развлечения и хлеб. И чем примитивнее развлечения – тем лучше. Что б все понимали, и мозги не напрягали. Так что при любом варианте – театры сохранятся. Только с разным репертуаром. Книги могут исчезнуть, наука и живопись… А без хлеба и зрелищ – никак.
Шутилов на время успокаивался, затем снова впадал в панику:
— Да, но ты сказал «и хлеб». Все равно потребуются товары. Я, много лет, без каких-то проблем, продаю свои, но тут вылезают какие-то конкуренты и портят мне всю выгоду! Что это за шутка такая с торговлей началась? Почему это мы должны соревноваться с заграничными купцами? Тысячу лет просто меняли товары «натурой», а теперь они точно такое же производят, да еще и дешевле. А иногда и лучше. Этак разориться недолго. Я так полагаю: запретить.
— Что запретить?
— Иностранные товары.
— Но у них есть то, чего нет у нас.
— Значит – обойдемся. Тысячу лет без них жили и еще три тысячи лет без них проживем!
— А как же новшества? Или качество?
— А что «новшества»?
— Ты видел, сколько сейчас по Неве пароходов ходит? Флотилии! Моторы – откуда берем? У нас пока с промышленностью – не ахти…
— Ну и зачем нам эти «коптилки»? Если наши, традиционные баржи. Бурлаков впрягли – и дешево и без копоти. Они тебе куда хочешь грузы перетащат. Тысячу лет таскали и ничего… Придумают тоже – пароходы… Сколько на тот пароход товара влезет? А баржи город перевезти могут. Не надо усложнять в угоду зарубежным купчишкам. Закрыть страну от всех этих «новшеств», цены, какие нам выгодно установить и все будет отлично. У меня… В смысле – у страны, есть свои интересы, и надо их защищать!
— Ну а качество? Если зарубежное пока лучше?
— Так тем более запретить! Во-первых, не надо показывать, что где-то есть лучше. Не надо им знать и смущать умы. У нас – все самое лучшее, у нас вообще все хорошо и прекрасно. Мы – самые передовые и эти… богоизбранные! А кто думает иначе – льет воду на вражеские жернова! Откуда они узнают, что есть какая-то альтернатива, если будет продаваться только наше? Потом, глядишь, и доведем все до ума… Или тем что есть обойдутся. Выбора-то у них все равно не будет.
— Сомневаюсь, что дворянство с тобой согласиться…
— А кто говорит о дворянстве? – удивился Шутилов. — Дворянство может позволить себе и зарубежное покупать.
— Но как быть с вооружением? И прочими, полезными для армии изобретениями? – ударил я по больному и почти святому.
— Ну-у… армия… Армия – это само собой, — поневоле согласился Шутилов. – Армия – это… Это надо! Но и эта проблема решаема. Мы продаем за рубеж лес, золотишко, пеньку, уголь, чем там еще наша страна богата, а оттуда покупаем машины, вооружение и прочее, что надо… Пусть они заводами своими облака коптят, а мы – зерно продали – сукно английское получили. Лес продали – вот тебе и моторы. И цены, главное, цены свои, в стране установить. Нечего на чужие страны равняться. Понадобились казне деньги – подняли цены, минула необходимость – не стали поднимать, как есть оставили…
— Но мы же отставать будем! Науки по-разному в странах развиваются, технические открытия всякие, производство…
— И пусть развиваются… От нас подальше, — твердо сказал Шутилов. – Надо будет – купим. Тысячу лет Россия безо всего этого обходилась. Главное — с нами – Бог! Без остального обойдемся.
— Наполеон говорил, что Бог на стороне более сильной армии.
— Ну и где твой Наполеон? – резонно заметил Шутилов. – Покойный Император Павел Петрович был прав: не надо нам этой зарубежной заразы. От всех этих книг, идей, техники – вред один. Помяни мое слово: когда это поймут, Павлу Петровичу за это самое еще памятники ставить будут. А все эти соревнования экономик… Тьфу! – он презрительно скривился, словно выплевывая популярное в светских салонах определение фон Зодена – Капитализьм!
— Мне все равно кажется, что страну надо не только защищать, но и развивать.
— Когда кажется – креститься надо!
Ну, и что было тут сказать? Ведь тоже – мечта о будущем страны. Образ практически идеального государства. Все просто, все понятно, все оправдано.
Что интересно: те, кому такая жизнь не нравится – ругаются и злобствуют, но придумать что именно хотят не могут. А те, у кого все хорошо, точно видят и представляют будущее, ибо не хотят потерять то, что имеют… Правда, странно, что те, кто живет бедно и бесправно, если вдруг, каким-то чудом разбогатеют, то вмиг забывают о прошлых поисках «идеального государства» и защищают свое благополучие в существующем режиме, надежней любого дворового пса – клыками и когтями… Поневоле вспоминаешь начитанного китаеведа Батурлина, с его крамольной китайской поговоркой: «Для богатых – земля, для бедных – Родина».
Но надо сказать, что хозяином Шутилов был рачительным: по всем своим имениям завел фруктовые сады, хлебопашество у него было на высочайшем уровне, имелись и винокуренные заводы, и суконные фабрики, и кожевенное производство. Я многому у него научился и многое перенял. А в приобретении умелых мастеровых мы и вовсе постоянно конкурировали. И у него, и у меня были и живописцы, резчики, и лепные мастера, иконописцы, каменщики, инженеры… Да всего и не перечислишь. Только у него – крепостные, а я давал вольную, помогал обустраивать хозяйство и мотивировать хорошими заработками… И все же, его хозяйство было все же больше и богаче моего: бесплатный труд для помещика выгоднее – тут не поспоришь. А моральная сторона… Ну что «моральная»? Он же своих крепостных не бил и не мучил… Просто… Так выгоднее.
Впрочем, к чести Шутилова, надо сказать, что богатеть любым способом он не стремился. Удержать свое любым способом – да. Нажиться – нет. Крепостных он отпускать на волю не хотел, но и не сдирал с них последнюю шкуру, рационально и рассудительно помогая им в неурожайные годы (что бы его хозяйство не захирело), даже строил больницы (образование крестьян отвергал категорически: традиционно, в России, давать мужикам образование – отвлекать от пахоты!), поощрял инициативных и усердных… Одним словом, был вполне себе порядочным барином. Да и на сомнительные способы обогащения не шел. Интереснейшую историю он поведал мне из своей длиннющей «одиссеи» путешествий с Ермоловым. Как-то в Орле, где они были в гостях у отца Ермолова, Шутилова познакомили с богатейшей помещицей – Варварой Петровной Лутовиновой, самой обеспеченной наследницей в этих краях, объединивший в своих руках состояние нескольких ветвей ее многочисленных, но бездетных родственников. Ей было уже целых 26 лет (по меркам того времени – чрезвычайно много), она была очень некрасива, обладала прескверным характером (была жестока с крепостными, за что носила прозвище «Салтычиха» и, говорят, очень походила в этом на мою тетушку, царствие ей небесное), имела мужские привычки в охоте, скачках и игре на бильярде, и ее богатство не поддавалось исчислению (Шутилов говорил, что только серебряной посуды в ее усадьбе было 60 пудов, а уж сколько имущества, деревень, угодий и прочего движимого и недвижимого имущества – не сосчитать!). Видимо, у девицы, в личном альбоме был записан четкий план: «В конце 1815 — начале 1816 – выйти замуж». Статный богатырь Шутилов вполне подходил под этот проект, и она пригласила его в свое имение. Размах приема был императорский: иллюминация, фейерверки, оркестры, выступление огромного крепостного театра, застолье с бесчисленной переменой блюд… А когда Шутилов удалился в отведенную ему опочивальню, то на столе уже ждала дарственная, на большое село с пятьюстами крепостных душ…
— Купчую я аккуратненько порвал на четыре ровные части, — рассказывал мне Шутилов, — Отворил окно и сиганул в ночь, даже лошадь, не рискуя из конюшни забирать… На своих двоих, до Орла несся. Не поверишь, Ваня: ни от французов, ни от шведов не бегал, а здесь так напужался, что быстрее лошади мчался… Имений-то мне и своих хватает, а как представлю, что в старости она, как твоя тетушка станет, то… Бежал, словно за мной стая собак гналась…
Впрочем, девица горевала недолго и свой план в том же году успешно осуществила. Вскоре в Спасское приехал молодой, красивый, но нищий поручик Сергей Тургенев, искавший лошадей для полковых надобностей, вот он-то и обменял обручальное кольцо на богатство. В январе 1816 они обвенчались, а в 1818 у них родился сын Ваня, который стал писателем и описал свою маменьку-помещицу в жалобном рассказе про глухонемого крепостного и его собачку…
Так как Шутилов стал теперь «государственником», то его мечта о будущем устройстве страны совпадала с мечтаниями о стране именно государственного аппарата. А, как известно, мачта любого чиновника — это превращение любой страны в одно огромное «аракчеевское поселение» (что интересно – граф Аракчеев был противником подобных преобразований, но, как человек исполнительный, точно и дотошно исполнял спущенный сверху приказ, и потому эти жуткие военные поселения в простонародье получили именно его имя). Военные поселения – удивительная по цинизму идея объединить крестьянство и солдат в единое целое. Сперва пашешь, затем упражняешься в военном искусстве. В мирное время – крестьянин, в военное – солдат. Жесткая дисциплина, все дома – по казенному образцу, жен выдают, не отвлекаясь на такую «мелочь» как личные чувства и предпочтения (главное – рождаемость! Выдали жену 12 лет назад – должно быть 12 детей. Если «недостача» — плохо стараешься! Демография должна быть на высоте – в соответствии с планами!). Регламентируется все, до мельчайших деталей: подъем, отбой, типовая застройка и типовой быт, одинаковое количество мебели, одинаковое меню, строго регламентированные полевые работы и военные упражнения… мысли, разговоры, мечты…)
Если б получилось – было бы «идеальное устройство государства с точки зрения чиновников». Мечта Императора Павла. Все при деле. Никаких бунтов и недовольных. Демография – на высоте. В случае войны – вся страна под ружьем. Ну а образование… Для этого есть кучка аристократов, которые вполне справятся с управлением страны и получат за это свои «вкусняшки» в виде денег, особняков, крепостных театров и поездок за границу по обмену опытом. Страна благоденствует. Кругом – порядок. Безопасность. Тотальный контроль и учет. Я попытался было выразить сомнение в том, что они будут счастливы в таком государстве, но Шутилов в этом вопросе со мной не соглашался. «Давай приедем в военное поселение, Ваня, построим солдат-крестьян и спросим: «Счастливы?» Хором ответят: «Счастливы, вашбродь!». «Всем довольны?». «Всем, вашбродь»… И никак иначе! Спорим?
Спорить я с ним не стал.
С одной стороны, меня радовало то, что о будущем страны начали думать. С другой стороны пугало – что именно начали предлагать. У Шутилова было свое видение, у расплодившихся, как грибы после дождя «тайных организаций» — своей, но они как-то не были похожи на мою робкую мечту о стране, как о Доме, который хочется обустраивать и защищать, не потому что так приказали, а потому что… Потому, что это – твой родной Дом, и в нем должно быть самое лучшее и самое уютное.
Оставалось надеяться, что от крайностей избавит кто-то поумнее меня, предложив мечту, которая устроит большинство. Была надежда на писателей и историков – ведь мечта и опыт – фундамент этого проекта, к которому позже подключаться сотни тысяч профессионалов в разных областях.
С писателями и историками стало лучше. Времена Императора Павла, когда это считалось «опасной дорожкой, ведущей к смущению верноподданных умов» минули, и все чаще вспоминали о «пресвященном веке Екатерины».
Во-первых, вышли первые тома долгожданной «Истории государства Российского». Николай Михайлович Карамзин, переживая о том, что в стране историю Древней Греции, Франции и Рима знают лучше, чем собственную, взвалил на себя огромный труд по исправлению этой ошибки. В 1803 году Император назначил его официальным историком государства, и Карамзин удалился в свое имение для работы над грандиозным проектом.
Выпуск книг финансировал лично Александр Павлович. Они печатались одновременно в нескольких типографиях в течении 1816-1817 годов и вышли в начале 1818 года. Тираж для того времени был изрядный – три тысячи томов. И он разошелся в считанные недели, что потребовало дополнительного издания. Вся образованная Россия несколько месяцев только и делала, что читала и обсуждала восемь томов истории. Никогда еще страна не знала столь массового увлечения историей. Люди впервые открывали для себя собственную историю. Карамзин к тому времени был уже весьма известным (и действительно талантливым!) писателем. Его «Письма русского путешественника», «Марфа-посадница», «Рыцарь нашего времени» и «Бедная Лиза» были известны практически каждому образованному человеку в стране. Был он и не бездарным поэтом, хотя проза, несомненно, давалась ему куда лучше.
Правда, не обошлось без вопросов к изложению истории, и ее слишком уж заметной интерпретации. Николай Михайлович больше популяризировал историю, описывая ее как писатель, оставляя анализ и выводы на волю следующих поколений. И, разумеется, как страстный и убежденный монархист был весьма пристрастен в защите интересов монархии.
Впрочем, он не успел дойти до избрания на царство Михаила Романова, иначе, боюсь, дальше бы шел сплошной гимн в стихах этой фамилии. Он же дал новое дыхание так называемой «норманнской теории», с которой боролся еще великий Ломоносов. Согласно Карамзину, до пришлых норманн в стране-то и государственности никакой не было, хотя это противоречило не только историческим фактам, но и здравому смыслу. Вполне обоснованно обвиняли его и в излишней симпатии к абсолютизму монархии (кроме фигуры Ивана Грозного, которого он буквально демонизировал, ставя в один ряд с графом Дракулой и Нероном). Во всех прочих случаях, Россию в бедах всегда спасали «единодержавные монархи». Язвительный Пушкин шутил по этому поводу:
«В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута».
Впрочем, сам Пушкин прочитал все тома Истории Карамзина от корки до корки.
Как бы там ни было, а Карамзину удалось вызвать в обществе и интерес и гордость за нашу долгую и непростую историю. Дворяне и чиновники получили от прочтения книг ощущение «богоизбранности», а народ – собственного величия и гордости за таких правителей. Взамен англофилов и грекофилов, в стране начали появляться робкие побеги славянофильства. В обществе появилось и понимание того, что свою историю надо исследовать и внутри страны и рассказывать о ней иностранцам, а то так и останемся для мира «Терра инкогнито» — неисследованным местом, «где водятся водка и медведи».
В обществе тогда были вообще очень заметные перемены. После «всезапретительного» правления Императора Павла и череды неудачных войн с Наполеоном эта победа (окончательная, бескомпромиссная, неоспоримая!) освежала Россию ветрами надежд и чаяний. Как же нам нужны эти «времена надежд»! Вера в то, что впереди нас ждет светлый день, мир, развитие… Будущее! Было много забот, но у нас была – надежда!
Страна еще восстанавливалась после разрушений войны и отстраивала сожжённые города и усадьбы, но любые угрозы государству исчезли явно надолго. Император Александр Павлович пребывал в благодушном настроении и это настроение передавалось всем верноподданным.
Крестьяне, правда, особых перемен не заметили. Крепостное право отменять никто не собирался, вопреки чаяниям некоторых наивных мечтателей, а помогавшим в борьбе с наполеоновскими ордами крестьянам, Император выразил свою благодарность в манифесте весьма лаконично: «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду свою от Бога», ловко перенеся их награду в жизнь загробную…
16 октября взбунтовался, не вынеся тирании начальства, Семеновский полк… Ну как «взбунтовался» … Построились на плацу и стали просить начальство о прекращении жестокостей. А это – бунт! Начальство надо любить и восхищаться им. Ну, порют, ну держат впроголодь, в черном теле – эка невидаль… Что ж теперь, бунтовать? Терпеть и мужаться!.. Всех построили колоннами и отправили в Петропавловскую крепость. Потом начались экзекуции. Кого-то прогнали сквозь строй, кого-то отправили в дальние Сибирские гарнизоны, кого-то посадили в крепость… Полк расформировали и набрали заново. «Эти дураки только на войне побеждать могут!» — сказал про них Император Александр Павлович…
Но в помещичьих усадьбах и дворянских особняках вновь начались приемы и открылись салоны, юные красавицы готовились к своему первому балу, наслушавшиеся рассказов ветеранов юноши мечтали о поступлении в непобедимую Гвардию, писатели и поэты пылали патриотизмом в стихах и прозе.
В этот, полный надежд, проказ и пенистого шампанского мир, и шагнул в 1817 году из своего Лицея молодой Александр Пушкин. Не могу сказать, что пьянящий дух гуляющей столицы подействовал на него благотворно. Проказник начал подражать развлекающимся после войны гвардейцам и гусарам совсем не с того образца. Его стихи уже ходили по рукам и пользовались в обществе немалым успехом. Опьяненный первыми лучами славы, Александр Сергеевич изволил «подавать себя» как Д, Артаньян из романа господина Дюма: дерзил направо и налево, кутил по-гусарски, писал то похотливые стихи, то едкие эпиграммы и волочился за всем, что носило юбку. Единственное, что хоть как-то сдерживало эту юношескую браваду – благотворное влияние Жуковского, с которым они сошлись сразу, навсегда и с искреннем взаимным уважением.
Дядя Пушкина – Василий Львович, после трагичных для него мытарств времен наполеоновского нашествия, зализывал в Москве раны и был занят своими неурядицами. Мать всегда была холодна с Александром, куда более заботясь о младшем сыне, отец же, испуганный до полусмерти дурными слухами о наследнике, стал гневлив, сварлив, подозрителен и предпочел отдалиться от него, насколько это возможно. Жуковский же, обладая гениальностью прирождённого педагога, заменил Пушкину и отца, и наставника, и советника. Разглядев в Пушкине задатки великого Поэта, Василий Андреевич твердо и навсегда поверил в него так, что передал своему протеже часть этой веры, заставляя соответствовать образу, учиться, творить, достигать! Гений, как известно, это только немного таланта и очень много каждодневного труда, и Жуковский пытался заставлять Пушкина трудиться, служа музам ежедневно. «Лишь то, что писано с трудом, читать легко» — говорил он. «Люби и распространяй просвещение: оно — славнейшая подпора благонамеренной власти; народ без просвещения есть народ без достоинства». Увы, для Пушкина все это касалось только литературы, во всем остальном юный гений резвился, как мог, воспринимая Жуковского как няньку, надзирающую за проказливым ребенком.
В 1818 году Поэт прошел в двух шагах от смерти, на шесть недель свалившись в тифозной горячке. Врачи, по предписаниям того времени, обрили ему голову, и, едва выздоровев, Александр Сергеевич стал появляться в обществе в парике, который снимал при встречах, словно шляпу. Лысый Пушкин – это было сильное зрелище и многим дамам требовалась нюхательная соль. Но как же удержаться от такого развлечения?
Играл в карты, дерзил, отпустил модные в то время длинные ногти, за которыми тщательно ухаживал, посещал «вольнодумные» салоны, пытаясь быть либеральней всех республиканцев, вызвал на дуэль родственника Павла Ганнибала (за то, что тот на балу отбил у него девушку), Петра Каверина (за шутку в стихах в адрес Пушкина), и сам был вызван своим другом Вильгельмом Кюхельбекером (тоже за шутку в стихах, но уже со стороны Поэта), сделал и получил еще несколько вызовов… В общем, развлекался, как мог…
…А по ночам писал гениальную поэму «Руслан и Людмила» …
Сумел даже поцапаться с самым знаменитым бретёром столицы – графом Федором Толстым, с которым додумался сесть за игру в карты (здесь, по счастью, обошлось без дуэли, иначе все могло сложиться крайне печально, но накал страстей был высок… К счастью, граф уехал вскоре в Москву, где наговорил о Пушкине немало едких замечаний, а разозленный Пушкин осыпал графа колкостями из Петербурга, но события завертелись с такой скоростью, что вызов отложили, а потом и вовсе помирились, став закадычными друзьями. Оба были вспыльчивы, но не злопамятны).
Додерзился до того, что за эпиграммы, сатирические стихи на высших чиновников и самого государя, а также за похабные стихотворения (от которых краснел бы даже его легкомысленный дядюшка), выслали из Петербурга. (Карамзину и Жуковскому пришлось приложить немало сил и влияния что бы дело не закончилось Сибирью или Соловками).
Отец просил знакомых поберечь его здоровье и не передавать слухи о похождениях сына, и вообще крайне ограничил свое с ним общение. Потому в Южной ссылке, живущий на сущие гроши от жалования, Александр Сергеевич остался почти без денег, что положило конец его разгульной жизни, и, надо признать, подействовало на него несколько отрезвляюще.
Но уже тогда, под шлаком из мальчишеских выходок, дерзкого самолюбия и вспышек ярости, неустроенных метаний, неопределенности и бесцельности, он переплавлялся, перерождался и… творил, творил, творил! Это – спасало. Уже был создан «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник» и зарождался замысел «Евгения Онегина» …
Впрочем, вскоре в столице стало известно и о создании им похабных стихов на библейские темы и последовало повеление уволить Пушкина со службы и перевести его на жительство в Псковскую губернию, под надзор местного начальства. В 1825 году Поэт вернулся в имение матери и погрузился в тоску и творчество…
Примерно в то же время, в 1820 году, судьба настигла и графа Толстого, переломив его беззаботную и лихую жизнь самым коренным образом.
Граф в те годы жил в Москве, со своей любовницей – красавицей-цыганкой Авдотьей Тугаевой. Куролесил, курил и играл по-крупному. И никак не мог предположить, что вскоре столкнется с шулером еще более наглым и талантливым, чем он сам.
Помещик и профессиональный карточный игрок Василий Огонь-Догоновский (позже удачно обобравший и Пушкина), сыграл блестящую партию с хмельным графом, заманивая его мелкими проигрышами и ловко «передергивая» на крупных ставках. Из-за стола граф Федя встал абсолютно трезвым банкротом и направился искать деньги. Денег ему никто не давал. Впереди ждала позорная черная доска в Английском клубе, унижение и бесчестие. Оставалось стреляться.
Он уже простился со своей «египетской девой» (цыгане тогда считались выходцами из Египта), и сел писать прощальные письма, когда девушка вернулась в кабинет, положив перед графом пачки денег и россыпь драгоценностей, с лихвой перекрывавшей долг.
— Откуда это?! – опешил граф.
— От тебя, — сказала Авдотья. – Ты дарил мне, когда был удачлив, а я не тратила. У меня и без того есть то, что нужно сердцу и душе – ты…
В январе 1821 года состоялась их свадьба. Граф возил свою молодую жену по светским домам, и если кто-то косо смотрел на его супругу-цыганку, то… Нет, уже не убивал. Просто переставал общаться раз и навсегда.
Он начал обживать свой дом уже не как берлогу медведя-шатуна, а как… Дом! И в конце того же года, у счастливых супругов появился первый ребенок – девочка Сара…
Многое в России менялось тогда, но такого преображения, какое произошло с этим дуэлянтом, авантюристом и кутилой я не видел никогда.
Толстой был очень яркой фигурой, и, наверное, не было знаменитого писателя, который не упоминал бы о нем в романах и поэмах. Только раньше это были весьма «соответствующие упоминания».
Пушкин, сразу после ссоры разродился едкой эпиграммой:
В жизни мрачной и презренной
Был он долго погружен.
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправляясь понемногу,
Он загладил свой позор,
И теперь он — слава Богу –
Только что картежный вор…
Толстой, который, как известно, не только отлично стрелял и фехтовал, но и был умен и талантлив, поэтический вызов принял, ответив Пушкину в том же стиле:
Сатиры нравственной язвительное жало
С пасквильной клеветой не сходствует нимало.
