Жизнь за порогом смерти

Жизнь за порогом смерти

 

Виньетка

 

Научайтесь встречать смерть без ужаса,
как определение Отца Небесного, которое,
с Воскресением Христовым из мертвых,
потеряло свою грозность!

Св. прав. Иоанн Кронштадтский

 

Жизнь за порогом смерти

Весточка…

В день, когда я пишу эти строки, исполнилось сорок дней со дня кончины одного нашего друга. Его звали С., и на его похоронах плакали все присутствующие. Это был такой человек, про которых говорят: «Господь забирает лучших». После него осталась жена, друг нашей семьи.

Через две недели после кончины С. мы сидели с этой молодой женщиной в храме, на скамейке и разговаривали. Только что закончилась Божественная литургия. На лице моей собеседницы лежала печаль, но печаль эта была какая-то светлая. Надо пояснить, что и моя собеседница, и новопреставленный были глубоко верующими христианами. Они постились, паломничали, участвовали в социальных проектах прихода. Впереди было громадье планов и перспектив. Внезапная скоротечная болезнь – ровно неделя, и человека не стало.

Моя собеседница тихо улыбнулась: «Не думайте, батюшка, я не унываю. Господь знает, что и как нам лучше, я учусь Ему доверять».

Мы помолчали.

– Можно, отец Константин, я расскажу вам о чуде? Мне С. прислал весточку…

– ???

Моя собеседница внутренне собралась и продолжила:

– У моей мамы есть хорошая знакомая  Нина, воцерковлённая женщина лет сорока пяти. Простая, милая женщина (работает парикмахером), в своё время она общалась со старицей Любушкой Сусанинской (почему-то матушка её особо привечала).

Моего мужа, С., Нина видела буквально пару раз и совсем с ним не общалась. Когда мама сообщила Нине о смерти С., она это приняла близко к сердцу и молилась о нем. На третий день после смерти она с утра чувствовала волнение, места себе не находила (была дома). И вот в 16 часов почувствовала неотступное желание сесть и начать писать, взяла листок бумаги, ручку… и в голове стали появляться слова. Она сразу поняла, что с ней разговаривает С., записывала очень быстро, чтобы успеть, даже знаки препинания не расставила.

А вечером она позвонила маме, попросив срочно приехать к ней. Помню, родители уехали на машине, ничего мне не сказав, вернулись уже затемно, я спросила, все ли в порядке, мама ответила, что очень даже хорошо. Но письмо в тот вечер они мне не отдали, поскольку на следующий день были похороны, и они волновались, как я себя поведу у гроба.

А после похорон, когда мы вернулись домой, мама сразу отдала мне письмо, и я с первых строк поняла, что это С. написал (даже почерк похож), но не понимала: как? откуда? Мама всё пояснила, радости не было предела!

Моя собеседница достала из сумочки письмо. Это были стихи.

– С. писал стихи, но об этом знали только самые близкие. И вот эти стихи абсолютно в его стиле, даже его слова и выражения… Он и называет меня так, как только он называл, – это было между нами.

Вот эти стихи:

Не печалься, встреча наша неспроста,
О любви мечтают все.
Подарил тебе всего себя,
Упорхнув в другое бытие.

Думай, думай чаще обо мне,
Свет твой озарит меня,
Там, где много света и тепла,
Буду часто вспоминать тебя.

Мне не плохо и не хорошо.
Как-то странно ощущать себя.
Я бы подождал еще…
Дверь закрылась. Я теперь не я.

Светлый мир, молитва, радость и весна,
Вечная весна и пенье птиц.
Вот что вижу в этом мире я:
Океан любви, где нет границ.

Счастлив я? Пока не знаю сам.
Мне бы все это во сне приснилось…
Пожелал бы оказаться там.
А случилось так, и все осуществилось.

Милая моя жена!
Ты не плачь, голубка дорогая.
Все проходит, и печаль пройдет,
Новою любовью покрывая.

Милости и Божьего Суда,
В новом, неизвестном мире обитая,
Буду помнить и любить тебя,
Радость нашей встречи ожидая.

Реальная весточка из иного мира? Какое-то естественное объяснение? Парадоксы психики Нины, написавшей текст, который она вообще-то не могла бы написать? Каждый сам себе ответит на этот вопрос. Я склоняюсь к первому, потому что много раз слышал о странных звоночках «оттуда». Я знаю семью почившего С. и его жены уже лет 15; оба абсолютно трезвомыслящи (преподаватели ВУЗов по техническим дисциплинам) и далеки от какого-то визионерства.

Кроме всего прочего, лично я ловлю себя на мысли, что текст стихотворения как будто написан человеком, имеющим реальный опыт того, о чем он говорит. Вот, честно говоря, я, поднатараевший во всяких благочестивых проповедях, такого текста бы не написал…

…До тех пор, как я стал священником, я не мог и представить себе, как много существует свидетельств о контактах живых людей с потусторонним миром, с миром ушедших от нас. Мне казалось, что достоверные свидетельства о жизни после смерти относятся к разряду свидетельств, подтверждаемых лишь людьми высокой духовной жизни. Им, в силу их мистической развитости, их «дружбы» с иным миром открывается тайна потустороннего, и именно поэтому так много рассказов о соприкосновении с иным миром мы можем прочитать именно в житиях и сочинениях святых Церкви. Контакт с усопшими («усопшие» – то есть, уснувшие; люди, временно бездействующие телесно, но активные в смысле жизнедеятельности души), так вот, контакт с усопшими, думал я, – это событие, доступное лишь людям напряженной мистической жизни.

Но впоследствии я убедился, что о встречах с потусторонним рассказывают и далекие от религии люди. Я сделал для себя открытие, которое, пожалуй, в свое время сделал для себя и Раймонд Моуди, написавший, после бесед со своими пациентами самый шумный бестселлер последней четверти XX века: «Жизнь после смерти».

Я с несомненной ясностью убедился, что всякий человек, не закрытый потустороннему, всякий желающий слышать что ему скажут «оттуда», как-то в своей жизни пересекается с иным миром.

Почти каждый день, беседуя с людьми, потерявшими родных и знакомых, я слышу, что тот мир не глух, не нем, что он отвечает.

Женщина среднего возраста: «Батюшка, я сама врач, неверующая… раньше неверующая. Со мной произошло что-то необычное. Я была в реанимации, и я видела себя со стороны, свое тело… сверху. Потом туннель, мои родственники умершие. Сказали: должна возвратиться к детям. Батюшка, это все меняет в моей жизни. Я пришла узнать, как теперь, после того как я ЭТО видела, я могу жить?..»

 

Рассказ духовной дочери

Так много разных историй… Слишком много, чтобы объяснить это случайностью, совпадениями… Нет, тут проглядывает определенный опыт.

Приведу рассказ моей духовной дочери, который она прислала мне на почту:

«Когда я училась в школе, у меня была любимая подруга, Ира Д., самая красивая и популярная девочка в классе. Иногда я ей чуть-чуть завидовала, но все равно очень любила, потому что Ира была очень ласковая, отзывчивая и добрая девочка.

Бабушка Иры – очень верующая женщина, и каждое воскресенье Ира с бабушкой ходили в Никольский собор. Я, когда мне было лет 16, первый раз в своей жизни пошла на службу с ними, правда, не причащалась, как они, да и вообще я еще не была крещена, но, помню, Ира подошла к бабушке и сказала «Бабулечка, а ведь то, что N сегодня пришла, ей уже зачтется, правда?» Егор на той службе тоже был, он в то время прислуживал в Никольском соборе. Я хотела пойти с ними и в следующее воскресенье, но меня мама не пустила – она считала церковь сектой и не пускала меня туда. Это было зимой…

Прошло время, мы закончили школу и поступили в ВУЗы, Ира поступила в Герцена. Новый год мы справляли очень весело – помню, накануне гуляли по Апрашке, покупали всякие глупости и смеялись без остановки. А потом Ира заболела. Она сказала, что у нее в носу нашли полип и будут удалять (она немного говорила в нос), потом оказалось, что это не полип, а опухоль, потом – что опухоль злокачественная. Ира держалась молодцом. Ей сделали операцию, через все лицо проходил шрам, стали выпадать волосы от химиотерапии, все болело, конечно, она очень похудела… Я старалась приходить к ней почаще в больницу, а потом, когда ее выписали, и домой. За время ее болезни мы сблизились еще сильнее, я старалась отвлекать ее от грустных мыслей.
Стояло лето. Мы поехали ко мне на дачу и ели удивительно вкусную пиццу, заботливо приготовленную ее мамой-поваром. Ира спросила у меня: «А если я умру?» Я не хотела, чтобы она думала о смерти, и сказала ей: «Давай, если я умру первая, я тебе приснюсь, а если ты – ты мне, чтобы мы знали, что жизнь не заканчивается…» Она задумалась на мгновение, а потом сказала: «Хорошо, давай».

Больше к этой теме мы не возвращались. Был июнь. В середине июля я уехала на летние каникулы к тете, а 7 августа Ира умерла. Я узнала об этом в тот же день. И мне стало страшно, дико страшно, потому что я помнила о нашем уговоре, и я боялась, что она мне приснится… Мне казалось что мир живых и мир мертвых очень разделены… Каждый вечер я молилась за нее и просила Господа перед иконкой Нерукотворного Спаса, чтобы она мне не снилась (за полгода до этого я покрестилась), и она мне не снилась…

Прошло несколько дней – около 10 – может, больше, может, меньше. Я молилась вечером, как всегда, прочитала молитвы об упокоении за нее, поплакала, но ход моих мыслей поменялся – я представила, что она такая же, как и я, и она в первый раз умирает, ей, может, тоже где-то непонятно и странно такое состояние… стена между нами рухнула… и я почувствовала, что у подножия моей кровати кто-то стоит. Высокий и невидимый. Мне не было страшно, я знала, что должно произойти, и что, как только я лягу, я сразу засну. Так и случилось.
Я обнаружила себя в прекрасном солнечном месте. День был очень яркий. Солнца не было видно, но все было пронизано светом. (Каждый раз весной – в начале лета, когда солнце особенно яркое и светит сквозь свежую зелень, – бывают такие дни, я вспоминаю это, и мне становится хорошо.) Были очень большие деревья, я таких больших раньше не видела, все было зелено, ходили люди, они улыбались, я стояла на дорожке и ждала Иру. Иру привели ко мне из глубины этого сада. Мне показалось, что она немного удивилась, увидев меня, но ей что-то сказали (не знаю, кто, Ангелы??), и она заулыбалась и кинулась меня обнимать. Я сказала, что очень ее люблю, и она сказала что очень меня тоже любит, и я почувствовала такое тепло в груди, мне было очень хорошо. Ира выглядела, как в жизни, только волосы были чуть темнее – не мелированные.

Потом мы гуляли, мы провели вместе целый день – очень много времени, мы говорили и не могли наговориться. Интересно, что я всегда шла с одной стороны, а она с другой, в каком бы направлении мы ни шли, мы не менялись положением. Мы даже ели мороженое. Мне было очень радостно. Когда мы разговаривали, я отметила себе две вещи: первая – то, о чем мы говорим, очень интересно нам обеим и не касается земной жизни, вторая – я ничего не буду помнить из нашего разговора. Так и есть. Эта мысль – единственное, что я помню.
Потом пришла пора прощаться, мы тепло обнялись на прощанье… И тут я вспомнила, что Ира умерла. Меня откинуло назад. Между нами возникла черная полоса – как пропасть-граница. И я сказала: «Ирочка а ведь ты же, ты же …», я хотела сказать «умерла» и не смогла… Как можно сказать «ты умерла» человеку, который стоит перед тобой живой, с которым ты только что обнималась и который спрашивает, что же ты хочешь все-таки сказать?
Я почувствовала, что меня кто-то взял за правую руку выше локтя, потянул назад, и услышала в голове голос – «пора». Заботливый голос. Дальше я очутилась в комнате, где спала. Было солнечное утро. Я видела себя лежащей на кровати и плавно опускалась на себя. У меня не было никаких особенных эмоций по этому поводу, хотя мне было 18 лет, мне не было интересно, как я выгляжу или что-нибудь такое. Я обратила внимание, что рука неудобно лежит – наверное, затекла… Когда я опустилась к своему лицу, я проснулась. Рука действительно затекла…
Прошло больше 10 лет. Я очень люблю Иру. Когда я думаю о ней, у меня нет чувства безысходности и утраты, мне приятно о ней думать, но в последнее время я стала сильнее по ней скучать.

P.S. Эти 10 лет я регулярно – раз в месяц-два – навещаю Ирину бабушку, я ее очень люблю и дружу с ней – она удивительно добрый и адекватный человек, несмотря на свой преклонный возраст. Конечно, она рассказывала мне о смерти Иры. Ее положили в отдельную палату, бабушка была с ней. За какое-то время до смерти ее мучили сильные боли, и ей кололи обезболивающие лекарства. Но за три дня до смерти все боли прекратились. Ира иногда приходила в сознание, она попросила позвать священника. Пришел батюшка из Никольского собора, он исповедовал и причастил ее. Она сказала бабушке, что умирает, и когда она умирала, бабушка тоже была с ней. Она сказала, что Ира как будто отгоняла кого-то слева от кровати, чуть наклонялась и делала движения рукой, как будто отгоняет кого-то. Так она отошла ко Господу – тихо и спокойно, исповедовавшись и причастившись.
Еще летом бабушка ездила к старцу Николаю Гурьянову – он в те годы уже сильно болел и никого не принимал, но монашка отнесла ее письмо ему в келью, попросила подождать и через какое-то время вынесла икону «Воскресение Христово» – эта икона висит теперь в комнате.

Этим летом я спросила бабушку, видела ли она Иру после смерти. Она сказала, что два раза ей казалось, что она видит ее силуэт. А один раз, года три назад, она закрыла дверь в комнату, прочитала вечерние молитвы, сидя на кровати, и вдруг дверь распахивается и входит Ирочка. Входит и говорит: «Бабулечка!» «Сама такая красивая, и платье у нее такое красивое, – бабушка делает движения руками, показывая пышность юбочки, – расцветка изумительная, и прыгнула ко мне на кровать за мою спину (Ира спала в одной кровати с бабушкой). Я хочу повернуться и не могу. Через какое-то время поворачиваюсь – никого. Подхожу к двери – открыта…»
Вот так.

Не проходит и месяца, чтобы различные известные ученые не выдвигали аргументы в защиту того, что со смертью жизнь человека не заканчивается. Да, со смертью умирает тело, но сломавшееся тело – не весь человек; человек несводим только к физиологии. Мы знаем, что каждые несколько лет молекулярный состав нашего тела практически полностью изменяется: у младенца – одно тело, у старика – совершенно другое тело. И все это время в теле, как в доме, живет нечто, что мы традиционно называем человеческой душой. Это то, что делает человека идентичным ему самому на протяжении всей его жизни, то, что делает человека личностью уникальной, неповторимой, мечтающей, сомневающейся, стремящейся к счастью, отстаивающей собственное достоинство и прочее, и прочее…

Что же говорит обо всем этом Церковь Христова? Обо всем этом мы ниже и поговорим.

И самое первое и важное – это то незыблемое утверждение, что со смертью жизнь не заканчивается. Смерть – это не точка, смерть – это двоеточие.

Смерть открывает новую, иную жизнь. Смерть вводит в новый мир. То, что говорит Церковь, – правда. Другое дело, что не все, что сказано церковным опытом, надо понимать буквально. Нужно уметь читать символы, знаки потустороннего. Но то, что иная жизнь существует, – это для меня факт. Потому что не могут заблуждаться все те люди, кто свидетельствовал о встречах с потусторонним миром. Бредом человека, впавшего в отчаяние от смерти близких, воспаленным воображением  это не назовешь. Как и несводимы к эффекту гипоксии – кислородного голодания мозга – все эти видения туннелей и встречи с усопшими.

Человек в какие-то минуты своей жизни действительно соприкасается с потусторонним миром. И примечательно, что эти встречи не воспринимаются, впоследствии, как сон, как что-то случайное, но являются для человека сильнейшим субъективным свидетельством и мотивом переосмыслить всю жизнь.

В каком-то смысле это можно проиллюстрировать следующей историей: В книге Деяний апостольских рассказывается про обращение Ап. Павла. Он шел в Дамаск, город, известный множеством христианских общин, чтобы убивать христиан. И по пути его осиял яркий свет, такой яркий, что Савл (еврейское имя ап. Павла) упал на землю. Он пережил встречу с Воскресшим Христом. Христос спросил (спутники Савла слышали лишь какой-то шум): Савл, Савл! Что ты гонишь Меня (Деян. 9:4).

Эта встреча перевернула жизнь Павла. Вместо гонителя христиан он превратился в апостола (греч. посланника).

Этот случай, конечно, нельзя использовать как аналогию наших мистических опытов, все-таки явление Воскресшего Христа – это нечто уникальное, чего сподобились не так много людей, но какие-то общие черты здесь, безусловно, есть.

Нужно ли вообще говорить о смерти, думать на эту тему? Проще есть, пить и веселиться, а смерть пусть приходит в свой срок…«Пока я здесь — смерти нет, а когда она придет – меня уже не будет» – на эти слова Эпикура один мой любимый автор, Ирвин Ялом, написал целую книгу. Ялом как неверующий психотерапевт говорит, что лично его эти слова избавили от страха смерти, и советует их читателям как лекарство против смертного страха.

Но меня все это нисколько не утешает. Если меня не будет, если не будет моих любимых людей: жены, детей, родителей, то зачем все это? Если наша Земля, освоенная, украшенная человеком, сгорит со всем, что на ней, в космическом огне и ничего не останется, то зачем все это нужно? Если мне говорят, что все то прекрасное, что было создано человечеством, что явилось высшим взлетом человеческого духа, исчезнет и ничего, кроме черной пустоты, нас не ждет, то кому все это нужно?

Атеист и лауреат Нобелевской премии по биологии Жак Моно очень верно выразил эту безысходность и тоску человека, который признает, что весь наш мир – космическая случайность, которая как мыльный пузырь лопнет и исчезнет: «Если человек во всей полноте воспримет это послание, тогда он должен будет наконец очнуться от тысячелетнего сна и осознать свою тотальную оставленность, свою радикальную чужеродность. тогда он поймет, что он словно цыган на окраине вселенной, глухой к его музыке и равнодушной к его надеждам, страданиям и преступлениям».

Нет, я это не выбираю. Я выбираю жизнь! Такую, которая дана миру любящим Абсолютным Существом, которое мы именуем тающим на губах легким словом Бог. Такую, которая имеет свою разумную причину и цель. Жизнь, которая со смертью не заканчивается, и ту, которая обещает Жизнь всей Вселенной.

 

Истоки смерти

Откуда смерть? Почему люди и животные стали умирать? Мог ли первый человек быть бессмертным? Священное Писание на этот счет рассказывает потрясающие поэтические истории. Нельзя относиться к этим рассказам как к подлинной древней истории, как к репортажам с места событий. Скорее, к этим сказаниям следует относиться как к символам, на языке которых древние священные авторы осмысляли тайны многих процессов, происходящих в нашем мире. Рассказ Библии тем замечателен, что он, не претендуя на научность, таким образом избавлен от опасности устареть, – мы знаем, что все научные данные устаревают. Этот рассказ все-временен, он актуален всегда.

