История христианства в мировом кинематографе

(5 голосов5.0 из 5)

Царство Божие и царство кесаря

По филь­мам “Гла­ди­а­тор”, 2000, реж. Р.Скот и “Quo vadis” 2002 год, реж. Е. Кавалерович.
Из цик­ла лек­ций про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­но­ва “Исто­рия хри­сти­ан­ства в миро­вом кинематографе”.
Твор­че­ское объ­еди­не­ние “Кро­на”.

См. так­же: Раз­дел «Кино­лек­то­рий» на фору­ме «Азбу­ка веры»

Рас­шиф­ров­ка лек­ции про­то­и­е­рея Геор­гия Митрофанова

Здрав­ствуй­те, ува­жа­е­мые теле­зри­те­ли. Сего­дня в сту­дии я, про­то­и­е­рей Геор­гий Мит­ро­фа­нов, и мы начи­на­ем цикл про­грамм, посвя­щён­ных изоб­ра­же­нию исто­рии хри­сти­ан­ства в миро­вом кине­ма­то­гра­фе. Пер­вая наша про­грам­ма ста­вит перед собой зада­чу рас­ска­зать о ран­нем пери­о­де исто­рии хри­сти­ан­ства, о пер­вом веке хри­сти­ан­ской исто­рии, исполь­зуя при этом фраг­мен­ты из двух сня­тых совсем недав­но худо­же­ствен­ных филь­мов. Про­ил­лю­стри­ро­вать раз­го­вор об исто­рии хри­сти­ан­ства кине­ма­то­гра­фи­че­ски­ми фраг­мен­та­ми побуж­да­ет преж­де все­го то обсто­я­тель­ство, что вот уже 2000 лет явля­ю­ща­я­ся одной из важ­ней­ших тем в евро­пей­ской куль­ту­ре — тема хри­сти­ан­ская, — в ХХ веке нашла свое яркое отоб­ра­же­ние в самом совре­мен­ном виде искус­ства — в кинематографе.

И раз­го­вор наш сего­дня будет посвя­щен филь­мам, кото­рые мно­гим нашим теле­зри­те­лям, я думаю, уже хоро­шо извест­ны. Но преж­де чем мы нач­нем нашу бесе­ду, хочет­ся сде­лать неболь­шой исто­ри­че­ский экс­курс и напом­нить нашим теле­зри­те­лям о том, что исто­рия хри­сти­ан­ской Церк­ви свя­зы­ва­ет­ся, преж­де все­го, со спа­си­тель­ным подви­гом Спа­си­те­ля, при­шед­ше­го в этот мир. Каза­лось бы, рас­пя­тие Хри­ста, Его Крест­ная смерть и Вос­кре­се­ние оста­ви­ли на зем­ле очень немно­го — неболь­шую груп­пу людей, кото­рые ощу­ща­ли себя хри­сти­ан­ской Цер­ко­вью. Их было немно­го — несколь­ко сотен, может быть, несколь­ко тысяч, уве­ро­вав­ших во Хри­ста хри­сти­ан, не нашед­ших пони­ма­ния в той сре­де, с кото­рой мно­гие из них были свя­за­ны. Я имею вви­ду преж­де все­го сре­ду вет­хо­за­вет­ных иуде­ев. Но апо­сто­лы дви­ну­лись в мир, ибо это был завет Спа­си­те­ля. И перед ними пред­ста­ла вопло­щён­ная в обра­зе Рим­ской импе­рии земля–земля, кото­рую долж­ны были про­све­тить сло­вом Хри­сто­ва­Бла­го­ве­стия. Дей­стви­тель­но, поня­тие мира в те вре­ме­на свя­зы­ва­лось преж­де все­го с поня­ти­ем Рим­ской импе­рии, про­сти­рав­шей­ся от Бри­та­нии до Пале­сти­ны, от гер­ман­ских лесов до афри­кан­ских пустынь. Эта могу­ще­ствен­ная язы­че­ская импе­рия гото­ва была про­ти­во­сто­ять хри­сти­ан­ству, — тем более, что за пле­ча­ми Рим­ской импе­рии была уже слав­ная мно­го­ве­ко­вая история.

Для того, что­бы пред­ста­вить себе то, как вос­при­ни­ма­ли сами рим­ские языч­ни­ки свою стра­ну, свою мис­сию в этом мире, давай­те обра­тим­ся к филь­му, кото­рый совсем недав­но появил­ся на экра­нах наших кино­те­ат­ров. Он был снят в Аме­ри­ке в 2000 году зна­ме­ни­тым режис­се­ром и про­дю­се­ром Рид­ли Скот­том. Это фильм «Гла­ди­а­тор». Фильм не во всём исто­ри­че­ски досто­ве­рен, но заме­ча­тель­ная режис­сер­ская рабо­та, пре­крас­ные испол­ни­тель­ские уда­чи, кото­рые сопро­вож­да­ли ли съем­ки это­го филь­ма, нако­нец, заме­ча­тель­ный сце­на­рий с очень дина­мич­ной дра­ма­тур­ги­ей, поз­во­ля­ет нам ‑даже по одно­му фраг­мен­ту это­го филь­ма, пред­ста­вить себе, как же вос­при­ни­ма­лась на про­тя­же­нии мно­гих веков в созна­нии мно­гих поко­ле­ний рим­лян Рим­ская импе­рия, с чем свя­зы­ва­лось вели­чие этой стра­ны в созна­нии ее граж­дан, поче­му они ощу­ща­ли себя выра­зи­те­ля­ми какой-то осо­бой мис­сии, кото­рую Рим­ской импе­рия осу­ществ­ля­ет в мире.

Посмот­рим один фраг­мент из филь­ма «Гла­ди­а­тор» — фраг­мент, в кото­ром мы уви­дим сра­же­ние рим­ской армии с пол­чи­ща­ми диких германцев.

В уви­ден­ном нами фраг­мен­те перед нами пред­ста­ло не про­сто сра­же­ние рим­ских леги­о­не­ров с гер­ман­ски­ми вар­ва­ра­ми. Мы уви­де­ли, как в мире, еще не познав­шем про­по­ве­ди хри­сти­ан­ской люб­ви, столк­ну­лись две силы — сила пер­во­здан­но­го язы­че­ско­го вар­вар­ства и сила, может быть, не менее жесто­кая, но гораз­до более орга­ни­зо­ван­ная и про­ду­ман­ная, сила язы­че­ской рим­ской циви­ли­за­ции. Дей­стви­тель­но, будучи языч­ни­ка­ми, нахо­дясь в коль­це вар­вар­ских наро­дов, кото­рых рим­ляне заво­е­вы­ва­ли на про­тя­же­нии целых веков, они ощу­ща­ли себя носи­те­ля­ми высо­кой циви­ли­за­ции, циви­ли­за­то­ра­ми мира. Они дей­стви­тель­но обла­да­ли пора­зи­тель­ным воин­ским искус­ством, доб­ле­стью, муже­ством, глу­бо­ким госу­дар­ствен­ным умом, создав­шим тра­ди­цию рим­ско­го пра­ва, и, каза­лось бы, их побе­ды были побе­да­ми язы­че­ско­го мира над самим собой. Вар­вар­ство усту­па­ло место циви­ли­за­ции. Но в этой циви­ли­за­ции, види­мо, было что-то изна­чаль­но ущерб­ное, лож­ное, и хотя в кад­рах филь­ма мы видим рим­лян как бла­го­род­ных муже­ствен­ных вои­те­лей, и этот образ, вос­хо­дя­щий к еще к мифо­ло­ги­че­ским полу­ге­ро­ям, полу­бо­гам, вдох­нов­лял поко­ле­ния рим­лян, нас не поки­да­ет ощу­ще­ние при­зрач­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го, да и сам глав­ный герой — легат рим­ской армии Мак­си­мус, гово­рит о том, что «вы уже мерт­вы, вы уже в раю». В его вдох­но­вен­ных сло­вах о том, что побе­да отзо­вет­ся в веч­но­сти, есть ощу­ще­ние какой-то пред­опре­де­лен­но­сти к смер­ти. Дей­стви­тель­но, рим­ские вои­те­ли, вдох­нов­ляв­шие поко­ле­ния рим­лян на рат­ные подви­ги, ухо­ди­ли в про­шлое. А Рим – Рим, оста­вав­ший­ся у них за спи­ной, жил какой-то дру­гой жиз­нью. С вели­чи­ем соче­та­лась одно­вре­мен­но низость, с бла­го­род­ством – под­лость, с воин­ской доб­ле­стью и аске­тиз­мом-эпи­ку­рей­ская жаж­да наслаждений.