В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл,
Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил.
Примером ты рази, а не стихом пороки,
И вспомни милый друг, что у тебя есть щеки.
Грибоедов был более лоялен, в «Горе от ума», охарактеризовав Толстого так:
Но голова у нас, какой в России нету,
Не надо называть, узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом.
Толстой грустно уточнил, что он имел ввиду под фразой «на руку не чист»?
-Так ты же в карты передергиваешь.
— Ну так бы и написал, эка невидаль… А то могут подумать, что я табакерки со стола ворую.
Князь Вяземский написал о своей друге и собутыльнике так:
Американец и цыган,
На свете нравственном загадка,
Которого как лихорадка
Мятежных склонностей дурман
Или страстей кипящих схватка
Всегда из края мечет в край,
Из рая в ад, из ада в рай
Которого душа есть пламень,
А ум— холодный эгоист,
Под бурей рока —
твердый камень,
В волненьи страсти — легкий лист.
Да кто о нем только не писал!
Пушкин, много позже, когда взаимная вспышка гнева уже миновала, и Александр Сергеевич попал под обаяние этой неугомонной натуры, он несколько смягчился, выведя графа в поэме «Евгений Онегин» под псевдонимом Зарецкий:
Зарецкий, некогда буян,
Картёжной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надёжный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!..
Да, преображение было удивительным. Толстой начал ходить в церковь и даже бросил пить.
Помню, когда к нему приехал пьяный Денис Давыдов, граф жалобно попросил:
— Денис, друг! Дыхни на меня, я хоть вспомню…
Впрочем, к исправляющемуся Толстому и остепенившемуся Пушкину мы еще вернемся, а пока окунемся в год 1824…
Глава 2.
…В середине мая меня неожиданно пригласили на обед, который давала в Зимнем дворце вдовствующая Императрица Мария Федоровна.
Для меня это было несколько неожиданно. К вдове покойного Императора Павла я относился с большим уважением. Это была умная и невероятно деятельная женщина, взвалившая на свои плечи огромнейший институт благотворительности в Российской Империи. После убийства мужа, она даже попыталась заявить свои права на Престол, подобно ее предшественницам-Императрицам, но эта робкая попытка «бунта» была подавлена в зародыше заговорщиками, делавшими ставку на Александра Павловича, которого они считали пешкой в своих руках.
Искренне любившая своего сумасбродного (и-увы-неверного) мужа, она обладала волевым характером и до конца жизни не оставляла попыток влиять на политику своих сыновей-Императоров. Но более всего пользы она принесла стране невероятным масштабом создания благотворительных обществ и учреждений в Империи.
Основы государственной благотворительности были заложены задолго до нее, со времен Крещения Руси, согласно библейским заветам предписывающих заботиться о больных, нищих и осиротевших. Еще князь Владимир издавал указы о возложении на духовенство попечительства о нищих и вводил налог на содержание монастырей, больниц и приютов. Ярослав Мудрый, Владимир Мономах и прочие князья пытались придать благотворительности государственный размах и ввести ее в законодательство. Значительно усилила институты благотворительности за государственном уровне мудрая Императрица Екатерина Алексеевна, но масштабы… Истинные масштабы и даже «моду» на благотворительность, ввела именно Мария Федоровна. Оставалось только поражаться энергии и невероятной целеустремленности этой замечательной женщины, ежечасно трудящейся над созданием в стране больниц, приютов, богаделен, училищ для глухонемых и слепых, и всего-всего-всего, что впоследствии стало основой народного просвещения, здравоохранения и прочей заботе о народе, а не о государственной бюрократии. Мать девяти детей (десятая — дочка Ольга умерла во младенчестве), она лучше многих проводила ассоциативный ряд: «семья-Отечество-мир», а как мать, не позволяла сыновьям делать из страны сплошную «Спарту». Она смотрела на страну глазами матери. Как на Дом, а не как на государство. Ну как мне, мечтающему о том же, это могло не нравиться?
Но где я, и где вдовствующая Императрица? Потому это приглашение меня немало удивило. Но раз сказали надо прибыть – значит надо. Наше дело – солдатское: приказ получил и вперед…
Комнаты и залы в прежнем, существовавшим еще до пожара Зимнем дворце, были просто огромны. По этой причине даже апартаменты тысяч проживавших во дворце людей были не уютны и холодны. Представьте, что вы живете в огромной «бальной зале» с потолками по 10 метров в высоту и окнами метров по пять. То же, что на Дворцовой площади ночевать. Хоть поставь в углу кровать с балдахином и спрячься в нем, все равно не укрыться от этого холодного и гулкого пространства. (Не потому ли Великие князья, да и сами Императоры так любили свои загородные резиденции, где все было куда уютнее и по-домашнему? Прием был назначен как раз в одном из этих огромных залов, где обычно стояли детские горки для катания. Сейчас их куда-то вынесли и установили длинные ряды столов. Народу было немного – человек сто, не больше. Разговоры велись, в основном, о благотворительности. Вдовствующая Императрица буквально «выжимала» из наших толстосумов деньги для богаделен и воспитательных домов.
Как я узнал, буквально на днях сменили главный попечитель «Императорского человеколюбивого общества» князь Александр Голицын, бывший в свое время и обер-прокурором. и членом Государственного совета, и главой Министерства духовных дел, а также возглавлявшего еще столь много обществ и департаментов, что всех и не перечислишь.
Уникальный был деятель. Друг детства Великих князей Александра Павловича и Константина Павловича, получивший при дворе власть огромную, он был известен своими крайностями: одновременно реакционер и вольтерьянец, председатель Русского библейского общества и суеверный мистик попечитель «Человеколюбивого общества» и содомит (Пушкин по этому поводу отметил его язвительной эпиграммой, и даже его собратья по греху вспоминали о «шалостях» князя краснея и отплевываясь). Говорят, когда Император Александр Павлович назначал его главой Синода, то от этого назначения остолбенел даже сам Голицын. «Какой из меня глава Синода?! Вы же знаете, что я веры не имею». «Образумишься, шалун», — успокоил его Император. Увы, на должности у нас традиционно назначают верных и преданных, а не грамотных и достойных. Под конец дошло до того, что при дворе был составлен против Голицына целый заговор из министров, а митрополит Санкт-Петербургский Серафим и вовсе сложил к ногам Императора свой белый клубок и сказал, что не наденет его, пока из управления Церковью не уберут этого… «шалуна». Императору пришлось оставить своему другу детства в управление лишь Почтовый департамент, а во главе «Человеколюбивого общества» встал сам митрополит Серафим.
Разумеется, все это вызывало немалые перемены. Но опять же: при чем здесь моя скромная персона?
Ситуация разрешилась к концу приема, когда распорядитель пригласил меня на аудиенцию к Марии Федоровне.
Вдовствующая Императрица сидела за столом в кресле, рядом с ней расположились две графини Адлерберг – мать и дочь. Обе носили одинаковые имена – Юлия Федоровна, но младшая, в 16 лет вышла замуж за Трофима Петровича Баранова, позже ставшего директором Коммерческого банка и потому я, в дальнейшем буду называть ее по фамилии в замужестве, дабы не создавать путаницы. Адлерберг-старшая когда-то была одной из воспитательниц Великого князя Николая Павловича и была добра к несчастному ребенку, растущему в спартанских условиях, чем заслужила его вечную благодарность. Еще с 1802 года она исполняла обязанности начальницы Смольного института благородных девиц, в коей должности прибывала и по сей день. Ее можно было даже назвать лучшей подругой вдовствующей Императрицы. Потому совсем не удивительно, что когда у Николая Павловича родился сын Александр, то именно Адельберг-младшая (точнее – Баранова) была назначена воспитательницей новорожденного.
И у матери, и у дочери Адлерберг были в Зимнем дворце свои покои, расположенные неподалеку от покоев вдовствующей Императрицы.
Когда я приблизился и поклонился, мне показалось, что они все рассматривают меня немножечко… странно. Слишком уж пристально, и с плохо скрываемым удивлением, словно они ожидали увидеть кого-то другого, и сейчас не могли понять – кто перед ними. Это было еще более не понятно: ведь с каждой из них я встречался во дворце, во время несения караулов, не раз и не два, и что же это во мне за перемены такие произошли, что они рассматривают меня, словно заново?
— Я помню Вас, полковник, — милостиво сказала мне вдовствующая Императрица, позволяя поцеловать руку. – Ещё с того страшного дня… Вы пытались спасти моего мужа, предупредив его… Вы тогда были одним из немногих, кто повел себя достойно. Это было одной из причин, по которой я согласилась испытать некое нововведение – на Вас можно положиться.
— Я весь к Вашим услугам, Ваше Императорское Величество, — ответил я.
— Дело это довольно тонкое, — явно тщательно подбирая слова продолжила Мария Федоровна. – Впрочем, как и все нововведения. Вы знаете, что я всеми силами стараюсь собирать деньги на попечение о вдовах и сиротах. Но мои пальцы все слабее, и уже не так просто сжимать ими горла наших «Мидасов». Приходится испробовать и другие способы. Играли мы как-то в карты, с попечительницами наших обществ и кому-то пришла в голову интересная идея. Вы ведь знаете, что купцы наиболее щедры в ходе торговых ярмарок, если выручка их удовлетворяет. Тогда из них и на христолюбивое дело что-то получить удается. В остальные-то дни, в них христолюбия значительно меньше. Вот мы и решили попробовать провести одну-две благотворительные ярмарки. У нас немало обществ, в которых воспитанники занимаются рукоделием. Я-то сама не слишком настроена воспитывать в дамах страсть к искусствам, как мне кажется, куда важнее воспитать из них мудрых и заботливых матерей, верных жен и домохозяек, но… В разумных пределах это допустимо.
(Краем уха я слышал об этом парадоксе. Вдовствующая Императрица была, безусловно, весьма склонна к искусствам, которые она же не рекомендовала своим воспитанницам. Мария Федоровна отлично рисовала, бесподобно копировала старинные картины и создавала витражи. Превосходно вышивала и создавала картины из мозаики. Но более всего любила работать с резьбой по камню, слоновой кости и янтарю, создавая камеи, ларцы и даже литургические приборы такого качества, что им бы позавидовал любой ювелир. В ее дворце были мастерские, наполненные всевозможными токарными станками, стамесками, резцами и прочими инструментами, которыми она владела не хуже профессиональных токарей и резчиков. И при этом не хотела «отвлекать» своих воспитанниц подобными мелочами от освоения профессии «хозяек дома».)
-И что, если это будет не банальная ярмарка, а… благотворительный бал? – продолжала между тем Мария Федоровна. – Или аукцион? Аукцион щедрости? Красиво все организовать: прием, танцы, и… И посмотреть – как все пойдет.
Адельберг-старшая выразительно покашляла.
— Помню, помню, Юлия Федоровна, — посмотрела на нее вдовствующая Императрица и пояснила мне: — Графиня, как руководитель Смольного института, печется о своих воспитанницах, как о нежных тропических цветах… В Библии даже слово «прелюбодеяние» приказала замазать, чтобы не объяснять воспитанницам – что это такое… Ну, не знаю… Цензура, конечно, быть должна – иначе наши охальники такого понапишут, что даже гусары краснеть начнут, но все от масштабов зависит. Если не употреблять само слово, то порок, который оно означает не исчезнет. У меня к этому другой подход…
Видимо, это был отголосок какого-то их старого спора. Но о строгостях в Смольном институте я, разумеется, слышал.
Покойная Императрица Екатерина Алексеевна, создала его, чтобы «дать государству образцовых женщин, хороших матерей полезных членов семьи и общества». Екатерина Вторая на основе подобных институтов явно хотела вывести породу новых людей – «людей будущего», удалив детей от влияния семейств и вернуть обществу уже образованных, воспитанных, гуманных людей. После ее смерти институты перешли в ведомство вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, и, так как у власти теперь стояли мужчины, то и институт подвергся изменениям в свете их представления о мире и стране. В Смольном исчезли балы, институт строжайше закрылся для всех особ мужского пола, в нем воцарилось «казарменное положение», воспитывая учениц в строжайшей строгости и крайней умеренности (вплоть до голодных обмороков). Из всех «забав» остались только уроки танцев, во всем остальном – одинаковая форма, строгий распорядок и строжайший надзор – в общем, опять сплошная Спарта.
Впрочем, девиз оставили тот же – «создание совершенной женщины». Лучшие ученицы носили «шифр» — вензель основательницы института Екатерины Второй на белом банте с золотыми полосками. Подобный знак был крайней редкостью: чтобы заслужить такой «шифр» надо было пройти через настоящий ад строго режима…
— Но чем я могу быть Вам полезен, Ваше Императорское Величество? – не удержался я от вопроса.
— Как вы понимаете, полковник, вопрос этот весьма деликатный, — сказала вдовствующая Императрица. – Разумеется, воспитанниц мы на этот прием-бал отдавать не станем, но преподавательский состав и выпускницы… Особенно молодые и привлекательные. Вы, наверное, слышали, полковник, что я стараюсь лучших выпускниц привлекать на работу в наши же институты. В качестве учителей. Сестер милосердия и так далее… Но меня очень беспокоит вопрос, так сказать, житейский… Найти хорошую пару в наше время вообще непросто, а для столь хорошо воспитанных и обученных девушек и подавно. Мужское население сильно сократилось, юноши из хороших семейств – наперечет. В Москве так и вовсе сплошное «бабье царство» … Я знаю, что мой сын Николай Павлович, шеф вашего полка, недавно основал у вас школу гвардейских подпрапорщиков. Так?
— Так точно, Ваше Императорское Величество. В доме Гарновского отвели для них помещения.
Цесаревич Николай Павлович и впрямь решил поставить своеобразный эксперимент по повышению подготовки младшего командного состава. Гвардия – подразделение элитное, в основной массе здесь служат дети высших чиновников и самых знатных родов Империи. Но огромная часть этих юношей получило домашнее воспитание, иначе говоря – исключительно светское. А уж с дисциплиной и вовсе была беда. Как иронизировал Шутилов, именуя отпрысков этих «больших людей» — «мажоры». И без специальной подготовки, перевоспитания и обучения воинскому ремеслу, на парадах и в бою они могли легко превратиться из «мажоров» в «форс-мажоров».
Вот Великий князь и задумал обустроить «Школу гвардейских подпрапорщиков», собрав в нее только-только поступивших на службу в Измайловский и Егерский полки юношей.
Забегая вперед, скажу, что идея оказалась успешной, Император Александр Павлович утвердил проект младшего брата и школа принялась перековывать «мажоров» — в офицеров. Через несколько лет ее перевели в отдельное здание на 12-той роте Измайловского полка, а еще чуть позже переименовали в Николаевское училище гвардейских юнкеров, ставшим одним из самых привилегированных военных училищ Российской Империи. Пока же это был только эксперимент, и опытные измайловские офицеры, под началом нашего полковника Годеина, пытались превратить юных шалопаев в гвардейских командиров.
— Там обучаются дети из семейств известных, именитых, — продолжала вдовствующая Императрица. – Воспитанных, перспективных… Вот бы их познакомить с нашими выпускницами…
Краем глаза я заметил, что присутствующий на обеде граф Милорадович начал выписывать круги вокруг нас, пока еще побаиваясь подойти ближе, но постепенно сужая траекторию, словно голодная кошка вокруг крынки сметаны, или почуявшая добычу акула.
— Мне очень рекомендовали вас, полковник, как человека в высшей степени нравственного, чуждого азартных игр, пьянок и прочих… кхм… пороков.
Она так выразительно посмотрела на маячившего поодаль генерал-губернатора, что Милорадовича, как веником смело метров на пять.
— Ну и в самом Измайловском полку можете присмотреть молодых людей из знатных семейств, выказывающих добрые нравы и поведение. Это все же не разгульные гусары и безобразники-уланы. Сможете отнестись к моей просьбе со всем вниманием?
— Сделаю все от меня зависящее, Ваше Императорское Величество, — заверил я и направился исполнять пожелание.
На лестнице меня догнал Милорадович.
— Полковник!.. Э-э… Иван Владимирович, — он доверительно ухватил меня за пуговицу мундира и принялся ее вертеть, словно собираясь открутить «на память». – Я хотел бы обратиться к вам с просьбой… Похоже, что сейчас именно от вас зависит моя дальнейшая судьба и счастье…
— Все, что в моих силах, Ваше сиятельство.
— Этот бал, или, как его там? Вечер?.. Я совершенно случайно узнал, что там будет одна дама, — граф воровато огляделся и отвел меня, за пуговицу, в сторонку. – Прелестница! Чаровница! Только выпущена из института благородных девиц… С «шифром»… Как и мечтала основательница института: «совершенная» девушка! Я навел справки: безумно богата, из древнего рода… Но это все – пыль, тлен!.. Она – очаровательна! Фея! Елена Прекрасная! Сейчас решается вопрос: останется ли она преподавать в Смольном институте или войдет в молодой двор цесаревича Николая Павловича. Его супруга, Александра Федоровна, любит окружать себя самыми красивыми фрейлинами столицы… А уж эта – прелестна! Просто прелестна! Это ведь ее была идея о благотворительном бале. – Милорадович даже замурлыкал, все быстрее крутя пуговицу моего мундира, и даже начал ее подергивать от переполнявших его чувств. – Я влюбился, как только ее увидел! Она мне сердце пронзила, одним взглядом своих изумрудных глаз! Думал, проживу всю жизнь холостяком, но это…это…Мне немногим за пятьдесят, но я крепок, богат и знаменит. У меня – карьера! Мы сможем создать с ней счастливую семью! Я пылинки с нее сдувать буду!
— Верю, Ваше сиятельство, верю, — с тревогой следя за судьбой пуговицы. – Как я понимаю, вы тоже будете на этом балу, так вам и карты в руки… Я-то чем могу помочь?
— Иван Владимирович! – горячо зашептал Милорадович. – Умоляю – не губите! Я-то вас знаю получше Марии Федоровны… У нас с вами старое соперничество, но я готов уступить вам всех прочих, если вы отдадите мне эту одну…
— Не было у нас никогда соперничества, — запротестовал я. – Совпадения… Недоразумения…
— Как угодно, — с готовностью признал генерал-губернатор. – Только эту оставьте мне, а? Я созрел для семейной жизни! Как увидел ее – так и созрел…
— Я вообще не собираюсь жениться, -честно признался я.
— А я не про женитьбу! Вернее, не про вашу… Тьфу, запутался…
– Да я действительно не хочу жениться. Кому я нужен? Мне уже сорок, я неказист, беден… Начал было отстраивать тетушкино имение, но тут, как на зло – крестьянский бунт и спалили мой домишко… Странно, да? У меня и крепостных там не было, и сам там не жил, а имение спалили… Управляющий плюнул и уехал куда-то на север, где крепостным практически нет… Расстроился…
— Я уступлю вам свое имение под Петербургом, — быстро сказал Милорадович. – Я догадываюсь, что вы жениться не хотите. Сам такой… Был… Оставьте ее мне.
— Как я вам ее «оставлю», если я ее даже не видел!?
— А как увидите, — обреченно покачал он головой. — Знаю я вас… Ну что вам – девиц в Петербурге мало? Хоть одну-то можете пропустить…
— Уверяю вас, что вы ошибаетесь…
— Гурьев! Не подходите к ней на балу – хорошо?
— Ах, в этом смысле… Ну, это легко. На этот счет вы можете быть совершенно спокойны, Ваше сиятельство. Обещаю, что докучать ей своими рецептами не стану. Да и ей, явно, не до этого будет…
— Обещаете?!
— Обещаю!
— Я ваш должник! – воскликнул граф. – По гроб жизни, Иван Владимирович!
Отпустив мою многострадальную пуговицу, жалобно повисшую на последней нитке, он пожал мою руку и, подпрыгивая от переизбытка чувств, ускакал вверх по лестнице.
…Сумасшедший мир… Безумный…
…Но мир оказался куда безумнее, чем я даже ожидал. С поставленной вдовствующей Императрицей задачей я, хоть и не без труда, но справился, отобрав из 60-ти юношей школы и полка с десяток прилежного нрава и пригожей наружности. Они произвели на Марию Федоровну благоприятное впечатление, и я был удостоен монаршей благодарности. Но она все же попросила меня остаться до конца бала и присмотреть за питомцами.
Надо так надо. Наше дело солдатское – исполнять. Я встал у стеночки и начал «присматривать». Рядом со мной, как джин из бутылки, возник напудренный (и, кажется, даже нарумяненный) граф Милорадович.
— Иван Владимирович, вы обещали! Помните – вы обещали!
— Весь вечер с этого места не сойду, Ваше сиятельство! – твердо заверил я.
— Вот она! – выдохнул граф. – Вот она!
Я проследил за его взглядом и увидел причину его волнений и переживаний. Девушка, с которой граф не сводил глаз, и впрямь была красоты редкостной. Простое белое платье, больше напоминавшее древнегреческий хитон, выглядела в нем действительно как Елена Прекрасная, или харита. Густые, темно-каштановые волосы, уложенные в простую прическу, открывали смотрящим дивной красоты лицо, словно сошедшее с древней камеи. Ярко-зеленые глаза, длинные ресницы, прямой «греческий» нос, кожа жемчужной белизны и изогнутые луком брови… Да что я перечисляю, словно Милорадович?! Тут не в ресницах или бровях было дело. Она была просто обворожительна. На нее хотелось смотреть, не отрываясь и любуясь, словно произведением искусства. И – да! – половина бального зала застыла, провожая ее изумленными взглядами…
Девушка обвела зал внимательным взглядом и чуть склонилась к сопровождающей ее графине Адленберг, что-то прошептав. Графиня так же тихо ответила, едва заметно пожимая плечами. Девушка взяла ее за руку, словно прося о чем-то, и суровая графиня вздохнула, уступая, подняла к глазам пенсне, осматривая зал, и… Направилась прямиком к нам с Милорадовичем.
Генерал-губернатор разом взмок от волнения, покраснел и выпятил грудь так, что мундир жалобно затрещал по швам.
Вблизи девушка оказалась еще ослепительнее. В прямом смысле. Казалось, что он нее исходит какое-то сияние. Сияющая, белоснежная кожа, сияющие крохотные сережки с бриллиантинами, сияющие зеленые глаза, напоминающие темно-зеленые изумруды…
Милорадович сделал шаг вперед, склоняясь в поклоне, а я тут же отошел на шажок в сторону, прячась за его спиной.
— Разрешите представить вам лучшую выпускницу Смольного института благородных девиц, — сухим, чуть трескучим голосом сказала графиня. – Княгиня Ксения Николаевна Мещерская.
— Я счастлив, начал было Милорадович, но не успел.
— Как же я ждала встречи с вами, Иван Владимирович! – присев в быстром реверансе, сказала красавица, и, не удержавшись, протянула мне руку. – Как же я вас ждала…
Графиня осуждающе покачала головой, но _о, чудо! – на ее суровом лице проскользнуло нечто, напоминающее сентиментальную улыбку.
— Гад ты, Гурьев! – грустно сказал Милорадович, нарушая все правила этикета. – Пойду нажрусь, как… Да не смотрите вы на меня так осуждающе, графиня. Считайте, что меня сегодня контузило… Есть тут нормальная водка посреди всей этой шампани?!
М-мда… Неловко получилось… Но я же не специально…
Графиня Адленберг оказалась не такой уж суровой теткой, как расписывали ее злые языки. А может быть, все было проще и воля ее ученицы оказалось сильнее воли явно благоволившей к ней наставницы? Но немного постояв рядом с нами для приличия, старушка, под благовидным предлогом, вскоре отошла к группе окружающих вдовствующую Императрицу дам, оставив нас наедине.