Так что же говорит Священное Писание обо всем этом? Как на языке Библии описывается происхождение смерти?

Оно возводится к нашим прародителям, названным символическими именами: Адаму (что переводится как Взятый от земли) и Еве (Жизнь дающая). Эти люди, как сообщает нам Священный Автор, были созданы самыми первыми. В них горела искра дуновения Божия, и им было поручено плодиться и размножаться и наполнять своим потомством землю.

Про смерть здесь ничего не сказано. Складывается впечатление, что смерть как бы не была «задана» Адаму и Еве. Бог не сотворил человека «ни смертным, – пишет св. Феофил Антиохийский, – ни бессмертным, но способным к тому и другому; чтобы, если устремится он к тому, что ведет к бессмертию, исполняя заповедь Божию, получил от Него награду – бессмертие и сделался богом (по благодати); если же уклонится к делам смерти, не повинуясь Богу, сам (человек) был бы виновником своей смерти. Ибо Бог создал человека свободным и самовластным»[1].

Святитель Афанасий Великий уточняет: «Как существо сотворенное, человек по естеству был преходящим, ограниченным, конечным; а если бы он остался в божественном добре, он бы благодатью Божией остался бессмертным, непреходящим».

То есть, если бы человек пребывал с Богом в общении (что символически изображается в Библии как вкушение плодов с Дерева Жизни), если бы человек укоренялся в осуществлении Божьей воли и Его планов, то он мог бы обрести бессмертие. Но если бы человек отступил от Бога, он бы подпал под воздействие бесовских сил, пытающихся весь мир ввести в хаос и погубить, и стал бы смертным.

Какой же выбор сделали прародители? Они отступили от Бога, и в мир вошла смерть. Запрещая вкушать от Древа познания добра и зла (что опять же, если мы расшифруем символ, говорит о том, что человек не должен был познавать тайны мира без Бога), Господь обещал: В день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь (Быт. 2:17). Умер ли Адам, умерла ли Ева в день, когда они вкусили плод с этого дерева? Физически – нет. Телом Адам жил еще девятьсот тридцать лет. Но в этот день в человеческую природу как яд вошла смертность.

Человек не сразу растерял «жизненный потенциал». Библия говорит нам о постепенном «оскудении» жизненной силы в потомках Адама. Адам – 930 лет; Сиф – 912 лет; Енос – 905 лет и т.д., по убывающей. Лишь у некоторых отдельных потомков количество лет жизни чуть-чуть увеличивается, вообще же жизнь идет на убыль. Позже Священный автор вздохнет: Мы теряем лета наши как звук. Дней наших семьдесят лет, а при большей крепости восемьдесят лет… проходят быстро и мы летим (Пс. 89:9-10). В пятой главе книги Бытие, где рассказывается о допотопных жителях, этих потомках Адама, оскудевающих жизнью, после упоминания о каждом праотце следует приговор Священного Писания: «И он умер!» Этими тремя словами, которые Богодухновенный текст повторяет восемь раз, подчеркивается, что смерть вошла в свои права и начинает господствовать над всем человеческим родом!

Разве это не страшно? Разве можем остаться равнодушными мы, если смерть похищает наших детей и любимых людей, да и вообще сынов и дочерей человеческих?..

Церковь отвечает: Нет! Смерть – это катастрофа, это извращение Божественного замысла… Но Премудрый Бог и зло обращает к добрым последствиям. И смерть – не удивляйтесь – явилась благодатным даром милости Божией. Ведь если бы смерти не последовало, первые люди могли бы вкушать плоды Дерева жизни и никогда не умирать. Сам Господь говорит про Адама: как бы не простер он руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно (Быт. 3, 22). Жить вечно – продолжая вечно грешить… Может ли быть худшее зло? А вечно грешить значит возрастать во зле, уподобляться бессмертному сатане.

Следовательно, заключают отцы Церкви, смерть согрешивших прародителей явилась благом: «Бог называет смерть “благодеянием”, а ты сетуешь», – убеждает христиан Иоанн Златоуст. Если б кто и должен был плакать, то только диавол. Он – бессмертен, и его грех не имеет предела. Мы же благодаря смерти избавляемся от вечного греха, для нас смерть – «покой и тихое пристанище».

«О мудрость и милосердие Божие! – восклицает св. Григорий Богослов. – Грех порождает смерть, а смерть убивает грех».

Более того, смерть является очень сильным педагогическим средством. Видя смерть, разложение, конец и тщету всех земных стремлений, человек таким образом избавляется от гордыни. Человек понимает свою ограниченность и слабость, а понять – это значит уже почти обратиться к Богу, потому что лишь с Ним, Его силой и Его достоинством, мы сильны. Святой отец размышляет от имени Бога: «Я тебя призывал к большей чести, ты же, проявивший себя недостойным дара, изгоняешься из Рая. Несмотря на это Я тебя не презрю, но буду исправлять твой грех и возведу тебя на Небо. Поэтому я попускаю тебе умереть; Я оставляю твое тело гниению и тлению. Ты же, видя все это, поймешь свое бессилие, свое земное начало, свою малость и не будешь воображать о себе и мечтать более надлежащего о себе» (св. Иоанн Златоуст).

Смирился ли человек со смертью? Безусловно. нет. Даже видя, что все усилия победить, заклясть смерть камланиями и религиозными мистериями – бесполезны, человек чувствовал протест. Смерти не должно быть, это неправильно!

Неандертальцы еще пятьдесят тысяч лет назад хоронили своих умерших в позе эмбриона, как бы показывая этим, что смерть – лишь рождение в иную жизнь. Голова наклонена к груди, спина согнута, согнутые в коленях ноги прижаты к животу, руки покоятся на груди. Такие костные останки находят по всему миру. Порой в могилу помещали рог животного, который символизировал торжество мощи, жизни. Иногда тела посыпали цветами и лекарственными травами. Возле захоронений почти всегда обнаруживаются следы древних костров: покойных поминали на трапезе, а, может быть, языки пламени мыслились той дорогой, по которой уходили души умерших на небо.

Тысячелетия спустя, с возникновением великих культур древности, появляются иные ответы на вопрос, существует ли жизнь после смерти. Почти всегда этот ответ – да, причем часто древний верующий доходит в своем размышлении о посмертном бытии даже до отрицания какой бы то ни было ценности этой нашей, земной, жизни. Об этом говорят нам религии Востока. Индуизм и буддизм провозглашают, что смерть – это освобождение от страдания, в котором пребывают люди на этой земле. Смерть – блаженное погружение в нирвану, в абсолютный, ничем не колеблемый покой. В греческой религии, например в орфическом мифе, говорится, что душа при рождении сходит в вещественный и грешный мир, как чужестранец. Тело – гробница души, и человек должен стремиться к освобождению души от тела. К рукам почивших орфики прикрепляли маленькие золотые таблички, на которых было написано: «Я тоже небесного рода». Мертвым, которые достигали врат иного мира, эти таблички были нужны как пропуска, как свидетельство, что умерший жил интересами потустороннего, ждал смерти.

Геродот свидетельствует, что фракийские племена встречали новорожденных младенцев плачем и рыданиями, тогда как мертвых провожали в могилу криками и возгласами ликования.

Таким образом, смерть мыслится как неизбежный удел всякого живого существа. Но одновременно человек всегда против смерти испытывает протест. Он не может победить смерть, но и смириться со смертью тоже не в силах. Как вырваться из этого порочного круга? Может быть, задобрить богов и духов, чтобы твоя душа, которая в потустороннем подземелье будет влачить вечное существование, не страдала? Или надеяться на новое воплощение в новом теле?

Священное Писание дает свой ответ на этот вопрос.

Может быть, для кого-то это будет открытием, но это факт: в Ветхом Завете нет однажды и навсегда данного учения о посмертной судьбе человека, мы видим постепенное развитие этого учения. Развитие этой идеи продолжалось весь период иудейской истории и не закончилось даже ко времени Пришествия Христа.

Мысль библейских авторов проделала большой путь: от пессимизма – все мы сходим в могилу, и непонятно, что от нас остается, до оптимизма – Бог воскресит нас из мертвых.

Чуть-чуть скажем об этой динамике развития библейских представлений, потому что, не зная этого, невозможно будет правильно понимать Священное Писание как Ветхого, так и Нового Завета.

Итак, в первоначальных, древнейших иудейских представлениях смерть – это сон, душевная бездеятельность. Мертвый человек погружен в такое состояние, в котором он не может ни слышать, ни видеть, ни думать… Лишь по воскресении, когда кости начнут обрастать мышцами, кожей, люди воскреснут к новой жизни и вновь будут жить полноценно. Пока же все после смерти отправляются в шеол, место темное, безвидное. Души существуют в шеоле, или, как в нашем переводе, в преисподней, как тени. Это место забвения и печали. Все преданы праху и тлену…

В разных ветхозаветных книгах эта мысль звучит вновь и вновь.

В смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя? – восклицает псалмопевец (Пс. 6:6).

В 87-м псалме мы читаем:

Я сравнялся с нисходящими в могилу; я стал, как человек без силы, между мертвыми брошенный, – как убитые, лежащие во гробе, о которых Ты уже не вспоминаешь и которые от руки Твоей отринуты. Ты положил меня в ров преисподний, во мрак, в бездну. …Разве над мертвыми Ты сотворишь чудо? Разве мертвые встанут и будут славить Тебя? или во гробе будет возвещаема милость Твоя, и истина Твоя – в месте тления? разве во мраке познают чудеса Твои, и в земле забвения – правду Твою?..

Особенно много такой безотрадности в книге Экклесиаста и в книге Иова. Так, отчаявшийся Иов восклицает:

…Преисподняя – дом мой; во тьме постелю я постель мою; гробу скажу: ты отец мой, червю: ты мать моя и сестра моя. Где же после этого надежда моя? и ожидаемое мною кто увидит? В преисподнюю сойдет она и будет покоиться со мною в прахе (Иов. 17:13-16).

Отчаявшись и плача, праведник просит Бога посмотреть на него, не отворачиваться. Иов молится: взгляни на меня, мой Создатель …прежде нежели отойду, – и уже не возвращусь, – в страну тьмы и сени смертной, в страну мрака, каков есть мрак тени смертной, где нет устройства, где темно, как самая тьма (Иов. 10:20-22).

Можно умножать примеры, однако и так уже ясно, что для древних иудеев была характерна идея существования душ после смерти в особом темном месте. Называлось оно шеол.

Лишь в более позднее время, уже близкое ко времени Пришествия Христова, появляется учение, что некие избранники, лучшие из израильтян, могут пребывать в потустороннем мире на некоем пиру вместе с Авраамом. Причастность к жизни Авраама, покров и защиту великого праотца называли «лоном Авраамовым».

Но даже в самые безотрадные времена человек не мог смириться с тем, что смерть ‒ это конец всему, что это навсегда! Описывая грядущее преображение мира, пророк Исаия радостно восклицает:

Поглощена будет смерть навеки, и отрет Господь Бог слезы со всех лиц (Ис. 25:8).

Да и как может быть иначе, ведь Бог создал человека для нетления.., но завистью диавола вошла в мир смерть (Прем. 2:23).

Очень хорошо эта динамика развития представлений о жизни после смерти  от пессимизма до оптимизма ‒ выражена в псалмах.

Сначала псалмопевец плачет:

Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня… Ибо в смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя?

От страха смерти сотрясается все его существо:

Призри, услышь меня, Господи, Боже мой! Просвети очи мои, да не усну я сном смертным.

Потом, у другого автора, столетия спустя, голос крепчает, в голосе появляется уверенность, что на все воля Божия и что любящих Его Бог не оставит:

Храни меня, Боже, ибо я на Тебя уповаю.

И далее ‒ гимн позднего времени:

Оттого возрадовалось сердце мое и возвеселился язык мой; даже и плоть моя успокоится в уповании, ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление, Ты укажешь мне путь жизни: полнота радостей пред лицем Твоим, блаженство в деснице Твоей вовек (Пс. 6:5-6, 12:4, 15:1,9-11).

Как возможно сохранить жизнь? Можно ли победить распад и гибель творения?

И Господь открывает пророкам и вдохновенным библейским мыслителям, что это возможно! Как? Прежде всего, Библия утверждает, что есть некая вечная и неизменная точка опоры. Это Бог.

В начале Ты, Господи, землю основал, и дела рук Твоих суть небеса. Они погибнут, Ты же пребываеши; и все они как риза обветшают, и как одежду Ты свиешь их, и изменятся. Но Ты тот же, и лета Твои не оскудеют (Пс. 101:26-28).

Бог – вот точка опоры для всего мироздания. И для высшей и разумнейшей его части ‒ человека. Если быть с Богом, соединить свою жизнь с Божественным бытием, то возможно спасти жизнь от гибели.

Древние ветхозаветные мужи со всей силой свидетельствовали об этом. О том, что было для них лишь теорией, а не реальностью, что было от них сокрыто, потому что они не видели, как мы, настоящее, подлинное воскресение из мертвых ‒ Воскресение Иисуса Христа.

Восхищение на небеса живыми Еноха и Илии (Быт. 5:24; 4 Цар. 2:11-12) ‒ что это, как не знак от Бога, что есть какая-то иная перспектива для человека, нежели прозябание в мрачном шеоле?.. Надежду воскресения вселяли и другие события: воскрешение сына сарептской вдовы пророком Илией (3 Цар. 17:17-24), воскрешение сына суннамитянки пророком Елисеем (4 Цар. 4:32-37); воскрешение умершего, которого израильтяне из страха перед грабителями поспешно бросили в могилу пророка Елисея и, как только мертвец коснулся костей пророка Божия, он ожил и встал на ноги, что повергло язычников в страх и трепет (4 Цар. 13:21).

На грядущее воскресение из мертвых указывает и пророк Иезекииль. Это знаменитая 37-я глава его богодухновенной книги. И ты, дорогой читатель, несомненно знаешь эти слова, если бывал в православном храме вечером в Великую Пятницу. На середине храма лежит плащаница: пелена с изображенным на ней Почившим Господом. Во время пения Великого Славословия совершается каждение плащаницы. Оно обозначает, что, несмотря на смерть, Дух Божественный не разлучился с Телом Христовым. Перед нами лежит не тело человека, но Тело Богочеловека, Животворящее, т.е. имеющее силу победить тление.

Затем с пением торжественного и печального ангельского славословия «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный…» плащаницу обносят вокруг храма (или проносят внутри храма). Затем пелену полагают в центре храма, диакон (или чтец) возглашает особый стих-тропарь: «Держащий все концы Вселенной позволил Себя удержать гробу. От адского поглощения избавляешь человечество и Воскресением Своим оживляешь нас, ибо Ты ‒ Бог бессмертный» (рус. пер.). И далее диакон (или чтец) так, как только и нужно молить Бога о восставлении умерших, ‒ громогласно! ‒ возглашает: «Воскресни, Господи, помози нам, и избави нас Имени ради Твоего».

И, наконец, читается со всею силою и властию отрывок из книги пророка Иезекииля.

Мы ‒ словно вместе с пророком. Мы, как и он, восхищены Духом, мы чувствуем на себе тяжелую длань Божию, приклонившую нам голову. Мы видим поле, усеянное человеческими костями. Господь спрашивает нас: оживут ли кости сии?.. Господь повелевает: от Имени Моего возвести костям пробуждение… Мы трепещем, но не можем ослушаться и обращаемся к костям с Божиими словами. И далее, пророк Иезекииль свидетельствует:

Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху… Тогда сказал Он (Бог) мне: изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, ‒ и они ожили, и стали на ноги свои ‒ весьма, весьма великое полчище».

И после этой потрясающей душу до основания картины Бог Сам обращается к нам:

Вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших… И узнаете, что Я Господь… И вложу в вас дух Мой, и оживете, и помещу вас на земле вашей… (Иезек. 37:7-10, 12-14).

В прямом смысле этот текст относится к восстановлению рассеянного народа Израильского, народа, как бы умершего, но если мы вспомним, что Священное Писание обращено к людям любой культуры и любой эпохи, мы поймем, что это и для нас. И нам возвещает пророк Иезекииль славное восстание из праха; восстание к новой жизни.

Еще более ясно, чем Иезекииль, о воскресении из мертвых свидетельствует пророк Исаия:

Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе… земля извергнет мертвецов (Ис. 26:19).

А пророк Даниил конкретизирует, для чего восстанут люди:

Многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление (Дан. 12:2).

Незадолго до Пришествия Христова это ожидание, чаяние всеобщего воскресения становится несомненным. Во второй Маккавейской книге рассказывается, как один из Маккавеев, готовому отсечь ему язык и руки палачу говорит:

От неба я получил их и за законы Его не жалею их, и от Него надеюсь опять получить их (2 Макк. 7:11).

Итак, еще до Пришествия Христова человек уже знал, что Бог не оставит его, не бросит в истлении. Что произойдет некое действие Божие, как катастрофа, как огненный смерч, который переплавит землю и выведет из нее всех мертвецов. Выведет к новой жизни.

И вот приходит Христос, и в Его устах обещание воскресения звучит в полный голос:

Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь. Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут (Ин. 5:24-25).

Но что если христианин умрет? И тут нам слышен возрождающий голос Господа:

Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек… (Ин. 11:25-26).

Итак, мы видим, как учение о победе над смертью через воскресение сначала появляется в Ветхом Завете у некоторых авторов и дрожит, как колосок на ветру. Потом, около 2-го века до Рождества Христова, оформляется в некую концепцию, еще нестройную, дающую тем же саддукеям (иудейское религиозное направление, не верившее в воскресение мертвых) возможность иронизировать над ней. Но в Учении Христа эта идея превращается в крепкое дерево. Христос говорит о воскресении людей и постоянно говорит о Своем Собственном Воскресении.

Надо сказать, что во время жизни Христа Его слова пропускали мимо ушей. У иудеев просто-напросто не было того понятийного аппарата, который позволил бы им принять идею о чьем-то конкретном воскресении, причем в ближайшее время. Еще размышлять о всеобщем восстании из праха в конце времен, в ряду других эсхатологических процессов, они могли, но поверить, что кто-то может не временно ожить, а радикально победить смерть, ‒ нет, к этому они не были готовы.

Но Христос подтвердил Свои слова делом: Он действительно Воскрес из мертвых. И Воскресением Своим доказал слабость и временность смерти. Смерть не навеки! Все желающие жить с Богом будут выведены к свету и приведены к богообщению в новых, прославленных телах!

Но осталась ли смерть? Осталась. Осталась, потому что мы живем в мире, подвергшемся Грехопадению, отпадению от Бога; и мир сей, пока он не преображен, смертен и конечен. Но после Воскресения Христа смерть как физическое разлучение души от тела перестала пугать. Христиане смертью, в полном смысле этого слова, называют сейчас другое, а именно свободный выбор человека жить во тьме и ради тьмы, бегство от Бога и света.

Смерть физическая не представляется христианам чем-то страшным. Умирая, человек лишь выходит в иной мир, мир, обычно скрытый от нас, но реальный. Человек входит в сферу бытия ангельских существ и душ всех умерших. Человек лишь лицом к лицу видит то, о чем догадывался, во что верил. Настоящей смертью мы можем назвать такое состояние, когда душа при выходе из тела окажется погруженной в такой мрак, в котором она кроме себя никого не увидит.