Вот сей­час, когда мы перей­дем к фраг­мен­там из дру­го­го тоже вышед­ше­го совсем недав­но, в 2002 году, уже поль­ско­го филь­ма режис­се­ра Ежи Кава­ле­ро­ви­ча «Quovadis», явля­ю­ще­го­ся экра­ни­за­ци­ей заме­ча­тель­но­го рома­на Ген­ри­ка Сен­ке­ви­ча «Камо гря­де­ши», мы уви­дим дру­гой Рим. Рим, пере­жи­ва­ю­щий глу­бо­кий духов­ный кри­зис, тот самый Рим, в кото­рый и при­шли хри­сти­ане. Толь­ко что уви­ден­ный нами фраг­мент явля­ет нам внеш­нюю мощь Рим­ской импе­рии. Кажет­ся, как мог­ли пре­воз­мочь эту мощь мно­го­чис­лен­ные про­по­вед­ни­ки веры Хри­сто­вой, веры, осно­ван­ной, преж­де все­го, на люб­ви к ближ­ним. Для того, что­бы отве­тить вам на этот вопрос, нуж­но серьез­но заду­мать­ся над теми фраг­мен­та­ми, кото­рые будут сей­час при­хо­дить перед нами в свя­зи с филь­мом “Quovadis. “Фильм явля­ет­ся очень яркой иллю­стра­ци­ей к исто­рии ран­не­го апо­столь­ско­го хри­сти­ан­ства. Хочет­ся под­черк­нуть, что в отли­чие от филь­ма Рид­ли Скот­та «Гла­ди­а­тор», фильм Ежи Кава­ле­ро­ви­ча “Quovadis” снят в наро­чи­то клас­си­че­ском клю­че евро­пей­ско­го кино. Видя мно­гие фраг­мен­ты, мы будем вспо­ми­нать про­из­ве­де­ния клас­си­че­ской живо­пи­си, в кото­рых отра­зи­лась исто­рия хри­сти­ан­ства. Но вот пер­вый фраг­мент из филь­ма “Quovadis. “Кво­Ва­дис кото­рый мы сей­час, посмот­рим откры­ва­ет нам ту обо­рот­ную сто­ро­ну вели­че­ствен­но­го Рима, кото­рую даже труд­но было даже пред­по­ло­жить, что суще­ству­ет за стат­ны­ми обра­за­ми рим­ских леги­о­не­ров, толь­ко что побе­див­ших гер­ман­ских варваров.

В нача­ле фраг­мен­та перед нами пред­стал раз­го­вор двух рим­лян. Один из них Марк Вини­ций, подоб­но Мак­си­му­су из филь­ма «Гла­ди­а­тор», утвер­жда­ет вели­чие Рима на окра­и­нах импе­рии, сра­жа­ясь с пол­чи­ща­ми вар­ва­ров; дру­гой же — его род­ствен­ник Пет­ро­ний, утон­чен­ный ари­сто­крат, фило­соф, при­двор­ный, пре­зи­ра­ю­щий импе­ра­то­ра Неро­на, но слу­жа­щий ему в каче­стве, как он сам себя атте­сту­ет, «арбит­ра изящ­ных искусств» — Нерон счи­тал себя вели­ким поэтом. Пет­ро­ний пре­да­ет­ся насла­жде­ни­ям жиз­ни, хотя в глу­бине души испы­ты­ва­ет то, что все эти чув­ствен­ные насла­жде­ния сами по себе лишь заглу­ша­ют ощу­ще­ние бес­смыс­лен­но­сти и отча­я­ния, кото­рое не поки­да­ет его в Риме. Кажет­ся, что для двух этих рим­ских интел­лек­ту­а­лов окру­жа­ю­щая их жизнь испол­не­на, с одной сто­ро­ны, насла­жде­ния, а с дру­гой стра­ны, какой-то тос­ки, кото­рую они пыта­ют­ся заглу­шить в этих насла­жде­ни­ях. И вот Марк Вини­ций рас­ска­зы­ва­ет о сво­ей люб­ви к девуш­ке — ско­рее не люб­ви, а плот­ской стра­сти, кото­рая одо­ле­ва­ет его, и мы видим эту девуш­ку — дочь одно­го из ино­зем­ных царей, в каче­стве залож­ниц нахо­дя­щих­ся в Риме и пре­бы­ва­ю­щей в одном из семейств рим­ских пат­ри­ци­ев. Она обра­зо­ван­на, но в раз­го­во­ре с Мар­ком Вини­ци­ем, каса­ю­щем­ся вопро­сов духов­ных, они гово­рят о воле богов — она рису­ет на пес­ке изоб­ра­же­ние рыбы. Марк Вини­ций не заме­ча­ет это­го зна­ка, а меж­ду тем, для хри­сти­ан, осу­ществ­ляв­ших свою рели­ги­оз­ную жизнь втайне, в ката­ком­бах Вели­ко­го Рима, знак рыбы был сви­де­тель­ством при­над­леж­но­сти к хри­сти­ан­ской Церк­ви. Марк Вини­ций языч­ник, он мало что зна­ет о хри­сти­ан­стве. Но Пет­ро­ний в раз­го­во­ре с хозяй­кой это­го дома – хри­сти­ан­кой, кото­рая одно­вре­мен­но явля­ет­ся рим­ской пат­ри­ци­ан­кой, зада­ет­ся вопро­сом о том, како­вы же те боги, кото­рых почи­та­ют хри­сти­ане. «Это Еди­ный и Истин­ный Бог»- отве­ча­ет ему его собе­сед­ни­ца. Так, через этот фраг­мент мы видим, как в жизнь Рим­ской импе­рии часто пота­ен­ны­ми путя­ми вхо­ди­ла хри­сти­ан­ская вера– вера, при­зван­ная пре­об­ра­зить этих муже­ствен­ных, интел­лек­ту­аль­но раз­ви­тых, худо­же­ствен­но-утон­чен­ных, но духов­но опу­сто­шен­ных людей.

Что­бы пред­ста­вить во всей пол­но­те жизнь Рима, посмот­рим еще один фраг­мент. Да, если на окра­и­нах Рима его вели­чие утвер­жда­ли муже­ствен­ные сол­да­ты, если в сте­нах Сена­та мно­гие выда­ю­щи­е­ся пред­ста­ви­те­ли госу­дар­ствен­ной мыс­ли Рим­ской импе­рии фор­му­ли­ро­ва­ли зако­ны, кото­рые потом во мно­гом опре­де­лят зако­но­да­тель­ство мно­гих евро­пей­ских стран, то при дво­ре импе­ра­то­ра рас­цве­та­ли раз­врат, жесто­кость, веро­лом­ство. Посмот­рим фраг­мент, кото­рый выра­зи­тель­но дает нам воз­мож­ность пред­ста­вить — как же по суще­ству про­хо­ди­ла жизнь тех самых пред­ста­ви­те­лей рим­ской ари­сто­кра­тии, кото­рые ощу­ща­ли себя солью зем­ли, кото­рые ощу­ща­ли себя луч­ши­ми пред­ста­ви­те­ля­ми чело­ве­че­ско­го рода, и кото­рые вме­сте с тем погру­жа­лись в без­дну гре­ха, кото­ро­му бро­са­ли вызов луч­шие пред­ста­ви­те­ли Рим­ско­го обще­ства, обре­тав­шие для себя хри­сти­ан­скую веру.

Итак, перед нами пред­ста­ла очень реа­ли­сти­че­ски пока­зан­ная оргия, про­ис­хо­дя­щая при дво­ре рим­ско­го импе­ра­то­ра Неро­на. Мы видим, как в пред­став­ле­ни­ях людей, дале­ких по сво­е­му духов­но­му уров­ню даже от Пет­ро­ния, пора­зи­тель­но соче­та­ет­ся тяга к чув­ствен­ным насла­жде­ни­ям и к жесто­ким заба­вам. Обра­тим вни­ма­ние, как спо­кой­но взи­ра­ет на жесто­кую схват­ку двух бор­цов не толь­ко Неро­ни­ли даже Марк Вини­ций – воин, но даже утон­чён­ный Пет­ро­ний. И толь­ко хри­сти­ан­ка Лигия в ужа­се отша­ты­ва­ет­ся от того страш­но­го зре­ли­ща, столь при­выч­но­го для языч­ни­ков-рим­лян, когда люди уби­ва­ют друг дру­га на заба­ву тол­пе. Затем мы видим, как это созер­ца­ние жесто­кой заба­вы пере­хо­дит в раз­нуз­дан­ный празд­ник чре­во­уго­дия, пере­хо­дя­щий в насто­я­щий сваль­ный грех, когда люди, подоб­но живот­ным, сово­куп­ля­ют­ся друг с дру­гом на гла­зах у соб­ствен­но­го импе­ра­то­ра. И Марк Вини­ций стре­мит­ся вовлечь Лигию в подоб­но­го рода, при­выч­ные даже для самых утон­чен­ных и раз­ви­тых рим­лян, раз­вле­че­ния. Ее слу­га, хри­сти­а­нин Урс спа­са­ет ее от Мар­ка Вини­ция, он оста­ет­ся погру­жен­ным вот в эти самые гре­хов­ные рим­ские насла­жде­ния. Кажет­ся, что вели­кая импе­рия уже изжи­ла себя, ибо не может быть вели­кой та стра­на, та куль­ту­ра, в кото­рой доб­ро и зло вот таким вот пора­зи­тель­ным обра­зом пере­пу­та­ны, в кото­ром зло при­ни­ма­ет­ся за доб­ро, а для добра часто не оста­ет­ся места; в кото­ром даже кра­со­та явля­ет­ся пово­дом для появ­ле­ния самых гре­хов­ных, самых низ­мен­ных стра­стей чело­ве­че­ской души.