Бедный Милорадович глушил водку по-гусарски, без закуски и перерывов, и вскоре его аккуратно увели в ожидавшую внизу карету.
А мы с юной княгиней проговорили, неверное час, не меньше. Признаться, я был дико смущен. Я-то помнил ее совсем ребенком, а теперь… В тот день я отнес ее отношение ко мне к разряду ярких детских воспоминаний. Девочка выросла, стала прекрасной девушкой, и рада вновь видеть человека, который вывел ее из горящей Москвы… Одним словом – дело житейское. Наверное, десять лет назад я виделся ей былинным богатырем или каким-нибудь Ахиллесом. Теперь увидит обычного человека и оставит прошлое в прошлом. Тогда она была совсем малюткой, а сейчас на пол головы выше меня. А уж про разницу в возрасте, положение в обществе и в состоянии финансовом я вообще молчу. И это еще даже не хочу заикаться о внешности.
Потому я говорил с ней, как благообразный родственник. Какой-нибудь «троюродный дядюшка», всю жизнь проживший в Бразилии, где водится много-много диких обезьян, орехов и придурков, а теперь вернувшийся в Россию и благосклонно взирающий на «племянницу».
Странно, но ее это почему-то явно не устраивало. Но я вообще не умею общаться с девушками. Тем более красивыми. Вот если б она интересовалась рецептом бразильского пучеро… Но ни пучеро, ни орехи, ни обезьяны ее явно не интересовали. Ее интересовал я. Признаться, я перепугался. Стоит напомнить, я-то я, мягко говоря, был весьма невысокого мнения о своей скромной персоне. А как могло быть иначе, если толстенький коротышка четверть века живет и сражается посреди двухметровых богатырей-гвардейцев? Миролюбивый кулинар, волею судьбы заброшенный в один из самых отборных полков столицы. Полунищий офицер, окруженный самыми богатыми и влиятельными семействами Российской Империи… Я был уверен, что она просто придумала себе какого-то «рыцаря на белом коне» в своих девичьих грезах, а взглянув на этот «мираж» вблизи, разочаруется и найдет куда более достойную замену своих фантазий.
К слову сказать, надежды вдовствующей Императрицы сбылись, и этот вечер не только принес ощутимые пожертвования на благотворительность, но из ста девушек и юношей, присутствовавших на балу, более половины, впоследствии, составили крепкие семейные пары. День что ли такой, особенный, тогда выдался? Не знаю… Но лично я покидал тот бал в легкой печали…. Ибо девушка мне нравилась. А как она могла не нравиться?! Действительно – «совершенная» женщина, как задумывала Императрица и как подтвердил Милорадович. Потому, печальный, я вернулся в свою холостяцкую берлогу и, чтобы утешиться, приготовил себе петуха в вине, и сожрал весь «кок-о-вен» в одиночку. Кажется, с вином я даже переборщил, ибо еще никогда мне не было так грустно и одиноко.
Была робкая надежда, что эта встреча станет последней и мои надежды некому будет будить, а комплексы тревожить. Но… не все надежды сбываются. Если Бог и женщина чего-то хотят, то все мужские надежды бессильны.
С того бала, каждое воскресенье, княгиня Мещерская, в сопровождении графини Адленберг стала посещать нашу старенькую полковую церковь. Сама Ксения Николаевна жила в Смольном, выполняя обязанности воспитательницы м преподавательницы танцев (пока не определилась с дальнейшей судьбой) и путь до нашей церкви был у них явно не близким. Графиня, которой добираться из Зимнего дворца было тоже явно непросто, смотрела на меня на этих службах я явным осуждением и даже негодованием. Хорошо хоть наш полковой шеф, Великий князь Николай Павлович отбыл с супругой в заграничное путешествие, иначе старуха точно бы поделилась с ними своим мнением о «жестокосердном и бесчувственном чурбане-полковнике» (именно в таких выражениях она донесла свою мысль обо мне до нашего полкового командира). К счастью, тогда командовал полком мой старый товарищ Павел Мартынов, а потому я только прослушал долгую лекцию о том, какой я редкостный «бразильский орех», не понимающий счастья, которое само идет в мои руки. Учитывая его близкое родство с «русским Вальтером Скоттом» Михаилом Загоскиным и дружбу с известным писателем Сергеем Аксаковым, эта лекция была красочная, художественная, полная драматизма и ярких образов, а потому обидная… Ко всем своим комплексам я добавил еще и обвинение в бесчувственности…
Сама Ксения Николаевна мне ничего не говорила, только смотрела на меня в церкви своими огромными зелеными глазищами с такой печалью, что дух захватывало, и я начинал молиться столь усердно, что даже поползли слухи о каком-то тяжком грехе, который я усердно замаливаю…
А летом того же года Ксения Николаевна прислала мне письмо. Получив от курьера сложенные строками во внутрь, и заклеенные сверху сургучом с оттиском печати князей Мещерских бумаги, я прочел пронзительное:
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Сначала я молчать хотела;
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю раз
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Все думать, думать об одном
И день и ночь до новой встречи.
…Ох, нет! Это уже Александр Сергеевич, позже, изложил письма княгини в стихах для своей поэмы. Ксения Николаевна поведала об этой истории своей подруге Наталье Гончаровой, та – Пушкину, а уж Александр Сергеевич не удержался и воспроизвел его в стихах, вызвав изрядный переполох в обществе.
Дело в том, что незамужней даме писать письма мужчине считалось тогда в обществе… Ну, даже не знаю, с чем сравнить. Все равно, что леди Годиве проехать по Невскому проспекту в неглиже, и не важно, какими причинами это обусловлено. Табу. Аморальщина. Скандал. Фу-фу-фу!.. А уж лучшей выпускнице института благородных девиц?! Ну это вообще что-то запредельное, невозможное, неописуемое…
Разумеется, по понятным причинам я не стану раскрывать вам содержание этого письма, но если брать только суть, то княгиня верно вычислила мои страхи и сомнения, считая их смехотворными, уверяя, что ее чувства не «временны и поверхностны», а искренни и глубоки, и просила дать на них ответ, который изменит ее судьбу. Она обещала княжеской чете Николая Павловича и Александры Федоровны, по их возвращению из заграничного вояжа сказать, останется ли она преподавать в Смольном, или присоединиться к их двору в качестве фрейлины. И теперь этот ответ зависит от моего решения. В последних строках, размытых какими-то подозрительными следами капель, она делилась со мной планами даже уйти в монастырь, в случае моего отказа.
Я скис окончательно. Она мне более, чем нравилась. Я даже скучал, считая дни до воскресной службы в церкви, когда увижу ее вновь, но… Где она, и где я?! Кто она, и кто – я?! Я даже кушать стал плохо…
И раз уж речь все равно зашла о «Евгении Онегине», то сразу расскажу, как мы с Шутиловым оказали влияние на знаменитую поэму в еще одном эпизоде.
Мой дорогой друг Леонид, в то время как раз покинул наш сплоченный клуб холостяков, переметнувшись в загадочный и неизвестный нам стан семьянинов. В конце 1823 года, он, неожиданно для всех, взял и женился на ведущей актрисе своего театра, милой, симпатичной и доброй девушке по имени Татьяна.
Его совершенно не волновало, что брак был заключен с вольноотпущенной, но почему-то смущало ее простонародное имя. Русская литература тогда только еще проходила период своего становления, и писатели, на ощупь, на вкус, интуитивно, пытались разрабатывать каноны, традиции и жанры. Было и «негласное правило» разделения имен на «благородные» и «простонародные». В православии имена давались в честь святых, и любое имя считалось святым и достойным, но людское тщеславие и глупость все равно пытались разделить их на кастовость. Не знаю, чем великосветским спесивцам не пришлись по душе имена великих святых Татьяны, Параскевы (Прасковьи), Евдокии, Дарьи, Агафьи и прочих, но их упорно считали «крестьянскими».
Сначала Шутилов даже хотел сменить ей имя, но я уговорил на вариант поинтересней. Не люблю я, когда святые имена унижают в угоду своей чванливости. И как только нам представилась возможность, мы выехали к скучающему в своей псковской ссылке Пушкину (благо от моего вновь отстраивающегося имения в Острове до Михайловского было рукой подать).
Александр Сергеевич был нам очень рад – он находился на положении «поднадзорного» и большинство бывших поклонников его творчества побаивалось навещать впавшего в немилость поэта, а потому мы без труда уговорили его заменить планируемое имя героини — Наталья, на Татьяну, и тем прославить его в России, придав новое звучание и… статус. Так, из-за комплексов Шутилова, мы сделали имя Татьяна одним из самых популярных в России. И как же тут не вспомнить Жуковского, придумавшего для России новое имя – Светлана, взамен старо-греческой Фотинии? Поэты и писатели могут многое… Может потому власть все время и смотрит на них с опаской?
А у Шутиловых через год родился сын, которого нарекли в честь святого Романа-сладкопевца (театр-то Шутилов теперь забросил, увлекаясь лишь ариями и хоровым пением. Причем – мужским. Жена настояла). Сын, словно святой покровитель трудился над ним неустанно, стал большим любителем музыки и даже композитором, чем немного расстроил отца, мечтавшего о военно-морской карьере для него…
Но вернемся к письму…
Все лето и начало осени 1824 года я провел в тоске, страданиях и сомнениях. Я даже начал увиливать от несения караульной службы при дворцах, чем сильно расстроил полковых товарищей, уже давно отвыкших от нее. Срок возвращения великокняжеской четы из-за границы приближался, а значит истекало и отпущенное мне на раздумья время.
Видимо, Господь понял, что я и дальше буду тянуть с принятием решения и решил меня несколько ускорить, провернув операцию «Иона в чреве кита – 2»…
С начала ноября начались сильные ветра. 7 ноября, в воскресенье, ветер переменился на юго-западный и обрел силу настоящего урагана. Женщин и детей сбивало с ног, да и мужчины, без особой надобности, старались не выходить на улицу. Вода стала подниматься, гонимая ветром в Неву и Фонтанку из Финского залива. По улицам Измайловской слободы уже бежали стремительные ручьи, сливаясь в потоки, а реки и каналы угрожающе поднимались до уровня чугунных ограждений, переваливаясь через набережные…
На службе в храме я не увидел ни Мещерской, ни графини, но, поначалу, не придал этому значения, пологая, что в такую непогоду они остались дома.
К десяти утра, когда уже переваливаясь через гранитные набережные Фонтанки, хлынув в слободу, я почувствовал, что происходит что-то совсем нехорошее. Воображение рисовало самые страшные картины, и я решил прорываться к Зимнему дворцу, чтобы там узнать о местонахождении графини и ее воспитанницы.
Гвардия в этот злополучный день покрыла себя славой самопожертвования, рискуя не меньше чем в любом смертоносном бою. Созданная, чтобы охранять город, она оправдывала, в тот день, свое предназначение, в полной мере. Пока Император Александр Павлович, заламывая руки, раз за разом восклицал: «Это наказание Божие за грехи мои!», гвардейцы, бросившись к лодкам, спасали людей и имущество. Эвакуировали больных из госпиталей, увозили в безопасные места детей из приютов и старух из богаделен, спасали порох и арсеналы, продукты, документацию и даже арестантов в тюрьмах.
Стихия обрушилась на город библейскими масштабами, снося на своем пути все потоками из воды, обломков досок, карет, бочек и трупов животных. Корабли и баржи, стоявшие у берегов рек и каналов, выбросило на берег, телеги и кареты, напротив, смывало в каналы. Наводнение в Петербурге — это не просто «вода поднялась», это стремительный поток из грязи, бревен и всевозможного хлама, сбивающий с ног, оглушающий, переламывающий кости, уносящий в смерть…
Гвардия встретила стихию самоотверженно, спасая растерявшихся жителей и принимая решения за ополоумевших от ужаса чиновников. Конногвардейцы спасали своих лошадей (увы, почти половина бедных животных погибла, покалеченные несомыми стремниной досками и балками). Для спасения жителей шли в ход не только шлюпки и катера, но и наспех сколоченные плоты, на которых несчастных перевозили в безопасное место.
В одну из барок, на веслах которой сидело 12 дюжих гвардейцев, прыгнул и я, направляясь по Фонтанке в сторону центра столицы.
Впрочем, с понятием «направляясь» было не так просто. На том месте, где протекала когда-то спокойная и тихая Фонтанка, сейчас несся поток из всевозможного хлама, время от времени застревая возле каждого моста, а затем, под напором воды, с ускоренной силой «выстреливая» всей своей массой дальше, до следующего моста. Вот через этот хаос мы и держали свой путь.
Когда мы, продираясь сквозь затор у третьего по счету моста, я увидел карету графини Адленберг. Было сложно ее не узнать: сколько раз я встречал и провожал ее глазами у Измайловской церкви… Сейчас карета выглядела скверно: выброшенной из канала баржей с дровами ее прижало к башне одного из мостов, блокируя двери. Кучера не было видно. Мертвая лошадь была завалена рассыпанными дровами. А из кареты, уже едва слышно, звали на помощь…
— Ребята, надо задержать барку возле моста! – сказал я солдатам.
— Невозможно, вашбродь, — ответил фельдфебель, бывший в команде за старшего. – Снесет.
— Пять минут удержите, — проорал я, пытаясь перекричать рев воды, — Каждому по «кок-о-вену» ставлю!
Леший его знает, что на меня нашло с этим «кок-о-веном», и почему вспомнился именно он, но прозвучало это убедительно, и солдаты разом метнули к ограде три «кошки», служившие для барки якорями. Барка затрещала под тяжестью наваливающихся на нее обломков и остановилась, опасно кренясь. Схватив пожарный топор, я кое-как добрался до моста, забрался на карету, и крикнув: Поберегись!», начал рубить крышу. Не знаю, откуда и силы взялись, но может карета была старенькой и хлипкой, но крышу я снес за пару минут. Внутри, мокрые и перепуганные, смотрели на меня Ксения Николаевна и графиня Адленберг.
— Я знала, что вы придете! – твердо сказала Ксения. – Графиня, позвольте я вам помогу выбраться… Я же вам говорила, что он придет!
Совместными усилиями мы вытащили старушку из кареты, и я осторожно передал ее в руки измайловцев.
— Это значит – да? – спросила Ксения Николаевна, протягивая мне руку.
— Я должен многое вам сказать, но сейчас…
Договорить мне не дали:
— Быстрее, вашбродь! – заорали снизу. – Поток идет, канаты не удержат!
Я схватил княгиню в охапку, перегнулся через ограждение, опуская ее на руки солдат, и тут же вода все же выбила очередную «пробку» из-под моста, и, оставив якоря с веревками на ограде, барка стремительно понеслась вперед.
Я успел заметить, как женщин втолкнули в середину лодки и измайловцы дружно взялись за весла.
— Это значит – да?!- услышал я затихающий вдали крик Ксении.
И тут меня смыло водой. Первые несколько секунд (мне они показались вечностью), меня крутило и дубасило по бокам чем-то тяжелым и твердым. Едва моя голова оказалась над водой, я вцепился в какой-то стол, плывущий кверху ножками, и даже сумел взобраться на него грудью, на какое-то время поверив в свое спасение. Но где-то ближе к Марсову полю, в стол буквально врезалась огромная, стремительно, и весьма целенаправленно плывущая свинья. Ну вот за что мне это? Что это у меня за «свиное проклятье» на всю жизнь? Люди тонут, лошади, собаки, а эта наглая скотина, явно чувствовала себя посреди хаоса в своей стихии… От удара меня сбросило в воду, а жирная тварь, стремительно работая окорочками, стала карабкаться на стол. Самое удивительное, что она сумела-таки взобраться, и даже улечься на этом столе, радостно и торжествующе сверкая на меня своими маленькими глазками.
Меня вертело и крутило потоками, било по бокам чем-то твердым, но я продолжал бороться – уж очень обидно было погибнуть по свинскому поводу. От ядра или пули – понятно, холера там или чума – тоже вполне обыденное дело. Но – свинья?! Ну уж нет, и я стремительно работал руками и ногами…
«А если у княгини это не детский каприз?! – почему-то не отпускала меня мысль даже на краю гибели, — Ведь бывают же чудеса? На небесах предначертали двух людей друг для друга, и не смотрели ни на чины, ни на доходы, ни на положение… Вдруг мы могли быть счастливы?! Я бы ей печеньки готовил… А если б детей Бог дал – то книжки бы им читал… Добрые… Шутилов с Татьяной в гости бы к нам приезжали… Могло бы быть, а? Теперь уже не узнать…Всю жизнь мечтал о дома, о семье, и так бездарно упустил этот шанс, когда он просто упал мне в руки… Испугался… Думал, что не заслужил… А если это не заслуживают?! Если Бог дарит просто так?..»
Еще один мощный рывок потока и меня вынесло в Неву. Это был конец. Конец неминуемый и обидный. Свой единственный шанс — упустил, свинья — доконала… Можно спокойно тонуть…
— Прости меня, дурака, Господи, — сказал я, напоследок, и, перекрестившись, приготовился к встрече с Ним, но тут что-то большое и твердое занесло под меня течением и даже немного приподняло среди волн. Сначала я испугался, что это опять свинья, но тут же сообразил, что уж они-то точно меня спасать не станут и начал ощупывать свой шанс. Сначала мне показалось, что это обычная деревянная балка или огромный брус, но тут пальцы наткнулись на поперечные перекладины и я, с суеверным ужасом понял, что лежу на большом деревянном кресте, явно смытого наводнением с какого-то кладбища. Но жить хотелось больше, чем бояться, и обхватив крест руками, я отдался на волю судьбы.
Не знаю, сколько времени прошло, (я уже начал коченеть от холода и перестал ориентироваться), прежде чем я услышал командный голос:
— Вот еще один! Поворачиваем туда!
— Ваше превосходительство, баркас полон! Возьмем его – перевернемся!
— Тогда цепляй багром и тащи следом!
Сквозь волны и брызги я разглядел идущий мне на помощь баркас, на корме которого стоял Вася Шеньшин, храбрый коротышка, мой бывший однополчанин, а ныне – командир Финляндского полка и бригадир дивизии.
— Ба! Гурьев! – узнал он меня. – Какими судьбами?!
— Свинья плот угнала, — пожаловался я.
— Бывает, — невозмутимо кивнул генерал. – Свиньи они такие… Держись, брат, сейчас мы тебя на буксир возьмем…
Пожарным багром мой крест подцепили, и солдаты на баркасе разом взмахнули веслами….
— Выживу – женюсь! – отчаянно подумал я. – Ничего что она богатая, красивая и молодая! И вообще – «совершенная женщина». Другим еще тяжелее бывает. Императоры вообще, на Императрицах женятся, и – ничего, живут же как-то… Ксения… Ксения…
Я повторил это имя раз сто, пока не сообразил, что не вспоминаю его, а читаю надпись на спасшем меня кресте: «…раба Божия Ксения… Кто знал меня, да помянет мою душу для спасения своей души…». И вспомнилось мне: «…ты проведешь меня через огонь, и я проведу тебя через огонь… Ты пронесешь меня по водам, и я пронесу тебя по водам…»
… Через какое-то время, невероятными усилиями, но баркас подошел к Зимнему дворцу со стороны площади, где волн было поменьше. Мы причалили к балкону второго этажа и меня, наконец, втянули в лодку, а затем и на балкон. Крест, покачиваясь на волнах, медленно поплыл обратно…
И первой, кого я увидел, когда меня внесли в комнаты, была бледная, но решительная Ксения Николаевна. (Как я узнал позже, она категорически отказывалась уходить с продуваемого ветрами балкона, уверенная, что я вот-вот появлюсь).
— Это значит – да! – твердо сказал я ей и, наконец, потерял сознание.
…Разрушения, жертвы и убытки, причиненные разбушевавшейся стихией, были огромны…
Говорят, только за один день погибло более 800 человек, и еще множество пропало без вести – их тела унесло течением. Кто-то скончался от ран и переохлаждения позже… Весь город был захламлен грудами бревен, досок, обломками баркасов, телег и прочего хлама. Повсюду – трупы животных, выброшенные на берег лодки и корабли… Груды мусора доходили до окон вторых этажей…
Гвардии опять пришлось засучить рукава и приниматься за работу. Солдаты не только очищали город от завалов мусора, но и ловили мародеров, облепивших, как муравьи, брошенные суда и покинутые дома. Сколько же мерзости всплывает в людях во время стихийных бедствий и войн! Даже боюсь представить, что бы творилось в городе, если б не Гвардия!
Знакомый кирасир рассказывал мне, как благообразные с виду старушки, буквально облепили две барки с казенной водкой, выброшенные стихией на Английскую набережную, и даже здоровенные гвардейцы не могли оторвать их от разграбления «беленькой» ни угрозами, ни силой. Дошло до того, что кирасиры начали обливать хищниц ведрами водки, словно драных кошек…
Император Александр Павлович, как мог, пытался компенсировать жителям убытки, конногвардейцам – погибших лошадей, а гвардейцам – продовольствие и амуницию.
В преддверии зимы были уничтожены все запасы дров. Погибло огромное количество запасов продовольствия, хранившегося в погребах. Необходимо было срочно убирать размазанные по всему городу нечистоты из отхожих мест и трупы животных, что б предотвратить возможную вспышку эпидемии…
Очевидцы рассказывали, что поднимавшаяся вода буквально «взрывала», снизу, полы на вторых и даже третьих этажах. Все деревянные дома отсырели, перекосились и требовали ремонта. Каменным, впрочем, тоже изрядно досталось — сырость в них чувствовалась еще многие недели.
Измайловскому полку, расположенному у самой Фонтанки, досталось по полной программе. Полк потерял весь запас дров, продовольствия, амуниции. Дома семейств нижних чинов пострадали основательно: мебель пришла в негодность, от сырости моментально появилась плесень и насекомые. И тем ни менее, офицеры и солдаты полка, по подписке, собирали деньги для малоимущих жителей нашей слободы, пострадавших от наводнения.
Почти все сбережения отдал и я (все одно – отстраиваемый тетушкин дом крестьяне спалили, а родительский дом, при отсутствии финансов грозил перейти в долгострой, но я-то жил в каменном, добротном доме Гарновского, а у людей, в преддверии зимы и вовсе домов не было). Оставил лишь небольшую сумму, которую потратил на восстановление креста на могиле блаженной Ксении, место которой указал мне выживший сторож Смоленского кладбища.
Обе деревянные церкви Измайловского полка (и холодная старая, и теплая новая) пострадали до полного упадка: говорят вода в них стояла на три аршина в высоту, испортив иконы, книги, ризницу, а сторожа и дежуривший в церкви отец Федор Раевский спаслись, едва успев забраться на крышу…
163 пуда муки, тысячи саженей дров, 330 пудов сена – и это только часть полковых убытков всего за один день. (Представляете – каково мне было найти тогда 12 петухов для приготовления «кок-о-вена», обещанного гвардейцам за помощь в спасении княгини Мещерской?!).
За спасение графини Адленберг, и прочие заботы о пострадавших во время наводнения, мне пожалован был чин генерал-майора, но это не слишком радовало, так как головной боли у те дни у меня прибавилось и как у церковного старосты двух пострадавших церквей, и… как у жениха.
К счастью, большинство забот о предстоящем венчании и свадьбе, взяла на себя моя энергичная и неунывающая невеста.
С деньгами у нас пока было туговато: мои жалкие крохи, как я говорил, «смыло наводнением», а она должна была вступить в наследство только после венчания. Но она уже составляла подробный план не только на свадьбу, но и лет 15-20 вперед, включая выбор учебных заведений для наших будущих детей и их дальнейшего трудоустройства, и карьеры. «Хорошо, — сказал я. – Мне меньше проблем».