Теперь если и существует отчужденность от Бога, бессмысленная и страшная самозамкнутость, ‒ то для тех, кто сам добровольно ее выбрал. Еще на этой земле сам человек решает: хочет ли он быть с Богом, быть Его другом, другом Правды и Любви. И если так, человек, уже здесь чувствовавший присутствие Божие, ‒ воцарится с Ним. Но человек может предпочесть и другую жизнь. Жить только для себя, только физиологическими ценностями, обманывать, предавать, лгать, укрепляться в эгоцентричной жизненной позиции ‒ значит готовить свою душу к темному и мрачному миру самоизоляции.

Освободившаяся от оков тела душа окажется замкнутой на саму себя. Не научившаяся видеть другого при жизни, и после смерти эта душа будет видеть только себя. И окажется погружена в мрак собственной души.

Удел таковых душ ‒ испытывать огонь Божественной любви, но бежать от него, мучиться от него, гореть в пламени собственных страстей и желаний, которые во время жизни были основой жизни и по разлучении души с телом не могут быть удовлетворены. Никакого особенного огня ‒ адского огня ‒ Бог не создал. Да и как Он, будучи по природе Благом и Любовью, мог создать огонь, назначение которого ‒ мучить и убивать? Диавол, может быть, и хотел бы создать такой огонь, но Бог такой огонь создать не может по определению. И если мы говорим о тех временах, когда Бог будет все во всем (1 Кор. 15:28), следует заключить, что ничего злого в Вечности не останется. Все будет пронизано Божественной Любовью, все будет призвано к Нему.

Мы испытываем соблазн допустить, что эта Любовь «развернет» к себе тех, кто бежал от этой Любви всю свою жизнь, кто учился и тренировался не-любить. Однако Бог не может нас, как говорил Дитрих Бонхеффер, «изнасиловать любовью». Бог будет лишь объективной реальностью, и тот, кто способен Его воспринять, чья душа развита и укоренена в любви будет пребывать с Ним в общении. «Господь может предать смерти, полному уничтожению те существа, которые противятся всецелой гармонизации бытия, ‒ но Он не может преобразить их помимо их воли. Таков был изначала план творения ‒ ангелы и люди были наделены даром свободы, который ставит преграду всякому внешнему принуждению. Мы можем молиться (по завету Исаака Сириянина о “сердце милующем”) о демонах, о том, чтобы смягчилось их ожесточение и они обратились к Богу. Мы можем, по мысли Достоевского, надеяться, что “красота спасет мир”, что отдельные злые духи, подобно лермонтовскому Демону, умилившись при созерцании чистой красоты, испытают желание  “ с небом примириться”. Но всегда и во всем возвращение к Богу, раскаяние и жажда примирения с Богом могут быть только свободными движениями ‒ вне свободы невозможно ожидать полной гармонизации бытия» (прот. В. Зеньковский).

 

Вечное блаженство или… мучения?

Мы уже коснулись темы потустороннего бытия души. Поговорим об этом подробнее. Прежде всего, важно помнить, что блаженство, радость от жизни с Богом ‒ это не что-то ожидаемое в далекой перспективе, за гробом, но то, что можно стяжать уже здесь и сейчас. Собственно, Рай ‒ это радость общения и единения с Богом. Значит, рай может наступить не когда-то а ныне! Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа (Ин. 17:3). Вот она, жизнь вечная: знать (но не теоретически, а опытно, соединяясь с Ним) Господа и Его Единородного Сына. «Ничем иным, братия, ‒ говорит св. Василий Великий, ‒ почитайте Небесное Царство, как истинным разумением Сущаго, которое (разумение) в Св. Писании называется Жизнью и Блаженством».

Верующий в Сына имеет жизнь вечную, ‒ свидетельствует Апостол Иоанн (Ин. 3:36). Речь идет, конечно не о теоретической вере. Речь идет о жизни по вере, о жизни с Господом:

Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое,  и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14:23).

А в чем суть этих слов Христовых, которые мы призываемся исполнять? В любви к ближнему, в любви ко всем, любви даже к врагам, по образу Самого Бога, Который, возлюбив мир, для его Спасения отдал на смерть Своего Сына.

Изображая состояние человека, по-настоящему верующего во Христа, а значит, исполняющего Его заповеди, Ап. Иоанн говорит:

Мы знаем, что перешли от смерти в жизнь, потому, что любим братьев. Не любящий брата пребывает в смерти (1 Ин. 3:11).

Из этих слов понятно, в чем заключается истинная жизнь, а в чем ‒ смерть. Жизнь ‒ любовь, не любящий… пребывает в смерти (1 Ин. 3:14). Или, об этом же, в ином месте: никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей (1 Ин. 3:15).

Жизнь вечная не начинается после нашего воскресения, она начинается уже сейчас, она вливается в нас, подобно животворной энергии, и даже… как будто сама обусловливает Воскресение:

Ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь имеет жизнь вечную и я воскрешу его в последний день (Ин. 6:54).

Не сначала воскресение, а потом вечная жизнь. Но сначала вечная жизнь, Жизнь Христова, воспринятая верующим и разгорающаяся в нем, подобно заре, а потом ‒ воскресение.

Святые отцы постоянно подчеркивают, что обрести жизнь вечную не значит перейти из одной области бытия в другую (переселиться с земли в Царство Небесное), а значит приобрести известное душевное расположение, расположение ЖИЗНИ.

Можно выстроить очень простую цепочку умозаключений: Бог любит человека и хочет его к Себе приобщить.

Это-то приобщение к Богу, жизнь подле Бога есть высочайшая награда и счастье. Святой человек не потому живет праведной жизнью, что ожидает загробного воздаяния, а потому, что он находит великое наслаждение и смысл жизни в соработничестве Богу, в исполнении Правды и Истины.

Если Православная Церковь учит, что «конец добродетельной жизни есть блаженство», то этим она отнюдь не освящает корыстного стремления к самоуслаждению: «предел человеческого блаженства — есть подобие Божеству» (св. Григорий Нисский).

Пока человек замкнут на себе, на своем «я», он закрыт для действия благодати. Он ‒ вне Бога. Как только человек готов слушать Бога, исполнять Его волю ‒ он открыт Вечности и в него вливается и его претворяет Божественная Жизнь.

Святитель Феофан Затворник писал: «То неверно, если бы кто стал думать, что когда Богообщение поставляется последней целью человека, то человек сподобится его после, в конце, например, всех трудов своих. Нет, оно должно быть всегдашним, непрерывным состоянием человека, так что, коль скоро нет общения с Богом, коль скоро оно не ощущается, человек должен сознаться, что стоит вне своей цели и своего назначения. Если Богообщение всегда может и должно быть присуще человеку, то, следовательно, и вечная жизнь не заключает в своем существе ничего такого, что бы препятствовало ея открытию здесь, на земле, т.е. вечная жизнь именно как состояние души человека не зависит от условий пространства и времени, не приурочена к миру загробному только, а зависит исключительно от нравственного развития человека и, следовательно, может начаться для избранных в этой жизни».

Православная Церковь признает жизнь потустороннюю лишь продолжением жизни земной. Если человек здесь жил с Богом ‒ это состояние перейдет с ним и в иную жизнь, если жил без Бога ‒ так же, в отдалении от Бога, будет пребывать его душа и там.

Жизнь Божия не дается, как, например, награда, а постепенно растет в человеке, как, скажем, ум, доброта или иные душевные качества. Какое расположение души мы приобретем здесь, на земле, с тем и пойдем в иной мир. И горе нам, если приобретем расположение греха и зла. И не то чтобы Бог отлучал грешника от Своего Света, а сам грешник не хочет видеть Бога и не может, так как не приучил себя к этому.

Грешники сами в себе носят огонь, который пожрет их в день Суда: Вы беременны сеном, разродитесь соломою; дыхание ваше огонь, который пожрет вас (Ис. 33:11). Или в другом месте это же читаем у пророка Иезекииля: И я извлеку из среды тебя огонь, который и пожрет тебя (Иез. 28:18). Обратите внимание на слова: «из среды тебя!»

Иногда Священный автор так представляет дело, что грешники своими беззакониями зажигают огонь, который и будет для них смертью вечной: Вот все вы, которые возжигаете огнь, вооруженные зажигательными стрелами, ‒ изыдите в пламень огня вашего и в огонь стрел, разжженных раскаленных? вами (Ис. 50:11).

В книге Притчей Соломоновых дается четкое и конкретное указание на то, что грешники сами выбирают себе образ жизни и, соответственно сами себе устраивают судьбу: за то, что они возненавидели знание и не избрали для себя страха Господня, не приняли совета Моего, презрели все обличения Мои, за то и будут они вкушать от плодов путей своих и насыщаться от помыслов их (Притч. 1:29-31).

Вопросы о том, как Бог, будучи благим, может осудить людей на духовную смерть, повисают в воздухе. Ни Библия, ни Священное Предание никогда не говорят, что Бог кого-то осуждает. Человек сам для себя избрал в жизни путь, сам по нему идет. Сам заглушает в себе голос Божий, прячется, как когда-то Адам, от Бога, сам упражняется во зле, сам приготовляет себе огонь, который сожжет его в будущем.

Библия настойчиво говорит о любви Божией ко всякому человеку. Господь «любит миловать» (Мих. 7:18), и «Он не по изволению сердца Своего наказывает и огорчает сынов человеческих» (Плач Иер. 3:33). «Подобные выражения понятны только тогда, когда Божественный приговор будет произноситься, именно, в зависимости от способности или неспособности человека к вечному блаженству. Грешник сам себя ослепляет и потому не может видеть света. Не так, что Господь, вопреки желанию и способности грешника, отлучает его от общения с Собою, а так, что общение с Богом совсем невосприемлемо для грешника» (патр. Сергий (Страгородский)).

«Огненные озера (как места мучения) суть сладострастные души, в коих, как в зловонных болотах, смрад страстей питает неусыпающего червя невоздержания, неудержимую плохоть плоти, – питает также змей, жаб и пиявок злых похотей, скверных и пагубных помыслов и бесов. Такое состояние отсюда приемлет задаток тамошнего мучения. Как зачатки будущих мук сокрыто присутствуют в душах грешников, так зачатки будущих благ присущи в сердцах праведников… Огонь, тьма, червь, тартар соответствуют страстям – всякого рода сладострастию, всеобъемлющей тьме неведения, неутолимой жажде чувственных удовольствий, смраду греха зловонного, – кои, как задатки и зачатки адских мук, уже отсюда начинают мучительно действовать в душах грешников…» (преп. Григорий Синаит).

Мы все помним слова Христа о богаче и Лазаре (см. Лк. 16:25 сл.). Мы помним, что, попав на тот свет, богач в ужасе хочет уйти от страданий… но не может перейти пропасть, которая отделяет его от бедняка. Так вот эта бездна, по мысли святых Отцов, – душевная ориентация богача. Он не может перейти пропасть потому, что его душа ориентирована на другое, на зло и он не может воспринимать добро, не может перейти эту бездну.

Итак: перед человеком – выбор. И человек, пользуясь богоданной свободой, делает этот выбор: жить с Богом – жить без Бога. И потом уже, начавшись на земле, эта жизненная направленность сохраняется и в потусторонней жизни: «Как здесь каждый взрастил крыло свое, так там воспаряет горняя, как здесь очистил каждый ум свой, так и там увидит славу Божию, и в какой мере возлюбил Его каждый, в такой мере насыщается любовью Его» (св. Ефрем Сирин).

Итак, для святых отцов и учителей Церкви очевидно, что, насколько человек преуспел в духовной жизни на земле, настолько близок он будет к Богу. И наоборот, чем ожесточенней, темнее сердце человека, тем дальше он будет от Бога. «Ибо Господь наименовал многие обители, не по разности мест, но по степени дарования. Как лучами солнца чувственного наслаждается всякий по мере чистоты зрительной силы и впечатления, и как от одного светильника, освещающего один дом, каждый луч бывает различен, между тем, как свет не делится на многие светильники: так в будущий век все праведные водворяются нераздельно, в единой радости, но каждый в своей мере озаряется единым мысленным солнцем, и по степени достоинства почерпает радость и веселие…” (св. Ефрем Сирин).

Этим, кстати, снимается и другой извечный вопрос: как праведники будут наслаждаться Богообщением, зная, что кто-то меньше их приобщен к Богу. Св. Ефрем Сирин дает такой ответ: в блаженной вечности Царствия Небесного «никто не видит меры ни высшего, ни низшего, чтобы, смотря на превосходную благодать другого или на свое лишение, не имел для себя причины к скорби и беспокойству. Да не будет этого там, где нет печали, ни воздыхания, но всякий, по данной ему благодати, в своей мере веселится внутренне, а по внешности у всех одно созерцание и одна радость».

«Удел блаженства, – говорит святитель Феофан Затворник, – каждому присудится и дан будет такой, сколько кто вместить может в себя сего блаженства; вместимость же сия определяется тем, как кто раскрыл свое естество для принятия небесных благ, а раскрытие это зависит от трудов над собою».

Представьте, говорит св. Григорий Нисский, двух людей с больными глазами. Один лечит глаза, а другой пьянствует и парится в бане, игнорируя врачебные предписания. Один вылечился, а другой, по нерадению, нет. Вполне законно, что тот, кто лечился, будет пожинать плоды лечения, а тот, что проявлял нерадение к лечению, вообще станет слепым. Так и мы. Наша душа больна, но если мы вылечим ее в этой жизни, мы будем видеть свет, если не вылечим, будем находиться в темноте.

Итак, следует накрепко запомнить: Мы сами, еще в этой жизни, определяем свою жизнь. Вечную жизнь!

 

Опыт людей, переживших выход души из тела

Мой знакомый, следователь Юрий Яшин, как-то поделился удивительной историей, которая произошла много лет тому назад и о многом его, тогда неверующего человека, заставила задуматься. По моей просьбе, чтобы я ничего не перепутал, Юрий записал свидетельство. Приведу этот документ:

«Работая криминалистом, мне часто приходилось исследовать человеческую плоть, чтобы обнаружить отобразившиеся в ней улики и признаки-свидетельства происшедшего преступления.
Но однажды мне довелось оказаться в присутствии изумлённой души человека, только что потерявшей способность вернуться в своё тело. Это произошло во время осмотра места одного дерзкого убийства, типичного для «лихих 90-х». На автозаправочной станции преступники застрелили женщину-оператора выстрелом в голову в упор из охотничьего ружья. Не буду описывать «увлекательных» профессиональных подробностей, остановлюсь только на главном.
Когда я приступил к исследованию трупа, моё внимание привлекла лежащая рядом на полу масса мозгового вещества, высаженная из разлетевшегося на осколки черепа мощным зарядом патрона. Присев на корточки перед ним, я поразился открытием доступности этого величайшего достижения природы, своеобразного “информационного центра” человеческой биомашины, теперь уже не способного дать нужные импульсы своими невидимыми оторванными «проводками» нервов, чтобы поднять и заставить двигаться вполне ещё функциональное тело…
В этот момент, как бы в продолжение моих мыслей, я вдруг услышал позади себя чуть правее, на уровне стоящего и слегка наклонившегося надо мной человека, женский растерянный и, в силу сугубой личной заинтересованности, напряжённый возглас:
– Это всё!?..
Я как-то растерялся, потому что был уверен, что никто из коллег ко мне не подходил, и, пока собирался в недоумении оглянуться, тут же услышал ещё более громкий и даже как будто требовательный к её вниманию и поэтому чуть обиженный её же возглас, с интонированием почти истерического изумления на каждом слове:
– И ЭТО ВСЁ?!!!..
Тут я увидел, что рядом …никого нет, только в ушах эхом ещё стоит её голос, и совершенно оторопел. Без сомнений – это была потерпевшая, и, судя по интонации, она просила помощи или совета. Теперь-то я сожалею о том, что ничего ей не ответил. А мог бы получиться интереснейший диалог!..
Конечно, я не готов был к этому, да и недостаточно образован духовно – только понял, что истинный «водитель» вышел не только из оболочки тела, но и покинул мозговое вещество, которое теперь для меня представляло собою лишь биологический материал для исследования. Благодаря этому осмыслению я обнаружил завязший в нём пыж, свёрнутый из листов, вырванных из журнала, и ставший неопровержимой уликой, послужившей привлечению преступников к уголовной ответственности.
Этот случай до сих пор не даёт мне покоя тем, что я так и не помог человеку.
Какие слова утешения или сочувствия нашёл бы я для неё сейчас?..
Наверно …позавидовал бы, потому что перед ней раскрылась вечная тайна Мира – та реальность, где живёт наша независимость от внешних признаков. И, потрясённые этой тонкой возможностью общения, мы, наверно, делились бы друг с другом впечатлениями, сокрушаясь, что тратили свои лучшие силы на внешние достижения, упуская самый бесценный дар – наше внутреннее достояние! И она уже не стояла бы надо мной такой растерянной и беспомощной, а, быть может, светилась удивлением оттого, что смерть в нашем понимании оказалась для неё вовсе не смертью, а продолжением иной Жизни…»

Итак, мы говорим об опыте людей, переживших выход души из тела.

Передо мной – очень важная статья на интересующую нас тему. Ее автор – Андрей Гнездилов профессор Научно-исследовательского психоневрологического института им. В. М. Бехтерева, руководитель отделения гериатрической психиатрии, доктор медицинских наук. Доктор свидетельствует: «Смерть – это не конец. Это всего лишь смена состояний сознания. Я 20 лет работаю с умирающими людьми. 10 лет в онкологической клинике, затем в хосписе. И много раз имел возможность убедиться в том, что сознание после смерти не исчезает. Что разница между телом и духом очень четкая. Что существует совсем иной мир, который действует по другим законам, сверхфизическим, находящимся вне пределов нашего понимания. В нем время и пространство преодолимы. Я имею достаточно большой опыт психиатра, чтобы отвечать за свои слова и отличать галлюцинации от реальности. …Объяснить эти феномены как-то рационально я не могу. Наука отнюдь не исчерпывает всего знания о мире».

И далее проф. Гнездилов приводит два случая из своей практики:

«Меня попросили посмотреть молодую женщину в онкологическом институте. У нее была остановка сердца во время операции. После клинической смерти могли остаться какие-то нарушения: проблемы с памятью, например… Она поделилась со мной странными переживаниями.

Вначале, после введения наркоза, она ничего не осознавала, потом почувствовала какой-то толчок. И вдруг очутилась в операционной, полуосвещенной. Сквозь туман увидела свое тело и хирургов, которые над ним склонились. Кто-то крикнул: “У нее сердце остановилось! Немедленно заводите!” И тут она страшно испугалась, потому что поняла, что это ЕЕ тело и ЕЕ сердце! А она даже не предупредила мать и дочку о том, что у нее будет операция! Тревога о близких тут же перенесла ее домой. Дочка Маша играла с куклой. Мама вязала. Раздался стук в дверь, вошла соседка, в руках у нее было платье в горошек. Соседка сказала: “Вот это для Машеньки”. Девочка бросилась навстречу. Задела стол. Упала чашка, старая. Бабушка всплеснула руками. Соседка сказала, что это к счастью. Разбитую чашку подняли. Долго искали ложку — та оказалась под ковром. Увидев эту мирную картину, женщина успокоилась, тут же перенеслась обратно в операционную. И услышала, что сердце завелось, мол, продолжаем операцию, давайте скорее, а то повторная остановка может быть!.. Естественно, я заинтересовался, поехал к ней домой, расспросил близких. Все до мельчайших подробностей сошлось: и с платьем, и с ложкой… Все совпало один к одному!»