Но в этой внешне вели­че­ствен­ной, а внут­ренне уже и исто­щен­ной духов­но циви­ли­за­ции про­сту­па­ет и дру­гая жизнь. Это жизнь пер­вых хри­сти­ан. И вот, одер­жи­мый пока еще дикой стра­стью к Лигии Марк Вини­ций нахо­дит путь для того, что­бы про­брать­ся на тай­ное собра­ние хри­сти­ан, на кото­ром он наде­ет­ся уви­деть Лигию и похи­тить ее. Перед нами откры­ва­ет­ся совер­шен­но дру­гой пласт жиз­ни рим­ско­го обще­ства. Мы видим тех же самых рим­ских граж­дан, по пре­иму­ще­ству, впро­чем, пле­бе­ев — не ари­сто­кра­тов, — кото­рые слу­ша­ют вдох­но­вен­ную про­по­ведь свя­то­го апо­сто­ла Пет­ра, еще так недав­но отрек­ше­го­ся от Спа­си­те­ля, про­щен­но­го Им, и посвя­тив­ше­го свою жизнь утвер­жде­нию хри­сти­ан­ской веры в сре­до­то­чии язы­че­ско­го мира — вРи­ме. Ему, осно­вав­ше­му епи­скоп­скую кафед­ру в этом горо­де, еще не дано знать, сколь вели­че­ствен­на будет побе­да хри­сти­ан­ства над язы­че­ством, но он веру­ет в Хри­ста, и собрав­ши­е­ся вокруг него люди, часто менее обра­зо­ван­ные чем Марк Вини­ций­и­ли Пет­ро­ний, но обла­да­ю­щие глу­бо­кой потреб­но­стью в доб­ре, в люб­ви, в кра­со­те, слу­шая его про­по­ведь о вос­кре­се­нии Хри­ста, обре­та­ют для себя веру, и Марк Вини­ций, при­шед­ший на это собра­ние дабы похи­тить Лигию, откры­ва­ет для себя совер­шен­но иную жизнь людей, вдох­нов­ля­ю­щих­ся в сво­ей жиз­ни верой, дото­ле неве­до­мой ему.

Как кон­тра­сти­ру­ет атмо­сфе­ра и обста­нов­ка вот это­го пещер­но­го ката­комб­но­го хра­ма пер­вых хри­сти­ан с рос­ко­шью двор­ца импе­ра­то­ра Неро­на, и как кон­тра­сти­ру­ют люди, сто­я­щие в этом ката­комб­ном пещер­ном хра­ме, с оби­та­те­ля­ми рим­ско­го двор­ца. Дей­стви­тель­но, перед нами люди бед­ные, но оду­хо­тво­рен­ные люди, кото­рые обла­да­ют тем самым богат­ством, кото­рое не доступ­но мно­гим из рим­ских пат­ри­ций. Одна­ко Марк Вини­ций пона­ча­лу как буд­то не отзы­ва­ет­ся на вдох­но­вен­ную про­по­ведь свя­то­го апо­сто­ла Пет­ра — он одер­жим стра­стью к Лигии, и пыта­ет­ся похи­тить ее, и лишь ранен­ный, остав­ший­ся в доме хри­сти­ан, кото­рые не уби­ва­ют его, а лечат, и даже гото­вы про­стить, он откры­ва­ет для себя в пол­ной мере смысл хри­сти­ан­ской жиз­ни в пол­ной мере имен­но пото­му, что это была жизнь, постро­ен­ная по совер­шен­но иным зако­нам, неже­ли та жизнь, в кото­рой сфор­ми­ро­вал­ся, был вос­пи­тан и пре­бы­вал до это­го вре­ме­ни Марк Вини­ций. Он еще мно­го­го не зна­ет о хри­сти­ан­ском веро­уче­нии, но чув­ству­ет, что рядом с ним люди ино­го выс­ше­го поряд­ка, и его любовь к Лигии меня­ет­ся. Похот­ли­вая страсть усту­па­ет место оду­хо­тво­рен­но­му стрем­ле­нию при­об­щить­ся к миру той, к кому вле­чет его серд­це. Лигия спа­са­ет ему жизнь, она гото­ва уха­жи­вать за ним откры­вая ему вели­кое таин­ство хри­сти­ан­ской люб­ви. Хотя мы видим в эпи­зо­дах это­го филь­ма очень раз­ных хри­сти­ан — бога­тых и бед­ных, обра­зо­ван­ных и неве­же­ствен­ных, может быть, даже доб­рых или суро­вых, но все они объ­еди­не­ны некой общей верой ‑верой в Хри­ста, пре­об­ра­жа­ю­ще­го этот мир и Марк Вини­ций ощу­ща­ет в сво­ей души при­сут­ствие какой-то новой веры. Он уже стре­мит­ся не сде­лать Лигию сво­ей налож­ни­цей, но сде­лать ее сво­ей супру­гой, и через это супру­гу полу­чить не столь­ко плот­ские радо­сти, сколь­ко зна­ние о той жиз­ни, к кото­рой уже при­об­щи­лась Лигия, пре­бы­вая в Церк­ви. С эти­ми мыс­ля­ми, с эти­ми чув­ства­ми Марк Вини­ций при­хо­дит в один из хри­сти­ан­ских домов — бед­ных домов, в кото­ром встре­ча­ет­ся сра­зу с дву­мя вели­ки­ми апо­сто­ла­ми — свя­ты­ми апо­сто­ла­ми Пет­ром и Пав­лом. Пока­за­тель­но, что даже грим, нало­жен­ный на акте­ров, испол­ня­ю­щих эти роли, напо­ми­на­ет нам извест­ные кар­ти­ны клас­си­че­ской евро­пей­ской живо­пи­си, но заме­ча­тель­но и дру­гое. Для мно­гих из нас вели­чие Церк­ви ассо­ци­и­ру­ет­ся с теми мно­го­чис­лен­ны­ми рос­кош­ны­ми хра­ма­ми — доста­точ­но вспом­нить храм свя­то­го апо­сто­ла Пет­ра в Риме, или с наши­ми пра­во­слав­ны­ми собо­ра­ми. Пред­став­ле­ние о пре­ем­ни­ках апо­сто­лов — епи­ско­пах так­же часто свя­зы­ва­ет­ся для нас с рос­кош­ны­ми вели­че­ствен­ны­ми архи­ерей­ски­ми служ­ба­ми, с уча­сти­ем мно­гих поко­ле­ний епи­ско­пов в выда­ю­щих­ся исто­ри­че­ских собы­ти­ях, под­час мно­гих из нас даже шоки­ру­ет при­об­щен­ность хри­сти­ан­ских епи­ско­пов к госу­дар­ствен­ной вла­сти в раз­ные вре­ме­на. Но вот мы видим пер­вых апо­сто­лов, пер­вых епи­ско­пов, в совер­шен­но бед­ной обста­нов­ке — у них ниче­го нет — ни собо­ров, ни поме­стий, ника­ких внеш­них при­зна­ков вели­чия их вла­сти. У них есть толь­ко вера – вера, кото­рую у них мож­но отнять лишь вме­сте с их зем­ной жиз­нью, и в этом залог их буду­щей непо­бе­ди­мо­сти, когда мы видим свя­тых апо­сто­лов Пет­ра и Пав­ла, кото­рым суж­де­но будет при­нять муче­ни­че­скую смерть за Хри­ста, видим их в обста­нов­ке бед­но­го пле­бей­ско­го рим­ско­го дома, мы пони­ма­ем, что они были дей­стви­тель­но неуяз­ви­мы для всей язы­че­ской Рим­ской импе­рии, ибо их вера дава­ла им пора­зи­тель­ную силу. У них ниче­го нель­зя было отнять, у них мож­но было вос­при­нять толь­ко их веру — или не вос­при­нять, и даже под­верг­нуть их гоне­нию. Но их вера была глав­ным богат­ством, их глав­ным досто­я­ни­ем. Имен­но об этом гово­рит с ними Марк Вини­ций — об этой самой вере, кото­рой непол­на еще явле­на ему, но к кото­рой уже неудер­жи­мо вле­чет его серд­це, и пока­за­тель­но то, как свя­той апо­стол Пётр реша­ет судь­бу языч­ни­ка еще, Мар­ка Вини­ция и хри­сти­ан­ки Лигии. Посмот­рим этот фрагмент.