… На следующий, 1825 год, великокняжеская чета Николая Павловича и Александры Федоровны вернулась из заграничного турне и Ксения Николаевна согласилась стать у Великой княгини фрейлиной. Уж не знаю, как они там договаривались, но почему-то получилось, что великокняжеская чета еще и стала посаженными родителями у Ксении Николаевны на венчании.
Я же пригласил шафером Леонида Шутилова, на что здорово обиделся граф Федор Толстой, рассчитывающий на эту роль. Впрочем, я быстро успокоил его, опрометчиво пообещав, что именно ему я доверю устроить мой «мальчишник».
Обычно, на «дне прощания с холостой жизнью» собирают лучших друзей, едят, пьют, слушают песни… Но две трети людей, которых пригласил на мой «мальчишник» граф Федя – я не знал вовсе. Кавалергарды, гусары, уланы, завсегдатаи Английского клуба и даже какие-то «Кавалеры пробки», о которых даже граф Толстой говорил с особым пиететом и уважением. Зато все они, как оказалось, хорошо знали меня. Точнее не меня, а «меня по рассказам Толстого», а это, знаете ли, совершенно разные люди. Расходы за этот «мальчишник» Толстой деликатно взял на себя (как он сказал: «Три ночи глаз не смыкал, картишками шлепая!»), и вино полилось рекой!
Дело даже едва не закончилось трагедией. Какой-то бузотёр, из приглашенных, после ящика шампанского, взревновал к моей «славе бретера», и, по совершенно надуманному поводу, вызвал меня на дуэль. Говорят, он с двадцати шагов мог попасть пулей в обручальное кольцо. Я же, как вам известно, и с трех шагов не попаду свинье в попу. Что бы Толстому было стыдно, я взял его секундантом.
Не спав всю ночь (составлял завещание и писал прощальное письма Ксении Николаевне), я явился под утро к графу Толстому и застал его… Сладко спящим! На мои возмущенные вопли «как он может спать в мой последний день, когда именно из-за него…», граф Федя, зевая, сообщил, что он еще вчера вызвал хама на дуэль, прострелив ему тупой лоб, и вообще «иди спать, Ваня, и так голова после вчерашнего раскалывается… А еще лучше – будь другом, сгоняй за шампанским…» Ну что с такого взять?! А слухи по городу поползли опять обо мне… Я уже даже не возмущался – привык и смирился…
Великий князь Николай Павлович предлагал устроить наше венчание в домовой церкви Зимнего дворца, но я проявил неожиданное даже для самого себя упорство, сообщив, что в церкви Измайловского полка молились герои и гении: командир полка Василий Суворов, поэт Иван Крылов, Пушкины, Державин и Императоры. А в церкви Зимнего кто? Только Императоры. Тем более, что я – офицер Измайловского полка, а вы – его шеф. Как посмотрят на то, что мы изменяем нашей старенькой церквушке?
Его Императорское Высочество немного опешил от такой наглости, но вынужден был согласиться со мной. Зато отомстил, когда я стал испрашивать разрешение выйти в отставку и уехать в имение.
«С твоей отставкой… Даже отставку с мундиром! Мы вопрос решим, — сказал он. – Но я прошу немного повременить с отъездом. Вы только что навели меня на правильную мысль. После наводнения церкви пострадали, и я, как шеф полка, обязан восстановить храм. Буду сейчас изыскивать деньги. Больше года ждать не придется: деревянные храмы у нас быстро строят».
И кто ж тогда знал, что Великий князь (а к тому времени уже Император Всероссийский), сумеет отстроить для своего подшефного полка самый большой храм в Империи, а его строительство займет семь лет… Но тогда я был настроен слишком оптимистично (тем более, что Ксения Николаевна рассчитала, что строительство нашей новой усадьбы в Острове займет не меньше двух лет).
После венчания я вышел в отставку, и мы поехали с женой в свадебное путешествие. Заехали в Париж, побывали в Италии и даже в Монако. А в начале осени 1825 года вернулись в Петербург, и стали заниматься подготовкой к постройке усадьбы в Псковской губернии. Пока же проживали в моей квартире в доме Гарновского, делая визиты и принимая гостей у себя. В общем, вели обычную жизнь счастливых молодоженов.
Будущее казалось нам вполне определенным и ясным: я курирую постройку новой церкви, одновременно мы строим усадьбы и перебираемся на природу, благо супруга осчастливила меня известием, что скоро я стану отцом! Казалось бы, все решено и что может пойти не так?..
Глава 3.
С середины ноября 1825 года начался Филиппов пост, один из самых продолжительных в церковном календаре.
К слову сказать, на церковные посты в Российской Империи я смотрел с легкой грустью. Как известно: пост – это время особого контроля за собой и своими страстями и желаниями. Но беда в том. Что у нас, в России, традиционно, любят одни крайности, избегая «золотой середины». Уж если праздновать – то до переедания и «упивания вусмерть», если поститься, то месяцами, до полного изнеможения. В дальних странах, где возник пост – совсем иной климат, иной ритм жизни и совсем другая пища. Как правило, это теплые страны, на берегах морей и океанов, где полно рыбы, креветок и прочих съедобных водорослей. А в холодной России, где жизнь насыщена трудом тяжелым, дороги – длинные, неурожаи – привычные, а войны – частые, посты монашеской жизни не годятся. Но нет – все равно будем вести копировать, не думая, ведь это же – Спарта!
К чему я опять разворчался? Филиппов пост в 1825 году начался 15 ноября и должен был длиться до 24 декабря. А именины Ксении Николаевны приходились на 19 декабря – самый пост. А я очень любил баловать ее всякими полезными вкусностями. Поэтому решил устроить ей именины во «фруктовом стиле». Каши с фруктами, супы с фруктами, фрукты свежие, запеченные, моченые, даже жаренные…
Правда, достать их в снежной России было не так просто. А ведь еще при Императрице Екатерине Алексеевне, от Петербурга до Соловецких островов выращивали в теплицах и оранжереях самые экзотические плоды… Вот что значит, когда женщина во главе хозяйства стоит…
В общем, ворча и кряхтя. Я всю первую половину ноября бегал по петербургским поставщикам, делая заказы на экзотические фрукты к середине месяца.
Примерно в то же время я узнал о скоропостижной смерти в Таганроге нашего Императора Александра Павловича. Надо признать: расстроился. Вроде бы только началась жизнь ровная, без рывков и крутых поворотов, что для России – редкость немалая. Можно было даже что-то планировать и рассчитывать на пару лет вперед… Государь, в последние годы несколько поуспокоился, уже не стремился ни к реформаторству, ни к «закручиванию гаек». Жил себе спокойно, и другим жить не мешал.
Было его немного жаль и как человека. Теперь, когда его жизнь закончилась, можно было увидеть полную картину. Деда и отца убили, Франция пугала своей революцией и республиканством, Наполеон никак не желал проигрывать баталии, да и в личной жизни не везло. С женой, одной из самых красивых женщин Империи, отношения не заладились до того, что в последние годы они просто стали друг другу чужими людьми. Завел любовницу – она стала изменять направо и налево. Реформы начала правления сошли на нет… Вроде Император одной из могущественных держав мира, а счастья – нет… Да и как-то привык я уже к нему, за эти четверть века…
А теперь перед страной стояла еще одна проблема. Не хотел я о ней говорить раньше, да теперь просто никуда уже не денешься… Наследников Александр Павлович не оставил, и Престол, согласно законам Императора Павла, должен был наследовать следующий его сын – Константин Павлович. А с ним было не так все просто.
Во-первых, у Великого князя был прескверный характер. Даже царственная бабка Екатерина Алексеевна не смогла его исправить, не говоря уже о куда более слабовольных учителях. Он был отважным воином, лихим кутилой, но вот все его прочие качества вызывали опасения. Редкостный хам и отборный матершинник, он не стеснялся ни дам, ни дипломатов. О страданиях его супруги, позднее сбежавшей от него, ходили слухи страшные и удручающие. Как оказалось позже, даже в завещании Императора Александра Павловича он не был назван наследником. Ходили нехорошие слухи о истории с женой ювелира Араужо и прочие некрасивые истории, связанные с женщинами… А во-вторых, его морганатический брак с Жанеттой Грудзинской тоже не выстилал дорогу к престолу розами. После Петра Первого, женившегося на портомойке Екатерине, это уже не вызывало такого шок, оно все же… В-третьих, сам Константин Павлович не раз и не два, во всеуслышание говорил, что престол занимать не собирается ни под каким предлогом, вполне довольствуясь жизнью Великого князя… В общем, как бы там ни было, последние годы Константин Павлович жил в Польше, где числился Главнокомандующим польскими войсками, а по факту являлся наместником Императора в стране.
Как позже выяснилось, Император Александр Павлович оставил на случай своей внезапной смерти четкое и законное завещание, в котором называл наследником брата Николая, и об этом было хорошо известно доверенному кругу лиц, которые обязаны были огласить его перед Двором и народом. На нескольких экземплярах Манифеста, передающего власть Николаю Павловичу, было написано: «Хранить в Государственном совете до моего востребования, а в случае кончины раскрыть, прежде всякого другого действия в чрезвычайном собрании». Можно только гадать: почему эти люди сразу не предъявили экземпляры завещания, предпочитая выжидать. Впрочем, сейчас речь не о них…
Действуя по установленным Императором Павлом законам, в полках и слободах стали приносить присягу на верность новому Императору – Константину Павловичу. Монетный двор приступил к разработке и чеканке монет с профилем нового правителя, а церемониймейстеры стали готовиться к коронации. Принес присягу старшему брату и Великий князь Николай Павлович.
Дело оставалось за малым: Константин Павлович должен был вернуться из Польши и пройти обряд коронации в старинном Успенском соборе Москвы.
Вот тут все и пошло кувырком. Константин Павлович отказался приезжать и занимать Престол, от которого одни проблемы и никакого удовольствия. Да еще и зарезать или придушить могут. В Зимнем дворце начали немного тревожится от предчувствий, но пока еще не сильно. Присягу уже приносили в самых отдаленных губерниях, а желающих занимать трон еще не было. Константин Павлович уперся как сицилийский мул: не хочу ни царствовать, ни работать, ни рисковать. Нас и здесь неплохо кормят. Ищите более «ответственного».
Уж чего только не бывало в истории Руси, но такое даже Карамзину не присниться. Трон Российской Империи стал ассоциироваться с опасностью и головной болью. Раньше интриганы на преступление шли, чтобы хоть чуть-чуть к нему приблизиться, а теперь – и даром не надо. Хоть снова варягов на царствие вызывай.
Сколько лет прошло, а я до сих пор гадаю: что было известно Константину Павловичу о заговоре, который готовился против Императора Александра Павловича? Насколько он был осведомлен о предстоящем перевороте и не потому ли так не хотел возвращаться в столицу, что понимал, что смерть Александра убийц не остановит и именно ему предстоит подставлять шею под гильотину?
Впрочем, для заговорщиков смерть Императора тоже стала изрядной неожиданностью. На подготовку к восстанию требовалось еще не менее года, а то и двух. Еще даже не было договоренностей о форме правления в стране после свержения правящей династии, не говоря уже о тщательном плане, по всем законам военного искусства. Они и сами понимали, что абсолютно не готовы, но решились воспользоваться моментом на свой страх и риск.
После категорического отказа Константина Павловича, озадаченные чиновники стали рассылать новые тексты для «перепресяги». На 14 декабря был назначен торжественный молебен в Зимнем дворце, оглашение манифеста о вступлении на престол Николая Павловича и прочие официальные мероприятия.
14 декабря, в 6 часов утра, Измайловский полк принес присягу еще раз, уже Николаю Павловичу, и отслужил благодарственный молебен.
Командующим полком тогда был назначен мой старый знакомый Лука Александрович Симанский, храбрый воин, добрый христианин и славный товарищ. Я очень надеялся, что его вскоре утвердят в должности, и он станет командиром Измайловского полка.
Отслужив вместе с полком молебен, я, даже не заезжая домой, направился в одну из лавок на Невском проспекте, откуда мне вчера сообщили, что для меня доставлены отличного качества ананасы и бананы.
В этой лавке и догнал меня князь Александр Одоевский, увидевший меня на улице. Молодой человек был увлекающейся натурой с не оформившимися принципами и явными проблемами с логикой и политическими предпочтениями. Одним словом, именно эмоции руководили и его головой, и его ногами.
— Иван Владимирович! – обрадованно воскликнул он (мы были знакомы по некоторым литературным кружкам: писатели Александр Грибоедов и Владимир Одоевский были его близкими родственниками) – Как я рад что вы тоже с нами!
-Таков путь! – убежденно ответил я, выбирая из предложенных ананасов самый спелый и красивый.
— Я помню, что вы – человек самых прогрессивных взглядов!
— Я старался, — не стал возражать я.
— Помню, какое вы произвели на меня впечатление, когда сказали, что в государстве должен править, прежде всего Закон!
— Я говорил? – попытался припомнить я. – Вероятно… Помню, что в Библии, Господь очень расстроился, когда люди захотели себе царей вместо Закона… Но я не против и монархии, если цари соблюдают закон. Не тот, который сами и придумывают, а тот, который свыше… И делает страну – домом.
— Конституционная монархия! – восторженно подтвердил Одоевский.
— А еще мне нравится, как у нас женщины правили… Они к стране, как к дому относились… Не как к казарме… Но я в этом не силен. Я больше по кулинарии.
— Понимаю, — прошептал князь, опасливо озираясь по сторонам. – Мы им заварим кашу!
— Ну почему только кашу? – удивился я. – Некоторые постные дни дозволяют и рыбу…
— Вы – гений!
— Ну… Это не я придумал… Но – спасибо… Как вам этот ананас?
— Это знак? – широко распахнул глаза Одоевский.
— Э-э… Да. Знак любви и верности.
— Как это романтично: «Любовь и верность!». Надо было взять его нашим девизом! Что это за глупость: «За Константина и конституцию!». Для восстания нужны романтические девизы! Запоминающейся. Зовущие в бой! Как ваш…
— Для какого восстания?
— Ну как для какого, Иван Владимирович?! Константин отказался править, Николай еще не вступил на престол – самое время брать власть в свои руки!
— Зачем? – опять не понял я.
— Ну как зачем? Свергнуть тиранию!
Мы недоуменно посмотрели друг на друга.
— Вам что, не успели сообщить, что сегодня начнется?
— Да я, собственно…. Из церкви – сразу в магазин…
Одоевский еще ближе наклонился ко мне, переходя на совсем уж едва различимы шёпот:
Приходится спешить, иначе полки присягнут уже Николаю, и тогда будет сложно увлечь их за собой. А так солдаты будут думать, что Николай узурпирует трон, не пуская в столицу Константина. Они же Константину присягали. А солдаты присягу не нарушают! Им же ничего не объясняют, только приказывают… Так что самое время.
Я молча смотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное.
— Времени мало! – горячо продолжал князь. – Даже не успели договориться, что после переворота: нового монарха избирать или республику. Решили пока «Временным правительством» ограничиться, и князя Трубецкого военным диктатором назначить, а там уж решим – что дальше. Пока даже не определились: просто арестовывать тиранов и высылать из России, или все же того… Что б не рисковать… А вы к какому варианту склоняетесь?
— Не очень понимаю, о чем речь, но я вообще против насилия… Я же генерал – я не люблю, когда война. Генералом хорошо быть в мирное время. В военное – хлопот много. Я – мирный генерал.
— То есть, вы – за ссылку?
— Смотря кого… Тут нас, на днях, к одном трактире такой пакостью угостили, что я бы хозяина сразу в рудники. С поварами и даже половыми… Отравители ведь. Убийцы!
— Да я про Романовым. Тирана Николая со всем семейством?
— Его Высочества Николая Павловича? Он-то при чем? Милый юноша, хороший инженер, талантливый художник… Кушает, правда, плохо. Но это не его вина – так уж в детстве приучили. Но – у каждого свои недостатки… Подождите, князь, вы вообще, о чем? Какая ссылка? Какие тираны?
— Вас просто не успели предупредить из-за спешки, — решил Одоевский. – Сегодня важнейший день для России. Сегодня все благородные люди восстанут к свету и свободе, сбросят оковы и поведут страну в светлое будущее!
— В какое именно?
— Не определились еще… Но – в светлое!
— Светлое – это хорошо. А при чем здесь Николай Павлович?
— Так тираны добровольно не уйдут! Трубецкой настаивает, чти, пока жива семья Романовых, республика под угрозой. Вспомните Францию… А нет альтернативы – народу и выбирать не из чего. Народ темен и дик, ему не надо думать. Его надо вести в светлое будущее!
— Но – Франция… Гильотина… Море крови… Грызня за власть… И чем закончилось? Бесконечные войны, тиран, под лозунгами «свободы» — не престоле… Только хуже стало.
— Мы не можем рисковать! – убежденно сказал Одоевский. – После смерти Романовых процесс станет необратимым! Офицеры уже ведут солдат на Сенатскую площадь. Николай явно поедет туда из Зимнего дворца и тогда Трубецкой, переодевшись в одного из рабочих на стройке Исаакиевского собора, что б можно было к нему безопасно приблизиться, сбросит ему на голову бревно. При необходимости это можно будет даже выдать за несчастный случай…. Или промысел Божий… Но если ему это не удастся… Тогда найдутся люди, которые закончат начатое! – и князь распахнул шубу, демонстрируя засунутый за пояс пистолет. – Мы перевернем Россию!
— Идиоты! – заорал я, бросаясь прочь из лавки.
— Господин генерал! Ваше превосходительство! А деньги за ананас?! – завопил мне вслед приказчик, но я уже вскочил в повозку и крикнул кучеру:
— К Сенату! Срочно!
… Но срочно – не получилось. Начало Невского проспекта было загружено толпами народа: гражданские, военные, чиновники, мастеровые… Толчея – как на ярмарке в Масленицу. Тогда, выскочив из повозки, я бегом бросился к стройке Исаакиевского собора, от волнения все еще таща с собой злосчастный ананас.
Как я узнал позже, в тот день Николай Павлович проснулся, как обычно, очень рано, облачился в мундир Измайловского полка и вышел в залу Зимнего дворца, где были собраны начальники дивизий, бригад и батальонов Гвардейского корпуса. Свое обращение он начал с того, что, повинуясь воле старшего брата, которому, как и все, приносил присягу совсем недавно, он вынужден принять престол, прочем Манифест к народу и несколько приложенных к нему актов, и спросил, все ли согласны, нет ли вопросов или возражений. Все единодушно ответили, что признают его своим монархом и сомнений не имеют. Государь приказал всем ехать в Главный штаб и приносить новую присягу, подчеркнув, что Гвардия отвечает за спокойствие в столице.
В то же самое время начались заседания в Сенате и Синоде, где зачитывали Манифест и уже начали собираться в Зимний дворец, где на 11 часов утра был назначен торжественный молебен.
В Зимний дворец прибыл и граф Милорадович, который, невзирая на тревожные слухи о готовящемся восстании В Петербурге и депеши из Таганрога, в которых его, как военного губернатора, предупреждали о заговоре и даже называли имена руководителей, убеждал всех, что под его неусыпным контролем, в столице полный покой и порядок.
Надо сказать, что Милорадович был открытым сторонником восшествия на престол Константина Павловича, с которым прошел множество боевых походов и находился в весьма хороших отношениях. Вот, в самый разгар его горячих убеждений о том, что в городе даже кошки ходят под надзором полиции и без разрешения даже не мяукают, и пришло сообщение о том, что на площади, перед Сенатом, собираются вооруженные толпы заговорщиков и со всех концов столицы к ним на помощь спешит подкрепление. Милорадович, побледнев от услышанного, в парадном мундире, со всеми орденами, надетого по случаю торжественного молебна, в сопровождении одного лишь адъютанта Александра Башуцкого, вскочил на коня и бросился буквально в толпу восставших. Генерал был человеком отважным и решительным, но в глубокомыслии его еще никто никогда не обвинял. Считая бунт сплошным недоразумением, Милорадович набросился на мятежников с бранью, сменившейся увещаниями и даже убеждал, что он сам любит Константина Павловича, показывая подаренную им саблю с надписью «Моему другу Милорадовичу»… Заговорщики, которые убедили солдат, что те «спасают истинного государя, которому недавно принесли присягу», не могли допустить, что бы солдаты узнали правду. Князь Оболенский, срочно избранный предводителем восстания вместо куда-то исчезнувшего Трубецкого, ранил лошадь генерала штыком, а отставной поручик Петр Каховский, ретиво настаивавший на полном истреблении царской семьи, выстрелил в графа в упор… Граф рухнул на руки Башуцкого, который сумел оттащить его в безопасное место. Ситуация вошла в эндшпиль…
Поручив охрану своей семьи вовремя подоспевшему на помощь Саперному батальону, Император Николай Павлович шагнул опасности на встречу.
… Когда силы примерно равны, и итог противостояния не очевиден, побеждает тот, кто меньше трусит и проявляет больше решительности и отваги. Николай Павлович, в парадном Измайловском мундире, встал во главе противостояния мятежу, собирая вокруг себя верных и даже нерешительных. Позднее он вспоминал: «Я спросил себя: что мне делать, и, перекрестившись, отдал себя в руки Божии, решив идти туда, где опасность угрожала».
Николай Павлович начал с того, с чего должен был бы начать военный комендант города Милорадович: спросил у собравшихся возле Зимнего дворца людей, читали ли они его Манифест о вступлении на престол? И зачитал его вслух, выигрывая время для подхода верных войск. Когда же мимо него, нестройной толпой пробегал на Сенатскую батальон Гренадерского полка, спросил – за него ли они? Получив ответ: «За Константина!», спокойно показал рукой в сторону площади: «Тогда вам – туда!».
Заговорщики почему-то надеялись, что за ними последует вся Гвардия, но планы начали рассыпаться и меняться буквально с первых минут. Все трусили, цели восстания были не ясны, никакого четкого военного плана переворота представлено не было. «Главное – начать, а там…»
Между тем начали прибывать верные Николаю Павловичу полки. Командующий Измайловским полком Лука Симанский уже спешил со своими солдатами на помощь, преображенцы и семеновцы встали на защиту законной власти. Конногвардейцы, кавалергарды, егеря, павловцы, и главное – гвардейская артиллерия – все собирались кольцом вокруг вставших в каре вокруг «Медного всадника» мятежников. Расклад становился уже очевиден, но страх перед наказанием не прибавлял мятежникам ясности ума.
Николай Павлович тоже направился к Сенатской площади. Император позже вспоминал: «Выехал на площадь, желая осмотреть, не будет ли возможности, окружив толпу, принудить к сдаче. В это время по мне дали залп и рабочие Исаакиевского собора стали кидать в меня поленьями».
Император просто не стал вспоминать тот довольно двусмысленный эпизод с моим участием. Мне же, волей-неволей придется о нем поведать, иначе в моем повествовании появится «белое пятно», дающее почву для слухов и сплетен. Я же, как вы понимаете, говорю правду, только правду и ничего кроме правды…
Итак, услышав о готовящемся злодеянии я, со всех ног, мчался в эпицентр событий. Шел небольшой снег и было жутко скользко – я несколько раз падал и катился кувырком, но все равно вставал и бежал дальше.
Исаакиевский собор был тогда одной большой стройкой – городок в городе, обнесенный невысокой оградой.
Я увидел, что молодой Император, с группой военных, направляется от Зимнего дворца к Сенату как раз вдоль стройки Исаакиевского собора. Едва он оказался в видимости мятежников, как по ним дали залп из нескольких пистолетов и ружей. Государь со свитой остановились и спешились с лошадей, что-то обсуждая.