Другой случай: «Однажды я увидел во сне своего больного ‒ будто он пришел ко мне после смерти. Поблагодарил меня за уход и поддержку… А потом говорит: “Как странно ‒ этот мир так же реален, как и мой мир. Мне не страшно. Я удивлен. Я этого не ожидал”. Просыпаюсь, думаю: “Нет, мы же еще вчера виделись ‒ все было в порядке!” А когда пришел на работу, узнал, что он скончался в эту ночь. Хотя ничто не предвещало его скорого ухода».

Подобных случаев можно привести массу. Очень часто, общаясь с людьми в храме, можно услышать подобные свидетельства.

Все они похожи, разнятся лишь в деталях. Подозревать всех людей в обмане, лжи, в том, что они галлюцинации[2] выдают за подлинный опыт, оснований нет. Я лично знаю нескольких врачей, которые сами пережили подобные состояния и затем тщательно проанализировали эти случаи.

Медицина сделала большой шаг вперед. Благодаря научным достижениям нескольких последних десятилетий в области развития реаниматологического искусства, у нас появилась возможность возвращать к жизни многих из тех, кто раньше умирал. И это дало возможность вернуть на землю тех, кто уже одной ногой стоял в другом мире. И прислушаться к их свидетельству.

Как отмечалось выше, все свидетельства людей, вернувшихся оттуда, довольно схожи. Сначала больной страдает (или происходит какая-нибудь катастрофа), затем человек видит свое тело лежащим в стороне. Некоторое время человек не может ничего понять. У него ничего не болит, его ничего не беспокоит. Почти ничего, кроме того, что он смотрит на себя (или на кого-то очень похожего) со стороны.

Затем приходит шок от осознания, что это ты и есть, твое тело лежит, словно сброшенная одежда.

Но затем приходит мир и покой. Человек чувствует некоторое равнодушие к телу, над которым склонились врачи… В это время человек понимает, что он умер, ощущает, как душа его приобрела замечательные свойства легкости. Он может оказаться в другой комнате, в другом городе. Многие из переживших подобный опыт солдат, раненных на поле боя, рассказывали, что они посетили дома своих родителей, своих жен или детей.

Затем душа оказывается в длинном коридоре, туннеле, трубе и направляется к сверкающему впереди свету. Ее сопровождают Ангелы или почившие родственники и друзья.

В конце тоннеля происходит встреча и безмолвная беседа с неким существом, от которого исходят токи любви и могущества. Даже простое предстояние этому существу наполняет душу трепетом и радостью. Иногда человек словно видит всю свою жизнь. Дальше осознание, что сейчас душа стоит на пороге новой жизни, совершенно иной, и понимание, что обратно можно не вернуться. Иногда душа может некоторое время гулять по прекрасному городу или парку…

Резкая боль, толчок, возвращение в тело.

Так выглядит самая общая картина посмертных переживаний. Добавим, самых первых посмертных переживаний. Человек здесь умирает еще не совсем, он еще связан с нашим миром. Давайте попытаемся выделить основные этапы подобных переживаний по сообщениям людей, переживших опыт клинической смерти.

 

1. Видение двойника

 

Умерев, человек не сразу отдает себе в этом отчет. Только после того как умерший видит своего «двойника», бездыханно лежащего внизу или рядом, и убеждается, что он не в силах дать о себе знать, он догадывается, что душа его вышла из тела. Часто это происходит, например, во время катастрофы, автомобильной или железнодорожной аварии, на операционном столе и так далее. В первые секунды душа, увидев со стороны свое тело, не понимает, что происходит, ей кажется, что она видит кого-то другого, очень похожего. Видение «двойника» и невозможность дать о себе знать производит в освободившейся от тела душе сильный шок. Почивший, как позже сообщают пережившие это, не может понять, сон ли это или действительность. Обычно этот, самый первый, период посмертного бытия сопровождается острым чувством одиночества.

 

2. Непрерывность сознания

 

Все пережившие временную смерть и испытавшие отделение их души от тела свидетельствуют о полной сохранности своего «я» и всех своих умственных, чувственных и волевых способностей. Более того, зрение и слух даже становятся острее; мышление приобретает отчетливость и становится, если можно так сказать, необычайно энергичным, память проясняется. Люди, давно лишившиеся какой-либо способности вследствие болезни или возраста, вдруг понимают, что утерянные способности к ним вернулись. Слепой вновь видит, глухой слышит, человек, больной склерозом, легко припоминает даже мелкие детали, и проч. Один слепой от рождения человек, пережив клиническую смерть и выйдя из тела, впервые увидел мир. Он видел и позже подробно рассказал обо всем, что делали с его телом врачи и медсестры. Вернувшись вновь в тело, этот человек вновь оказался слепым.

 

3. Облегчение

 

Обычно смерти предшествуют страдания и болезнь. Все вышедшие из тела чувствуют облегчение. Ничего не болит, ничего не давит, не душит. Мысли действуют невероятно ясно, и все чувства умиротворены. Через некоторое время (иногда доли секунды, иногда несколько секунд – время здесь бежит по-другому), пережив шок от того, что тело лежит рядом и душу никто не слышит, почивший человек начинает отождествлять себя с душой, а тело кажется чем-то второстепенным, больше ненужным, как и все материальное. При этом нужно отметить, что коренных изменений в характере личности не происходит. Личность остается той же, что и была.

 

4. Туннель и свет

 

После видения своего тела и окружающей обстановки некоторые души возвращаются в тело. Но некоторые переходят несколько дальше в потусторонний мир[3]. Этот переход в духовный мир часто описывают как путешествие по темному коридору или туннелю, в конце которого души попадают в область неземного света. Все, кто видел и потом пытался описать потусторонний свет, не могли найти для этого описания подходящих слов. Свет этот совершенно иной, нежели тот, который мы знаем на земле. Как пишет один из свидетелей, «это был не Свет а отсутствие тьмы, полное и совершенное. Этот Свет не создавал теней, он не был виден, но он был всюду, душа пребывала во свете». Большинство предстоящих этому Свету свидетельствуют о нем как о некоем нравственно-добром существе, а не как о безличной энергии. Люди религиозные принимают этот Свет за Ангела или даже за Господа нашего Иисуса Христа, во всяком случае не за что-то, а за кого-то, несущего радость, покой и любовь. При встрече со Светом человек не слышит членораздельной речи на каком-либо языке. Свет беседует с ними посредством мысли. Интересная подробность: что-то утаить при этом Свете казалось абсолютно невозможным.

 

5. Просмотр жизни и суд

 

Некоторые из людей, переживших состояние временной смерти, рассказывают, что перед их внутренним взором проходит вся их прожитая жизнь. Иногда этот «просмотр» происходит во время видения неземного Света, когда человек слышит исходящий из Света вопрос: «Что ты сделал доброго?» При этом человек понимает, что вопрошающий спрашивает не для того, чтобы что-то узнать, а для того, чтобы побудить человека вспомнить свою жизнь. И вот, непосредственно после вопроса, перед духовным взором человека проходит картина его земной жизни, начиная с раннего детства. Эта жизнь проходит перед человеком в виде серии быстро сменяющих друг друга эпизодов, в которых человек видит очень детально и отчетливо все случившееся с ним. В это время душа переживает и морально переоценивает все то, что человек во время жизни говорил и делал.

 

6. Новый мир

 

Некоторое различие в описаниях пережитого во время смерти объясняется тем, что мир, в котором оказывается душа, вышедшая из тела, совершенно не похож на тот мир, в котором мы росли и в котором формировались все наши понятия. Многие из вернувшихся оттуда говорят, что что-то видели, но совершенно не могут описать. Многие перестают ощущать там привычное для нас чувство расстояния, могут мгновенно переноситься с одного места на другое. Там отсутствует такое знакомое нам чувство времени.

 

7. Облик души

 

Выходя из тела, душа видит себя несколько иначе, чем при жизни. Отпечаток возраста словно стирается[4]. Дети видят себя более взрослыми, старики ‒молодыми. Члены тела, утерянные при жизни, вновь оказываются на месте.

 

8. Встречи

 

Некоторые из переживших выход души из тела рассказывают о встречах с умершими родственниками или знакомыми. Эти встречи происходят иногда в земных условиях, иногда в обстановке неземного мира. Душа, пришедшая в загробный мир, если и встречает там кого-либо, то преимущественно тех, кто был ей близок.

 

Иногда присутствие близких людей не визуально, но лишь ощущается.

 

Общение в духовном мире происходит посредством одной мысли.

 

9. Граница.

 

Некоторые из репациентов рассказывают о видении чего-то напоминающего границу. Одни описывают ее как забор или решетку на границе поля, другие как берег озера или моря, иные как ворота, поток, облако и проч. Важно не то, что указывается границей. Важно, что все понимают: это граница, если ее переступишь, возврата в прежний мир не будет.

 

10. Возвращение

 

Иногда умершему дается возможность выбора: остаться в том мире. куда он попал, или возвратиться в тело. Некоторое оказываются возвращены в тело «насильно».

 

Возврат в тело происходит моментально, иногда совпадая с применением электрошока или других реаниматологических приемов. Все иные, кроме земных, переживания пропадают. Человек чувствует себя опять в кровати, испытывает боль и холод. Некоторые чувствуют, что входят в тело как бы толчком.

 

Иногда перед возвращением в тело бывает короткая потеря сознания.

Итак, выход души из тела. Существует одна очень важная деталь. Со всеми людьми, пережившими подобное состояние и вернувшимися к жизни на земле, происходит большая перемена. Эти люди отныне живут с твердым убеждением, что потусторонняя жизнь существует, и стараются жить честной и праведной жизнью.

Однако не все так прекрасно и оптимистично в свидетельствах людей, заглянувших в потусторонний мир. Из ряда современных книг (того же Раймонда Моуди) у читателя может сложиться впечатление, что смерть – это путь к радости и свету, что человека, перешедшего в тот мир, непременно ожидают приятные ощущения умиротворенности, гармонии, пребывания во вселюбящем и всепрощающем свете. Что нет и разницы, верующий и нравственно чистый человек попадает в иной мир, или грешный и неверующий. Это многих христианских авторов настораживает – не диавольские ли искушения все эти видения и посмертные впечатления.

И тут необходимо сказать, что далеко не все умершие удостаиваются видеть свет.

Доктор Морис Роолингс, изучавший эту тему много лет и написавший об этом книгу «За порогом смерти», утверждает, что еще большее количество людей, чья душа выходит во время клинической смерти из тела, видят мрак и ужасы. Есть основания предполагать, что многие люди иногда сознательно, а иногда несознательно умалчивают о своих неприятных посмертных видениях. Некоторые видения бывают настолько ужасны что подсознание «стирает» эти жуткие впечатления. Психиатры, лечащие людей, испытавших в детстве сильные душевные травмы (например, насилия или побои), знают о таком явлении, когда страшные картины полностью забываются. В науке такая частичная потеря памяти в отношении некоторых эпизодов жизни носит название селективной амнезии.

Человек же, который скрывает то, что он испытал во время выхода его души из тела, часто просто-напросто не хочет разглашать о себе ничего дурного. Рассказывать о видении демонов – значит расписываться в том, что он такое состояние заслужил своей грешной жизнью.

Морис Роолингс рассказывает, что в молодости он был скептиком и не допускал никакого посмертного бытия. Однако одно происшествие, случившееся с его пациентом, заставило врача пересмотреть свои взгляды.

Однажды он проводил лечебные процедуры с одним из больных, сорокавосьмилетним почтальоном. Вдруг у больного остановилось сердце.

«Это случилось около полудня, – рассказывает доктор Роолингс, – но, хотя в клинике кроме меня работало еще шесть докторов, все они ушли в другой госпиталь на вечерний обход. Оставались только медсестры – однако они не растерялись, и поведение их заслуживает похвалы.

Пока я производил закрытый массаж сердца, надавливая на грудную клетку пациента, одна из медсестер начала искусственное дыхание изо рта в рот. Другая сестра принесла облегчавшую эту процедуру дыхательную маску. Третья подкатила запасную коляску с оборудованием электрокардиостимулятора (ЭКС). Но, ко всеобщему огорчению, сердце не подавало никаких признаков жизни. Наступило полное блокирование сердечной мышцы. ЭКС должен был устранить эту блокаду и увеличить количество ударов сердца от 35 до 80-100 в минуту. Я ввел провода стимулятора в крупную вену ниже ключицы – ту, что непосредственно идет в сердце. …Пациент начал приходить в себя. Однако стоило мне по какой-либо причине прервать ручной массаж грудной клетки, больной вновь терял сознание и его дыхательная деятельность прекращалась – смерть наступала вновь.

Всякий раз, когда его жизнедеятельные функции восстанавливались, этот человек пронзительно кричал: “Я в аду!” Он был донельзя перепуган и умолял меня о помощи. Я очень боялся, что он умрет, но еще больше меня испугало упоминание об аде, о котором кричал он. …В этот момент я услышал от него довольно странную просьбу: “Не останавливайтесь!” Дело в том, что пациенты, которых мне до сих пор приходилось реанимировать, первым делом обычно говорили мне, как только к ним возвращалось сознание: “Прекратите терзать мою грудь, вы делаете мне больно!” И это вполне понятно – у меня достаточно силы, так что при закрытом массаже сердца я иногда ломаю ребра. И все же этот пациент говорил мне: “Не переставайте!”

Лишь в тот момент, когда я глянул на его лицо, меня охватила настоящая тревога. Выражение его лица было гораздо хуже, чем в момент смерти. Лицо искажала жуткая гримаса, олицетворявшая ужас, зрачки расширены, и сам он дрожал и обливался потом, – словом, все это не поддавалось описанию.

Далее произошло следующее – он широко открыл глаза и сказал: “Вы не понимаете? Я в аду! Когда вы перестаете делать массаж, я оказываюсь в аду. Не давайте мне туда возвращаться!”

Привыкнув к пациентам, находившимся в подобных эмоциональных стрессах, я не обратил на его слова никакого внимания и помню, как сказал ему: “Я занят, не мешайте мне с вашим адом, пока я не уберу на место стимулятор”.

Но человек говорил это серьезно, и до меня, наконец, дошло, что беспокойство его было неподдельно. Он находился в такой степени панического ужаса, подобно которой мне никогда не приходилось видеть ранее. В результате я начал действовать с лихорадочной быстротой. Между тем, за это время пациент еще три или четыре раза терял сознание и вновь впадал в состояние клинической смерти.

Наконец, после нескольких таких эпизодов, он спросил меня: “Как сделать, чтобы мне выбраться из ада?” И я, вспомнив, что когда-то приходилось учить в Воскресной школе, сказал ему, что единственный, кто может заступиться за него, это Иисус Христос.

Тогда он сказал: “Я не знаю, как это правильно сделать. Помолитесь за меня”.

Помолиться за него! Сколько нервов! Я ответил, что я врач, а не проповедник.

Но он повторил: “Помолитесь за меня!”

Я понял, что выбора у меня нет – это была предсмертная просьба. И вот, пока мы работали, – прямо на полу – он повторял за мной мои слова. Это была очень простенькая молитва, поскольку до сих пор в этом отношении у меня не было никакого опыта. Вышло что-то примерно следующее:

Господь мой Иисус Христос!
Прошу Тебя спасти меня из ада.
Прости мои прегрешенья.
Я всю жизнь буду следовать Тебе.
Если я умру, то хочу пребывать на небесах.
Если останусь жить, то навсегда буду верен Тебе.

Наконец, состояние больного стабилизировалось, и его отвезли в палату. Я пришел домой, сдунул пыль с Библии и принялся за чтение, желая найти там точное описание ада».

И далее доктор Морис Роолингс отмечает: «Пару дней спустя я подошел к своему пациенту, желая расспросить его. Подсев к изголовью, я попросил его припомнить, что он на самом деле видел в аду. Был ли там огонь? Какой из себя дьявол, и были ли у него вилы? Что это напоминает, и с чем ад можно сравнить?

Пациент пришел в изумление: “О чем вы говорите, что за ад? Я не помню ничего подобного”. Мне пришлось подробно объяснять ему, напоминая каждую деталь, описанную им два дня назад: и то, как он лежал на полу, и стимулятор, и реанимацию. Но несмотря на все мои усилия, ничего плохого в своих ощущениях пациент припомнить не мог. По всей видимости, переживания, которые ему пришлось испытать, были столь ужасны, столь отвратительны и болезненны, что мозг его был не в состоянии справиться с ними, так что впоследствии они были вытеснены в подсознание».

Важен эпилог этого происшествия. Как пишет д-р Роолингс: «Между тем, этот человек неожиданно стал верующим. Теперь он – ревностный христианин, хотя до этого в церковь заходил лишь случайно. Он также не забыл нашу молитву и то, как он раз или два “терял сознание”. Пережитого в аду он не помнит, но говорит, что видел как бы сверху, с потолка, тех, кто находился внизу, наблюдая, как они работали над его телом. Кроме того, он помнит встречу со своей покойной матерью и покойной мачехой в один из таких эпизодов умирания. Местом встречи было узкое ущелье, полное прекрасных цветов. Ему было очень хорошо в той долине с яркой зеленью и цветами, и он добавляет, что вся она была освещена очень сильным лучом света».

Интересно, что свою мать пациент видел лишь в раннем детстве. Она умерла, когда ему было пятнадцать месяцев. Отец сразу женился и фотографию покойной матери сыну никогда не показывали. Тем не менее, там умирающий сразу узнал мать. Когда впоследствии его тетка, узнав о случившемся, принесла для проверки несколько фотографий, этот человек сразу узнал мать с которой встретился в минуты клинической смерти.

Доктор Роолингс заключает:

«Таким образом, все это может служить объяснением того парадокса, что в литературе описываются только “хорошие впечатления”. Дело в том, что если пациента опросить не сразу после реанимации, то плохие впечатления изглаживаются из памяти и остаются только хорошие.

Дальнейшие наблюдения должны будут подтвердить это открытие, сделанное врачами в палатах интенсивной терапии, а самим врачам следует найти в себе мужество обратить внимание на исследование духовных феноменов, что они могут сделать, опросив пациентов сразу же после их реанимации. Так как лишь одна пятая вернувшихся к жизни больных рассказывает о пережитом, то многие такие интервью могут оказаться бесплодными. Если же поиски увенчаются успехом, то их результаты можно будет сравнить с жемчужиной, которую считали безделушкой, найденной в груде мусора. Именно такие “жемчужины” избавили меня от мрака неведения и скептицизма и привели к убеждению, что там, за пределами смерти, есть жизнь, и жизнь эта – не всегда сплошная радость».