Так в судь­бе двух людей — рим­ско­го пат­ри­ция и юной хри­сти­ан­ски, про­ис­хо­дит посте­пен­ное соеди­не­ние Рим­ской язы­че­ской импе­рии и буду­щей хри­сти­ан­ской Церк­ви. Пока­за­тель­но, что в пер­вые века суще­ство­ва­ния Церк­ви нема­ло суще­ство­ва­ло вот таких вот сме­шан­ных бра­ков, когда языч­ник или языч­ни­ца име­ли сво­и­ми супру­га­ми хри­сти­ан. Доста­точ­но вспом­нить, что один из вели­чай­ших бого­сло­вов хри­сти­ан­ской Церк­ви — бла­жен­ный Авгу­стин, родил­ся имен­но в таком хри­сти­ан­ско-язы­че­ском бра­ке. Но свя­той апо­стол Пётр убеж­дён, что неве­ру­ю­щий или еще в пол­ной мере не уве­ро­вав­ший муж освя­ща­ет­ся веру­ю­щей женой — об этом впо­след­ствии напи­шет свя­той апо­стол Павел в одном из сво­их Посланий.

Но для нас важ­но еще и дру­гое обсто­я­тель­ство, кото­рое под­чер­ки­ва­ет нам эта сце­на. Пора­зи­тель­но дове­рие хри­сти­ан ко всем тем, кто хотя бы не про­яв­ля­ет себя враж­деб­но в отно­ше­нии Церк­ви. Вот чего часто не доста­ет совре­мен­ным хри­сти­а­нам, поче­му-то они склон­ны посто­ян­но искать, даже в той же самой хри­сти­ан­ской сре­де, вра­гов – навер­ное, от малой веры, от мало­го духов­но­го опы­та, кото­рый откры­ва­ет ту оче­вид­ную исти­ну, что Бог есть Любовь. Каза­лось бы, счаст­ли­вый союз Мар­ка Вини­ция и Лигии не может уже быть ничем омра­чен, ибо их бла­го­сло­вил на брак свя­той апо­стол Пётр. Но хри­сти­а­нам пред­сто­я­ло пере­жить пер­вое широ­ко­мас­штаб­ное в исто­рии Рим­ской импе­рии гоне­ние — гоне­ние импе­ра­то­ра Неро­на. Явля­ясь по суще­ству узур­па­то­ром вла­сти, ощу­щая сла­бость сво­ей вла­сти, Нерон пытал­ся рас­по­ло­жить к себе рим­ских пле­бе­ев, рим­скую чернь, и когда в поры­ве безум­но­го вдох­но­ве­ния он сжег Рим, меч­тая, созер­цая сожже­ние горо­да, напи­сать поэ­му о гибе­ли Трои, он спо­хва­тил­ся и решил обви­нить в сожже­нии горо­да хри­сти­ан. Это было тем про­ще, что хри­сти­ане были уже извест­ны. О них почти никто ниче­го не знал по суще­ству, но слу­хи о том, что хри­сти­ане соби­ра­ют­ся на тай­ные собра­ния, рас­про­стра­ня­лись в рим­ской обы­ва­тель­ской сре­де, и, как это неред­ко быва­ло в исто­рии, суще­ство­ва­ние людей, живу­щих какой-то иной жиз­нью, неже­ли то обще­ство, в кото­ром они пре­бы­ва­ли, порож­да­ло домыс­лы. Хри­сти­ан обви­ня­ли в про­ти­во­есте­ствен­ных гре­хах, чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ни­ях, даже в потреб­ле­нии мла­ден­че­ской кро­ви. Ив созна­нии рим­ской чер­ни хри­сти­ане были, преж­де все­го, зло­де­я­ми, вра­га­ми Рима, кото­рый давал им хле­ба и зре­лищ. Имен­но поэто­му Нерон, решая отве­сти от себя обви­не­ния в раз­ру­ше­нии Веч­но­го горо­да, напра­вил гнев рим­ской тол­пы и раз­вер­нул гоне­ние. Гоне­ние, кото­рое пред­по­ла­га­ло не толь­ко уни­что­же­ние хри­сти­ан, но пре­вра­ще­ние их смер­ти в раз­вле­че­ние голод­ной и пад­кой до зре­лищ рим­ской толпы.

Сей­час мы уви­дим сце­ны гоне­ния и каз­ни хри­сти­ан — в чем-то, может быть, жесто­кие сце­ны, но сня­тые с доста­точ­ным худо­же­ствен­ным вку­сом, что­бы не вызы­вать то отвра­ще­ние, кото­рое неред­ко вызы­ва­ют сце­ны из совре­мен­ных бое­ви­ков и филь­мов ужа­сов. Мы будем испы­ты­вать скорбь, состра­да­ние, может быть, даже страх, видя эти сце­ны, видя то, как муже­ствен­но уми­ра­ют пер­вые хри­сти­ане, с какой глу­бо­кой верой вос­при­ни­ма­ют они смерть, кото­рая для них, в отли­чие от языч­ни­ков, явля­ет­ся нача­лом их буду­щей веч­ной жиз­ни во Хри­сте и со Хри­стом. Хочет­ся под­черк­нуть, что мно­гие сце­ны гоне­ний на хри­сти­ан в этом филь­ме по суще­ству напо­ми­на­ют нам извест­ные худо­же­ствен­ные полот­на — опять-таки клас­си­че­ской евро­пей­ской живо­пи­си, и это лиш­ний раз дока­зы­ва­ет то, насколь­ко необ­хо­ди­мо совре­мен­но­му кине­ма­то­гра­фу вос­ста­нов­ле­ние орга­нич­ной свя­зи с мно­го­ве­ко­вой тра­ди­ци­ей евро­пей­ско­го хри­сти­ан­ско­го искус­ства. Посмот­рим эти сце­ны с пони­ма­ни­ем того, что за ними сто­ит пора­зи­тель­ный опыт сви­де­тель­ства о Хри­сте муче­ни­че­ской кро­вью пер­вых христиан.

Итак, подоб­но тому как Хри­стос, при­шед­ший в этот мир ода­рить людей мило­сер­ди­ем, любо­вью, мно­гих спа­сав­ший, исце­ля­ю­щий, полу­чил от чело­ве­че­ства лишь рас­пя­тие на Кре­сте, крест­ные муки, хри­сти­ане, при­шед­шие в этот мир пре­об­ра­зить его, подоб­но Хри­сту отправ­ля­лись на смерть. Око­ло трех веков будут про­дол­жать­ся гоне­ния на хри­сти­ан, при­чем эти гоне­ния будут пред­по­ла­гать самые изощ­рен­ные, самые изу­вер­ские рас­пра­вы над хри­сти­а­на­ми. Их каз­ни будут пре­вра­щать­ся в обще­ствен­ные зре­ли­ща, и вот толь­ко что виден­ный нами фраг­мент выра­зи­тель­но пока­зы­ва­ет нам это. Но конец это­го фраг­мен­та при­об­ре­та­ет очень глу­бо­кий смысл. Когда Марк Вини­ций с ужа­сом видит перед собой нахо­дя­щу­ю­ся в бес­со­зна­тель­ном состо­я­нии Лигию, при­вя­зан­ную к быку сви­ре­по­му, он пере­жи­ва­ет не толь­ко страш­ную угро­зу жиз­ни сво­ей воз­люб­лен­ной, он видит перед собой глу­бо­ко сим­во­лич­ную сце­ну. Напом­ню, что образ быка на про­тя­же­нии мно­гих веков оли­це­тво­рял глав­ное боже­ство у древ­них гре­ков и когда-то рим­лян ‑Зев­са или Юпи­те­ра, — когда-то они изоб­ра­жа­лись имен­но в виде быка, и бык, к кото­ро­му при­вя­за­на хри­сти­ан­ка Лигия, как бы оли­це­тво­ря­ет вот эту неукро­ти­мую язы­че­скую мощь, кото­рая хочет попрать хри­сти­ан­ство. И побеж­да­ю­щий быка хри­сти­а­нин осу­ществ­ля­ет некий сим­во­ли­че­ский акт — на гла­зах у все­го язы­че­ско­го Рима хри­сти­ан­ство повер­га­ет язы­че­ство. Конеч­но, боль­шин­ство языч­ни­ков нахо­дя­щих­ся в это вре­мя в Коли­зее, не осо­зна­ют это­го глу­бо­ко­го смыс­ла про­ис­хо­дя­ще­го, но их готов­ность сохра­нить жизнь Лигии и это­му хри­сти­а­ни­ну, побе­див­ше­му быка, как буд­то про­об­ра­зу­ет собой готов­ность если не их, то их потом­ков, при­нять хри­сти­ан­скую Веру. И то, что в реша­ю­щий момент, когда под­вер­га­ет­ся испы­та­нию авто­ри­тет Неро­на, кото­рый хочет смер­ти Лигии, все, даже близ­кие к нему пат­ри­ции, и даже пред­во­ди­тель пре­то­ри­ан­цев, кото­рые, как пра­ви­ло, и ста­ви­ли на пре­стол рим­ских импе­ра­то­ров в после­ду­ю­щие деся­ти­ле­тия, тре­бу­ют сохра­нить жизнь Лигии, тре­бу­ют при­знать досто­ин­ство гони­мо­го хри­сти­ан­ства. Всё это застав­ля­ет Неро­на отсту­пить. Отсту­пить, про­об­ра­зуя этим и свою соб­ствен­ную гибель, кото­рую пред­ска­зы­ва­ют ему один из рас­пя­тых хри­сти­ан, и буду­щее кру­ше­ние язы­че­ско­го Рима перед лицом хри­сти­ан­ства — тогда еще гони­мо­го, но при­зван­но­го в даль­ней­шем одер­жать побе­ду. Побе­ду и духов­ную, и исто­ри­че­скую над миром язы­че­ским. И тем не менее миру язы­че­ско­му еще пред­сто­я­ло быть мно­гие годы. Еще два с поло­ви­ной века Рим­ская импе­рия будет оста­вать­ся язы­че­ской, и луч­шие из пред­ста­ви­те­лей язы­че­ской Рим­ской импе­рии под­час будут высту­пать гони­те­ля­ми хри­сти­ан, подоб­но импе­ра­то­ру Мар­ка Аврелию.