И тут я заметил появившуюся над их головами, на строительных лесах собора, фигуру с поленьями в руках. Человек прокрался поближе и, прицелившись, изготовился к броску…
Кричать, предупреждая об опасности было поздно: Николай Павлович мог просто поднять голову вверх и получить поленом прямо по лбу. Поэтому ч собрал все силы, и, в решительном броске, преодолел последние, разделяющие нас метры…
Рассуждать было некогда, и со всей скорости я врезался в Императора, устремляясь головой в его живот. Николай Павлович охнул и отступил на шаг, позволяя злополучному полену огреть по спине меня. А уж потом, какой-то здоровенный офицер из свиты, с реакцией профессионального военного, врезал мне эфесом сабли по голове, и, с чувством выполненного долга, я провалился в блаженную тишину…
…В себя я пришел на очень неудобной кровати, в холодной комнате нашего полкового госпиталя. Голова болела нестерпимо… Поэтому глаза я сразу открывать не стал, предпочитая оставаться в спасительной темноте и лишь слушал громкие голоса у моей кровати.
-… Ну, я, так сказать, инкогнито, стою в толпе, наблюдаю за всей этой каруселью, — басил знакомый голос графа Толстого. – Никуда не лезу, веду себя паинькой, просто наблюдая, чем кончиться…. Все орут, из ружей стреляют, кругами бегают – весело, как на войне! Тут вижу: Гурьев со всех ног мчится! Ну, думаю, теперь-то все только и начинается! Пытаюсь понять: за кого он сегодня. Потом присмотрелся, а у него в руках – ананас! Ананас, Леня! Ты же день кончины Павла Петровича помнишь?
— А то, — степенно заверил голос Шутилова.
— Ну тут я понял: вот и конец дому Романовых. Раз Гурьев с ананасом мчится – кердык династии… Мы же с тобой в курсе: чем его прошлый ананасовый забег закончился?
— А то! – с чувством подтвердил Шутилов.
— И – точно! – продолжало Толстой. – Подлетает Ваня, к Николаю Павловичу, и, со всего разбега, головой его в живот – на! Тот на землю – брык! А Гурьев ему – с локтя! С колена! Уже за горло схватил, но тут…
— Не было этого! – слабо запротестовал я, с трудом открывая глаза. – Не бил я государя!
— Вот так на суде и говори! – убежденно сказал Толстой. – «Я – не я, и ананаса не моя!». И вообще тебя там не было. Привиделось всем. И государю – тоже. Впрочем, свидетелей слишком много. Я-то молчать буду – хоть пытай! Толстой друзей не сдает! А вот как быть с остальными? Ты же на глазах всей столицы Его Императорское Величество сапогами пинал…
-Я его спасал!
— Вот-вот-вот! – подхватил Толстой. – На этом и стой до конца. Лучше ты, чем какие-то прапорщики… А вообще, даже жаль, что у тебя не вышло. Из тебя бы отличный сатрап вышел. Даже – тиран! Да, брат, уж насколько я нравом крут, но с тобой не сравнюсь… Завидую и восхищаюсь! Я тебе, дружище, до самого эшафота, буду в Петропавловскую крепость еду носить… И носки новые…
— Я – тоже, — твердо встал рядом с графом Шутилов. – Хоть я с тобой, политически никогда согласен не был – на следствии об этом обязательно скажи! – но друзей не выбирают. На мои сухари можешь смело рассчитывать… А если у тебя сын родится, или дочь…
— Сын! – уверенно сказал Толстой. – У таких отморозков обычно сыновья бывают, что б потом, за папку отомстить…
— Ну, или сын, — не стал спорить Шутилов. – Мы с Федором его не бросим. Воспитаем в духе патриотизма! Будем с ним, всякие разговоры о важном вести, как старые ветераны…
— Нет! – испугался я. – Давайте я сам решу, как своего сына воспитывать буду. А то вы еще из него спартанца сделаете. Так что, я его сам воспитаю, без вас…
— Ну-ну, — в один голос ответили мои друзья, глядя на меня с одинаковым сочувствием.
Но тут дверь распахнулась и в палату вошел генерал Башуцкий, сверкая новеньким аксельбантом генерал-адъютанта. Многочисленная свита, почтительно, осталась в коридоре.
Шутилов с толстым невольно вытянулись, вбирая животы.
— Для меня было честью служить с тобой, Ваня, — едва слышно прошептал Шутилов.
— Для меня честью было пить с тобой, — эхом отозвался Толстой, смахивая невидимую слезу.
— Приказом Его Императорского Величества Николая Павловича, — торжественным голосом сказал Башуцкий, строго глядя на меня поверх каких-то бумаг. – За усердие и преданность, обнаруженные во время бунта 14 декабря сего года, генерал-майор в отставке Гурьеву Ивану Владимировичу объявляется высочайшая монаршая благодарность…
Затем шло долгое перечисление щедрот от милостей государя, включая возведение в графское достоинство, орден с бриллиантами из кабинета Его Императорского Величества и ювелирный перстень с камеей, изображающий Николая Павловича в профиль. Затем последовала монаршая просьба сохранять происшествие в тайне, так как «способ, которым был совершен сей подвиг может вызвать кривотолки» И, наконец, пожелание скорейшего выздоровления и возвращения ко двору.
Башуцкий отбыл, вместе со свитой (и зачем только их брал с собой?), а Толстой обернулся к застывшему в задумчивости Шутилову и спросил:
— И как ему это удается? Как ты думаешь: он импровизирует или планирует заранее?
…Масштаб и последствия той трагедии стали известны много позже. Сначала следовали слухи, домыслы, догадки, постепенно складывающиеся в большую и очень грустную картину.
Во-первых, было очень жаль храброго Милорадовича. Да, редкостный бабник, но человек поступка и принципа. Ведь он спасал от чиновничьего гнева не только провинившегося Пушкина, но и многих других, оступившихся. Скрягой никогда не был. Зла на людей не держал, зато добро помнил хорошо. В чем-то хвастун, в чем-то упрямец, но, в целом, это был хороший человек. Перед смертью, он еще и повелел отпустить на волю всех своих крепостных, разделив между ними земельные наделы. (Ни один из заговорщиков, ратующих за «отмену крепостного права» так и не освободил своих рабов). Милорадович войдет в историю как храбрый солдат и офицер, человек чести и доброго сердца. Прими, Господи его душу с миром!
А во-вторых, я отчетливо видел, как начал меняться характер Николая Павловича после этого мятежа. Неплохой человек, способный на рыцарский поступок и великодушие, он воспринял мятеж не только как угрозу стране, но и как опасность для своей семьи (странно было бы, отреагируй он иначе). Нет в мире человека, который легкомысленно бы отнесся к опасности для своей жены и детей. А если у этого человека есть власть? И власть немалая? Уверен: если б не этот идиотский заговор без ясных целей в самый первый день его правления, государь смог бы осуществить огромные и давно назревшие перемены в Империи. С его умом, великодушием и характером, это было бы вполне реализуемо. Теперь же главной задачей для Императора стали порядок, цензура, надзор и строжайшая дисциплина.
Николай Павлович писал брату: «Дорогой мой Константин! Ваша воля исполнена: я – император. Но какой ценой! Ценой крови моих подданных! Милорадович смертельно ранен. Шеншин, Фредерикс, Стюрлер — все тяжело ранены…»
Как офицер Гвардии, испокон веков охранявших порядок в империях и жизни правителей, я – двумя руками за то, что бы в государстве царили закон и спокойствие. Наверное, я неправильный генерал, но я ненавижу войны, бунты, революции и прочие забавы «горячих голов». Мир вообще еще далеко не совершенен. Огромные пласты проблем есть и у нас в Империи. Коррупция, разъедающая государство как кислота, необразованность и крестьян? и чиновников, служащие питательной средой для крепостничества, жестокого обхождения с солдатами, позорнейшего пресмыкания перед вышестоящим начальством и невежества, лень, мешающая прогрессу, вранье чиновничества, пытающегося всеми силами сохранить свое место, попытка запретить любое живое слово бездумной цензурой. У нас много недостатков, которые необходимо искоренять, а с коррупцией надо вообще бороться как с чумой, объявляя «государственный карантин». И категорически нельзя замалчивать эти проблемы, повторяя, как попугаи, что у нас все хорошо и мы уже достигли «идеального царства». Суворов не к Императору Павлу подрывал доверие. Суворов защищал солдата, старался улучшить боеспособность армии и выполнить задачу, а не следовать откровенно идиотским идеям дилетантов. Как там у Французов? Discréditer? Так вот: Суворов не власть «дискредитировал», и не армию, а – глупость. О чем и намекал в своем знаменитом афоризме про «идиотов внутренних». За что и проживал в постоянных ссылках, возвращаемый лишь тогда, когда власть уже вовсю клевал в нежные места тот самый «кок-о-вен». Фундамент эволюции в стране лежит в просвещении! И народа, и (главное!) власть держащих (ибо вреда для страны от необразованности, жадности и невоспитанности последних больше, чем от самого темного крестьянина!). Сперва – просвещение, потом – эволюция и путь к России будущего. Революции к мечте не ведут. «Материал» для революции не тот. Меняется только руководство, а вся система остается той же, и для народа это кончается новыми проблемами и неопределенности. Давно доказано мировой историей. Не чиновники и не правители важнейшие люди для страны, а учителя. Энциклопедисты. Священники, верующие в Бога, а не в режим и власть денег. Просвещение целой страны, ее мораль и воспитанность – долгий процесс. Бунтами и мятежами его не заменишь. Крепостное право… Какая исключительная мерзость! Но… Кто осмелится менять эти «традиции»? Власть, которая зависит от помещиков и дворян, владеющих миллионами рабов? Церковь, которая не только не захочет ссориться с властью из-за каких-то там «людей», но и сама является богатейшей землевладелицей с сотнями тысяч прикрепленных к землям крестьян. Христианин не может быть рабовладельцем! Все это понимают. Но попробуй скажи вслух…
Пароль – от французского «слово». Так вот, без нужных слов вас не то что в штаб не пропустят, но и в светлое будущее. И ведь есть все эти слова. В Библии. В энциклопедиях. В трудах философов… В заветах матерей… Но… Нельзя! Молчать! Не сметь трогать традиции! Дискредитация! Цензуру! Цензуру!
Проблемы есть, но решать их не будем, придется всем терпеть. Идиоты, одним словом. Строго по Суворову.
Среди восставших 14 декабря были и честные люди, которые видели эти язвы страны. Видели солдат, прогоняемых сквозь строй за незначительные провинности, забиваемых насмерть крестьян, гаремы у сластолюбивых помещиков, феноменальную жадность вороватых чиновников… Они любили свою страну. Видя эти, передаваемые из поколения в поколение, узаконенные пороки, они не могли назвать страну «богоспасаемой» и «просвещённой». Они мечтали о стране честной, развевающейся, перспективной, образованной и свободолюбивой, но… Они были нетерпеливы. Просвещать человека, зовя его к Богу, милосердию и образованности – долго. Хочется изменить все сейчас и сразу…
…Впоследствии я узнал, что случилось после того, как я «выпал» из событий того злосчастного дня.
К собравшихся на Сенатской площади раз за разом посылали переговорщиков, уговаривая разрешить недоразумение миром, без кровопролития. Пытались образумить мятежников сразу два митрополита: Санкт-Петербургский Владыка Серафим и Киевский –Владыка Евгений. Рискуя жизнью, они вошли прямо в толпу, но их не стали слушать, освистав и угрожая расправой. Пытался вразумить толпу и Великий князь Михаил, но в него тоже попытались стрелять.
Последнее предупреждение последовало, когда на площадь уже были вывезены заряженные картечью пушки… И вновь – безрезультатно.
Последовал залп. Каре мятежников рассыпалось. Солдаты и сочувствующие им горожане побежали во все стороны: по Английской набережной, вдоль Исаакиевского собора, в сторону Крюкова канала, по льду Невы…
Сенатская площадь была тут же занята Преображенским и Семеновским полками. Конница пыталась преследовать беглецов, но из-за гололеда лошади падали, и мятежники успели разбежаться, прячась по чердакам и подвалам ближайших домов, откуда их долго вылавливали команды гвардейцев. Позже сплетничали, что многие погибли от картечи, пытаясь добраться по льду до Васильевского острова. Это ложь. Артиллерия стреляла вслед убегающим, но пушки, из-за устройства набережной были обращены стволами в небо, куда, в облака, и ушел весь залп. Но погибших было немало.
В полках, преданных правительству, было убито и умерло от ран — 8 человек, ранено — более 60-ти. Со стороны мятежников погибло более 40 человек, ранено около 80-ти. Но были и жертвы среди гражданского населения, собравшегося в тот день на площади. Их число определить сложнее. Говорили о жертвах до 60 человек.
Разумеется, после подавления мятежа, начались аресты и следствие. Уже 17 декабря была создана комиссия во главе с министром Татищевым, а затем дело передали в Верховный уголовный суд. В конечном итоге, по делу проходило 579 человек, из которых виновными признали – 287. Надо признать, довольно редкий для подобных происшествий случай, когда взятые «под горячую руку» невиновные люди были оправданы. Еще недавно голов бы полетело куда больше – и правых и виноватых. Даже при английском дворе были сильно удивлены «необъяснимым милосердием» русской судебной системы: в том же Лондоне, бестрепетно вешали во время мятежей – сотнями, а на каторгу и гребной флот отправляли тысячами, не сильно заботясь определением виновности попавших под колесо репрессивной судебной машины. Английский судья надевал свою «черную кепку» на белый парик и зачитывал давно сформулированное: Вас уведут отсюда, повесят за шею, и вы будете висеть, пока от сего не приключится смерть. Да помилует Господь вашу душу!». А эти русские чего-то либеральничают. Всего пятерых приговорили к смертной казни, а на каторгу отправили всего-то 120 человек… Никакого закона! Откуда страх перед властью возьмется?! Дикие люди!..
Следствие выявило дикую разобщенность в планах заговорщиков. Редко когда переворот затевается «ради переворота», да еще не имеет дальнейшего плана. Никто толком не мог сказать, чтобы они делали в случае победы.
Павел Пестель предлагал разделить страну на десять областей, столицей сделать Нижний Новгород (который зачем-то хотел переименовать во Владимир»), страну привести к республиканскому правлению, но при этом, первые 10 лет подготовки держать под управлением военной диктатуры, во главе, разумеется, с самим Павлом Пестелем. Никакой земли для крестьян не предусматривалось, зато полицию планировалось увеличить многократно, что бы следующие «пестели» не смогли отнять захваченное.
Кондратий Рылеев предлагал сразу учредить республику, а всю Императорскую семью выслать в Америку. К слову сказать, образцом для государства Российского Рылеев видел Америку. Но освободить крестьян и раздать им землю все же планировал.
Никита Муравьев, в программе «Северного общества» планировал создание конституционной монархии и разделение страны на 15 регионов-«держав».
Народ, разумеется, никто не спрашивал. Сами решили – сами себя похвалили. Было бы очень странно если б подобный план удался. Как я уже говорил, никто из этих «освободителей» своих крестьян так и не отпустил на свободу. Очень показательный момент…
На допросах они тоже вели себя по-разному. Кто-то держался мужественно и даже вызывающе, как писатель и офицер Бестужев – Марлинский, заявивший Императору: «Признаюсь Вашему Величеству. Что если бы присоединился к нам Измайловский полк, я бы принял команду и решился на попытку атаки Зимнего дворца». Кто-то писал на соратников доносы, обещая судьям «вывести всех на чистую воду».
Как бы там ни было, этот идиотский бунт послужил причиной усиления в государстве органов внутренней безопасности, цензуры и отодвинул дарование стране Конституции, а крепостным – свободы на неопределенный срок… Было и еще кое-что, что не дает мне покоя. Как мне кажется, главные «кукловоды» этой истории так и остались «за сценой». В этой «мозаике» явно не хватает некоторых деталей для полной картины…
1 июня 1826 года Уголовный суд, составленный из трех организаций: Государственного совета, Сената и Синода вступил в права. Пятерым руководителям восстания вынесли смертный приговор, который был приведен в исполнение на кронверке Петропавловской крепости 25 июля.
Тут надо внести ясность в один, превратно толкуемый момент. История с декабристами вообще быстро обросла легендами и откровенными глупостями, так как власть, традиционно, не снисходит для объяснений своим подданным, а те начинают придумывать объяснения по своему видению и пониманию. Во-первых, мне доводилось слышать, что это был «первый смертный приговор в России за 80 лет». Пугачева казнили прилюдно в 1775 году. А уж сколько было в те дни казней его соратников – лучше даже не вспоминать: англичане остались бы довольны. Старики до сих пор вспоминают о тысячах плывущих по рекам плотов с виселицами. При Екатерине был прилюдно казнен и поручик Мирович, мечтавший освободить несчастного Иоанна Антоновича… Вообще Воинский устав Петра Великого, являвшийся долгое время фундаментом для законов Империи, содержал 123 пункта оснований для смертной казни. Елизавета Петровна, взойдя на престол, дала обет смертную казнь в свое царствование не применять. Попытки бунтов и переворотов вновь вернули ее при Екатерине Второй, а Александр Павлович утвердил на законы еще Петровские. Более всего смертных казней было проведено во времена войн с Наполеоном, но это было оправдано военным временем: предательство, мародерство, дезертирство и прочие «побочные эффекты победоносных войн».
Теперь же речь шла о том, чтобы в первые за долгое время провести казнь на уровне государственно—законодательном. Хватились, а палачей в стране давно нет. Расстрелять – можем, повесить – нет. (Согласно петровским законам, за государственную измену полагалось четвертовать, но времена стали помягче и даже на колья уже больше не сажали). Срочно выписали палачей из Финляндии. Хвалились, что – профессионалы, оказались – бестолочи. Организовали и провели казнь из рук вон плохо, а потому излишне жестоко и мерзко. Веревки рвались, частей к виселицам не хватало, ямы под помостом правильной высоты вырыть не могли. Трое повешенных рухнули вниз, и вынуждены были ждать, пока привезут новые веревки. В народе ходила легенда, что «второй раз не вешают», но… В петровском Артикуле сказано четко и недвусмысленно: «…Когда палач к смерти осужденному имеет голову отсечь, а единым разом головы не отсечет, или когда кого имеет повесить, а веревка порветца, и осужденный с виселицы оторветца, и еще жив будет, того ради осужденный несвободен есть, но палач имеет чин свои до тех мест отправлять, пока осужденный живота лишится, и тако приговор исправлен быть может…». В общем, все, как в просвещённой Англии.
Ежедневные пытки крепостных и смертельно опасные «прохождения сквозь строй» солдат больше никого в России не беспокоили: все обсуждали страшную и плохо организованную казнь… Как все же интересно устроено сострадание: каждодневная жестокость становится привычной, а необычная – заставляет падать в обморок…
Вторую волну сплетен и пересудов вызвал отъезд за сосланными на каторгу мужьями их жен. Большинство – осуждало. Но были и те, кто подобно молодой Императрице Александре Федоровне, сказали своим мужьям: «На их месте я поступила бы так же».
Наш командующий полком Лука Александрович Симанский, за прибытие полка на помощь в трудную минуту, был удостоен звания флигель-адъютанта и получил, наконец, должность командира полка. В следующем году он будет назначен командиром пехотной дивизии, и в 1828 году отправится на очередную войну с Турцией. А уже 18 сентября того же года, во время атаки у города Куртепа Лука Александрович падет смертью храбрых, идя в наступление в одном строю с солдатами. Тело его (на сутки) достанется неприятелю и будет изуродовано так же, как тело несчастного Грибоедова. Позже его опознают только по жилету, надетому под мундир и каким-то мелочам, оставшимся в карманах. Мир праху его, это был отличный офицер.
Но вернемся в год 1826-й.
15 января наш полк был «официально представлен» новому Императору в Михайловском манеже. 19 января, с большой торжественностью, в Измайловскую церковь был передан мундир покойного Императора Александра Павловича, который был положен в застекленную витрину и выставлен в одном из пределов храма. 6 марта состоялось перенесение тело усопшего Императора в Казанский собор, а 13 марта – погребение в соборе Петропавловской крепости. 22 августа, в Москве была проведена весьма пышная коронация Его Императорского Величества Николая Павловича и дан изумительный обед на 800 человек – членов Императорской семьи, высшего духовного, административного и военного руководства.
В том же, 1826 году, при канцелярии Его Императорского Величества было основано Третье отделение, во главе с Александром Христофоровичем Бенкендорфом, предназначенное для слежения за состоянием умов в государстве… А так же начались войны с Персией, а затем и с Турцией, послужившие причиной вспыхнувшего на Кавказе долгого и кровопролитного мятежа.
Но все это меркло, для меня, по сравнению с тем фактом, что веной у меня родился сын. В честь друга, я назвал его Леонидом (Счастливый Шутилов, по этому поводу, проскакал не обычные 10 верст, а все 30, едва не сгубив бедную лошадь).
Император сдержал обещание, даровав мне не только титул графа, но даже изволив самолично нарисовать для меня герб. Художник он и впрямь был неплохой, поэтому ананас в центре гербы получился просто на загляденье – сочный и аппетитный. Его Величество изволили так шутить. Зато такой герб был только у меня, да еще у нескольких экзотических островов. Это вам не шаблонные львы-орлы-грифоны. Это – запоминается. Как пошутил граф Федя: «Чем-то на тебя похож, Ваня. Толстенький, экзотический и… сияющий».
Не забывал Император и о своем подшефном полку. 9 сентября 1827 года в ряды полка был записан его новорожденный сын Константин. (К слову сказать, Его Императорское Величество называл сыновей в том же порядке, в котором когда-то давала имена наследникам цесаревича Павла Императрица Екатерина Алексеевна: Александр, Константин, Николай, Михаил… И всех их, впоследствии, записал в Измайловский полк).
А 2-го октября 1827 года Император издал приказ о начале строительства нового полкового храма. Огромные деньги для постройки каменного, монументального собора он выделил из своих личных сумм Кабинета Его Императорского Величества.
Настало время и мне выполнить данное Николаю Павловичу обещание и принять участие в постройке одного из самых красивых и величественных соборов Империи…
Глава 4.
Главным архитектором постройки собора Государь назначил талантливейшего и усердного Василия Петровича Стасова, уже прославленного многими своими творениями. Ему уже доводилось строить и храмы, и корпуса Академии Наук на Васильевском острове, и Провиантские склады Измайловского полка, и дворцы, и даже казармы. Но более всего судьба направляла его на возведение памятных сооружений в камне, взамен обветшавших деревянных. Вместо старых и покосившихся Триумфальных Нарвских и Московских ворот-арок, он возвел красивейшие каменные. Взамен сгоревшего собора Лейб-Гвардии Преображенского полка он отстроил великолепнейший Спасо-Преображенский собор, украшенный воинской символикой. Позже, после страшного пожара, ему пришлось возводить заново Зимний дворец…
Он был невероятно талантлив и невероятно скромен. Если его коллега Монферран, фанфаронистый как все французы, записывал и зарисовывал каждый шаг создания своих творений для потомков, то Стасов просто работал. Работал много, обстоятельно и незаметно. Потому и был менее заметен, чем обожающий публичность Монферран.