В замечательном американском фильме «Призрак» («Ghost», 1990 г.) очень выразительно показано, как к умирающим преступникам приходят злобные темные существа, выволакивают душу из тела и куда-то уносят. Этот фильм снимался не просто по авторскому вымыслу. В его основу были положены реальные сообщения, действительный опыт людей переживших клиническую смерть. Вот одно из подобных совершенно реальных сообщений; свидетельство некоей американки, считавшей себя нормальной христианкой, по воскресеньям посещавшей церковное собрание и отсиживавшей службу. У этой женщины случился сердечный приступ.

«Я помню, как началась одышка, а потом — внезапный провал в памяти. Затем я поняла, что нахожусь вне своего тела. Дальше я помню, что попала в мрачную комнату, где в одном из окон я увидала огромного гиганта с ужасным лицом, он наблюдал за мной. У подоконника сновали маленькие бесенята или карлики, которые, очевидно, были заодно с гигантом. Тот гигант поманил меня, чтобы я последовала за ним. Я не хотела идти, но подошла. Вокруг была тьма и мрак, я могла слышать людей, стонущих повсюду рядом со мной. Я чувствовала двигающихся существ у своих ног. Как только мы прошли туннель или пещеру, существа стали еще отвратительнее. Я помню, что плакала. Потом, по какой-то причине, гигант небрежно повернулся ко мне и отослал назад. Я поняла, что меня пощадили. Я не знаю, почему. Затем я помню, как увидела себя опять на койке в госпитале. Доктор спросил меня, употребляла ли я наркотики. Мой рассказ, вероятно, звучал, как горячечный бред. Я сказала ему, что не имею такой привычки и что рассказ был подлинным. …Это изменило всю мою жизнь».

Есть еще одно важное замечание: В православной литературе царство света описывается в связи с приближением к небу, с достижением святости, в то время как во многих клинических случаях люди видели свет, еще не перешагнув через таинственную черту, отделяющую тот мир от нашего. Думается, что люди, пережившие временную смерть, еще не вкусили состояний настоящего рая или ада. Скорее всего, они лишь созерцали и предвкушали их, лишь коснулись потустороннего опыта.

Следует проявлять величайшую осторожность: не были ли те Ангелы, которые встретились на пути попавшей в потусторонье душе, лишь по виду Ангелами Света. Если мы читаем о каком-нибудь человеке среднего нравственного уровня, подхваченном Ангелами, вознесенного на Небо, видевшего свет и гулявшего по золотым райским городам, мы вправе усомниться, не состояние ли это бесовской прелести, обмана? Православная Церковь всегда относилась к мистическим откровениям с осторожностью, тем большую осторожность мы должны проявлять, когда речь идет о массовом опыте, ставшем в последнее время популярным.

Печатая больше столетия назад собрание сочинений православного подвижника епископа Игнатия (Брянчанинова), издатели не напрасно в третьем томе предпослали работе «Слово о смерти» «Слово о чувственном и о духовном видении духов».

Смерть – переход за границу нашего опыта. Это черта, отделяющая мир земной от мира небесного. А небесный мир, как известно из опыта Церкви, населен не только Ангелами, но и бесами.

Вспомним слова Апостола о злобном и крайне хитром противнике рода человеческого: трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить (1 Петр. 5:8). Тем более диавол не может проигнорировать такую популярную тему, как опыт на грани жизни и смерти. Вот это точно его территория. Обольщать, запутывать – он мастер.

И всякий раз, говоря о смерти, о видениях, которых нас сподобил Господь, следует испытывать духов – от Бога ли они? (1 Ин. 4:1)

Спросят: для чего диаволу показывать душам, вышедшим из тела, прекрасные загробные обители? Кажется, что это лишь укрепит человека в его вере в жизнь после смерти. А разве диаволу эта вера приятна?

На самом деле диавол может преследовать и иные, более тонкие цели. По большому счету, диаволу все равно – верит человек в загробную жизнь или не верит, как и то, верит человек в Бога или не верит. Диаволу главное –парализовать человека в его духовном движении и подвиге. Пусть себе человек верит и в Бога, и в жизнь после смерти, главное, чтобы он не предпринимал никаких духовных усилий, не трудился над очищением и развитием своей души.

И тут диавол попадает в точку. Несомненно, что некоторые из людей, переживших опыт клинической смерти и выхода из тела и испытавшие радость и восторг, после своего возвращения в тело будут спокойно ожидать возвращения туда, где они побывали. И ожидать духовно бездеятельно.

Автор знаком с людьми, коснувшимися потустороннего опыта, и знает, что некоторые из них совершенно не изменились, а остались прежними, вялыми христианами…

Но есть и другой, замечательный, опыт. Многие пережившие касание иного мира восприняли ревность жить нравственной жизнью. И это свидетельствует о том, что опыт, описанный врачами, нельзя сводить лишь к бесовской прелести и обольщению.

Бесы могут вкрасться в этот опыт, как они вкрадываются во все прекрасное, что существует на земле: в человеческие отношения, в любовь и дружбу, в духовное делание, например молитву. Но это не значит, что сам этот опыт – от лукавого.

Из рассказов людей, заглянувших в иной мир, выявляется и еще одна примечательная закономерность. В то время как души людей, умерших естественным или даже насильственным путем, испытывают в том мире скорее облегчение и радость, совершенно странные и страшные состояния испытывают души самоубийц[5]. Это состояния ужаса, смятения, одиночества и безнадежности. Один человек, у которого умерла жена, покончил с собой, чтобы соединиться с ней навсегда. Вернувшись к жизни усилиями реаниматоров, он рассказал: «Я попал совсем не туда, где находилась моя любимая жена. …То было какое-то ужасное место, и я сразу понял, что совершил страшную ошибку». Другой человек рассказывал: «Когда я попал туда, я понял, что две вещи абсолютно воспрещаются: убить себя и убить другого человека. Если бы я решил покончить с собой, то это означало бы бросить в лицо Богу данный Им дар. Лишить же жизни другого человека – значило бы нарушить Божий план о нем».

Американский реаниматор Брюс Грейсон свидетельствует: «Никто из переживших временную смерть ни за что не хочет ускорять конец своей жизни».

Только Бог решает, когда человек созрел для вечности.

 

Что такое душа?

Сначала кратко разберем два фрагмента из Евангелий, а потом поговорим о том, что такое душа.

Однажды Христос сказал:

В доме Отца Моего обителей много. …И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я (Ин. 14:2-3).

Это очень интересный текст. Выражение «дом Отца Моего» в словах Иисуса в Евангелии всегда относится к Иерусалимскому Храму. Значит, тут Спаситель ‒ а здесь речь о Его уходе от учеников ‒ тоже имеет в виду Храм, но Небесный Храм Божий, то есть тот, что существует в мире ином.

При Иерусалимском Храме было множество помещений, в частности, тех, в которых могли остановиться паломники. Из слов Христа явствует, что и в небесном Храме «обителей много». Слово моне, переведенное у нас как обители, в греческом означало временное место для отдыха, или стоянку при дороге.

Весь смысл слов Христа таков: в ином мире, у Бога много места, где найдут прибежище души умерших. Но они там не поселяются навсегда, а пребывают как паломники, временно, до Второго Пришествия Христа. А потом, говорит Спаситель: Приду опять и возьму вас к Себе, то есть, вы разделите со Мною, Воскресшим, такую же судьбу. Вы будете воскрешены.

И второй фрагмент. Когда Христос умирал на Кресте, к Нему обратился один из распятых рядом разбойников: 

Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю (Лк. 23:42-43).

О чем просит разбойник? Он, в соответствии с иудейскими представлениями своего времени, просит, чтобы Иисус вспомнил его, когда наступит Царство Божие. Именно тогда, считали евреи, все и воскреснут и обретут вечную жизнь. Заручиться «протекцией» праведника (а именно праведником, а не Сыном Божиим воспринимал разбойник Иисуса[6]) было очень кстати.

Но Иисус отвечает удивительными словами: ныне же будешь со Мною в раю. Нас интересует слово «рай» (греч. парадиз). Это слово было заимствовано греками из древнеперсидского и потом проникло к евреям. Во времена Христа этим словом, которое переводится как парк, сад, евреи обозначали то прохладное, приятное место, в котором пребывают праведники до воскресения.

Очень важно, что Христос так сказал! Значит, Он считает, что после смерти душа человека может пребывать в некоем временном пристанище.

Итак, по мысли Христа, после смерти тела нечто от человека (душа? дух? личность?) отходит к Богу и сохраняется в Раю: «селении» Божием, «обители Божьей», в «прекрасном саду» и т.д.

А теперь – самый главный вопрос: что уходит в тот мир после смерти?

Разумеется, душа.

Но что такое душа?

Об этом сейчас и поговорим.

Разные философы и богословы дают свое определение человеческой душе. Но для нас основополагающими будут, конечно, а) библейский взгляд и б) святоотеческий. Мы с вами определим, что такое душа в понимании боговдохновенных священных авторов, и как это усвоили и поняли святые отцы. Мне кажется, что поговорить на эту тему нужно, потому что от уяснения того, что же такое душа, зависит наше понимание вопроса: что отделяется от человека со смертью, что идет в мир иной. А вопрос этот всех нас без исключения касается.

Начнем с того, что древнееврейский язык знает слово нефеш, которое в Септуагинте (перевод Ветхого Завета на греческий язык, начатый в 3-м веке до Р.Х. и оконченный в 1-м веке по Р.Х.) почти всегда переводится как психе (душа). Из 754 упоминаний нефеш в еврейской Библии мы имеем 680 раз психе в греческом переводе Библии. То есть, в греческой культуре, в которой и делался перевод Септуагинты, библейское понятие нефеш было механически отождествлено с греческим понятием психе. И вот тут встает вопрос: от греческих философов мы знаем, что вкладывается в понятие психе, а вот знаем ли мы, что на самом деле вкладывают библейские авторы в нефеш? Не получится ли так, что слово это имеет в виду несколько иное?

Что же значит это еврейское слово? В современном словаре древнееврейского языка Дэвида Клинса приводится 12 различных значений на слово нефеш. Это и нёбо, гортань, глотка, шея, и другие органы дыхания. Затем, это душа, сердце, разум. Ко всему прочему, это и жизнь, и существование, и проч.

Комплексное понимание слова нефеш таково: это живой человек, личность. В свете этого, мы можем глубже понять различные библейские тексты. Так, например, понятно, что имеет в виду Священный автор, когда сообщает, что Зелфа, служанка жены Лии, родила Иакову шестнадцать «душ» (нефеш) (Быт. 46:18), а всего потомков Иакова было семьдесят «душ» (нефеш) (Исх. 1:5). Речь идет, попросту, о живых людях.

Такое понимание мы видим и в рассказе о творении мира:

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живуюИ сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их (Быт. 1:20,24 и др.).

Здесь нефеш – просто жизнь, жизненная сила. Значит, душа в библейском понимании – просто жизнь.

Но не все так просто. Дело в том, что в человеке, как и в любом другом живом существе, действительно есть импульс жизни (нефеш), но есть и некое иное, сверх-животное измерение. Об этом выразительно говорит 2-я глава книги Бытие. Там идет речь о сотворении человека Богом, и Священный автор очень тщательно подбирает слова, которые бы наиболее точно выразили его мысль. Вот этот текст:

И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою (Быт. 2:7).

Здесь ключевыми являются четыре выражения:

1. «прах земной»;

2. «вдунул»;

3. «дыхание жизни»;

4. «душа живая».

«Прах земной». Многие знают, что слово Адам образовано от слова адомах – красная земля. Библия пользуется следующим образом: Бог вылепляет из глины (красной земли) человека, как гончар, который создает сосуд, как мастер, который делает фигурку, например для ритуальных целей.

«Вдунул в лице» – за этими словами стоит следующий образ: Бог дует в ноздри только что изготовленной фигурки. В еврейском тексте Библии именно вдунул в ноздри, но наши переводчики, чтобы не напугать читателя, это убрали.

«Вдунул» указывает на то, что в человеке есть дуновение Божие, которое делает человека живым. Это то же самое, что есть у животных, они же тоже живые существа. Вот как об этом говорит другой библейский автор:

Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе животные; потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю? (Еккл. 3:18-21).

А дальше, после того как мы убедились, что человек: а) создан из земли и б) имеет дуновение жизни, мы читаем, что Бог дал ему «дыхание жизни» (др. евр. нишмат хайим). А вот это нечто, чего нет у животного. Нишмат (дыхание) – это та реальность, которая во всех 24-х случаях упоминания в Ветхом Завете относится только к Богу и к человеку и никогда к животному! Именно благодаря ей человек совершает дела, которые его характеризуют как человека, дают ему статус человека. Это то, что приводит человека к разумению Бога (дыхание Вседержителя дает ему разумениеИов 32:8), то, что можно назвать самосознанием, позволяющим познать самого себя:  Светильник Господень — дух человека, испытывающий все глубины сердца (Притч. 20:27). В других местах Библии это «дыхание» связывается с нравственностью, молитвенностью и иными качествами человека, отличающими его от животного.

Итак, перед нами – особая составляющая человека, нишмат хайим, которой он принципиально отличается от животного. Эта составляющая позволяет человеку становиться человеком, она связана в человеке с его сознанием, свободой, нравственностью, религиозностью. Благодаря ей человек связывается со своим Творцом. Как подчеркивается в книге Иова: Дух Божий создал меня, и дыхание (нишмат) Вседержителя дало мне жизнь (Иов 33:4).

А теперь очень важный момент: да, в человеке, есть сверхъестественный элемент, но он не делает человека бессмертным сам по себе. В этом отличие библейского взгляда от греческого. У Платона и других философов душа неуничтожима в принципе, а в Библии она дана Богом, и если Бог ее заберет, человек истлеет, как всякое животное, как сухой лист. В книге Иова сказано: Если бы Он (Бог) …взял к Себе дух ее (жизни) и дыхание (нешамах – производное от нишмат) ее, – вдруг погибла бы всякая плоть, и человек возвратился бы в прах (Иов. 34:14-15). В последней цитате упоминаются те самые дух и дыхание, о которых говорится в рассказе о сотворении человека: «вдунул» и «дыхание жизни». Как мы уже увидели, «дух» – это жизненная сила, которая есть и у животных, а «дыхание жизни» – это то, что делает человека человеком. Так вот, если Бог заберет это, то человек истлеет и от него ничего не сохранится, ни здесь, ни в мире ином.

Наконец, четвертый термин из разбираемых: «душа живая». …и стал человек душею живою.

«Живая душа» (нефеш хайах) просто означает «живой человек». Как мы показали выше, нефеш не является особым обозначением души, как это отождествили переводчики Библии на греческий язык, а просто указывает на живого человека.

Итак, ввиду всего вышесказанного, сделаем подробный пересказ вот этого библейского текста:

И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою (Быт. 2:7).

И слепил Господь Бог человека из глины, как искусный мастер. И дунул в него, как вдыхает Бог в любое живое существо жизнь. И дал ему особое человеческое измерение – «дыхание жизни»: сознание, способность различать добро и зло, тягу к высшему и к Творцу. И стал после всего этого человек – живым, настоящим человеком.

Мы разобрали ключевой текст для понимания того, что же такое человек и есть ли у него душа. Но у нас есть еще один текст, который тоже говорит о создании человека. Это 1-я глава книги Бытие. Эта глава была создана позднее той, которую мы только что разбирали. Дело в том, что 2-я глава относится к древней традиции библейской мысли, она уходит корнями в 8-й или даже в 10-й век до Рождества Христова. А 1-я глава принадлежит традиции, называемой в библеистике «священнической», и эта традиция возникла во время переселения евреев в Вавилон в 6-м веке. После Вавилонского плена шла работа над объединением всех традиций в одну, и так возникла книга Бытие в своем нынешнем виде.

Вот интересующий нас текст:

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их (Быт. 1:27).

Здесь говорится, что человек имеет в себе нечто, что отличает его от животных. Это нечто связывает его с Богом. Это образ и подобие Божии в человеке.

Что это такое? Если говорить, самым простым языком, это похожесть человека на Бога.

В Быт. 5:3 читаем:

Адам жил сто тридцать лет и родил [сына] по подобию своему [и] по образу своему, и нарек ему имя: Сиф.

Здесь, как нетрудно видеть, указывается, что любой ребенок рождается похожим на отца, потому что имеет образ и подобие отца.

В таком случае, в чем эта наша похожесть на Бога состоит? Естественно, во многом, а не в чем-то одном. Разные места Библии подсказывают нам, в чем именно. Например, мы читаем:

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле (Быт. 1:26).

Здесь образ и подобие связываются с царским достоинством человека. Как Бог ‒ владыка всего мира, так и человек, по образу Божию, владыка всего творения. Правда, человек ‒ не суверенный владыка, он имеет над собой Бога и должен управлять миром, согласуясь с волей Абсолютного Господина и Отца Небесного.

Далее, мы помним, что вся первая глава книги Бытие посвящена творческому процессу Божию. Бог творит мир, Бог ‒ Творец! И когда говорится о придании человеку образа и подобия Божия, наверное, и эту творческую функцию Божию Священный автор тоже имеет в виду.

Или, вот другой аспект понимания образа и подобия Божия в человеке:

Современные библеисты обращают наше внимание вот на какой важный момент. Давайте перечитаем разбираемые слова: …по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их ‒ и обратим внимание на то, что здесь указан не вообще человек, а конкретно мужчина и женщина. Значит, элемент образа Божия в человеке и в том, что человеческое существо создано как «мужчина и женщина». А что такое «мужчина и женщина»? Это пара, которая может воспроизводить потомство, которая может продолжать дело Божие во времени, через своих детей и потомков. Мы можем вспомнить, что Бог в Библии постоянно выступает не только как Отец, но и как нежная Мать людей:

Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя (Ис. 49:15).

Как отмечает современный библеист Д. Равази: «Человечество есть «образ Божий», поскольку оно есть «мужчина и женщина»… Нашу «природную» связь с Творцом необходимо искать именно в личности человека, поскольку она включает и различие полов, и способность к размножению, и способность иметь и давать жизнь ‒ одним словом, любовь».

Можно привести и другие аспекты образа Божия в человеке, но это не наша тема. Нам важно понять, что Ветхий Завет знает и говорит об особом измерении человека, особой искре, дыхании Божием, которое делает человека человеком. Это то, что мы традиционно называем душой.

В более поздние времена библейская мысль продолжала двигаться по пути уяснения, что же такое душа.

Новый импульс размышлениям на эту тему придало знакомство евреев с наследием античной греческой культуры. Это хорошо видно при чтении книги Премудрости Соломоновой, написанной около 2-го века до Рождества Христова. Книга эта не была включена евреями в состав священных книг, но христиане ее взяли и поместили в состав ветхозаветных книг на правах «неканонической».

В книге этой очевидно знакомство автора с греческой мыслью. Тут неявно цитируются такие греческие светила мысли, как Платон, Ксенофонт, Евгемер и др. Да и сама книга написана по-гречески.