Но в судь­бе Пет­ро­ния мы видим судь­бу тех рим­лян, кото­рые при всем сво­ем интел­лек­ту­аль­ном раз­ви­тии, при всём пере­жи­ва­нии ущерб­но­сти уга­са­ю­щей язы­че­ской куль­ту­ры, всё-таки не нахо­ди­ли в себе сил обре­сти исти­ну хри­сти­ан­ства. И этим людям оста­ва­лось лишь одно: вели­че­ствен­но, хотя и тра­ги­че­ски, уме­реть. Судь­ба Пет­ро­ния типич­на для судь­бы мно­гих выда­ю­щих­ся рим­лян это­го пери­о­да. Подоб­но тому, как вели­кий рим­ский фило­соф Сене­ка дол­жен был вскрыть себе вены во испол­не­ние воли импе­ра­то­ра, и Пет­ро­ний ухо­дит из это­го мира, совер­шив само­убий­ство над собой. Сце­на смер­ти Пет­ро­ния очень выра­зи­тель­на. Мы видим его, гото­во­го при­знать свою былую налож­ни­цу-рабы­ню супру­гой, мы видим его, отри­ца­ю­ще­го смысл жиз­ни за вот этой самой уга­са­ю­щей Рим­ской импе­ри­ей, без кото­рой он, тем не менее, не мыс­лит сво­е­го соб­ствен­но­го бытия; но мы види­ме­го, так и не обрет­ше­го хри­сти­ан­скую веру. Он уми­ра­ет вели­че­ствен­но, но безыс­ход­но. В свя­зи со сце­ной его смер­ти неволь­но на ум при­хо­дят очень выра­зи­тель­ные эпи­та­фии мно­гих рим­лян-языч­ни­ков, уми­рав­ших в это вре­мя — они испол­не­ны глу­бо­кой безыс­ход­но­сти, в то вре­мя как эпи­та­фии на моги­лах хри­сти­ан это­го же пери­о­да пора­жа­ют сво­ей радо­стью-радост­ной верой в то, что смерть откры­ва­ет им путь к веч­ной жиз­ни. Дей­стви­тель­но, корен­ное отли­чие хри­сти­ан­ства от язы­че­ства заклю­ча­ет­ся имен­но в том, что хри­сти­ан­ство не про­сто спо­соб­но пре­об­ра­зить жизнь чело­ве­ка на этой зем­ле ‑оно спо­соб­но даро­вать ему выс­ший смысл жиз­ни — и той самой жиз­ни, кото­рая про­дол­жа­ет­ся после смер­ти. Для боль­шин­ства же языч­ни­ков, в част­но­сти рим­ских языч­ни­ков, язы­че­ская вера оста­ва­лась лишь быто­вой, исто­ри­че­ской тра­ди­ци­ей, души были испол­не­ны неве­ри­ем. Но вот эта смерть в неве­рии неко­то­рых выда­ю­щих­ся рим­лян эпо­хи упад­ка, одним из кото­рых явля­ет­ся Пет­ро­ний, застав­ля­ет ещё при жиз­ни мно­гих хри­сти­ан упо­вать на то, что такие так назы­ва­е­мые «хри­сти­ане до Хри­ста» (к тако­вым Цер­ковь отно­си­ла Сокра­та, Пла­то­на, Ари­сто­те­ля, напри­мер) будут всё-таки на Страш­ном Суде Богом про­ще­ны и вве­де­ны в Цар­ство Божие. Тако­ва была инту­и­ция пер­вых хри­сти­ан, сви­де­тель­ство­вав­шая о глу­бо­кой люб­ви даже к тем, кто не раз­де­лял их рели­ги­оз­ных веро­ва­ний, но искренне стре­мил­ся к чему-то выс­ше­му, оду­хо­тво­рен­но­му. Итак, сце­на смер­ти Пет­ро­ния явля­ет собой сим­вол смер­ти луч­ших из рим­лян, кото­рые жили в усло­ви­ях, когда язы­че­ская вера себя уже исчер­па­ла, а хри­сти­ан­ской веры еще не было обре­те­но мно­ги­ми из их совре­мен­ни­ков. Посмот­рим этот фрагмент

Пет­ро­ний уми­ра­ет по-сво­е­му вели­че­ствен­но, муже­ствен­но, хотя лишь перед смер­тью он дер­за­ет во все­услы­ша­ние выска­зать о Нероне то, что думал мно­гие годы. Увы, тако­ва участь мно­гих интел­лек­ту­а­лов, живу­щих в дес­по­тии, дес­по­ти­че­ских обще­ствах — гово­рить прав­ду, лишь будучи обре­чен­ны­ми на смерть. Но пора­зи­тель­но в этой сцене дру­гое — то внут­рен­нее отча­я­ние, кото­рое сопро­вож­да­ет смерть Пет­ро­ния. Он гово­рит о том, что вме­сте с ним уми­ра­ет Рим, совсем его былым вели­чи­ем, и уже теряя созна­ние, смот­ря на тан­цов­щиц, он видит их в обра­зе мойр. Напом­ню, что мой­ры — это такие боже­ства жен­ско­го рода, кото­рые, по мне­нию антич­ных языч­ни­ков, сопро­вож­да­ли умер­ших, под­вер­га­ли души умер­ших мукам после смер­ти, мсти­ли им.

Вот такая безыс­ход­ная смерть без упо­ва­ния на милость Божию, на любовь Бога к людям. Одна­ко это вели­че­ствен­ная язы­че­ская смерть. Не тако­ва будет смерть Неро­на, оли­це­тво­ря­ю­щая собой всё то низ­кое, что было в язы­че­ском обще­стве. Дей­стви­тель­но, в Нероне мы видим не про­сто пло­хо­го чело­ве­ка, не про­сто узур­па­то­ра вла­сти, не про­сто убий­цу соб­ствен­ной мате­ри, соб­ствен­ной жены, о чём гово­рит Пет­ро­ний. Мы видим в нём чело­ве­ка, в кото­ром образ Божий уже как буд­то пере­стал суще­ство­вать, и смерть его испол­не­на уже не муже­ствен­но­сти как у Пет­ро­ния, а ничто­же­ства, сла­бо­сти. Если смерть Пет­ро­ния не может не вызвать состра­да­ния и раз­мыш­ле­ний о том, что же ожи­да­ет это­го бла­го­род­но­го языч­ни­ка после смер­ти, то смерть Неро­на может вызвать лишь ощу­ще­ние того, какой страш­ной будет его участь, когда он пред­ста­нет перед Судом Божи­им. То есть ощу­ще­ние, кото­рое выска­зал ему обли­чав­ший его муче­ник- хри­сти­а­нин в Коли­зее. Вот эта ничтож­ная смерть «вели­ко­го арти­ста», каким почи­тал себя Нерон, по сути дела, напо­ми­на­ет нам кон­чи­ны мно­гих силь­ных мира сего, тво­ря­щих зло­де­я­ния, и в послед­ний момент сво­ей жиз­ни, нахо­дясь на смерт­ном одре, ощу­ща­ю­щих соб­ствен­ное ничто­же­ство и явля­ю­щих соб­ствен­ное ничтожество.