К слову о Монферране и его Исаакиевском соборе. Огюст и впрямь был гениальным архитектором. Окончив Королевскую школу архитектуры в Париже, он успел повоевать в армии Наполеона, получить несколько ранений, выйти в отставку после битвы при Лейпциге, вручить Императору Александру Павловичу, во время его пребывания в Париже свой альбом проектов, и не видя перспектив в обедневшей Франции, переехать в куда более перспективную Россию. Императору Александру, из всех представленных проектов Исаакиевского собора, больше всего понравился именно проект Монферрана и дерзкий француз затеял самую грандиозную стройку в Российской Империи. А заодно – самую долгую и самую дорогую. Начатый еще при Александре Павловиче, собор пожирал деньги, на которые можно было построить сотню не менее значимых храмов. Собор Измайловского полка, построенный Стасовым за семь лет, и не уступающий Исаакию ни в величии, ни в размерах обошелся в три миллиона рублей. Сумма, по тем временам – огромная. Но на Исаакиевский собор Монферран ухнул из казны более 23 миллионов! Слегка опешивший от таких расходов Николай Павлович умолял сэкономить хотя бы на церковной утвари. На более дешевую церковную утварь Монферран согласился. Только на закладку Исаакиевского собора ушло денег столько, сколько на строительство всего Измайловского храма. На золочение куполов Монферран вылил 100 килограмм золота.
К слову сказать, ртутно-золотой способ покраски куполов был в то время самый стойкий и… самый опасный. Позолотчики, работавшие с ртутью, долго не жили, и архитекторы об этом знали, платя им за работу цену высокую…
Более 400 тысяч человек были вовлечены в огромный муравейник той эпохальной стройки. Бригады кровельщиков, каменщиков, столяров и маляров работали, поочередно, то на стройке Исаакиевского, то на стройке Измайловского соборов.
В то же самое время Монферран работал над созданием еще одного шедевра – Александрийской колонны, планируемой к установке на Дворцовой площади.
А с Измайловским собором происходили интересные «метаморфозы». Стасов планировал сделать храм чуть меньше, но по последнему слову техники и весьма претенциозным. В наружных нишах собора, и на крыше, должны были стоять бронзовые скульптуры ангелов. Архитектор экспериментировал с гранями и объёмностью звезд на куполах, одним словом, буквально фонтанировал идеями, но… Император, и без того ошарашенный расходами на постройку Исаакиевского собора и экономией бюджета в связи с начавшейся войной, распорядился храм сделать больше, дабы вмещал весь Измайловский полк в три тысячи человек, но «излишества» временно убрать. Пришлось ограничиться лишь двумя скульптурами архангелов у входа, выполненными талантливым скульптором Голдбергом, а ниши и места на крыше остались пустыми, в ожидании, пока в казне появятся деньги.
На самой закладке храма Император присутствовать не смог – начавшаяся война требовала его присутствия в войсках. Торжественную закладку провели митрополит Серафим, вдовствующая Императрица Мария Федоровна с внуком, цесаревичем Александром Николаевичем. Присутствовало большое количество народа и все первые чиновники столица. По обычаю, в котлован были брошены несколько монет. Но это были очень непростые монеты. Незадолго до этого, в 1819 году, в Сибири, открыли месторождение необычного «сибирского железа», более известного в мире как платина. Из нее, впервые в мире, были отчеканены монеты. Именно эти монеты, достоинством в три рубля, вдовствующая Императрица и легли под фундамент строящегося храма. (Увы, этот интересный метал тогда почему-то не пришелся по душе чиновникам, и весь тридцати тонный запас платины, хранившейся в Монетном дворе, в конце сороковых годов был продан за бесценок в Англию, которая сама платину не добывала, но благодаря такому подарку в один миг стала монополистом в изготовлении платиновых украшений).
Стасов решил оборудовать собор только что появившейся «системой Амосова», обогревающей помещения проходящими в стенах и в полу трубами с горячим воздухом. Но не желая видеть рядом с куполами печные трубы, он замаскировал их под ветхозаветные жертвенники, украшенные «маскаронами» с львиными мордами. Когда, зимой, собор протапливали перед службой, в небо из «жертвенников» поднимались струи белого дыма, и, казалось, что сам собор кадит, славя Господа.
Купола Император повелел выкрасить в лазорево-голубой цвет и украсить шестиконечными звездами. Этот «щит Давида» издревле считался на Руси воинским символом и им украшали церкви, в которых молились русские князья-защитники. Император лично начертал на планах Стасова и крест над алтарем, с надписью: «Сим знамение победишь!», в память о знамении, которое увидел в небе, перед своей самой важной битвой, равноапостольный Император Константин Великий. В общем, Император строил собор, при виде которого каждый должен был понять: здесь молятся герои. Храм решили делать белоснежным, что бы в серой «раковине» Петербурга он смотрелся как драгоценная жемчужина.
Я входил в строительный комитет и помогал, чем мог. Как вы сами понимаете: строитель из меня никудышный, но я старался быть полезным. В конце концов, наш измайловец Евграф Комаровский курировал строительство наших каменных казарм, хотя понимал в архитектуре не больше моего. Я же обещал Императору участвовать в постройке церкви, а слово надо держать. Вроде, мои старания не были бесполезными. Случались даже забавные казусы. Отливку колоколов для храма поручили известной и умелой фирме купцов Оловянишниковых. Для собора было решено отлить самый большой и сложный в изготовлении колокол, аж на 500 пудов. Само предприятие Оловянишниковых находилось в Ярославле, но такие огромные колокола старались отливать поближе к месту расположения заказчика, чтобы избежать проблем при транспортировке. Арендовали цеха на заводе Усачева, расположенный на Валдае. Оловянишниковы отлично справились с созданием колокола, но проблема с транспортировкой все равно возникла. Для его доставки в столицу, по самым скромным подсчетам, требовалось 80 лошадей и специально сконструированная телега, способная перевезти такую махину. Но не это представляло главную проблему. При доставке колокола неминуемо возник бы затор на дороге, которая связывала Петербург и Москву. А это грозило созданием множества проблем. Инженеры не могли найти альтернативы, и взяли паузу на раздумье, а меня откомандировали на Валдай, порасспрашивать местных мастеров – какие еще бывают способы транспортировки такого необычного груза. Но и там инженеры лишь разводили руками и утверждали, что других способов не существует. Расстроенный, я пошел в местную харчевню и славно подкрепился. Заказал знаменитого валдайского гуся с клюквой и картошку по-валдайски, валдайские кокорки и местный сбитень. Настроение немножко улучшилось, и я разговорился с обедавшим тут же мещанином, пожалившись на свою проблему.
— Ну это не беда, барин, — отмахнулся мещанин. – Я эту дуру не то что на 80, а всего на четырех лошадях бы перевез, ночи за три – четыре, не создавая никаких заторов.
— Быть не может!
— Вот те крест!
— Так говори…
— Ага, нашел дурака. Я тебе скажу, так ты и сам, без меня управишься. Бывало уже такое – ученый…
— Слово генеральское даю: идею твою не присвою, и, если она окажется рабочей, то всю награду получишь именно ты.
— Ну, раз «генеральское», то… По рукам!
— Рассказывай.
— Я сделаю в величину обода четыре обруча, — сказал мужик. – Оси, обошью все крепкими дубовыми досками и… Просто покачу его, как бочку. Пойдет под собственным весом, без всяких телег. А лошадей для этого немного надо.
Я передал этот замысел инженерам, которые в восхищении открыли рты и тут же взяли его на вооружение. Мне выдали предписание и задаток для работ. Мещанин выполнил свое обещание, докатив эту «бочку» до Петербурга, одновременно утрамбовав дорогу так, что она еще несколько лет не требовала ремонта и получил за это пять тысяч рублей и медаль на аннинской ленте. А я получил благодарность от Императора в виде украшенной самоцветами табакерки.
Большую холодную церковь, построенную еще при Елизавете Петровне, снесли перед строительством собора, а вот маленькая, теплая, служила полку еще семь лет во время возведения каменного храма.
С этой маленькой связана одна маленькая, но занятная история.
Я уже давно не рассказывал о своем добром знакомом Александре Сергеевиче Пушкине. После возвращения из ссылки в материнском имении, он как-то навестил меня, обратившись с необычной просьбой. Его старшая сестра Ольга влюбилась в молодого человека по фамилии Павлищев и твердо намеривалась выйти за него замуж. Родители были против: жених им не нравился категорически. Ольга решила обвенчаться тайно и попросила младшего брата организовать венчание и быть посаженным отцом. Александр Сергеевич согласился, а роль посаженной матери согласилась взять на себя их старая знакомая Анна Керн, в которую Пушкин был даже влюблен когда-то. Именно ей он писал свое:
«Я помню чудное мгновенье,
передо мной явилась ты,
как мимолетное виденье,
как гений чистой красоты…»
Ну как было не помочь детям моего бывшего однополчанина?
Я сговорился с нашим полковым священником Симеоном Александровым (в следующий год он отбудет с полком на фронт, под Варну, и по праву заслужит орден за окормление полка), в свидетели взяли измайловских офицеров: поручика Гаврилу Вульфа (родственника Анны Керн) и поручика Дмитрий Гирцовский, еще двух офицеров конно-егерского пока, и в ночь на 25 января 1828 года молодых обвенчали в Измайловской церкви.
Весной 1828 года Измайловский полк отбыл для участия в очередной русско-турецкой войне. Одолев труднопроходимые Балканы, участвовал в боях за крепость Варну, заслужив большое количество орденов и медалей. А 22 сентября 1830 года полк отмечал свой столетний юбилей. Был торжественный молебен и роскошный обед. 25 декабря нам вручили новые знамена, уже с орлами на навершиях (до этих орлов на знаменах имели только Кавалергардский и Конный полки).
Но вскоре вспыхнуло восстание в Польше. Великому Князю Константину Павловичу едва удалось спастись. И практически сразу по России начала растекаться страшная эпидемия холеры. В темных народных массах это совпадение вызвало странную мысль. Сплетники уверяли, что это поляки подкупили докторов и те травят православный люд. Начались «холерные бунты» — в селах и городах докторов и фельдшеров стали избивать, и даже убивать.
В лету 1831 года Петербург опустел наполовину – все, кто мог, разъехались по загородным домам, изолируясь в добровольном карантине. Оставались только рабочие, служащие и Гвардия.
Так как работы по строительству измайловского собора продолжались, остался в городе и я. Но семью с прислугой отправил в недавно отстроенный дом в Островском уезде Псковской губернии.
Супруга моя вновь ждала ребенка, и я категорически отверг ее предложение остаться со мной в городе. Но без нее и ребенка я скучал…
Улицы столицы были пусты, никаких гуляний, никаких развлечений. Из страха перед холерой народ ездил только на работу, и для пополнения продовольственных запасов. Многие купцы даже закрыли магазины и тоже переехали с семействами за город.
Слухи о врачах, «подсыпающих холеру» на огороды и в реки множились и расползались по самым дальним окраинам. Народ, в массе своей, был совершенно не просвещён, не способен ни к логике, ни к критическому мышлению, руководствуясь лишь «традициями» и слухами. Как писал Некрасов: «Мужик что бык: втемяшится в башку какая блажь — колом ее оттудова не выбьешь: упираются, всяк на своем стоит!».
Примитивная мысль идиотов во власти: «Незачем народ просвещением от работы отвлекать, на каруселях покатаются, и хватит с них!» — оборачивалась теперь против них самих. «Интеллигентного вида» прохожих хватали на улицах, обыскивали, и если находили какие-то порошки или микстуры… В лучшем случае гордо доставляли в полицию: «Поймали отравителя!». В худшем — дело могло кончится совсем скверно… Не знаю, помяли ли кого-то, имеющего отношение к народному просвещению – надеюсь, что да. Но вот поняли ли они, что книги нужны не для развлечения, а что бы им же, тупицам, не получить поленом по голове от темного и необразованного крестьянина – этого я не знаю… Скорее всего – нет…
Но я ходил в эти дни по городу без опаски. Во-первых, по моей физиономии точно не скажешь, что я отягощен знаниями, а во-вторых, я тогда передвигался в генеральском мундире, ибо народу давно известно, что генерал – это не книгочей какой. Генерал – человек для государства полезный. Понимать надо!
22 июня улицы и площади города вновь начали заполняться народом. Вот только толпы вышли не на городские гуляния. Пользуясь отсутствием в городе основной части Гвардии, находящейся на фронтах, бунтовщики принялись громить больницы и аптеки столицы. Самая большая, многотысячная толпа, собралась на Сенной площади, у холерного лазарета, куда все последние дня свозили больных со всего города. Лазарет разгромили, медиков и фельдшеров забили насмерть, а больных холерой… отпустили по домам, «освободив» …
Я в это время был с докладом о ходе строительства собора у Его Императорского Величества, только что вернувшегося из Царского Села в Зимний дворец. Надо признать, что, едва узнав о бунте, Государь действовал решительно и бесстрашно, как в тот страшный день на Сенатской площади. Опять в Измайловском мундире (я уже говорил, что он носил их постоянно — в год ему шили больше дюжины измайловских мундиров!), он выбежал на улицу, вскочил в экипаж, и безо всякой охраны помчался на Сенную площадь. Я едва успел вскочить в коляску за ним. Гнали мы в этом открытом экипаже так, что только двууголки придерживали, что б не слетели.
Кучер орал дурноматом и хлестал то лошадей, то лезущих под колеса прохожих. Со всего разгона мы влетели в толпу на Сенной. Император встал в коляске во весь свой гигантский рост и голосом, привыкшим командовать многотысячными парадами, рявкнул:
— На колени, сволочи!
Первый раз в жизни я видел, как посреди бушующего океана вмиг наступила мертвая тишина. Затем зашуршало от края к краю:» Император! Император!»
— На колени! – вновь рявкнул Император так, что толпа рухнула на колени как подкошенная, а из разбитых окон лазарета выпали последние осколки.
Поверх склоненных голов, я увидел, приближающиеся батальоны Измайловского и Саперного полков.
— Я пришел просить милосердия Божия за ваши грехи, — на всю площадь чеканил Император. – Молитесь Ему о прощении – вы Его жестоко оскорбили! Русские ли вы?! За ваше поведение в ответе перед Богом я. Отворить церковь: молитесь в ней за упокой невинно убиенных вами… Приказываю вам сейчас разойтись, идите по домам м слушайтесь всего, что я велел делать для вашего же блага!
Толпа оцепенела, стоя на коленях, словно под взглядом василиска.
— Ступайте по домам, — махнул рукой Император.
Толпа молча поднялась, и тихонечко, буквально на цыпочках, стала растекаться в разные стороны.
— Возвращаемся во дворец, — сказал кучеру Император, и добавил то, что слышали лишь немногие: — Не знаю, что страшнее: холера или дурь…
— Тогда, может быть – просвещение и правосудие? – робко предложил я.
-Хочешь, что б как во Франции было? – покосился на меня Император. – Тогда их так уже не усмиришь… Останови экипаж… Так, Гурьев, сбегай в ближайший дом и принеси пару простыней.
Я повиновался, купив у слегка ошалевшего дворника две белые простыни за пять рублей золотом (меньше у меня не было, а надеяться на сдачу от дворника явно не приходилось) и принес их Николаю Павловичу. Он приказал отогнать экипаж в безлюдный переулок и стал раздеваться.
-Снимай мундир и ты, Иван Владимирович, — распорядился он. – Нельзя в этом возвращаться – мы посреди зараженных холерой стояли.
Я послушно снял мундир, исподнее и закутался в простыню. Как два древнеримских сенатора, завернутых в тоги, мы вернулись к Зимнему дворцу.
-Молодец, Гурьев, — сказал мне, прощаясь государь. – Всегда знал, что у тебя есть характер. Признайся хоть сейчас: кусал ты Наполеона за…
— Никак нет, Ваше Императорское Величество! – обиделся я.
-Жаль, — сухо сказал Император. – Кучер довезет тебя до дома. Отдыхай.
Вылез из экипажа и направился ко дворцу, сияя голым задом на ярком июньском солнце сквозь развивающиеся простыни и вежливо раскланиваясь со встречными дамами…
9 июля Императорская семья переехала на карантин в Царское село. Заболеваний в правящем Доме удалось избежать. Но 15 июня 1831 года заразился и скончался от холеры Великий князь Константин Павлович. Избежав резни в Польше, он переехал в Витебск, и уже через полторы недели смерть все же настигла его, но уже от проклятой эпидемии…
Всего же от холеры в те годы погибло в России не менее 50-ти тысяч человек. Если б не самоотверженная работа врачей, которые рисковали не только заразиться, но и быть зарезанными своими же пациентами, жертв было бы куда больше. Император только для Петербурга выделил 320 тысяч рублей, на устройство больниц и лазаретов. Началась массовая профилактическая работа по предотвращению распространения эпидемии (требовалось мыть руки после каждого выхода на улицу, носить с собой бутылочку уксуса, которым время от времени протирать руки и лицо, пить только кипяченую воду, и так далее, и так далее). В августе 1831 года в Петербурге начался страшный ливень, продолжавшийся два дня без перерыва. Город словно очищался, и эпидемия холеры пошла на убыль.
А уехавший в имение на карантин Пушкин тогда записал в дневник: «В Петербурге холера… На днях, на Сенной был бунт в пользу ее, собралось православного народу тысяч шесть, отперли больницы, кой-кого, сказывают, убили; государь сам явился на место бунта и усмирил его… Каков государь! Молодец!»
…А наш собор все рос и рос, превращаясь в настоящую белоснежную жемчужину Петербурга. Стасов лично разрабатывал эскизы подсвечников и лампад в храме. Более всего внимания он уделял акустике, добиваясь что б место, где молились Герои не уступало лучших капеллам мира. Император нанял лучших художников для написания икон и привлек к изготовлению церковного паникадила лучших ювелиров страны. Огромная люстра на 370 свечей была самым большим паникадилом Европы. Ювелиры подошли к работе творчески и под каждой свечой поместили восьмигранные чашечки из хрусталя, через которые, когда догоравшая свеча подходила к концу, начинали рассыпаться по собору тысячи «солнечных зайчиков». Зрелище было бесподобное: в конце службы настроение и так возвышенно-радостное, а тут еще и весь собор наполняется мерцающим, едва ли не «фаворским» светом…
Над возведением храма трудились 204 каменщика, 30 каменотесов, 80 плотников, 12 кузнецов и несметное число всякого рода подмастерий. Изготовили 1112 золотых звезд для куполов собора. Проект самого большого купола собора разрабатывал знаменитый архитектор Базен (на конструкцию купола пошли хорошо высушенные дубовые балки, которые использовались для возведения Александрийской колоны на Дворцовой площади). Капители коринфского ордена для колонн были скопированы с колон римского Пантеона (Монферран специально заказал в Италии слепки с колон древних храмов и наши капители стали с Исаакиевскими – родными братьями). Но не обошлось и без накладок…
23 февраля 1834 года в Петербурге разразился ураган невиданной силы. Людей буквально валило с ног, переворачивало повозки и лодки на реках, а кое где уже начали слетать с домов плохо закрепленные крыши.
Весь день ураган только усиливался, и я предложил Стасову переместиться ко мне в квартиру, благо дом Гарновского находился через дорогу, и переждать непогоду. Василий Петрович любезно принял мое приглашение и работал у меня на квартире со своими планами и чертежами, пока я готовил обед. В тот день у меня получился изумительный «бёф Бургиньон» из маринованной в красном вине говядины. Жирный кусок мяса с сухим Пино Нуар и овощами, буквально таяли во рту, хорошо протопленная квартира создавала настроение уютное, а мерцание свечей будили в воображении волшебные вечера Рождества. Особенно ценился этот уют в контрасте с бушующим за окном ненастьем. Ничто не предвещало беды.
После обеда я взял чашечку чая с мятой и лимоном и, вдыхая свежий аромат, отошел к окну, полюбоваться нашим белоснежным богатырем-собором.
Первым впечатлением у меня было, что квартира тронулась и куда-то поехала, как дилижанс со станции… Я помотал головой и сделал глоток из чашки, отгоняя видение. Но морок не рассеялся: мимо моего окна неторопливо и торжественно проплывал огромный купол нашего собора, красиво усеянный золочеными звездами…
— Стасов… Стасов у нас проблема! – сказал я в чашку.
Голос получился какой-то странный: глухой, словно из погреба. Я отодвинул чашку от лица и заорал:
— Стасов, у нас проблема!
Василий Петрович бросился к окну и успел застать момент, когда снесенный бурей главный купол собора рухнул на улицу, осыпая мост через Фонтанку разлетевшимися звездами…
…На следующий день Стасов получил от Императора 10 суток гауптвахты, а я, бросившись его защищать, под горячую руку был назван «пузатым ананасом». Я обиделся и не ел весь день.
На следующее утро Его Императорское Величество прислал ко мне курьера с двумя ящиками хорошего вина, огромной тушей мороженого осетра и 10 фунтов отличного кофе. Я принял эти извинения, аппетит вернулся, я приготовил отличный Лабардан с грибами в сливочном соусе, и послал половину этой трески Стасову на гауптвахту. А купол мы переделали, закрепив его так надежно, что не только ураганом – из пушек не сбить.
Освящение собора состоялось 25 мая 1835 года. Было принято решение, освятить в один день все три придела: центральный – во имя Живоначальной Троицы, южный – во имя святой Марии Магдалины, и северный – в честь Иоанна Воина.
Петербургский митрополит приболел и освящение храма провел московский митрополит Филарет (Дроздов), по удачному стечению обстоятельств бывший в столице. Ох и торжество же было! Члены Императорской семьи, все городское духовенство, офицеры Генштаба, Гвардии, дворяне, чиновники… И, разумеется – Лейб-Гвардии Измайловский полк! Вечером храм посетили и вернувшиеся из Москвы Император с супругою.
Стасов был награжден орденом святого Станислава и большой денежной премией. Награды достались и всем, кто принимал участие в постройке. Мне за труды была дарована деревенька со ста крепостными душами, которых я тут же освободил и предложил переехать в куда более добротные дома на моих землях в Островском уезде. Они безропотно собрали скудные пожитки, и я организовал их переезд (бедолаги еще не до конца осознали, что такое свобода, и потому готовы были исполнять любую дурь барина, но… Они не пожалели об этом позже, ибо деревни вокруг своей усадьбы я населял свободными людьми, выделяя им землю, отбирая наиболее талантливых и рукастых для своих фабрик и заводов, где они уже получали достойную зарплату и лечение, а их дети – образование… Впрочем, об этом чуть позже…
Вообще, надо сказать, что Санкт-Петербург во время правления Императора Николая Павловича менялся кардинально. Инженер по образованию и призванию, он подходил к реконструкции города основательно и с душой.
Инженер-правитель, конечно, не то, что правитель-просветитель, но у него все строго по линейке, согласно четкому плану и регламенту, занудливо до зубовного скрежета и выверено до последней черточки… Но это все же лучше, чем правитель-воитель…
А Василию Петровичу Стасову еще пришлось потрудится в Петербурге по заданию Императора.
17 октября 1837 года в Зимнем дворце начался огромный пожар, продолжавшийся три дня и три ночи. До начала пожара в этом «общежитии» проживало более семи тысяч человек! К счастью, несмотря на ежесекундный риск гвардии, принимающей участие в тушении пожара и спасающей вещи из огня, погибших было немного. (Помню эпизод, когда прибывший Император, увидев, как солдаты пытаются вытащить огромное зеркало, невзирая на приближающееся пламя, приказал им бросить его. Но солдаты упорно тащили «блестящую и явно дорогую штуковину», очевидно считая ее большой ценностью. Тогда Николай Павлович схватил бинокль, с которым только что примчался из театра и со всей силы запустил его в зеркало, сказав: «Ваши жизни мне дороже!»).
Дул пронзительный ветер, помогая огню с невероятной скоростью разбегаться по залам дворца, и Зимний пылал так, что зарево было видно далеко за городом…
Вот эти руины и пришлось отстраивать заново Василию Петровичу, превращая их снова в красивый дворец. Вспомнят ли потомки: сколько он сделал для города?
При Николае Павловиче Петербург менялся до неузнаваемости. Человек, бывший здесь последний раз в царствование Императора Павла просто бы не узнал столицу.