В 2:1 главе книги Премудрости Соломона мы читаем:

Неправо умствующие говорили сами в себе: коротка и прискорбна наша жизнь, и нет человеку спасения от смерти, и не знают, чтобы кто освободил из ада. Случайно мы рождены и после будем как небывшие: дыхание в ноздрях наших – дым, и слово – искра в движении нашего сердца. Когда она угаснет, тело обратится в прах, и дух рассеется, как жидкий воздух; и имя наше забудется со временем, и никто не вспомнит о делах наших; и жизнь наша пройдет, как след облака, и рассеется, как туман, разогнанный лучами солнца и отягченный теплотою его. Ибо жизнь наша  прохождение тени, и нет нам возврата от смерти: ибо положена печать, и никто не возвращается…

Но автор этому пессимизму противопоставляет следующее:

…они не познали тайн Божиих, не ожидали воздаяния за святость и не считали достойными награды душ непорочных. Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего; но завистью диавола вошла в мир смерть, и испытывают ее принадлежащие к уделу его.

Здесь очевидно, что «души непорочные» наследуют вечность. Далее читаем:

А души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие от нас – уничтожением; но они пребывают в мире. Ибо, хотя они в глазах людей и наказываются, но надежда их полна бессмертия. И немного наказанные, они будут много облагодетельствованы, потому что Бог испытал их и нашел их достойными Его. Он испытал их как золото в горниле и принял их как жертву всесовершенную. Во время воздаяния им они воссияют как искры, бегущие по стеблю.

Поразительно! Здесь говорится о бессмертии! Да, уже очевидно о бессмертии и о пребывании душ в мире ином. Но автор, который хотя и испытал на себе влияние античного понимания бессмертной психе, все же не сходит с платформы традиционной библейской мысли: жизнь или смерть души – зависит только от Бога. Души бессмертны не сами по себе, а потому, что они в руке Божией, и это бессмертие им дает Бог.

Вот с такими представлениями о душе Ветхий Завет подошел к Новому. Подытожим:

Как мы увидели, библейское нефеш, переводимое в греч. Библии как психе, а в русской Библии – как душа, на самом деле не имеет ничего общего с представлениями о том, что в человеке есть какая-то бессмертная душа. Нефеш – это скорее жизнь, искра жизни, импульс жизни. Он есть и у человека, и у животного.

Но у человека есть еще нечто и другое, чего нет у животного: это, говоря Библейским языком, некое «дыхание» от Бога, или, пользуясь словами другого автора: «образ и подобие Божии».

Вот это Божественное измерение и делает человека – человеком.

После смерти оно не рассеивается, словно пар (у животных – рассеивается), но идет к Богу.

В Своей Руке Бог содержит души, или личности, людей. Но если они не связаны с Богом – они могут и пропасть и исчезнуть; душа человека – не бессмертна!

Христос в Своих высказываниях о вечной судьбе человека придерживается библейского взгляда. В Новом Завете много раз употребляется термин «душа» (психе). Но Иисус говорил по-арамейски, и в Его речи, вероятно, использовалось слово нефеш, что, как мы видели выше, означает просто жизнь.

Какую бы цитату, где в нашем переводе говорится о душе, или о жизни, мы ни взяли, следует помнить, что в оригинале речь идет о жизни в полноте ее психо-физических проявлений:

Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить… (Мф 6:25; Лк 12:22);

Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мк 10:45; Мф 20:28);

Пастырь добрый полагает жизнь (психе) свою за овец (Ин 10:11);

Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни (психе) своей, тот не может быть Моим учеником (Лк 14:26).

Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее (Мк 8:35; Мф 16:25; Лк 9:24).

Эти примеры можно не продолжать. Для Иисуса Христа человек – единое существо, в котором нет какой-то особой бессмертной души, как о ней учили греческие философы. Но человек также связан с Богом. И по воле Божией жизнь человека не заканчивается со смертью. Нечто отходит в мир иной. Это «нечто», совершенно, в русле книги Премудрости Соломона и других представлений такого рода, продолжает жизнь и после смерти.

Это очевидно и из тех двух цитат, которые я привел в начале главы, и из следующей, известной:

И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне (Мф. 19:28).

Здесь душа – это жизнь, и Христос говорит, что жизнь свою можно подвергнуть мучениям в мире ином. Можно спасти для жизни в Руке Божьей, а можно подвергнуть муке.

И разве не об этом же говорит Христос в известной притче о Бога и Лазаре? Там после смерти жадный богач попадает в место мучения. Он продолжает видеть, слышать, помнить, он осознает себя.

Начиная со 2-го века отцы и учители Церкви много размышляли о том, что такое душа. Мысль от библейской постепенно дрейфовала в сторону признания в человеке нематериальной субстанции в духе идей греческих философов.

Тертуллиан в трактате «О душе» отмечал, что Бог создал тело человека из земли, а затем вдунул в него душу, так что это «дыхание через лицо тотчас перешло внутрь, разлилось по всем пустотам тела и одновременно с Божественным дуновением сгустилось, отразив в себе все внутренние очертания, которые оно наполнило при сгущении, и как бы затвердело в форме».

Ориген вообще дошел до идеи, что души сотворены ранее и посылаются Богом в тела[7].

Самой распространенной теорией происхождения душ в этот период стал креационизм – учение о том, что души творятся Богом непосредственно в момент образования тела, подобно душе Адама.

Тогда же появляется мысль, что душа бессмертна по своей природе. Автор статьи «Душа» в Православной Энциклопедии пишет: «Большая часть доникейских богословов признавала бессмертие души, среди них мч. Иустин Философ, Афинагор, сщмч. Ириней Лионский, Климент Александрийский, Ориген, сщмч. Мефодий Олимпийский, Минуций Феликс, Тертуллиан, Новациан и Лактанций. Автор «Послания Диогнету» утверждал, что «бессмертная душа обитает в смертном жилище». Тертуллиан и свт. Мефодий Олимпийский указывали, что бессмертие составляет важнейшую черту образа Божия в душе. Многие греч. апологеты, а также Климент Александрийский, Ориген, мч. Ипполит Римский и Тертуллиан обращали внимание на то, что бессмертие души необходимо для получения человеком посмертных воздаяний. По мнению Лактанция, поскольку Бог вечен, то и душа, которая взыскует и любит вечного Бога, не погибает, не разрушается, но будет пребывать вовек. Вместе с тем многие богословы отмечали особенный характер бессмертия, присущего душе: она не безначальна, как Бог, и бессмертна не по природе, а по воле Божией; душа не есть сама жизнь, но лишь причастна жизни, потому что Бог хочет, чтобы она жила; и потому она может некогда перестать жить, если Бог захочет, чтобы она не жила более» (А. Фокин).

В последующие века, время расцвета христианской мысли, учение о душе все более проясняется и дополняется. У святых отцов нет никакого сомнения в том, что у человека существует душа. В 390-е годы появляется Символ веры, впоследствии ошибочно приписываемый св. Афанасию Великому (Афанасий умер в 373 г.). Там есть слова: «Ибо как разумная душа и плоть есть один человек, так же Бог и Человек есть один Христос, Который пострадал ради нашего спасения, сошел в ад, воскрес из мертвых в третий день…». Обратите внимание, что здесь цитата начинается с утверждения, что человек состоит из тела и души, что не только не ставится под сомнение, но даже служит обоснованием Бого-человечности Христа.

По словам преп. Иоанна Дамаскина, автора фундаментального труда «Точное изложение Православной веры»: «Душа есть сущность живая, простая и бестелесная, по своей природе невидимая для телесных очей, разумная и мыслящая, не имеющая формы, пользующаяся снабженным органами телом и сообщающая ему жизнь, рост, ощущения и силу размножения; имеющая ум не как что-то иное по сравнению с ней самой, но как чистейшую часть ее (ибо как глаз в теле, так ум в душе); самовластная и способная желать и действовать, изменчивая, то есть добровольно изменяющаяся, поскольку тварная; получившая все это по природе от благодати Создавшего ее, от которой она получила как бытие, так и бытие таковой по природе».

Мы видим, что, с одной стороны, святоотеческое учение вышло за рамки библейского учения, скорее питаясь соками античной мысли, с другой же стороны, не приняло и всего комплекса античных представлений.

От античности пришла и прочно закрепилась мысль, что у человека вообще есть душа. И второе, что душа – самостоятельная и бессмертная сущность. От библейских представлений осталось то, что человек бессмертен не по природе, но по благодати, то есть по милости и воле Божией. И если бы Бог захотел, душа (или то сверх-животное измерение человека, которое идет в мир иной) исчезла бы.

Итак, что же после всего этого можно сказать?

А) Библейское учение не говорит о душе, но о некой божественной составляющей человека, неком дуновении, которого нет у животных. В некоторых текстах это дуновение, искра Божия описывается как образ и подобие Божие в человеке. Лучше всего это описать как богоподобную личность человека.

Б) Личность получает бессмертие не благодаря наличию у нее бессмертной души, а по милости Божией. Бессмертие для человека – дар от Бога, а не право. То, что личность не умирает, а сохраняется «у Бога» показывает огромную заботу Господа о каждом человеке и Его любовь к нам.

В) Святые отцы, пользуясь аппаратом античной мысли, расширили библейское учение и развили учение о душе.

Г) В любом случае, принимаем ли мы узко библейскую концепцию, или расширенную святыми отцами, мы можем говорить, что в момент смерти человек не заканчивается. Нечто (дух, личность, душа) человека отделяется в момент смерти от тела и идет в мир иной.

Д) Это пребывание души (будем пользоваться привычным словом) в потустороннем мире – временное. Души не спят, а пребывают в активном состоянии. На этом основано учение об участии святых в нашей жизни.

Е) Некогда весь мир подвергнется изменению Божию, трансформации. Преобразившаяся материя станет материалом, из которого Великий Художник – Господь создаст нам, временно пребывающим в Божиих селениях, новые тела.

 

Схождение Христа во ад

С самых ранних времен существования Церкви авторы Нового Завета и святые отцы говорили о некоем таинственном событии, последовавшем за Смертью Христа. Это событие Схождения Христа Спасителя в ад. Подробные красочные рассказы об этом святых отцов и нашего богослужения на самом деле для большинства людей, к сожалению, не проясняют, а заслоняют собой богословскую важность события. А о чем эта весть; какая интуиция христианских мыслителей стоит за этим учением? Та, что Смерть Христа явилась неким радикальным процессом, исцелившим отношения человека и Бога. Это можно назвать возможностью Спасения, можно назвать неким ресурсом, позволившим человеку приобщиться к Господу. Основная мысль, которая стоит за учением о Схождении Христа во ад, та, что человек, разлученный с Богом, который и после смерти влачил печальное состояние покинутости и отчуждения от Бога, может быть приведен пред Его Лицо.

Ад – это темное и мрачное место, точнее сказать, состояние, в котором пребывали души всех усопших. Самым страшным в аду было гнетущее и непреодолимое осознание почившими, что они разлучены с Богом! Лишь некоторые праведники удостоились находиться в наименее гнетущих обстоятельствах – в том же аду, но в лучшей его части, которая в позднем иудаизме получает название Лона Авраамова.

И вот в этот ад безжизненности и отчаяния нисходит по Смерти Христос.

Свершилось то, что предрекалось еще в Ветхом Завете:

Открываются ли от страха перед Тобой врата смерти? Привратники же ада, увидев Тебя, вострепетали, – восклицает Иов (Иов. 38:17). От руки ада Я освобожу их и от смерти искуплю их. Где суд твой, смерть? Где жало твое, ад? (Ос. 13:14)[8].

Аду было невозможно удержать Сына Божьего: Он пронзил ад, словно молния, наполнил ад сиянием Своим. О «проповеди» Христа душам усопших говорится в 1 Послании Петра:

Христос, чтобы привести нас к Богу, однажды пострадал за грехи наши, …быв умерщвлен по плоти, но ожив духом, Которым Он и находящимся в темнице духам, сошед, проповедал, некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению, во дни Ноя, во время строительства ковчега, в котором немногие, то есть, восемь душ, спаслись от воды (1 Петр. 3:19-21).

Этот текст – вчитайтесь в него! – говорит об очень важном. О том, что Христос вывел к свету не только праведников, но и грешников, т.е. тех, кто жил в допотопные (предпотопные) времена. О причине потопа Священный автор говорит так: увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время (Быт. 6:5). И вот этим погибшим в водах потопа людям также проповедано освобождение от тьмы ада, они призваны, если пожелают, к Богоприобщению.

Что говорится в этих и иных подобных текстах? В них возвещается, что даже не совершенно чистый человек может после смерти не быть отлученным Богом. А разве не так в нашей жизни? В нас светлое и темное бывает перемешано. Мы знаем о добром и вроде хотим творить лишь добро, однако часто уклоняемся с этого пути. Но и такой человек не закрыт для действия благодати. Если он умирает с покаянием, с сокрушением о своем недостоинстве, его душа в ином мире постепенно, освобождаясь от накипи страстей, выравниваясь в уповании на Бога, смирении, терпении, приобщается Богу[9].

Каждый из людей в свою меру приобщается Богу. О святых людях, канонизированных, Церковь уже и сегодня говорит как о достигших спасения и жизни с Богом. Что касается иных – это тайна Промысла Божия. Мы должны доверять Богу – молиться за отшедших, но предоставить их праведному Суду Божию, главный закон которого – Любовь.

В современном западном богословии Схождение Христа в ад называется Höllensturm – «Штурм ада». На православной иконе Воскресения Христова, которую полагают в воскресный день в центре каждого храма, изображен Христос, сходящий в ад. «Христос на этой иконе как будто абсолютно статичен. Он держит за руки Адама и Еву. Он только готовится извести их из места скорби. Подъем еще не начался. Но только что закончился спуск: одежды Христа еще развеваются (как после стремительного спуска). Он уже остановился, а одежды еще опадают вслед за Ним. Перед нами – точка Предельного нисхождения Христа, от нее путь пойдет ввысь, от преисподней – в Небо. Христос ворвался в ад, и сокрушенные им врата ада, разломанные, лежат под Его ногами» (протод. А. Кураев).

Христос выводит к свету Богообщения всех желающих жить с Господом.

Это событие мыслится Православной Церковью столь важным, что в одном только богослужебном Последовании Честных Страстей Святого и Великого Пятка и Великой Субботы это событие славится более пятидесяти раз[10].

Христос сходит в ад и опустошает его. Оставшиеся там остались по собственной воле, прячась от благодати Божией.

С этого момента людям дарована возможность нового отношения к смерти. Выбери жизнь с Богом – и ад перестанет тебя пугать, как то место, куда ты неминуемо попадешь. И христианин не боится смерти. Он знает, что смерть – это не исчезновение, не сон в шеоле, это жизнь с Господом. Отчаяние, неизбывная грусть от смерти близких или от осознания приближения смерти своей – не для христиан. Имею желание разрешиться и быть со Христом, – пишет ап. Павел, – потому что это несравненно лучше! (Флп. 1:23.) Для ветхозаветных праведников смерть была страшна, ужасна. И это понятно, потому что до Христа – смерть низводила в ад, пути на Небеса, доступа к Богу – не было. После Христа смерть христианина – приобщает к Богу. Если патриарх Иаков боится сойти во гроб, потому что это печаль (См.: Быт. 42:38), то Апостол Павел восклицает: …разрешиться и быть со Христом… несравненно лучше!

Смерть еще не упразднена, но беспомощность ее продемонстрирована! Мы умираем в надежде воскресения, умираем лишь на время. Природа человеческая исцелена и в будущем, при Втором Пришествии Христовом, человеческая природа прославится: воскреснет и преобразиться. Некогда воскреснут все: и праведные и грешные, воскреснут, чтобы пребывать в вечности вместе с Богом и преображенным мирозданием.

Но если человеческую природу исцелить особенным Божественным действием было возможно, то исцелить человеческую волю – невозможно.

У некоторых ранних отцов Церкви мы встречаем идею о том, что в будущем все люди будут спасены Богом и приобщены к благодати. Из авторитетов для Церкви, из святых отцов, самую продуманную и цельную систему такого учения предложил св. Григорий Нисский.

Он писал, что некоторые души противились благодати потому, что не знали Бога, не знали, что Он есть Любовь, Красота, смысл бытия; не ведали, что общение с Ним есть абсолютное блаженство. Представ перед Господом лицом к лицу, изумившись своей глупости и подивившись неведению очевидного, души грешных безбожников раскаются в своем неверии и войдут с Богом в общение.

Однако не все так просто. Как замечает протоиерей Георгий Флоровский: в подобных размышлениях «проявляется ограниченность эллинистического мироощущения. Для него очевидность решающим образом влияет на волю, то есть “грех” — просто “неведение”. Сознание эллинов должно было пройти долгий и тяжкий путь аскетизма, аскетического хранения и испытания себя, чтобы избавиться от интеллектуалистических заблуждений и наивности и обнаружить бездны мрака в падших душах».

Уже через несколько веков после трудов св. Григория Нисского, в работах преп. Максима Исповедника, мы находим продуманный и взвешенный ответ на вопрос о всеобщем спасении. Этот святой отец учит, что грешники не смогут увидеть Бога ввиду того, что их души извращены. Добро, свет в них отсутствуют. Отсутствует – Божие, присутствует – бесовская гордыня, противление Богу и благодати. Когда Бог преобразит весь мир и станет «все во всем» (Еф. 1:23), тогда это присутствие Божие будет восприниматься грешниками как что-то для них чужое, ужасное, мучительное. «В последние дни вся тварь будет полностью восстановлена. Но мертвые души останутся слепы к Откровению Света. Божественный Свет будет светить всем, но те, кто когда-то выбрал тьму, не смогут, да и не захотят, наслаждаться вечным блаженством. Они останутся во мраке себялюбия. Они просто не смогут радоваться. Они пребудут “во тьме внешней”, ибо союз с Богом, в котором и заключается спасение, предполагает и требует определенного устроения воли. Человеческая воля иррациональна, ее мотивы нельзя объяснить логически. Даже “очевидность” не всегда ее убеждает… Если Бог — полнота бытия, как может что-то существовать помимо Него? …Творение – свободный дар неизреченной любви [Божией]. Более того, человек в Творении наделен таинственным и непостижимым правом свободного выбора – и здесь возможность послушания гораздо загадочнее возможности мятежа. Разве не такова Божественная воля, что ей можно только покоряться – без подлинного, то есть свободного, согласия? Тайна  в реальности тварной свободы. Зачем нужна она в мире, созданном и управляемом Богом, Его безграничной мудростью и любовью? Чтобы обрести реальность, человеческий отклик должен быть не просто эхом. Он должен быть личным действием, внутренним обязательством. Человеческая жизнь — и, добавим, жизнь и бытие космоса — держится на сотрудничестве или противостоянии двух воль: Божественной и человеческой. В мире, творении Божием, происходит немало такого, что Богу ненавистно. Как ни странно, Бог уважает человеческую свободу – так говорил сщмч. Ириней Лионский, – хотя проявляется она в основном в мятеже и беспорядках. Имеем ли мы право ждать, что в конце времен Бог “перестанет уважать” человеческое непокорство и исполнит Свою святую волю силой, не обращая внимания на согласие или несогласие человека? Не превратится ли тем самым вся история в отвратительный маскарад? Зачем нужна эта ужасная повесть греха, порока, мятежа, если в конце концов все сгладится и умирится одним проявлением Божественного всемогущества?» (прот. Г. Флоровский).