Сце­на смер­ти Неро­на напол­ня­ет­ся осо­бым смыс­лом, если мы вспом­ним о том, что в Рим­ской импе­рии импе­ра­то­ра тре­бо­ва­ли почи­тать как живо­го Бога. И вот перед нами один из таких чело­ве­ко­бо­гов. Его смерть обна­жа­ет под­лин­ную сущ­ность это­го, совсем не напо­ми­на­ю­ще­го боже­ство, чело­ве­ка. Чело­ве­ка ничтож­но­го, чело­ве­ка и перед смер­тью пыта­ю­ще­го­ся лице­дей­ство­вать: «Какой вели­кий артист уми­ра­ет!» Для чело­ве­ко­бо­га нет места ни в этом не в этом мире, ни в мире ином, ибо чело­век дол­жен оста­вать­ся чело­ве­ком, и толь­ко в почи­та­нии Бого­че­ло­ве­ка Хри­ста обре­тать под­лин­ный смысл сво­ей жиз­ни. Нерон скры­ва­ет­ся от сво­их, когда-то уни­жав­ших­ся им под­дан­ных, а они уже назы­ва­ют имя ново­го импе­ра­то­ра – Галь­ба, сол­дат­ско­го импе­ра­то­ра так назы­ва­е­мо­го, кото­рых потом в боль­шом коли­че­стве будут воз­во­дить на пре­стол пре­то­ри­ан­цы, объ­яв­ляя их живы­ми бога­ми. Так из жиз­ни ухо­дит еще один живой бог – Нерон, и новый чело­ве­ко­бог уже готов занять его место, но эта чере­да чело­ве­ко­бо­гов не спо­соб­на спа­сти уми­ра­ю­щий язы­че­ский мир.

Одна­ко гоне­ния на хри­сти­ан будут про­дол­жать­ся и после смер­ти Неро­на. И послед­ний эпи­зод филь­ма “Quovadis”, кото­рый мы сего­дня посмот­рим, воз­вра­ща­ет нас к свя­то­му апо­сто­лу Петру.

Под­вер­гав­ша­я­ся жесто­чай­шим гоне­ни­ям Цер­ковь в это вре­мя была весь­ма мало­чис­лен­ным сооб­ще­ством людей, она даже не име­ла пись­мен­но зафик­си­ро­ван­ной исто­рии зем­но­го слу­же­ния Спа­си­те­ля — Еван­ге­лий. Тем доро­же были для нее те уче­ни­ки Хри­ста – апо­сто­лы, кото­рые виде­ли Хри­ста, кото­рые пом­ни­ли о нём, и конеч­но, свя­той апо­стол Пётр оли­це­тво­рял для пер­вых хри­сти­ан всю пол­но­ту хри­сти­ан­ско­го откро­ве­ния. Страш­но было поте­рять это­го вели­ко­го апо­сто­ла, и все они пыта­лись спа­сти его. Но цер­ков­ное Пре­да­ние повест­ву­ет нам о том, как мучи­тель­но пере­жи­вал один из самых выда­ю­щих­ся апо­сто­лов свою отре­че­ние от Хри­ста как неустан­но пла­кал этот муже­ствен­ный чело­век, года­ми вспо­ми­ная о сво­ем отре­че­нии, как меч­тал он раз­де­лить со Хри­стом и Его крест­ную смерть. И вот в момент, когда Цер­ковь про­сит его скрыть­ся от гони­те­лей, свя­той апо­стол Пётр слы­шит при­зыв Спа­си­те­ля — при­зыв вер­нуть­ся в Рим. Назва­ние филь­ма “Quovadis.” явля­ет­ся латин­ским пере­во­дом более при­выч­ных для нас сла­вян­ских слов, кото­рые обо­зна­ча­ют назва­ние это­го рома­на Ген­ри­ха Сен­ке­ви­ча «Камо гря­де­ши» — «куда идешь». Свя­той апо­стол Пётр воз­вра­ща­ет­ся в Рим, что­бы при­нять муче­ни­че­скую смерть за Хри­ста. Соглас­но цер­ков­но­му Пре­да­нию, он тоже будет рас­пят, но дабы в рас­пя­тии не упо­доб­лять­ся в пол­ной мере Спа­си­те­лю, Кото­ро­го он так чтил, дабы умно­жить свою крест­ную муку во искуп­ле­ние сво­их гре­хов перед Хри­стом, свя­той Апо­стол попро­сит рас­пять его вниз голо­вой. И тем самым он сви­де­тель­ству­ет не толь­ко вели­чие Церк­ви, но ее спо­соб­ность сми­рять­ся перед сво­им боже­ствен­ным основателем.

Фильм снят поль­ским като­ли­че­ским режис­се­ром и наро­чи­то мы видим свя­то­го апо­сто­ла Пет­ра, воз­вра­ща­ю­ще­го­ся в уже совре­мен­ный Рим, в цен­тре кото­ро­го мы видим силу­эт собо­ра Свя­то­го Пет­ра. Есте­ствен­но для режис­се­ра-като­ли­ка под­черк­нуть вели­чие рим­ско­го пре­сто­ла в наши дни. Но для нас, пра­во­слав­ных хри­сти­ан, этот послед­ний эпи­зод филь­ма “Quovadis”, может быть осо­бен­но бли­зок имен­но тем, что в ума­ле­нии себя свя­той Апо­стол Пётр обре­та­ет свою под­лин­ное вели­чие уче­ни­ка Хри­сто­ва. Он вер­нул­ся в Рим и при­нял там муче­ни­че­скую смерть, но Цер­ковь не умер­ла, и в слу­же­нии мно­гих хри­сти­ан смог­ла одер­жать побе­ду над язы­че­ской Рим­ской импе­ри­ей. Прой­дет два с поло­ви­ной века, и Рим­ская импе­рия при­зна­ет хри­сти­ан­ство не толь­ко истин­ной рели­ги­ей, но и даст ей госу­дар­ствен­ный ста­тус. Это создаст новые иску­ше­ния, обу­сло­вит новые испы­та­ния для мно­гих хри­сти­ан, ибо Хри­стос при­шел утвер­дить на зем­ле Цар­ство не от мира сего, Он сви­де­тель­ство­вал о Цар­стве Небес­ном. Велик же будет соблазн, при­няв духов­ную капи­ту­ля­цию мно­го­ве­ко­вой язы­че­ской импе­рии, пре­вра­тить Цар­ство Небес­ное в цар­ство зем­ное, сде­лать Цер­ко­вью цер­ковь цар­ства от мира сего. Это ста­нет одним из вели­чай­ших иску­ше­ний хри­сти­ан­ства на все вре­ме­на. Но тогда, в пер­вом веке, хри­сти­ане, под­вер­гав­ши­е­ся гоне­ни­ям, пере­жи­вав­шие глу­бо­кие стра­да­ния и испол­нен­ные при этом глу­бо­кой люб­ви к это­му миру, нес­ли в него преж­де все­го пре­об­ра­же­ние. Мир сей все боль­ше обре­тал чер­ты мира ино­го, и про­ис­хо­ди­ло это, преж­де все­го, в Церк­ви, сре­ди хри­сти­ан. Хри­сти­ан­ская Цер­ковь пред­сто­ит в тече­ние веков, обра­щая свое бла­го­ве­стие ко мно­гим наро­дам — и циви­ли­зо­ван­ным, и диким. И для вся­ко­го наро­да Цер­ковь будет нахо­дить имен­но те сло­ва, на кото­рые будут отзы­вать­ся серд­ца луч­ших пред­ста­ви­те­ли тех или иных наро­дов, тех или иных стран. Мис­сия Церк­ви охва­тит, дей­стви­тель­но, весь мир — не тот мир, кото­рый огра­ни­чи­вал­ся рам­ка­ми Рим­ской импе­рии, но мир в пол­ном его суще­ство­ва­ние. И вот в этой про­дол­жа­ю­щей­ся уже 2000 лет хри­сти­ан­ской мис­сии, обра­щен­ной к миру и будет про­яв­лять себя исто­рия хри­сти­ан­ства. Та самая исто­рия, хри­сти­ан­ства, кото­рая к наше­му вре­ме­ни суме­ла уже так выра­зи­тель­но запе­чат­леть­ся во мно­гих выда­ю­щих­ся про­из­ве­де­ни­ях миро­во­го киноискусства.

См. так­же фильм Quo vadis и раз­дел Кино­лек­то­рий на пор­та­ле “Азбу­ка веры”.