Про работы Стасова и Монферрана я уже упоминал. Гениальный скульптор Петр Клодт исполнил своих бесподобных коней для Аничкова моста и памятник Ивану Крылову для Летнего сада. Были возведены Николаевский, Ново-Михайловский и Мариинский дворцы, новые здания Сената и Синода. Здание Штаба Гвардейского корпуса на Дворцовой площади. Протянут первый постоянный мост через Неву – Благовещенский. Прочертил город Обводный канал. Появилось множество парков и скверов. Большое количество памятников. Огромное количество каменных домов, заводов и мануфактур. Были установлены привезенные из Египта сфинксы на набережной у Академии художеств. Открыт Александрийский театр. Достроены Смольный собор. Началось строительство Пулковской обсерватории, а Теребенёв уже ваял своих атлантов для Эрмитажа. И это далеко не полный список только архитектуры. А ведь в это время вдохновенно работали композиторы Александр Алябьев, Михаил Глинка, Алексей Львов, был приглашен в Россию и создавал здесь свои шедевры Карл Шуберт.
А уж что происходило в сфере прогресса – в двух словах не опишешь. По Неве бодро бегали пароходы «Николай Первый» и «Александр Первый» (а всего по России спускались на воду сотни пароходов судовладельческих компаний), в стране основывались новые города и открывались новые порты. Началось интенсивное строительство шоссейных дорог с твердым покрытием… Ну и разумеется – железные дороги – «визитная карточка» правления Николая Павловича. Как инженер, он лично и дотошно контролировал железнодорожное строительство. Железнодорожные струны потянулись по всей России и запели… Задумались даже о государственной идеологии, возводя ее на фундаменте формулы министра народного просвещения Уварова: «Православие, самодержавие, народность». Император – впервые за века! – разрешил крестьянам свободу передвижения по стране (во времена Петра Первого любой крестьянин, отошедший на 30 верст от своей деревни, считался беглым), и Россия получила удивительный феномен: крестьян-предпринимателей.
Более, чем в 30 раз выросло количество машиностроительных заводов, наводнявших страну общедоступной продукцией. Также в 30 раз выросло и хлопчатобумажное производство, делающее доступной даже для малоимущих одежду и бумагу. В связи с этим города стали расширяться, и доля городского населения выросло с 55 до 72 миллионов человек.
Были, правда, и моменты, которые меня настораживали. Наш измайловец Евграф Комаровский стал командиром корпуса внутренней стражи России. Гвардия потихоньку перекладывала свои функции на вновь организованные подразделения, и меня беспокоил вопрос: если так пойдет дальше, то чем гвардия будет отличаться от армии всего через каких-нибудь 50-100 лет?
Ухудшилось солдатское питание и вновь стала неудобной форма. Вновь стало много строевых занятий и мало практических. Не торопились менять давно устаревшее вооружение. Отношение к солдатам того времени вообще было не самым лучшим, но говорить об этом не рекомендовалось – опять «дискредитация» … Поэтому и я вернусь к моментам положительным и для государственного уха приятным…
Пушкин писал про Императора:
— …Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами,
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами…
Да, государь менялся. Он потихоньку отходил от шока мятежа в начале своего правления и стал заметно добродушнее. Особенно приятно было видеть его отношение к детям. Человек, любящий детей, заботится и о их будущем, а это уже весьма обнадеживающе, хоть для семьи, хоть для страны. Император детей любил. И своих, и чужих. Когда он посещал младшие группы училищ, дети висли на нем гроздьями, валили на землю, устраивая «кучу малу», и откручивали пуговицы с его мундира и шинели себе на память. Как же прав был Суворов, называя детей – «народом, не боящимся царей». Ах, если б люди были как дети…
С 30-х годов Его Императорское Величество изволили начать лысеть. Придворному парикмахеру пришлось осваивать искусство создания париков и накладок. Впрочем, Император не комплексовал, спокойно признавая, что носит парики и накладки «для солидности». Но как только Николай Павлович узнал о рождении первой внучки, он, стоя перед строем кадетов, сорвал парик с головы и, пнув его ногой, радостно заорал: «Прочь его! Теперь я – дедушка!» — и париков больше не носил…
Открою вам небольшой секрет, который редко рассказывают историки и мемуаристы, как правило, неверно оценивая рост Императора. Как-то раз я присутствовал при разговоре Николая Павловича с актером Василием Каратыгиным, отличавшимся большим ростом, и в процессе их беседы выяснилось, что точный рост Николая Первого 2 аршина 12 вершков (189 сантиметров).
Император обладал неплохим чувством юмора. Как-то раз войдя к супруге, мгновенно спрятавшей какую-то книгу, которую она до этого читала с фрейлинами, Николай Павлович предложил:
— Хотите угадаю какую книгу вы читали?
— Попробуйте.
— «Учитель фехтования» господина Александра Дюма.
— Как вы догадались, Ваше Императорское Величество?
— А это последний роман, который я запретил к чтению. Все сразу стали его читать…
Он много ходил пешком по городу и безо всякой охраны. Ездил в открытом экипаже даже в сильные морозы. Вел спартанский образ жизни и спал на походной кровати даже во дворце. Кушал весьма умеренно и просто: любил щи, каши, говядину или баранину безо всякого гарнира, соленые огурцы, грибы и капусту. Собирал марки и увлекался рисованием. Он даже лично разработал оригинальный головной убор для русской гвардии, напоминающий шлем древнерусских витязей. Вместе с придворным живописцем Килем они выполнили эскизы шлема, но во время визита в Россию прусского кайзера Фридриха в 1837 году, тому так понравился этот шлем, что Император подарил его «коллеге», и с тех пор эта каска с острой пикой на вершине стала буквально «визитной карточкой» германской армии, под названием «кикельхауб».
Как известно, Император носил мундиры даже в домашней обстановке. Но пару раз мне довелось его видеть в невероятно редком виде – в одежде «гражданской»! Это было столь же удивительно и невероятно, как шанс встретить в Летнем саду единорога. Он просто феноменально преображался! Как-то раз я застал его в элегантном сюртуке «мышиного» цвета, белоснежной рубашке, шёлковом шейном платке, как у лорда Байрона, да еще и с сигарой, вставленной в изогнутый мундштук из слоновой кости. Усы и волосы напомажены и причесаны волосок к волоску. Только монокля не хватает, а так – вылитый лондонский денди. Я даже рот открыл от изумления, замерев на пороге. Император понимающе усмехнулся, и, понизив голос до театрального шёпота, сообщил: «И все-таки это – я!». Позже он подарил мне свой портрет именно в этом наряде. Наверное, это единственное изображение Императора без его любимых мундиров. Но именно этот портрет я люблю больше всего. На нем у Его Величества морда довольная и лукавая. Как у кота. А это редко бывало.
Проводя экономические реформы, он прекрасно понимал и необходимость отмены крепостного рабства. Он говорил: «Нет сомнения, крепостное право в нынешнем его положении у нас, есть зло для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более губительным». Вот так… Преступление перед Богом и стыд перед людьми – есть, но исправлять это… Не желательно. Какие же иногда у нас мерзкие традиции бывают. Потерять свободу так легко, а вот обрести ее, и тем более – осознать ее необходимость, Богом данную обязательность, фундамент для устройства общества будущего – очень тяжело. «Традиции» же. Передаваемые из поколения в поколение.
Впрочем, в 1842 году Император Николай Павлович именным указом объявил, что в силу трактата, заключенного в Лондоне с другими великими державами, его подданным категорически запрещается торговать неграми. Маленький шаг для Императора, но большой шанс для государства Российского: негры теперь в России были свободны. Крепостные христиане – нет, а негры – да. Теперь уже никто не мог сказать, что при Николае Павловиче не было отмены рабства. Было: в России негров освободили. Хорошо быть негром в России. Но, главное, начало-то положено…
Умный Бенкендорф говорил государю: «Крепостное крестьянство – пороховой погреб под государством!» … Но – традиции. Традиции…
Увы, не отказался он и от идеи воинских поселений. Последние даже разрастались: в стране уже насчитывалось более 800 тысяч бедолаг-поселенцев. Любая власть хочет казарменного порядка в стране и армейского, беспрекословного подчинения. Так что с мечтой о «будущем России» у власти все вполне определено и ясно. А народ пока не может сформулировать мечту о государстве будущего. Потому живем пока «в Спарте».
Но есть один момент, наиважнейший за все правления Николая Павловича, про который почему-то все упорно забывают. Не железные дороги, строительство и технический прогресс главная заслуга его правления. Он вложил все силы и надежды на будущее России в воспитание своего сына и наследника Александра Николаевича.
Николай Павлович был очень умен и понимал, что в силу своих взглядов, воспитания и характера, а также в силу несвоевременности он не сможет изменить жизнь страны кардинально. Удержать порядок, скрепив его железными скобами полиции и жандармерии – сможет. Изменить – нет. Но он мог подготовить почву для это.
Глупый правитель, пытаясь потешить свое тщеславие и «остаться в истории» проводит кардинальные реформы или маленькую победоносную войну. Умный – готовит почву для своих последователей. Государство — это не сарай, а дерево. Его нельзя взять и перестроить, когда задумается. Его нужно взращивать, ухаживать за ним, питать и заботиться, защищая от паразитов и стихий. Его нельзя тащить за крону, в надежде, что оно быстрее будет расти. Нельзя и переворачивать, меняя местами корни и ветви. Плохо закончиться. Екатерина Вторая подготовила почву для появления в стране Сперанских и Пушкиных, Лермонтовых и Карамзиных, Лобачевских и Гоголей. Правление Императора Павла стало основой для «военных поселений», усиления критики и надзора за населением. Император Николай Павлович готовил для России самое дорогое, что у него было – наследника, способного дать стране надежду. Мне доводилось слышать, что Императора называли реакционером и даже наградили прозвищем «Палкин» … Уверены? Будь так, он бы воспитывал сына совсем иначе. Будущий Император Александр Николаевич еще и сам не знал, что ему предстоит сделать. Его отец – знал… И, вероятно, знал, какой ценой за это придется заплатить…
Наверное, еще никого за всю историю государства Российского, не готовили к управлению страной с такой тщательностью и мудростью. Учителями Наследника были талантливый педагог Карл Мердер и философ и поэт Василий Жуковский. (К слову сказать, именно Жуковский открыто выступал против любой попытки воспитывать в стране «правителей-воителей», сказав Императорской чете о воспитании Наследника прямо: «Должен ли он быть только воином? Когда же будут у нас законодатели? Когда будут с уважением смотреть на истинные нужды народа, на законы, просвещение, нравственность?» Лично я после этих слов назвал про себя Жуковского – Императором всех педагогов и своих детей воспитывал по его правилам и замыслам.
Император привлек к образованию своих детей не просто лучших педагогов и ученых страны. Он дал им вполне определенное направление воспитания и образования.
«Беседы о законах» читал Наследнику сам Михаил Сперанский, дипломатию преподавал Филипп Брунов, управлению финансами обучал граф Егор Канкрин…
Жуковский составил подробный «План учения Наследника» на методиках швейцарского педагога Песталоцци и своей мечты воспитать его для пользы и славы русского народа.
Василий Андреевич, стараясь воспитать из ученика просвещённого монарха, заложил в программу обучения и два интереснейших путешествия для него: одно – по России, с ее старинными городами, величественной природой, древней, сложной историей (Александр Николаевич стал первым монархом, доехавшим аж до Урала!), а второе – по Европе, чтобы иметь возможность сравнивать, анализировать, выбирать лучшее…
Жуковский показывал Наследнику не только «блестящую позолоту», но и «изнанку»: тюрьмы, больницы, заводы, «военные поселения» и жизнь крепостных крестьян. Он сопровождал Наследника во всех поездках, обсуждал с ним увиденное, размышлял, приглашая к диалогу… Мало найдется людей, сделавших для России столько, сколько сделал тогда Василий Андреевич.
Разумеется, идеалы и взгляды Жуковского напрямую связаны с его жизненным путем. А судьба Василия Андреевича была уникальна! Был он сыном рабыни. Во время осады крепости Бендеры, были захвачены в плен две девушки – Сальха и Зульфия. Младшая умерла, не перенеся всех тяжестей рабства, а Сальха выжила, и была подарена тульскому помещику Афанасию Бунину, в качестве наложницы. Она родила своему хозяину нескольких детей, в том числе и сына Василия. У помещика уже была жена, но из всех их детей, пережили младенческий возраст лишь дочери. По просьбе помещика, мальчика усыновил обнищавший дворянин Андрей Жуковский, который и занялся его воспитанием, а, впоследствии, помог определить в пансион. Путь к его становлению был тернист и не легок, но ему часто встречались хорошие люди, которые не только помогли ему на жизненном пути, но и показали, что есть достойные сердца и посреди этого жестокого мира. Надо ли говорить, что он всей душой ненавидел рабство? Он изучал языки и литературу, пробовал себя в переводах (именно его перевод Гомера считался образцовым), написании романсов элегий и баллад. Именно он, познакомившись с Пушкиным, сумел разглядеть в нем не просто талант – гения! Он отговаривал Пушкина от роковой дуэли, был с ним до последнего вздоха Поэта и, позже, именно он разбирал его архив… К слову сказать, он сумел разглядеть и в Тарасе Шевченко литературный дар, приложив немало сил для выкупа поэта из крепостного рабства (Впрочем, впоследствии оказалось, что Шевченко не был столь благодарным человеком, но это уже совсем другая история). Именно он стал автором первого гимна России: «Молитва русских», позже перелившегося в знаменитое «Боже царя храни!»…
Но сколько талантов не получило такого удивительного шанса и сгинуло безвестно в рабстве помещичьих усадеб?
Редко говорят о том, что Жуковский совершил удивительный для талантливого поэта подвиг: пожертвовал своей литературной деятельностью ради воспитания Наследника, который мог повлиять на историю России. Сын рабыни стал создателем государственного гимна России и воспитателем Наследника русского престола…
Отдавая все силы и время воспитанию Наследника, Василий Андреевич даже женился уже после пятидесяти… Крестным отцом его сына стал его ученик – Великий князь Александр Николаевич, будущий Император Российский…
Он был дружен с Иваном Крыловым, Владимиром Далем, прочими талантами своего века. И многих провожал в последний путь, написав свое пронзительно-грустное:
«О милых спутниках, которые наш свет
своим сопутствие для нас животворили,
не говори с тоской – их нет;
но с благодарностию: были!»
Это вообще был век Титанов русской литературы! Пушкин, Крылов, Лермонтов, Грибоедов, Гоголь, Жуковский, Тютчев. И каждый – личность уникальная, каждый – эпоха, еще не понятая до конца!
А ведь были еще популярные исторические романы Михаила Загоскина, Петр Ершов со своим прекрасным «Коньком-горбунком», Константин Батюшков, Петр Вяземский, Николай Гнедич и многие, многие другие… Каков был век!
Тезка Пушкина – Александр Сергеевич Грибоедов поступил в университет уже в 11 лет, а к двенадцати годам владел шестью языками (позже основательно выучил еще и персидский, турецкий и арабский!). Дальше его таланты проще перечислить кратко: пианист, востоковед, историк, поэт, создатель афоризмов, навсегда вошедших в русскую литературу. Гениальный дипломат, написавший один из самых блистательных договоров с Персией, который надо бы каждым отдельным пунктом изучать в МИДе. Лихой кутила (и – бабник, чего уж скрывать), дуэлянт. Его жизнь сама могла бы стать основой для авантюрного романа. С оружием в руках, он погиб, защищая в здании русского посольства в Тегеране людей, обратившихся к нему за помощью.
Или автор красивейших и популярных в народе романсов «Не называй ее небесной» и «Не говори, что сердцу больно» — Николай Филиппович Павлов? Его детство – словно слепок с детских лет Жуковского. Сын захваченной в рабство, во время одного из персидских походов наложницы. Отпущенный на свободу сыном своего помещика, он переводил для читающей публики Бальзака, Шиллера, Шекспира. Его повести и стихи заслужили одобрение Пушкина и Белинского…
А безумно талантливый Михаил Юрьевич Лермонтов, подобно яркому метеору, на краткий миг, появившийся на небосводе русской поэзии? Его блистательное «На смерть поэта» разошлось по России тысячами списков, выучивалось наизусть и было вызовом равнодушию и лицемерию… Выпускник нашей измайловской «школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров», корнет Гусарского полка, сосланный за свои стихи на Кавказ (невзирая на яростное заступничество Жуковского), и до своей смерти на дуэли в мальчишеские 26 лет, успевший написать более 400 стихотворений и 30 поэм, большинство из которых – неповторимое сокровище мирового уровня…
…Николай Васильевич Гоголь – остроумно-пронзительный, владеющий словам, как Микеланджело владел резцом и кистью (Настоящий писатель только тот, кто по-настоящему владеет словом. Испачкать бумагу чернилами может любой дурак, и даже три университетских образования не делают из пишущего – писателя. Только Мастер, способный оживить слово, начертать им поэму и повесть, пробуждающие воображение, зовущих людей к прекрасному, обогащающий их знания и заставляющий петь души – достоин называться Писателем!). Мечтавший написать великую трилогию о перерождении человека, наподобие «Божественной комедии» Данте, но успевший закончить лишь первую часть: «Мертвые души» … Ах, как же прав был друг Пушкина Кюхельбекер, подмечавший: «Горька судьба поэтов всех племен, тяжели всех судьба казнит Россию!»…
Я помню их всех. И даже собрал отдельным томом рецепты их любимых блюд.
Гоголь был сам не свой до итальянской пасты, которую и сам готовил виртуозно. Любил квас из моченых груш и английский напиток поссет, который упорно называл «гоголь-моголь».
Лермонтов предпочитал щавельные супы, калью, мороженное, кофе, но особую страсть питал к соленым огурцам, которые мог поглощать в огромных количествах.
Страстью Пушкина был печеный картофель, двойные щи, яблочный пирог и был он убежденным «чаеманом». Он был сладкоежкой: варенье, пирожное, сладкие лимонады, даже холодный малиновый суп приводили его в хорошее расположение духа…
За рубежом в это же время творили Гёте, Христиан Андерсен, Эжен Сю, Виктор Гюго, Александр Дюма, Пьер де Локло, Чарльз Диккенс, Вальтер Скотт, Байрон, Оноре де Бальзак, Вильгельм Гауф… Разве всех перечислишь?!
Народы разных стран узнавали друг о друге по творениям своих гениев, а не по потокам газетной лжи. Мир переставал становиться темным и страшным лесом, полным чудовищ и призраков. «Правителям-воителям» все труднее было пугать своих подчиненных «кровожадными соседями», забирая у них деньги и детей для очередной войны. Грецию теперь видели глазами Гомера, Англию – глазами Шекспира, Францию – глазами Дюма и Гюго…
С Россией в этом плане было немного хуже. К сожалению, государство было не сильно заинтересовано просвещением даже в стране, не говоря уже о популяризации России на мировой арене. Война – это да! Это – дело интересное, и как говорил покойный Император Александр: «Возвышающее душу», а все эти книжки-история-искусства – дело третьестепенное и для обустройства государственной машины малоинтересное. Потому Россию знали за рубежом больше по «воспоминаниям Наполеона», байкам зарубежных газетчиков и статей обиженных диссидентов, давно покинувших страну. Грязи было так много, что Пушкин даже не выдержал, разразившись своим знаменитым «Клеветникам России».
Он писал: «Озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной бешеной клеветой… Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападения иностранных газет!».
Дипломат Федор Тютчев, сам талантливый поэт, объездивший всю Европу и знавший об этой беде, подавал Императору записку о крайней необходимости создания правдивого образа России за рубежом. О том, что о нас практически ничего не знают. Что мы не умеем рассказывать о себе. Повторялась печальная история пропаганды времен Наполеона.
Я не просто так, в повествовании о Гвардии и войнах того времени много времени уделяю литературе и поэтам. России жизненно необходимо показать миру нашу страну, нашу историю. Иначе ее расскажут за нас. Так расскажут, что мало не покажется. И это тоже – часть безопасности государства. Писатели – тоже в чем-то Гвардия. Гвардия просвещения. Гвардия защиты своей страны на войнах информационных. Гвардия духа. Но самое главное: именно эти «солдаты» убивают войну.
Даже Пушкин был за границей очень мало переводим. Ибо тут встает еще одна важная особенность: особенность талантливого перевода. Помните, в начале своего повествования я рассказывал о моем учителе Жан-Жаке де Томоне, с трудом понимающем русские пословицы и поговорки? Перевод требует огромного таланта. Гёте как-то сказал, что для чтения хорошей книги требуется не меньше таланта, чем для ее написания. Но еще больше мастерства, знаний и талантов требуется для перевода. Бездушный перевод не способен донести до читателя всю красоту произведения. А уж сколько труда и таланта необходимо для того, чтобы передать весь спектр гениальности Пушкина?! Его юмор, его намеки, его огромную образность? Думаете сможет француз или англичанин понять глубину жадности пушкинского попа, пытающегося найти себе работника, совмещающего взаимоисключающие профессии «повар, конюх и плотник» А «Сказка о рыбаке и рыбке» — это стихотворение или проза? Пушкин – явление глубоко русское, и надо понимать Россию глубинно, чтобы переводить Пушкина на другие языки. А мы порой и сами себя не понимаем… Итак, Пушкин…
…Но продолжить Гурьев не успел – прибежал какой-то мальчишка «по срочной надобности к барину», Иван Владимирович извинился перед Висковатовым, велел запрягать бричку и уехал.
— Интересный у вас муж, Ксения Николаевна, — признал историк. – Уж сколько я ярких личностей встречал, но и среди них он выделяется…
— Незаурядный, — согласилась хозяйка. – Могло сложится впечатление, что я вышла за него из девичьего упрямства, нафантазировав себе всякого… Нет. Еще в Смольном, посреди «спартанской жизни» я поняла чего хочу, о чем мечтаю. Я хотела Дом. Уютный, мирный дом, наполненный счастьем, творчеством, детьми и внуками. Любящего и заботливого мужа. Но не скучного домоседа и не самца с бутылкой в одной руке, и саблей в другой, а человека яркого, с которым интересно… А Иван Владимирович на меня еще в детстве большое впечатление произвел. Вы же понимаете, что он специально приуменьшает свое участие во всех этих событиях, сводя все к юмору… Как же, не был он ранен, — вздохнула она. – Мне ли, его супруге, о том не знать… Да, он ненавидит войну. Ненавидит тупость и необразованность. Но войну любит тот, кто с ребенком на руках через горящий город не шел. И если случится беда, то я точно знаю, что он на защиту своего дома и с оружием в руках встанет и перед любым чиновником нас собой заслонит, будь то хоть сам Император… Бог так свел наши с ним дороги, что два человека, лишенные семьи и дома еще в детстве и потому мечтающие о домашнем очаге – встретились и полюбили друг друга. Люди думают, что мы с ним слишком разные. О, нет! Внутри мы – одно. Единое целое. С едиными мыслями и желаниями. Видели, как он обустраивает свой дом? Видели заводы и фермы? У нас нет крепостных: все работники – добровольные. Он ищет по всей России лучших специалистов, переманивает их к себе, создает условия… Увы- кого-то приходится даже выкупать у помещиков… В каждом селе есть школа и на каждые три села – больница. Священников в наши храмы переманивает лучших из лучших – от них зависит воспитание о образование народа. Мы же ездим с ним и по стране, и за границу. У каждого – свое хобби. Иван Владимирович ведет обширнейшую переписку, собирая уникальные рецепты и со всего мира, и со всей России… Кстати, с Александром Дюма на этой почве очень близко сошлись: тот тоже увлеченный кулинар. Кстати, очень увлечен поэзией Лермонтова. Мечтает к нам в гости выбраться, да пока что, после его нашумевшего «Учителя фехтования», приехать в России ему затруднительно. Но надежды не теряем… Я занимаюсь благотворительностью, благо поле для этого у нас в стране – бескрайнее… У нас трое сыновей и дочка. Уже родилась и первая внучка. Что бы не мешать вашей работе, пока они гостят у Шутиловых. Через три дня у Ивана Владимировича именины – съедется огромное количество друзей, родственников, дом наполнится смехом, весельем, интересными разговорами… Зимой здесь тоже очень уютно: горит камин, мы читаем удивительные книжки, мечтаем, планируем, катаемся на санях, иногда выезжаем к теплому морю…Разве не славно? Мы с Иваном Владимировичем видели и другую сторону жизни. Потому выбрали именно эту… И Господь нам дал осуществить мечту…
Глава 5.