Увы, но мы знаем примеры, как в нашем мире души некоторых бегут от Бога, прячутся от благодати, попирают эту благодать, хулят Духа Святого – Жизни Подателя: мучают людей и творение Божие, убивают, насилуют и получают от этого радость. И укореняются в этой злой безбожной радости. Почему мы думаем, что, приняв определенное душевное направление, человек его легко переменит? Жить в благодати – значит прежде всего хотеть этого. Если человек не хочет – Бог насильно на него воздействовать не будет.

«Мы живем в другом мире – он стал другим после искупительного Христова Воскресения. Жизнь явлена, Жизнь восторжествует. Воплотившийся Господь – Второй Адам в полном смысле этого слова, и в Его лице было положено начало новому человечеству. Теперь несомненно не только окончательное “выживание” человека, но и осуществление в нем Божией цели Творения. Человек сделан бессмертным. Он не может совершить “метафизическое самоубийство” и вычеркнуть себя из бытия. Однако даже победа Христа не навязывает “Вечную Жизнь” противящимся существам» (прот. Г. Флоровский).

Можно сказать и вот еще что: знание о Боге – это не теоретическое, интеллектуальное знание. Это опыт приобщенности к Богу. Бог открывается каждому. На какие-то минуты или мгновения, но в жизни каждого это было. Душа любого человека, даже самого закоренелого злодея, имеет этот опыт чувствования Высшего.

Но, посетив нас, это чувство вдруг наполнившего нас блаженства, счастья, ни с чем не сравнимой радости и ощущения полноты бытия уходит. Мы можем его вернуть, развить свою душу, очистить ее настолько, что это чувствование Бога станет постоянным состоянием нашей души (как у святых подвижников веры).

Это состояние, начавшись во время земной жизни, идет с нами в вечность.

Состояние богоненавистничества, противления благодати, выращенная в душе ненависть к Божьему также идет с душою в вечность.

Итак, приобщение к вечной жизни, скажем иначе, вообще к Жизни! И тут христианство формулирует замечательную истину: мы не только когда-то, за гробом, войдем в эту вечную и блаженную Жизнь, мы уже сегодня можем ее принять, жить в ней. Ап. Павел говорит об этом предельно просто: Христос должен изобразиться в нас (Ср. Гал. 4:19)! Христос – Глава Церкви, мы – члены Церкви. От головы к телу идут животворные импульсы, токи жизни. И христианин должен включиться в эту жизнь. Через Крещение мы входим в единение со Христом, в этом единении удерживаемся Евхаристией, Таинством Причастия.

Можно ли сказать, что христианин, живущий в связи со Христом и со всей Троицей, уже в каком-то смысле приобщился Вечности, уже вошел в Царство Божие? Да! «Воскресение – не только чаяние, но уже и присутствующая реальность: парусия (Второе Пришествие. – прот. К.П.) – начинается в душах святых» (В. Лосский).

Вместе с тем нужно иметь трезвость и понимать, что начатки Царства, которые мы вкушаем, к которым приобщаемся здесь и сейчас, не есть полнота, но только предвкушение и предощущение. У Ап. Павла находим ироничные слова, обращенные к Коринфянам: Вы уже пресытились, вы уже обогатились, вы стали царствовать без нас. О, если бы вы [и в самом деле] царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!.. (1 Кор. 4:8).

Надо пояснить, о чем идет речь: В Коринфской христианской общине были люди, которые говорили, что они уже воскресли и царствуют. Изобильное излияние благодати, Евхаристия – как Таинство встречи с Живым Христом, совместные агапы, проходившие в любви и общении, которые, казалось, уже являют пиры Царства Божьего, и прочее… Современными учеными достаточно хорошо реконструирована жизнь коринфян, и можно определенно утверждать, что во времена Ап. Павла некоторые христиане считали, что уже воскресли и царствуют. Павел отрезвляет этих людей ироничным: О, если бы вы [и в самом деле] царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!..

А затем говорит, что жизнь настоящих христиан, тех, кто проповедует Слово Божие, далека от реалий Царства:

Нам, последним посланникам, Бог судил быть как бы приговоренными к смерти, потому что мы сделались позорищем для мира, для Ангелов и человеков. Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии. Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, [как] прах, всеми [попираемый] доныне. Не к постыжению вашему пишу сие, но вразумляю вас, как возлюбленных детей моих. …Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу (1 Кор. 4:9-14).

Итак, да – уже прикосновение к Царству и Спасению, но пока еще в надежде, только прикосновением, только обонянием аромата этого Царства.

 

Память смертная

Жизнь в воскресшем и прославленном теле… Но это – в грядущем. Пока мы живем на этой земле, в этом мире. Мы радуемся этой жизни, но не полагаем в ней своего упования. Впереди – вечность. А если вечная жизнь существует, то как мы должны прожить ее?
В нашу жизнь, как соль в пищу, должна быть привнесена память о неминуемой смерти и о жизни по ту сторону этой жизни.
Часто во время отпевания в храме я вижу, как люди водят глазами по сторонам, вертят в пальцах свечу, зевают. Перед ними лежит раскрытый гроб. Это как напоминание, как колокольный набат – и с тобой будет так же, здесь сейчас мог лежать и ты… Но в глазах – скука и вялость. Казалось бы, смотри, впитывай, что сейчас делает священник, что он говорит, как и о чем поет хор. Разве не интересно (пусть даже так, лишь интересно!), как провожают твоего друга или родственника в вечность? Я могу понять тех, кто часто бывает в храме и присутствует на отпеваниях, но большинство людей приходят туда крайне редко. Разве ничего не затрагивает в тебе каких-то струн души? Разве так уж «все равно», что будет после смерти?
Мне сложно представить что думают о смерти неверующие люди. Как возможно жить, если над радостью нашей жизни дамокловым мечем висит смерть со своей холодной могилой или раскаленной печью крематория?..
Если нет вечной жизни, то нужно заставить себя не думать о смерти. Слишком страшно жить: обнимать любимого человека, играть с ребенком, слушать музыку, впитывать в себя аромат листьев, деревьев, трав, земли, снега, любоваться окружающим нас миром. Неверующий человек понимает, что все это, и иное, даже самое прекрасное, лишь тень, мираж… Это как причудливый и случайный морозный узор на стекле жизни. Пройдет некоторое время – и узор растает, растечется грязными каплями. Если живешь только этой жизнью, значит, надо цепляться за нее, удерживать эту жизнь.
Не то для людей, знающих, что мы войдем в Вечность.
Вечность есть, а значит, еще живя на земле, следует стремиться к нравственной чистоте и правде Божией, чтобы быть достойным Вечной жизни. Христиане не боятся смерти. Христиане боятся лишь нравственной смерти, когда потеряна и гибнет душа.
Смерть – неумолимый факт нашей жизни. Прятаться от нее, бежать от нее, не думать о ней – все равно, что прятать голову в песок. И святые отцы не преувеличивали, когда говорили, что вся наша земная жизнь должна быть подготовкой к смерти. Правильнее сказать иначе: надо готовиться не к смерти, надо готовиться к вечной жизни. В одной из антирелигиозных брошюр советского времени я прочитал, что верующие всю жизнь живут как бы «на чемоданах». Хорошо неверующему: он хозяин этой жизни, он живет и не задумывается о смерти, потому что уверен, что со смертью все заканчивается.
В этой брошюре, где так выразительно говорилось о мыслях и чувствах человека не верящего в потустороннее бытие, ничего не говорилось о чувствах и настроении тех, кто в такую жизнь верит. А сказать тут есть о чем. Да, христианин верит, даже больше, знает, внутренним опытом несомненно чувствует, что смерть – это не конец, это переход! Смерть – это переход к иной, большей, пространнейшей, более насыщенной и полноценной жизни.
И здесь, в этом мире, наша душа касается Бога, чувствует красоту, радость, смысл бытия… Но там это будет неизмеримо больше. Ап. Павел писал: Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан (1 Кор. 13:12)[11].
Ап. Павел же уверяет нас, что и потусторонний мир, общение с Богом несравненно прекрасней даже самых смелых предположений. Но что из этого мира достойно вечности. На что, пока мы живем здесь, в этом мире, мы должны обратить самое пристальное внимание?

Милый друг, иль ты не видишь,
Что все видимое нами –
Только отблеск, только тени
От незримого очами?
Милый друг, иль ты не слышишь,
Что житейский шум трескучий –
Только отклик искаженный
Торжествующих созвучий?

– писал Владимир Соловьев вдохновенно.
Но что является подлинной ценностью? Философ так заканчивал свое стихотворение:

Милый друг, иль ты не чуешь,
Что одно на целом свете –
только то, что сердце к сердцу
Говорит в немом привете?

Здесь самым главным, единственно подлинным на целом свете русский мыслитель объявляет любовь.
Действительно, любовь – это то, что никогда не закончится. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится, – уверяет нас ап. Павел (1 Кор. 13:8).
Вечность – это блаженное пребывание людей в единстве любви с Богом и друг с другом. Вот то самое главное, что существует в мире, – гармония единства и любви
Как отмечают святые отцы, после грехопадения Адам и Ева узнали, что они наги. Но ведь они были и раньше нагими?.. Были, говорят отцы Церкви, но тогда и Адам, и Ева не смотрели на себя, они смотрели друг на друга и собственной наготы не замечали. То, что прародители обнаружили свою наготу, говорит о том, что они вместо того, чтобы смотреть на другого, стали смотреть на себя. Грехопадение внесло в отношения людей отъединенность и эгоцентризм. И уже в детях Адама и Евы это привело к вражде людей, ненависти и убийству. Каин убивает Авеля. От того, чтобы смотреть лишь на себя, себя ставить в центр Вселенной, до убийства – один шаг.
Именно поэтому исполнение замысла Божия состоит в том, чтобы созидать мир и любовь между людьми, служить делу любви.
Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими (Мф. 5:9) и по тому узнают все, что вы Мои ученики, – говорит Христос, – если будете иметь любовь между собою (Ин. 13:35).
Любовь – это отношения между людьми. Часто эти отношения становятся поверхностными, лживыми. Часто отношения между людьми строятся по принципу более или менее терпимого сосуществования. Терпимого, но отстраненного, равнодушного и холодного.
Вот этого не должно быть. Следует помнить, что общение с другим человеком – драгоценный дар нам от Бога.
По-настоящему это может пережить человек на какое-то время оторванный от общения с людьми: заключенный в одиночной камере, путешественник, моряк. Встреча с любым человеком, если не видел продолжительное время человеческого лица, становится радостью, счастливым событием.
Вот таким событием должна быть и любая наша повседневная встреча, по возможности, с любым человеком. Отцы Церкви писали: нужно жить каждую минуту нашей жизни так полноценно, так насыщенно, будто это последняя минута, будто другой уже не будет. Таким же должно быть и наше отношение к живым. Так любить, так отдавать себя, словно это последняя встреча: последние слова, последнее пожатие рук, последний поцелуй. И тогда, если встреча действительно окажется последней, не будет ужаса от того, что не успел досказать, долюбить…
Любить других, другого, именно каждого другого, а не абстрактных других, человечество.
Любить, не медля, потому что мы живем и не в прошлом, и не в будущем, а в эту минуту. Иной минуты может и не быть… И эту «школу любви» каждый проходит самостоятельно. Я говорю это не как достигший или имеющий это, а как стремящийся, как и все мы, к этому. Это трудно, но – реально. И для этого у нас есть время всей жизни.
Мы говорим о подготовке к смерти.
И мы напоминаем о том, о чем говорит нам Церковь ежедневно,  об ответственном и бережном отношении к каждой минуте общения, которую нам подарил Бог. Как верно заметил Мандельштам: «Когда б не смерть, то никогда бы / Мне не узнать, что я живу».
Зная, что смерть в любую секунду может подвести черту под всеми нашими земными делами, начинаешь ценить жизнь, беречь жизнь.
Есть люди, которые за малое количество лет жизни успевают многое, очень многое. Не потому, что время для них растягивается, а потому, что они дорожат временем. Потому, что они научились пользоваться временем, не проводя его впустую[12].

Часто можно услышать, что верующие люди признают загробную жизнь потому, что эгоистично и трусливо боятся исчезнуть, уйти в небытие. Это не так. «Протест против полного умирания – это скорее протест против исчезновения любимого» (П. Туане). Любовь наша противится смерти, но не через то, что мы изобретаем лекарства продлевающие жизнь. А через то, что любовь устанавливает  между любящими  такие узы, разорвать которые смерть не сможет. В драме Габриэля Марселя «Смерть назавтра» мы находим об этом замечательные слова.
В разгар жестокой окопной войны под Верденом (1917 г.) один французский солдат отправляется на побывку домой. Потом он должен вернуться на фронт, и поэтому всем ясно, что эта поездка домой скорее всего окажется последней. Его жена тоже понимает это и накануне возвращения мужа на фронт отказывается спать с ним: разделить супружеское ложе с мужем, который завтра будет мертв, для нее – святотатство. Ее брат, узнав об этом, упрекает ее: «Жанна, того, кто жив сегодня, ты приносишь в жертву тому, кто умрет завтра. Прежде времени почитая его как мертвого, ты не способна принести счастья человеку из плоти и крови, который тебя желает. И почему, уж не из желания ли приготовиться к менее горькому вдовству? Жанна, поверь мне, такое отношение и есть настоящая измена. Любить – это значит сказать любимому: “Любовь моя, ты не умрешь!”»
«Ты не умрешь»  эти слова побеждают смерть. Смерть пытается разорвать узы сердечной и душевной близости, нежности между людьми, но настоящая любовь никогда не предаст, не откажется от любимого. Молитвенное общение с умершими и есть эта связь любви.
Поэтому верующий и по-настоящему любящий не боится смерти ни для себя, ни для любимого. Смерть – это лишь краткий период зримой разлуки. Но эта разлука не подлинна. Связь душ сохраняется, общение не прерывается.

И все же надо спешить… спешить любить. Недавно я перечитывал Маркеса. В его романе «Любовь во время чумы» есть очень выразительный эпизод, который, мне кажется, хорошо иллюстрирует эту мысль. Автор рисует перед нами жизнь двух супругов, стариков, проживших вместе больше пятидесяти лет. Муж – старый доктор, человек эмоциональный, который любит свою жену и говорит ей это. Жена тоже сильно любит супруга, но она эмоционально сдержанна, можно даже сказать, прохладна с ним. О своей любви она не говорит. Она любит затаенно. И вот муж случайно падает с дерева и умирает. Он лежит и понимает, что сейчас для него жизнь закончится. Его единственная мысль – успеть бы сказать жене, как он любит ее. К умирающему бежит жена. Она также думает – успеть бы сказать, что всю жизнь она его сильно любила. Муж шепчет: «Один Бог знает, как я тебя любил…» И умирает. Жена не успевает этого сказать.
И для нее это настоящая катастрофа.

Так вот, нужно так относиться к близким, чтобы мы не плакали потом, что не успели сказать, не успели показать, как мы любим.