Отблески света Христова в «тёмном средневековье»

По филь­му “Полет Воро­на”, 1999, реж Х. Гуннлагссон.
Из цик­ла лек­ций про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­но­ва “Исто­рия хри­сти­ан­ства в миро­вом кинематографе”.
Твор­че­ское объ­еди­не­ние “Кро­на”.

См. так­же: Раз­дел «Кино­лек­то­рий» на фору­ме «Азбу­ка веры»

Рас­шиф­ров­ка лек­ции про­то­и­е­рея Геор­гия Митрофанова

Мы про­дол­жа­ем наш раз­го­вор об исто­рии хри­сти­ан­ства, нашед­шей свое отра­же­ние в миро­вом кине­ма­то­гра­фе. Сего­дня мы пого­во­рим о собы­ти­ях, про­ис­хо­див­ших в Евро­пе через тыся­чу лет после при­ше­ствия в мир Хри­ста. Х‑й век. За это вре­мя это вре­мя успе­ла при­нять хри­сти­ан­ство и пасть под уда­ра­ми вар­ва­ров Запа­да Рим­ская импе­рия, и Евро­пу захлест­ну­ла вол­на вар­вар­ства. Не слу­чай­но в исто­ри­че­ской нау­ке суще­ству­ет даже такое поня­тие: «тем­ное Сред­не­ве­ко­вье». Вар­вар­ские пле­ме­на, при­шед­шие с севе­ра Евро­пы, захва­ти­ли тер­ри­то­рию Рим­ской импе­рии и при­нес­ли с собой язы­че­ство. Язы­че­ство, кото­рое посте­пен­но ухо­ди­ло в про­шлое, усту­пая место хри­сти­ан­ству в жиз­ни этих вар­вар­ских наро­дов, обра­зо­вав­ших целый кон­гло­ме­рат коро­левств на тер­ри­то­рии Европы.

Этот дол­гий мучи­тель­ный про­цесс вытес­не­ния язы­че­ско­го вар­вар­ства хри­сти­ан­ской куль­ту­рой не мог быть корот­ким. И лишь в XI веке вся Запад­ная Евро­па нако­нец ста­ла хри­сти­ан­ской. Гово­рить об этих собы­ти­ях сего­дня мы будем, рас­смат­ри­вая фраг­мен­ты филь­ма, кото­рый при­над­ле­жит одно­му из наи­бо­лее зна­ме­ни­тых сей­час скан­ди­нав­ских режис­се­ров Храб­ну Гюд­н­лёйг­ссо­ну — достой­но­му уче­ни­ку вели­ко­го Инг­ма­ра Берг­ма­на. Фильм «Полет воро­на» пере­но­сит нас в Север­ную Евро­пу Х века, в места, где еще сохра­няв­ше­е­ся язы­че­ство всту­пи­ло в кон­фликт с хри­сти­ан­ством, при­чем кон­фликт этот — через судь­бы кон­крет­ных людей — хри­сти­ан и языч­ни­ков, пре­бы­вав­ших в ту тяже­лую, испол­нен­ную боль­ших исто­ри­че­ских ката­клиз­мов эпоху.

Но пер­вый фраг­мент это­го филь­ма пере­но­сит нас в Ирлан­дию – стра­ну, став­шую хри­сти­ан­ской еще в V веке нашей эры и про­явив­шую себя в исто­рии хри­сти­ан­ства очень глу­бо­кой куль­ту­рой и заме­ча­тель­ным бла­го­че­сти­ем в эти вре­ме­на тем­но­го средневековья.

Перед нами пред­ста­ла семья ирланд­ских хри­сти­ан, про­во­див­ших вре­мя за чте­ни­ем Свя­щен­но­го Писа­ния, что явля­ет­ся доволь­но ред­ким явле­ни­ем для Сред­не­ве­ко­вья и сви­де­тель­ству­ет о глу­бо­ком про­ник­но­ве­нии хри­сти­ан­ской куль­ту­ры в жизнь ирланд­цев в Х веке. Эта семья под­верг­лась напа­де­нию языч­ни­ков — викин­гов, кото­рые уже не один век опу­сто­ша­ли целые обла­сти на тер­ри­то­рии Евро­пы. Семья погиб­ла. Девоч­ку в этой семье долж­ны были захва­тить в раб­ство, роди­те­лей уби­ли, но маль­чи­ку один из викин­гов, по каким-то при­чи­нам, сохра­нил жизнь. И послед­ний кадр толь­ко что пока­зан­но­го фраг­мен­та обра­ща­ет наш взор на это­го само­го оси­ро­тев­ше­го ирланд­ско­го маль­чи­ка-хри­сти­а­ни­на, кото­рый под­ни­ма­ет руко­пись Свя­щен­но­го Писа­ния, выпав­шую из рук уби­то­го отца, и ока­зы­ва­ет­ся, может быть, перед самым глав­ным выбо­ром, выпав­шим в его жиз­ни уже в такое ран­нее вре­мя, в отро­че­ские годы – остать­ся хри­сти­а­ни­ном или ото­мстить язычнику.

Соб­ствен­но эта тема — тема кон­флик­та хри­сти­ан­ства и язы­че­ства, явля­ет­ся основ­ной темой дан­но­го филь­ма. И выбор, кото­рый дела­ет глав­ный герой это­го филь­ма — уже повзрос­лев­ший ирланд­ский маль­чик-хри­сти­а­нин, ста­нет свое­об­раз­ным испы­та­ни­ем, иску­ше­ни­ем всей хри­сти­ан­ской Церк­ви в Евро­пе это­го вре­ме­ни. Ну, а далее фраг­мент, пере­но­ся­щий нас в пери­од, отде­ляв­ший вот эту тра­ги­че­скую исто­рию от буду­ще­го глав­но­го героя два­дца­тью года­ми. Мы ока­зы­ва­ем­ся в Ислан­дии, куда скры­лись викин­ги с захва­чен­ной меж­до­усо­би­ца­ми Норвегии.

Фильм Храб­на Гюд­н­лёйг­ссо­на с боль­шой исто­ри­че­ской досто­вер­но­стью вос­со­зда­ет перед нами суро­вый — я бы даже ска­зал, жесто­кий быт языч­ни­ков-викин­гов, опу­сто­шав­ших Евро­пу, гра­бя­щих целые обла­сти, в боль­шом коли­че­стве уво­зив­ших плен­ни­ков в свои отда­лён­ные морем исланд­ские зем­ли. Боль­шая часть плен­ни­ков, конеч­но же, поги­ба­ла, но вот в толь­ко что уви­ден­ном нами фраг­мен­те мы видим весь­ма свое­об­раз­ные отно­ше­ния меж­ду людь­ми. Да, перед нами не про­сто вар­ва­ры – люди, пре­бы­ва­ю­щие на доволь­но низ­ком уровне раз­ви­тия куль­ту­ры — как госу­дар­ствен­ной, так и быто­вой, но еще и языч­ни­ки. Их отно­ше­ния меж­ду собой напо­ми­на­ют отно­ше­ния хищ­ных зве­рей. Обра­ти­те вни­ма­ние, как они смот­рят друг на дру­га, как они посто­ян­но ждут про­яв­ле­ния какой-то угро­зы для себя со сто­ро­ны чело­ве­ка незна­ко­мо­го, как они отно­сят­ся к сво­им плен­ни­кам — по сути дела, как к живо­му, но неоду­шев­лен­но­му това­ру. Мы видим их доста­точ­но суро­вый быт, но в этой суро­во­сти нет того, что хри­сти­ан­ство назы­ва­ет аске­тиз­мом, а есть жела­ние про­сто выжить. Здесь нет стрем­ле­ния осво­бо­дить себя от житей­ской суе­ты, упро­стив свой быт. Здесь про­сто при­ми­тив­ность жиз­ни, обу­слов­лен­ная при­ми­ти­виз­мом миро­ощу­ще­ния. Попав­шие в Ислан­дию плен­ни­ки обре­че­ны, и спас­ший их, как мы все поня­ли, повзрос­лев­ший ирланд­ский маль­чик-хри­сти­а­нин, вряд ли спас их в пол­ной мере. Им, види­мо, суж­де­но погиб­нуть на этой суро­вой зем­ле. Но он пом­нит, что его неко­гда не спас­ли во вре­мя напа­де­ния викин­гов, и сам, вот так вот жесто­ко уби­вая языч­ни­ков-викин­гов, как бы нрав­ствен­но обос­но­вы­ва­ет свои дей­ствия тем, что он спа­са­ет сво­их бра­тьев хри­сти­ан, ибо имен­но хри­сти­ан захва­ты­ва­ли викин­ги в Европе.