Гурьев вернулся только под вечер, в сопровождении пожилого священника. Оба были чем-то расстроены и грустны. Личность священника показалась Висковатову смутно знакомой.
— Простите за ожидание, Александр Васильевич, — извинился граф. – Умер один из наших лучших мастеров. Талантливейший был человек. Настоящий Кулибин. Плотник, а талант гениального инженера, новатора. Пил много в последнее время. Пьянство – это ведь один из способов самоубийства. Что в стакан лезть, что в петлю – конец один. Женщину он любил, а она из крепостных. Помещик, скотина, видя наш интерес, все кочевряжился, цену раз за разом поднимая. Я соглашусь, а он, видя это, опять юлит, суммы наращивая. Вот сердце у нашего мастера и не выдержало… Сколько же в людях мерзости таиться! И откуда только берется?! Ведь матери их такими не рожают! И сколько зла это рабство несет! И для рабов, и для их хозяев.
— Успокойся, Иван Владимирович, — положил руку на плечо расстроенного Гурьева священник. – Все равно придем к свободной России…
— А сколько жизней до той поры оборвется, сколько судеб изломается? – горько спросил Гурьев. – Ведь всем понятно: как надо жить, что б страна процветала. Что б людям в ней, как в доме, было уютно и надежно, но нет, все в войнушки не наиграемся, все закрома ворованным до верху не набьем, все тщеславие должностями и лаврами не натешим…
— Это долгий процесс – просвещение народа, — сказал священник. – И того, что в самом низу, и того, что поверху плавает… Сам знаешь: растущее дерево за крону для ускорения роста не тянут… Тут терпение надо. И много работы… Тогда будут плоды.
-Простите, батюшка, мы с вами раньше не встречались? – не удержался Висковатов.
-Разумеется, встречались, Александр Васильевич, — отозвался священник. – В Зимнем дворце. И не раз. Я тогда в придворной церкви служил. Протоиерей Антипа Гаврилов.
— Не узнал вас, батюшка, — извинился историк.
-Так моложе мы не становимся, — пожал плечами протоиерей. – Сколько лет минуло. Постарели, поседели…
-И что ж вы такое место оставили?
Священник помедлил, явно тщательно подбирая слова.
— А вот потому и оставил, — наконец сказал он, кивая в сторону Гурьева. – Иван Владимирович к себе в новый храм пригласил. В Петербурге-то мне что делать? Императорская семья и без меня просвещена, а куличи им освещать найдется кому. Желающих возле царя покрутиться всегда много. А здесь я пользу приношу. Я ведь стар уже. Мне хочется что-то хорошее для Бога и людей сделать… вот и трудимся с Иваном Владимировичем. Каждый на своей стезе…
— Я вот иногда думаю, — сказал Гурьев. – Как могло такое произойти, что б в христианской России горстка людей обратила в рабство своих же единоверцев и соплеменников? Сначала предложили: мы вас будем защищать, а вы нам давайте на это деньги и детей в войско. Затем усилило гнет, под лозунгом: «это все для вашей безопасности!» А потом и объяснять что-либо перестали… Ну, власть-то всегда хочет, что б все оставалось как есть. Народ – увы! — в большинстве своем, желает просто занять место тех, кто у власти… И что б все осталось по-прежнему, только уже с ними во главе… И как все это изменить, став теми, какими замыслил нас Бог и какими хотела видеть нас в детстве мама – не понятно… Создавать страну – как дом для людей. Но – каких людей? Для воина дом — это казарма. Для властителя – дворец. Для купца это сундук. Для тщеславных дом и страна — пьедестал… Сначала еще надо понять: какими мы людьми хотим стать. По каким законам жить, для кого этот дом строить, тогда будет понятно – каким этот дом должен быть… Непросто все это… Учителя – главные люди в любой стране. Именно они создают будущее. Если б каждого ребёнка обучали так, как Наследника Александра Николаевича – у нас была бы страна гениев. Если детям дают хорошее образование и воспитание – у страны есть будущее. Если что-то ставят выше образования детей – у страны скоро начнутся проблемы. Но уверен: справимся! Иначе бы и не работал. Все у нас для этого есть. У нас огромные природные богатства. Умные, рукастые, талантливые люди. Долгая и непростая история, которую необходимо изучать, анализировать, делать выводы. Но – в том, что все одолеем и найдем ответы – не сомневаюсь. Работать надо именно для этого. Мечтать и работать. Тогда и Бог поможет там, где бессильны даже труд и мечта. Но чудеса, все же, происходят именно там, где труд, любовь и мечта… Одного не пойму: как же мы так вляпаться в крепостничество умудрились, что столетиями вырваться не можем. Понимаем все, а… не можем…
— Все просто, — пожал плечами протоиерей. – Лишение свободы воли многих ради сохранения власти немногих. По всему миру так или иначе, но это было веками. А ведь Апостол предупреждал: «Вы куплены дорогой ценой, не делайтесь рабами человеков». Потерять свободу легко, а вот обрести ее вновь – невероятно сложно. Для этого надо понимать: какое это богатство – свобода. Люди же охотно меняют ее на безопасность, на деньги, на власть… Становясь рабами государей, денег и власти… Бог создал человека свободным, по образу и подобию Своему и не станет воздействовать на его свободу воли. Каждый сам для себя решает с кем ему быть, и чему посвящать свою жизнь. Так было бы просто: раздвинул Бог облака, показал всем кулак, все убедились и стали слушаться. Но это-то и есть насилие над волей человека. Человеку все рассказано, все дано, за ним принятие решений. Потому Бог и не совершает чудеса, давая людям «доказательства» и… лишая его выбора. Он совершает чудеса в виде случайностей и совпадений, чтобы сохранить инкогнито и возможность выбора. Это же не Император и не околоточный…
— Понимаете, почему я добиваюсь, чтобы в построенных мой храмах служили именно такие пастыри? – спросил Висковатова Гурьев. – Ничего нет в мире лучше православия… и Пожарских котлет! Главное, в том и в другом – не испортить обедню. И еду и мысли надо давать людям полезные, здоровые… аппетитные…
— Справимся, — сказал священник и поднялся. – Пора мне, дорогие. Дома, наверное, уже матушка волнуется… До встречи, Иван Владимирович, увидимся на ваших именинах. Прощайте, Александр Васильевич. Ангела-хранителя Вам в дорогу.
Благословив присутствующих, священник уехал, а немного повеселевший Гурьев вновь уселся в свою кресло-качалку.
— Так на чем мы остановились? – спросил он.
— На Пушкине.
— Да, Пушкин, — вновь немного погрустнел Гурьев, вспоминая. – Пушкин в те годы рос во всех смыслах, даже не меняясь, а – преображаясь! После свадьбы на Наталье Гончаровой (это отдельная, интереснейшая история, но к нашему повествованию отношения не имеет, и потому, как и множество других интересных фактов и историй, мы вынужденно пропустим, иначе и за год не управимся), Александр Сергеевич, наконец, остепенился. Не поверите, но он даже перестал сквернословить не только в стихах, но и в письмах, и в разговорах. Да-да, «так исправляется наш век»! Когда у человека появляется дом, дети он становится другим. Жена у него была не только красавица, но и весьма умна. А как она виртуозно играла в шахматы! Редко кто мог сравниться с ней за шахматной доской. Она всегда была в центре внимания, но была с поклонниками лишь вежлива, а вот Александр Сергеевич ревновал со всем африканским пылом… Как же он работал в те годы! Его «Повести Белкина» — образец словесности и жанров, так же как «Евгений Онегин» — образец поэзии. И самое приятное для меня было в том, что Пушкин шел в направлении изучения и анализа истории, а значит, приближался к мысли о проекте России дня завтрашнего, мечты о России идеальной… О его работе над изучением истории и образов политических правлений говорят мало, больше времени уделяя его сказкам. Всевозможные способы правления страной и даже утопии он изучал внимательно, а размышления Платона о государстве и вовсе читал с пером в руках. Неплохо было бы эти размышления Платона даже в школах преподавать, особенно его мысль о том, что «главная причина порчи общества – господство корыстных интересов. Как и каждому гению, ему было очень нелегко в нашей повседневности. Иногда получалось, иногда приходилось буквально продираться через тернии. И тогда он либо хвалил себя: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!», либо злился: «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом!». Но он шел вперед…
Много было желающих осадить его, но редактировать Поэта взялся сам Император. Представляете, какая была истерика у цензоров: руки чешутся взять и запретить… Желательно все! На всякий случай… Оставить только сказки для развлечения. Да и то не все. Ох, не все… А нельзя – Император разрешил… Ненавидели. Пушкина, разумеется. Императора-то нельзя.
Пушкина готовили на место Карамзина – главным историком России. И его история сильно отличалась бы от предыдущих. Потому что, если хочешь идти вперед нужна точная карта, без искажений, замалчивания, вранья по тысячам причин… А историю изучать и рассказывать о ней непросто и опасно: слишком много ущелий и топей таится в нашем прошлом… Слишком много причинно-следственный связей. Слишком часто она повторяется… Но именно потому-то историю и надо знать, что она имеет свойство повторяться, ибо люди меняются медленно и неохотно.
Я был уверен, что он справится, проанализирует, сделает выводы и даст нам то, о чем мы боимся просить: мечту о нашем будущем…
Увы, трагедия 1827 года одной пулей оборвала все мои надежды. До сих пор не знаю, что это было: случайность, заговор или бесовской промысел… Правители приходят и уходят, народ – вечен, а Гении – редки и их надо беречь как сокровище нации, ибо дьявол – талантливый полководец и бьет в самые опасные для него цели… Я ревел, как не ревел даже в детстве. Узнав о гибели Поэта, плакали и граф Толстой и Шутилов. Много тогда слез было у тех, кто понимал: кого мы потеряли…
Уже на смертном одре Пушкин написал Императору письмо, прося прощения за то, что нарушил данное ему слово не участвовать в дуэлях и прося взять жену и детей под свое покровительство. Николай Павлович ответил, что прощает его и просил за семью не беспокоиться – он позаботится о них. Император сдержал свое обещание, оплатив все долги Пушкина, устроив его сыновей в Пажеский корпус, выплатив его семье немалое пособие, и издав за государственный счет все произведения Поэта, доход с которых отходил потомкам Пушкина.
В 1846 году скончался и граф Федор Толстой. Он тоже остепенился к концу жизни (вот что с человеком делает дом и семья!), и умер христианином, исповедовавшись и переменив свой когда-то буйный и хулиганистый ум…
Ну а мы, — Гурьев с любовью посмотрел на супругу. – Мы перебрались сюда окончательно и стали жить так, как заканчиваются добрые сказки: жить-поживать, да добра наживать, живя долго и счастливо… Я обустраиваю хозяйство, занимаясь всем, что растет, плавает и бегает. Собираю старинные рецепты и пытаюсь наладить производство консервов… Странная штука: они ведь так нужны для наших моряков, для армии, для путешественников, на случай неурожая, но… Никак наших бюрократов с места не сдвинуть. Рацион солдата сегодня весьма скуден и в мирное время, страшно представить, что будет во время военное. Госпитали полны солдатами, страдающими от цинги. Воины теряют силу и здоровье без нужных витаминов, жиров, мяса, овощей… Совсем недавно, некто Фридрих фон Зекендорф предложил Военному ведомству России свой рецепт порошка из сушеного мяса и овощей, что могло бы существенно улучшить солдатский рацион, но и его идею отклонили. Сколько у нас есть того, что стране крайне необходимо, а не делается… Консервы, вопрос крепостного права, просвещение страны, популяризация России за рубежом… Нужно, но не делается. Бюрократы не любят перемен. Но все равно не сдаемся! Я пригласил на свои фабрики не только лучших поваров, но и химиков: пытаемся определять воздействие продуктов, трав и ягод на человека, сделать еду не просто вкусной и сытной, но, главное, полезной, продлевая человеческую жизнь, давая ему силы… Собираю библиотеку… Обустраиваю школы в селах… Дел много. Все это – очень долгая и кропотливая работа, как выращивание сада. Но если сейчас не начать, то и после плодов ждать не придется. Терпение и труд. Труд и терпение. А еще – вера. Во всех смыслах. Я верю, что у России все получится. Надо только изучать прошлое и мечтать о будущем… А что меня искренне радует помимо любимой работы, так это то, что окружающие меня смешные слухи, кривотолки и домыслы, наконец-то утихли и остались в прошлом. Жизнь тихая, неторопливая, интересная… О чем тут сплетничать? Ну а закончить я хочу тем же заветом, который когда-то дала мне мама: верьте в Бога и Богу, стройте свой дом. Такой дом, что бы хотелось оставить детям и внукам. Уютный, наполненный любовью. Не забывайте хорошо и правильно кушать, и слушайте только добрые истории…
— Что тут скажешь, Иван Владимирович, — Висковатов собрал бумаги в стопку и слегка поклонился хозяину поместья. – Было интересно. Спасибо вам и за воспоминания, и за ваши чудесные обеды. Все обработаю и представлю государю Императору. Увидимся с Вами на праздновании 50-летия шефства Его Императорского Величества над Измайловским полком уже в Петербурге. Тогда и подарю Вам свой труд о полковой истории. А сейчас, с вашего позволения, пойду укладывать вещи: завтра, спозаранку, надо выезжать в столицу. До Петербурга пока еще путь не близкий: когда еще к вам железную дорогу протянут?.. Спасибо Вам.
Эпилог.
«…Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым».
Карл Маркс.
День отъезда Висковатова выдался дождливым, что, впрочем, по российским поверьям считалось добрым знаком.
Александр Васильевич облачился в дорожный английский костюм, клетчатую кепи и плащ с пелериной, простился с гостеприимными хозяевами, и, прижимая к боку саквояж с рукописями, вышел во двор.
Тот же возница, что привез его сюда неделю назад, тронул лошадей и экипаж, с поднятым от непогоды кожаным верхом, покатил по утрамбованной дороге.
— Как съездили, барин? – спросил возница.
— Хорошо, — ответил Висковатов. – Очень приятные люди. А барин ваш так вообще интересный человек.
— Это – да, — согласился парень. – Только странный, конечно…
— Да чем же?
— Так я вам говорил в прошлый раз: свиней почему-то не жалует. Разве это не диковинно? Не узнали: чего это он их не жалует?
Висковатов уже открыл было рот, чтобы ответить, но тут перед его глазами возникло розовощекое лицо Гурьева, выражающего надежду, что уж теперь-то все слухи о нем остались в прошлом и лучший историк Империи, человек серьезный и обстоятельный, не смог преодолеть редкое искушение.
— Ты, братец, слышал про свиней Гергесинских?
— Чаво?
— Священник рассказывал вам в церкви, что Спаситель, придя в страну Гергесинскую, встретил опасных злодеев, одержимых бесами?
— Что-то такое говорил.
— Христос изгнал бесов, послав их в стадо пасущихся поблизости свиней, и все стадо бросилось со скал в море… Так вот, все же не все те свиньи утонули. Часть спаслась. Переплыли океаны и моря, разбрелись по свету и вредят добрым людям.
— Грызут?
— И не только. Это ж бесы. Они и в людей превращаться способны. С виду – человек, а по сути – свинья свиньей. Даже – одержимая свинья. И в мире очень немного людей, способных тех вредоносных свиней опознать и бороться с ними. Для того, чтобы стать настоящим свиноборцем, надо быть добрым, отважным, образованным, вести жизнь правильную, владеть мечом и молитвой… И главное правило ордена свиноборцев: никому не рассказывать об ордене свиноборцев. У этих вредоносный свиней много пособников-подсвинков. И некоторые из них занимают важные посты и обладают немалой властью людям вредить…
— А мы-то здесь при чем?
— Эх ты, деревня, — вздохнул Висковатов. – Эта невидимая борьба идет каждый день и каждый час. Бесосвиньи-то размножаются, питаясь пороками, деньгами, страданиями… А этого добра на земле немало. Потому свиней – много, людей – мало. А уж свиноборцев и вовсе – считанные единицы. Не будь их – миру бы давно конец.
— Да ну?!
— Вот тебе и «ну»! В тех странах, где свиноборцев мало и власть свиней безгранична, люди превращаются в истекающих слюной, хрюкающих подсвинков, служащих Иблису.
— Кому?
— Сатане! У нас в богохранимой Империи свиоборцев аж двое. Один в Москве живет, но открыть его имя я тебе не могу, ибо это – государственная тайна, и мне придется тебя на рудники отправить, чтобы ты никому его личность не раскрыл. А второй… Второй – ваш барин.
— Да ну?!
— Точно тебе говорю. Или ты думаешь, что посланник государя Императора тебе врать будет?! Ты видишь, как ваш уезд от других отличается? Заводы, пашни, крепостных нет, больницы и школы – есть. Думаешь просто так зло отступило? Само по себе? А теперь вспомни что тут творилось до того, как барин сюда не переехал. Вспомнил? То-то и оно… Причинно-следственная связь это называется.
Если б возница сейчас обернулась, то увидел бы на лице историка хитрую улыбку, очень похожую на выражение лица графа Федора Толстого, когда тот рассказывал байки о Гурьеве. Но возница сидел скованно, втянув голову в плечи и боялся даже смотреть по сторонам.
— Только ты про все это никому не рассказывай, — серьезным голосом предупредил Висковатов. – Сам понимаешь: государственная тайна… Но, пока он с вами – можете ничего не опасаться.
— Он их… Извел?
— Этих-то извел. Но из-за моря все новые плыву. То из Англии, то из Нового Света… Впрочем, в Европе их тоже хватает. А время от времени и у нас появляются… Так что, это – вечный бой, и покой нам только сниться.
— А что же нам делать?
— Барина беречь. Самим в свиней не превращаться… И еще одно… У вас тут болота есть?
— Как не быть. Есть конечно.
— На всякий случай, остерегайтесь выходить на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно. И особенно, если рассудок и жизнь дорога вам, держитесь подальше от торфяных болот…
Возница судорожно сглотнул, диковато озираясь по сторонам, и, словно подыгрывая Висковатову, откуда-то и издалека донесся странный звук – то ли корова мычала, то ли собака завывала…
— Болота, порой, издают странные звуки, — сказал Висковатов, натягивая кепи поглубже и откидываясь на спинку сидения. – Хотя некоторые говорят, что именно так воют подсвинки Иблиса, когда ищут свою жертву…
Возница огрел кнутом лошадь и заорал:
— Ну, мертвая! Пошла! Пошла!
«Прости, Иван Владимирович, — без особого раскаяния подумал Висковатов, с трудом пытаясь сохранить равновесие в скачущем и подпрыгивающем экипаже. – Не удержался… Но ты это первый начал. Истории они такие… От рассказчика зависят… Чую, нелегко тебе скоро придется. Но я не со зла… Даже – любя… Теперь главное, что б этот перетрусивший бедняга нас с экипажем в овраг не опрокинул, а то рассказать о вас не сможем ни я… Ни он…»
— Ну и что ты ему наплел, — с ласковой укоризной спросила Ксения Николаевна мужа, когда экипаж с Висковатовым скрылся за поворотом. — Он–первые два дня рот от удивления не закрывал, слушая твою мюнхгаузенщину…
— Хороший человек, — отозвался Иван Владимирович о Висковатове. – И книга у него явно хорошая получится. А мои рассказы в нее все равно не войдут. Ни Император, ни цензура не пропустит.
— Тогда зачем?
— Висковатов – огромная величина. Как Даль или Карамзин, только от военной истории. Его архив сохранят и после его смерти. Там своего часа ждать и будет. Один в моих рассказах увидит только шуточки, другой обнаружит часть подлинной истории, а третий… Третий может разглядеть за всем этим еще кое-что. Времена-то изменятся, может придет и пора подумать о мечте завтрашнего дня для России. Помнишь библейскую притчу о сеятеле? Какие-то зерна засохнут, упав на камни, какие-то склюют птицы, но какие-то прорастут, дав плоды. Может быть сейчас еще мы просто не все видим, не все понимаем, потому не можем правильно анализировать и мечтать? А через сто или триста лет? Ведь когда-то люди должны научиться и делать выводы? Мечтать? Так что, мы должны сеять, и, как в том рыцарском девизе: «Делай, что должен и будь что будет».
Она улыбнулась и пригладила ему растрепанные волосы:
— Какой же ты у меня оптимист.
— Я просто верю в людей. В Бога. В Россию. Все у нас получится… Кстати, два года пролетят быстро и надо будет ехать на полковой праздник. Однополчан повидаю… А мы с тобой опять по Летнему саду погуляем, на могилу блаженной Ксении сходим, в нашем полковом соборе помолимся… В театре давно не были… Только умоляю, душа моя, не кусай Императора на приеме…
— Ну, это как пойдет… Если б матери и жены кусали Императоров почаще, может у нас и войн бы не было…
— Это ты у меня – неисправимая оптимистка, — улыбнулся Гурьев. – Тут кусай – не кусай, а этим делу не поможешь. Для этого людей с детства воспитывать надо. Стране нужно образование, а то так вечно друг друга кусать и будем…
— Ты не забыл, что завтра на твои именины съедутся гости, а у нас практически ничего не готово к празднику. Столько дел, а мы стоим, обнявшись, как два влюбленных жирафа… Ты уже продумал меню?
— О, — расплылся в предвкушающей улыбке Гурьев. – И меню, и новые истории… Висковатову-то я и сотой доли не рассказал о том, что знаю и видел. Так что, как там пишут в газетах: продолжение – следует…
…Резолюция Его Императорского Величества Николая Павловича на предоставленных А. В. Висковатовым воспоминаниях графа Гурьева:
«Воспоминания генерала Гурьева в истории полка не использовать, и отдельной книгой не издавать. Сохранить их в архиве, исключительно из заслуг графа перед Отечеством и Самодержавием, как курьез и шутку, но выдавать на руки только с письменного разрешения Канцелярии Е. И. В.
В истории Измайловского полка более всего внимания уделять подвигам, шефам, походам и сражениям. Быт, судьбы офицеров и прочие ненужные, и лишние в полковой жизни подробности – удалить.
9-го декабря 1849 года. Николай.»
Едва почуяв в себе мощь,
Мы, от родимого порога,
Идем менять себя и мир,
Не доверяя планам Бога.
Мы сами пишем эпилог:
И своевольно, и упрямо…
Не так его задумал Бог.
И не о том мечтала мама.
Тщеславье взяв за ориентир,
Воюя вечно с небесами,
Во что мы превращаем мир?
И кем становимся мы сами?
Не веря Книге и пророкам,
И увещаньям матерей,
мы изменяем, понемногу, —
Себя, страну, мечты, людей.
Но страшный подводя итог,
Среди накопленного хлама,
Осознаем — как прав был Бог.
… И как же нас любила мама… **
(стихи Д. Леонтьева)