Я знаком со многими людьми, потерявшими близких. Вернее было бы сказать, не потерявшими, потому что никакой потери любимого нет, а разлучившимися. И многие из этих людей чувствуют с почившими реальную связь. Телесная смерть – не преграда для общения.
Однажды я общался с женщиной у которой недавно умер единственный двадцатипятилетний сын. Об этой смерти я узнал случайно – мы говорили на совершенно посторонние бытовые темы. И тогда я постарался рассказать этой женщине что такое смерть в христианском понимании и как после этой смерти сына она должна строить свою жизнь. Но женщина прервала меня словами: «Не напоминайте мне об этом. Я постаралась забыть об этом, только забыла, а вы вновь меня возвращаете к теме смерти». Мне кажется, что в словах этой женщины мы встречаемся с большой неправдой. Смерть наших близких возвращает нас не к теме похорон, ставшему отныне страшным густому цветочному запаху и рыдающим трубам похоронного оркестра. Смерть наших близких возвращает нас к реальности той жизни. от которой мы часто в суете уходим. Смерть нас возвращает к ценностям вечным и нетленным. Смерть учит жить этим вечным ценностям. Смерть самых любимых людей дает возможность прочувствовать, какая наша жизнь преходящая, зыбкая, суетная. Пережив (или – прожив) уход любимых в иной мир, начинаешь думать об ином мире и жить его жизнью, его ценностями.
Христианин обязан помнить о смерти, потому что эта память смертная сообщает жизни особый ритм. Раз мир идет к некоей цели, свершению, раз мы в этом мире являемся проводниками Божественной воли, мы воины Божии со злом, с демонизмом – значит, нужно трудиться в этом направлении всю, Богом отмеренную нам жизнь.
Перед лицом любимых людей, ушедших в иной мир мы должны совершать свою христианскую жизнь, до конца честно, до конца искренне. Потому что впереди нас ждет встреча навсегда, которую уже больше ничто и никто не прервет и мы должны готовиться к этой встрече и быть достойны ее.
Убеждая эфесских христиан не ослабевать на пути их духовной жизни, ап. Павел призывает их жить, дорожа временем, потому что дни лукавы (Еф. 5:16).
Это замечательное напоминание. «Разве не обманывает нас время? – спрашивает митрополит Сурожский Антоний. – Разве не проводим мы дни своей жизни так, будто наскоро, небрежно пишем черновик жизни, который когда-то перепишем начисто; будто мы только собираемся строить, только копим все то, что позднее составит красоту, гармонию и смысл? Мы живем так из года в год, не делая в полноте, до конца, в совершенстве то, что могли бы сделать, потому что “еще есть время: это мы докончим позднее; это можно сделать потом; когда-нибудь мы напишем чистовик. Годы проходят, мы ничего не делаем, – не только потому, что приходит смерть и пожинает нас, но и потому, что на каждом этапе жизни мы становимся неспособными к тому, что могли сделать прежде. В зрелые годы мы не можем осуществить прекрасную и полную содержания юность, и в старости мы не можем явить Богу и миру то, чем мы могли быть в годы зрелости. Есть время для всякой вещи, но когда время ушло, какие-то вещи осуществить невозможно».
Если мы оглянемся на себя, мы заметим, как ненаполненно, ненасыщенно живем. Не в смысле впечатлений или информации (их бывает более чем нужно), а в смысле реального развития души. Бывает, что пролетает день, неделя, и мы ловим себя на мысли, что ничего настоящего за это время не сделали. Никак не потрудились для того, чтобы мир стал лучше, не преумножили духовные свои богатства.
Мы тратим время неоправданно беспечно. И когда, вдруг, оказывается его мало, как мы об этом жалеем.
У Генриха Бёлля об этом есть замечательный рассказ – «Поезд прибывает по расписанию».
Некий молодой человек 27 лет, немец, едет на войну. Идет 1943 год. Немецкие войска терпят одно поражение за другим, и на войну призываются все немцы призывного возраста.
И вот молодой человек садится в поезд, который идет на фронт. Поезд полон солдат. Многие пьяны. Крики, песни, слезы девушек, расстающихся с любимыми. Молодого человека (его зовут Андреас) провожает друг – католический священник. Они обнимаются, говорят слова прощания. И вдруг Андреаса, словно током, поражает мысль, даже не мысль, а чувство, отчетливое чувство, что больше в его жизни ничего не будет. Все для него скоро закончится, скоро он умрет.
Андреас пытается мысленно заглянуть в будущее; он мысленно представляет себе завтра, послезавтра, он представляет город Львов, куда через четыре дня приедет… но дальше темнота и бездна. Дальше нет будущего. Он понимает, что осталось жить всего несколько дней. Это опять же не было предположением, это было ощущением, реальным и полноценным. Через четыре дня, примерно между Львовом и селом Черновицами, куда он направлялся, его не станет в живых, для него все закончится.
Когда он спит, ест, смотрит вокруг, он понимает, что это в последний раз. И оттого он начинает ценить эти мгновения. Каждая секунда оказывается наполненной прекрасным, светлым переживанием ЖИЗНИ. Это то, что многие из нас, с вами, по своей невнимательности, и не замечают. Знаете, как на фотоснимке, которому многие годы. Когда-то, особенно если мы не позировали, а были схвачены объективом неожиданно, мы не думали об этом мгновении, а оно вот, здесь, осталось. И спустя время мы смотрим, всматриваемся и вдруг открываем ТО ВРЕМЯ. Раньше мы этот момент жизни не замечали, жили себе и жили, и вдруг его схватили и сохранили. И, глядя на фотоснимок вспоминаешь тот запах, ту погоду, свои мысли, чувства, переживания, свет или, может быть, леденящую пустоту или темень души. Тогда этого не заметил, не остановился, а теперь вот, возвращаешься и чувствуешь благоговейный трепет перед тайной этого мгновения, данного тебе Богом. И понимаешь, что такого уже больше никогда не будет.
О схожем опыте благоговения перед каждым фрагментом отмеренной нам Богом жизни свидетельствовали и те, кто пережил страшные дни заключения в камере смертников.
Передо мной – книга «Записки смертника». Ее автор – петербургский священник Михаил Чельцов, бывший в двадцатые годы XX века настоятелем того собора, в котором я сегодня служу: Свято-Троицкого Измайловского собора.
Он пробыл в одиночной камере смертника, ожидая казни, 40 дней[13]. Позже он описал их: день за днем. Запомнилось все, каждая деталь, настолько густым, многоценным казалось время этих дней. Это страшный документ, документ-исповедь человека, главной темой которого является благодарность Богу за каждый миг жизни.
Неожиданные смерти, катастрофы всегда нас ставят лицом к лицу перед фактом нашей хрупкости и непредсказуемости жизни. Происходят катастрофы, террористические акты, эпидемии и природные катаклизмы, наконец, невнимательность или небрежность врачей, да и непредсказуемая немощь нашего организма – все это в мгновенье может поставить точку в человеческой жизни. В нашей жизни, или жизни дорогих нам людей.
И, с одной стороны, – это страшно. Страшно, что можно не успеть сделать то, что задумал, что планировал. С другой стороны  это прекрасный урок нам с вами о том, что жить следует так, как если бы через минуту для нас наступила смерть.
Есть на эту тему прекрасная древняя легенда. Один из древних монахов размышлял над темой Суда Божьего. И вот он бродил по улицам, смотрел на людей и думал, как можно жить, дышать, смеяться, если вдруг узнать, что сейчас грянет Страшный Суд.
И этот подвижник увидел мальчика, который подбрасывал мяч. Монах подошел к мальчику и спросил: «Вот ты тут играешь в мяч, а что бы ты стал делать, если бы узнал, что через минуту наступит Конец Мира?.. Мальчик посмотрел на аскета, улыбнулся и сказал: «Продолжал бы играть в мяч…»
И подвижник воскликнул: «Этот мальчик воистину говорит Божью правду, жить действительно надо всегда как бы в преддверии Суда…»
Смысл истории, думаю, понятен: чтобы ты ни делал, делай это так, чтобы быть готовым сейчас же предстать пред лицо Божие; заниматься своими делами следует так, чтобы это было не чуждо вечности, чтобы не стыдно было предстать с этим делом на Суд Господа. Это относится ко всему в нашей жизни.
Здесь просто невозможно не привести слова митрополита Сурожского Антония из книги «Жизнь. Болезнь. Смерть». «Подумайте,  пишет владыка Антоний,  каков был бы каждый момент нашей жизни, если бы мы знали, что он может стать последним, что этот момент нам дан, чтобы достичь какого-то совершенства, что слова, которые мы произносим, – последние наши слова и поэтому должны выражать всю красоту, всю мудрость, все знание, но также и в первую очередь – всю любовь, которой мы научились в течение своей жизни, коротка ли она была или длинна. Как бы мы поступали в наших взаимных отношениях, если бы настоящий миг был единственным в нашем распоряжении и если бы этот миг должен был выразить, воплотить всю нашу любовь и заботу? Мы жили бы с напряженностью и с глубиной, иначе нам недоступными. И мы редко сознаем, что такое настоящий миг. Мы переходим из прошлого в будущее и не переживаем реально и в полноте настоящий момент».
И далее владыка Антоний пишет: «Если бы мы сознавали это, как бы мы относились друг ко другу, да и к себе самим? Если бы я знал, если бы вы знали, что человек, с которым вы разговариваете, может вот-вот умереть, и что звук вашего голоса, содержание ваших слов, ваши движения, ваше отношение к нему, ваши намерения станут последним, что он воспримет и унесет в вечность.» – как внимательно, как заботливо, с какой любовью мы бы поступали!.. Опыт показывает, что перед лицом смерти стирается всякая обида, горечь, взаимное отвержение. Смерть слишком велика рядом с тем, что должно бы быть ничтожно даже в масштабе временной жизни.
Таким образом, смерть, мысль о ней, память о ней – как бы единственное, что придает жизни высший смысл. Жить в уровень требований смерти означает жить так, чтобы смерть могла прийти в любой момент и встретить нас на гребне волны, а не на ее спаде, так, чтобы наши последние слова не были пустыми и наше последнее движение не было легкомысленным жестом».

В связи с этим я вспоминаю о двух потрясших меня встречах. Однажды в один день мне пришлось совершить два отпевания с интервалом в полчаса.
Оба умерших были моими знакомыми.
Неожиданными знакомыми.
Первая, женщина в возрасте 95 лет (!) за две недели до этого причастилась у меня после 85 лет перерыва в церковной жизни. Эта женщина родилась до Октябрьской Революции, и тогда же ее крестили и, по обычаю, причащали. Но после революции сама девочка не выказывала желания ходить в храм, не настаивали и родители. Девочка стала неверующим человеком и так всю жизнь и прожила. Уже к закату своих дней, окидывая мысленным взглядом прожитую жизнь, все сделанное и несделанное, эта старушка глубоко раскаялась. Несколько лет эта пожилая женщина молилась, думала о Боге, однако не имела возможности покинуть квартиру, чтобы пойти в храм. Ее душа окончательно созрела в христианском смысле и она попросила свою племянницу, семидесятилетнюю женщину, пригласить к ней священника.
Когда я старушку исповедал и причастил, и потом, когда мы на кухне пили чай, она говорила, что это для нее счастливый день – день возвращения к Богу. Через две недели она умерла. Тихо и с радостью.
Второй человек, которого я отпевал через двадцать минут в тот же день, когда отпевал эту старушку, был двадцатишестилетним юношей.
У него был порок сердца, и впервые он пришел в храм за три дня до своей смерти.
В тот день он подошел ко мне, попросил с ним поговорить и сказал, что разговор будет серьезным и для него очень важным. Я спросил, есть ли у него время? «Есть, я подожду». Этот день выдался на редкость насыщенным. Было много дел в храме, принесли крестить младенца, приходили со срочными вопросами люди. Словом, у меня не было для разговора с молодым человеком и пяти минут. Но вот, наконец, эти минуты появились. Я подсел к молодому человеку и спросил, кто он и о чем он хотел побеседовать.
Молодой человек начал рассказывать о своей жизни, о бурной безбожной молодости. О том, как он состоял в одной из сект и, наконец, пришел к Богу. Сказал, что он много искал и вот сейчас его сердце целиком занято православием, он хочет даже, может быть, уйти в монастырь. Мы с ним беседовали какое-то время, я рассказал о православной вере, о смысле жизни, в понимании православного человека, о радостях этого пути и о искушениях.
Мы договорились встретиться через несколько дней, за Божественной литургией, и я дал этому человеку задание – посидеть, подумать и написать исповедь за всю жизнь. Тщательную и серьезную  «С этой исповеди и первого причастия начнется Ваша новая жизнь!»
Но в назначенный день он не пришел. Пришел его знакомый который рассказал, что этот молодой человек умер, умер внезапно от сердечного приступа.
Он умер за письменным столом, когда закончил свою исповедь – написал целую тетрадку.
Когда этого молодого человека – Александра, отпевали, мама дала мне тетрадку с исповедью. Я ее прочитал, разорвал и положил в гроб.
Господь дал этому молодому человеку покаяться в прежней жизни – верю, что его исповедь принята на Небесах, но причастится он уже в мире ином и там приступит к новой жизни.
Потрясающие примеры (подобных примеров приходилось мне наблюдать немало) того, что Господь, видимо, ждет покаяния человека. Он не хочет смерти грешника, но какими-то неведомыми путями подводит того к переосмыслению жизни и к осознанию ошибок…
Тикают часы. Раз заведенные, они «непрестанно идут и, хотя спим, или бодрствуем, делаем или не делаем, непрестанное движение имеют и приближаются к пределу своему. Такова наша и жизнь – от рождения до смерти непрестанно течет и убавляется; упокоеваемся ли, трудимся, бодрствуем или спим, беседуем с кем, или молчим, непрестанно течение свое совершает и к концу своему приближается, и и уже к концу ближе стала, чем вчера и третьего дня, – сего часа, нежели прошедшего. Так нечувствительно житие наше сокращается! Так проходят часы и минуты! А когда окончится цепочка и перестанет ударять маятник, не знаем того.
Промысл Божий скрыл от нас это, да всегда готовы будем к исходу, когда ни позовет нас к Себе Владыка наш Бог. Блажен тот, его же Господь обрящет бдяща (Лк. 12:37). Окаянен тот, кого Он в греховном сне погруженным обрящет!» (Св. Тихон Задонский)

Мой близкий друг, священник, серьезно болевший онкологией и стоявший на грани смерти, рассказал, что врачи не хотели говорить ему правду: будет ли он жить или умрет. Этот священник уверял врачей, что он не боится смерти, он просто хочет знать, сколько еще ему осталось времени жить. Знать, чтобы успеть подготовиться. Но врачи скрывали это, руководствуясь врачебной «гуманностью». Эта ситуация показывает нам, как на самом деле люди избегают лицом к лицу становиться перед смертью. Убегают от смерти, избегают темы смерти до последнего. Вместо того, чтобы открыться опыту смерти. Чтобы он стал опытом близким, знакомым тебе, чтобы смерть была не внезапной досадной трагедией, а способом приобщиться к чему-то очень важному.
Замечательный пример на эту тему мы встречаем у митрополита Сурожского Антония. Владыка рассказывает о пережитом им опыте, трагичном, но удивительно духовно полезном. Умирала любимая мать митрополита Антония. «Ее оперировали – и неуспешно. Доктор сообщил мне это и добавил: «Но, конечно, вы ничего не скажете своей матери». Я ответил: «Конечно, скажу». И сказал. Помню, я пришел к ней и сказал, что доктор звонил и сообщил, что операция не удалась. Мы помолчали, а потом моя мать сказала: «Значит, я умру». И я ответил: «Да». И затем мы остались вместе в полном молчании, общаясь без слов. Мне кажется, мы ничего не «обдумывали». Мы стояли перед лицом чего-то, что вошло в жизнь и все в ней перевернуло. Это не был призрак, это не было зло, ужас. Это было нечто окончательное, что нам предстояло встретить, еще не зная, чем оно окажется. Мы оставались вместе и молча так долго, как того требовали наши чувства. А затем жизнь пошла дальше.
Но в результате случились две вещи. Одна – то, что ни в какой момент моя мать или я сам не были замурованы в ложь, не должны были играть, не остались без помощи. Никогда мне не требовалось входить в комнату матери с улыбкой, в которой была бы ложь, или с неправдивыми словами. Ни в какой момент нам не пришлось притворяться, будто жизнь побеждает, будто смерть, болезнь отступает, будто положение лучше, чем оно есть на самом деле, когда оба мы знаем, что это неправда. Ни в какой момент мы не были лишены взаимной поддержки. Были моменты, когда моя мать чувствовала, что нуждается в помощи; тогда она звала, я приходил, и мы разговаривали о ее смерти, о моем одиночестве. Она глубоко любила жизнь. За несколько дней до смерти она сказала, что готова была бы страдать еще 150 лет, лишь бы жить. Она любила красоту наступавшей весны; она дорожила нашими отношениями. Она тосковала о нашей разлуке. Порой, в другие моменты, мне была невыносима боль разлуки, тогда я приходил, и мы разговаривали об этом, и мать поддерживала меня и утешала о своей смерти. Наши отношения были глубоки и истинны, в них не было лжи, и поэтому они могли вместить всю правду до глубины.
И кроме того, была еще одна сторона, которую я уже упоминал. Потому что смерть стояла рядом, потому что смерть могла прийти в любой миг, и тогда поздно будет что-либо исправить, – все должно было в любой миг выражать как можно совершеннее и полнее благоговение и любовь, которыми были полны наши отношения. Только смерть может наполнить величием и смыслом все, что кажется как будто мелким и незначительным. Как ты подашь чашку чаю на подносе, каким движением поправишь подушки за спиной больного, как звучит твой голос, – все это может стать выражением глубины отношений. Если прозвучала ложная нота, если трещина появилась, если что-то неладно, это должно быть исправлено немедленно, потому что есть несомненная уверенность, что позднее может оказаться слишком поздно. И это опять-таки ставит нас перед лицом правды жизни с такой остротой и ясностью, каких не может дать ничто другое».

Вот как следует жить и нам с вами.
Каждый раз, когда мы встречаемся со смертью, это в той или иной степени затрагивает нас. На большее или меньшее время, затрагивает большую или меньшую глубину нашего существа. Потом мы приходим в себя, боль притупляется, серьезность к жизни проходит… Мы становимся прежними, поверхностными, болтливыми, мелкими…
Так не должно быть. Если есть смерть, если есть внезапность, нежданность смерти, похищающая любимых людей в разгар пира жизни – нельзя быть несерьезными и безответственными. Нельзя забывать об этом. Такой трагизм мы находим в душах тех, кто потерял своих самых любимых людей: например детей. Одна мама, семилетнюю дочь которой, Настю, сбила машина: за жизнь девочки месяц боролись врачи, ее соборовали, над ней молились, но она умерла, так и не приходя в сознание, – так вот мама Насти сказала мне: «Я никогда не буду такой как прежде».
Я знаю маму, потерявшую дочь еще за год до моего рождения. Сейчас эта женщина приходит в храм, мы с ней дружим. На лице ее и в сердце – печать вечной грусти. Но она живет верой во встречу с дочерью. И трудится, совершая свое христианское служение, не щадя себя. И чувствует, что дочь слышит ее.

Такие страшные события – когда умирают твои любимые люди: беззащитные и невинные, – срывают с мира маску приторного благополучия. Мир болеет, страдает. Мир злой, вернее, зло захватило Божий мир и правит в нем бал. Можно отгородиться от проблем, уйти, спрятаться: можно сделать свое сердце жестоким и циничным, можно глушить внутреннюю боль алкоголем, развлечениями… Так большинство людей и поступает. Но когда это происходит с тобой, с твоими детьми – вдруг видишь злую гримасу сатаны, исказившего мир и жизнь.
К чему это я говорю. Как это осознание трагизма жизни, ужаса мира нашего может повлиять на нас?.. К чему это нас может привести?
К самому главному: к тому, чтобы всерьез, по-настоящему объявить сатане войну. Если мир наш непрочен, если жизнь кратка, если сатана нам корчит рожи из всех щелей жизни, мы должны показать сатане, что объявляем ему войну. Беспощадную и постоянную.
Вдохновенный апостол Павел нам в том советчик:
Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной. Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли противостать в день злый и, все преодолев, устоять. Итак станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого; и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие (Еф. 6:11-17).
Объявить войну сатане – значит бороться с грехом. И, прежде всего, с грехом в себе. Если в тебе произошла победа  она как пример вдохновит и других.  «Никто не может отвернуться от греха, если не увидит в глазах или на лице хоть одного человека сияние вечной жизни» (митр.  Сурожский Антоний).
Воевать с грехом – значит искоренять всякую ложь, слабость, лень, подлость, гордость, гнев, злобу, зависть и многое-многое другое.
Собственно, если ты понимаешь, что мир болен грехом, что он заражен злом, – нужно его лечить. А лечение надо начинать с себя.
Конечно, прожить жизнь до конца достойно мы не сможем. Будут и срывы, и падения… Главное, чтобы было раскаяние. В Царство Небесное мы идем не от победы к победе, а от поражения к поражению. Важно не сесть и не начать плакать о падении, а встать и идти дальше. И когда придем ко Христу, упадем перед Ним ниц и скажем: мы шли к Тебе… мы падали, но все же вставали и шли не к кому-то другому, но к Тебе.
Церковь прекрасно знает о слабости человеческой, и именно поэтому одним из Таинств Церковных мы имеем Таинство примирения человека с Богом,Таинство Покаяния.
«Не согрешишь – не покаешься», – говорят некоторые… От этой циничной пословицы веет таким холодом и смрадом, что лучше бы ее и не вспоминать. Для иных жизнь рассчитана и распланирована. Они продуманно грешат и продуманно, по плану каются. Жизнь с Богом мыслится такими людьми как что-то обременительное и тоскливое. Их пугает одно: а вдруг там что-то есть и тогда придется нести ответ за проступки. Поэтому лучше заранее покаяться. В Древней Церкви, когда принимать крещение можно было в любом возрасте, такие люди грешили от души, а потом, на смертном одре, крестились. Они хотели войти в иной мир совершенно чистыми.
Такой подход показывает, что эти люди совершенно не понимали смысла христианской жизни.
Жизнь в Церкви – это не накопление суммы добрых дел или прочитанных молитв. Жизнь в Церкви – это путь роста, вырастания в меру Христову, путь богоуподобления. Святой – это не тот, кто не делал зла и старался лишь творить добро. Это тот, кто центральной идеей своей жизни сделал стремление к Богу. Настоящий верующий подражает Богу не потому, что ждет награды. Настоящий верующий любит Бога как Небесного Отца и хочет в этой своей любви походить на Бога, как мы стараемся подражать нашим земным родителям.
То, что ты избрал вектором своей жизни путь к Господу, не подразумевает, что ты уже сегодня стал святым. На этом пути мы можем оступиться, поскользнуться, но главное – вставать и раскаявшись идти вперед.
Итак, помнить о смерти. «Что сие еже о нас бысть таинство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти?» – вопрошает Иоанн Дамаскин, сам причастный Небесным Тайнам.
Не интересоваться этими вопросами значит быть совершенно нечувствительным человеком, потерять всякий интерес к жизни, потому что как можно полноценно жить, работать, творить, если смерть – конец? Мы еще можем не обращать внимания на лично нашу смерть… Но как не думать о смерти и о том, что за порогом