Ну, а далее он пыта­ет­ся най­ти тех, кто убил его роди­те­лей и похи­тил его сест­ру два­дцать лет назад. Он идет по их сле­дам, он дол­гие годы стре­мил­ся осу­ще­ствить по отно­ше­нию к ним месть, кажу­щу­ю­ся ему спра­вед­ли­вым при­го­во­ром. По ходу филь­ма он дела­ет так, что один из этих викин­гов, кото­рый явля­ет­ся мест­ным вождем, уби­ва­ет сво­е­го бра­та, запо­до­зрив его в пре­да­тель­стве, а затем сам, тай­но, глав­ный герой направ­ля­ет­ся туда, где живет этот вождь викин­гов по име­ни Торд. И место, кото­рое ста­но­вит­ся на корот­кое вре­мя при­бе­жи­щем глав­но­го героя (хочу заме­тить, что мы даже на про­тя­же­нии все­го филь­ма не узна­ем его име­ни) — местом его вре­мен­но­го убе­жи­ща ста­но­вит­ся язы­че­ское капи­ще — капи­ще язы­че­ско­му богу Оди­ну, рас­по­ло­жен­ное в одной из пещер. Он тай­но при­хо­дит к сво­е­му вра­гу Тор­ду и нахо­дит себе при­ста­ни­ще в язы­че­ском капи­ще. Посмот­рим фрагмент.

Ирланд­ский хри­сти­а­нин не слу­чай­но скры­ва­ет­ся в язы­че­ском капи­ще, кото­рое явля­ет­ся свя­щен­ным местом для языч­ни­ков викин­гов. Он при­да­ет сво­е­му поедин­ку с убий­цей роди­те­лей рели­ги­оз­ный смысл. Пока­за­тель­но, с каким отвра­ще­ни­ем он смот­рит на этих при­ми­тив­ных исту­ка­нов – идо­лов, оли­це­тво­ря­ю­щих язы­че­ских богов, кото­рым покло­ня­ют­ся викин­ги, он видит пепел жерт­во­при­но­ше­ний, кровь жерт­вен­ную, кото­рой изма­зан идол – (риту­ал язы­че­ский был доволь­но при­ми­ти­вен), и двой­ной топор — состав­ная часть язы­че­ско­го риту­а­ла, так­же здесь. Прав­да, в капи­ще забе­га­ет ребе­нок, и в его мате­ри глав­ный герой узна­ёт свою повзрос­лев­шую сест­ру. Ну, а далее глав­ный враг ирланд­ско­го хри­сти­а­ни­на — пред­во­ди­тель викин­гов Торд, при­во­зит тело сво­е­го уби­то­го бра­та. Нуж­но иметь в виду, что для языч­ни­ков погре­бе­ние мерт­ве­цов име­ло осо­бое зна­че­ние. Любой усоп­ший дол­жен был отпра­вить­ся в Валгал­лу — стра­ну мерт­вых, и для того, что­бы его уход был окон­ча­тель­ным, и что­бы душа его не воз­вра­ща­лась в этот мир, иску­шая живых, его нуж­но было пре­про­во­дить в мир иной с соот­вет­ству­ю­щим риту­а­лом, похо­ро­нив достой­но, что и стре­мит­ся сде­лать Торд, похо­ро­нив бра­та в усы­паль­ни­це, кото­рую пред­на­зна­чал для себя. Его сна­ча­ла остав­ля­ют в свя­ти­ли­ще, рядом с идо­лом, оли­це­тво­ря­ю­щим бога Оди­на, в руки дают ору­жие, но ирланд­ский мсти­тель стре­мит­ся уже сей­час — с одной сто­ро­ны, попрать язы­че­ских лже­бо­гов, а с дру­гой сто­ро­ны, наве­сти рели­ги­оз­ный ужас на сво­их про­тив­ни­ков, и он вкла­ды­ва­ет в руку умер­ше­го викин­га меч, что вызы­ва­ет смя­те­ние в душах языч­ни­ков. Итак, мы видим акт мести, стро­го гово­ря, не соот­вет­ству­ю­щий хри­сти­ан­ской мора­ли, при­об­ре­та­ю­щий для глав­но­го героя харак­тер рели­ги­оз­но­го про­ти­во­бор­ства меж­ду ним – хри­сти­а­ни­ном, и убий­цей его роди­те­лей — языч­ни­ком. Ну, а далее долж­но насту­пить еще более рели­ги­оз­ное и исто­ри­че­ски выра­зи­тель­но обо­зна­чен­ное столк­но­ве­ние. И сле­ду­ю­щий эпи­зод это­го филь­ма под­во­дит нас к надви­га­ю­щей­ся развязке.

Страх перед еще не похо­ро­нен­ным уби­тым бра­том побуж­да­ет Тор­да обра­тить­ся к Оди­ну. Очень пока­за­тель­ный эпи­зод. Он выра­зи­тель­но демон­стри­ру­ет нам, насколь­ко рели­ги­оз­ное неве­же­ство нераз­рыв­но свя­за­но со стра­хом перед усоп­шим. Обра­тим вни­ма­ние, что и в нашем совре­мен­ном обще­стве люди, лишен­ные под­лин­ной рели­ги­оз­ной куль­ту­ры, не раз­мыш­ляя даже, каза­лось бы, о Боге, очень часто суе­вер­но боят­ся покой­ни­ков. Это, кста­ти гово­ря, сви­де­тель­ству­ет о том, что вся­кий отказ от под­лин­ной рели­ги­оз­но­сти обу­слав­ли­ва­ет в душе чело­ве­ка рели­ги­оз­ность лож­ную, при­ми­тив­ную, кото­рая и был харак­тер­на для язы­че­ства сред­не­ве­ко­вой Евро­пы. Итак, Торд про­сит Оди­на защи­тить его, ука­зать ему то, что долж­но сде­лать, дабы изба­вить себя от новых бед­ствий, и при­хо­дит к выво­ду, раз­го­ва­ри­вая с этим исту­ка­ном, что жерт­ва соб­ствен­но­го сына может помочь ему решить его про­бле­мы. Да, сын появ­ля­ет­ся с шап­кой уби­то­го бра­та, и сле­тев­ше­е­ся воро­нье, наве­ва­ю­щее страх на Тор­да, застав­ля­ет его пред­по­ло­жить, что Один пода­ет ему знак — при­не­се­ние в жерт­ву сына может уми­ло­сти­вить язы­че­ско­го бога. Перед нами как буд­то откры­ва­ет­ся очень хоро­шо зна­ко­мая тема при­не­се­ния сына в жерт­ву отцом — тема свое­об­раз­но­го язы­че­ско­го Авра­ама. Веро­ят­ней, режис­сер и обра­ща­ет­ся к извест­но­му каж­до­му евро­пей­цу биб­лей­ско­му сюже­ту, но напол­ня­ет его несколь­ко иным содер­жа­ни­ем. Торд готов при­не­сти в жерт­ву соб­ствен­но­го сына, что­бы изба­вить себя от гро­зя­щей ему, еще впро­чем, неве­до­мой опас­но­сти, и эту свою реши­мость он готов про­явить в кон­крет­ном поступ­ке – поступ­ке, кото­рый, конеч­но же, не может быть при­нят его женой – налож­ни­цей, ирланд­ской христианкой.

Одна­ко для мстя­ще­го Тор­ду бра­та его жены очень важ­но не толь­ко погу­бить Тор­да — важ­но выявить ущерб­ность язы­че­ской веры это­го викин­га. Поэто­му сле­ду­ю­щий эпи­зод очень пока­за­те­лен имен­но в том отно­ше­нии, что он пока­зы­ва­ет, как раз­ре­ша­ет­ся эта кол­ли­зия язы­че­ско­го Авра­ама, решив­ше­го при­не­сти в жерт­ву не истин­но­му, но мни­мо­му богу сво­е­го сына. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Встре­ча бра­та и сест­ры хри­сти­ан в язы­че­ском капи­ще очень важ­на для пони­ма­ния сюже­та это­го филь­ма Мы узна­ём, что сест­ра глав­но­го героя не толь­ко оста­лась хри­сти­ан­кой в этом жесто­ком мире языч­ни­ков, но и сохра­ни­ла память о бра­те, ожи­да­ла бра­та. Но радость встре­чи омра­че­на тем, что брат при­шел мстить убий­це отца, став­ше­го для его сест­ры мужем. Но дело не толь­ко в этом, дело еще в том, что все эти годы юная ирланд­ская хри­сти­ан­ка пыта­лась пре­воз­мочь жесто­кость язы­че­ско­го мира сми­ре­ни­ем и любо­вью, кото­рых явно недо­ста­ет ее бра­ту, она не может при­нять его дей­ствия не толь­ко пото­му, что он готов убить ее мужа, хотя муж явля­ет­ся убий­цей ее отца, но еще ипо­то­му, что она испо­ве­ду­ет какой-то дру­гое хри­сти­ан­ство — то хри­сти­ан­ство, кото­рое, навер­но, более напо­ми­на­ет хри­сти­ан­ство Спа­си­те­ля, хри­сти­ан­ство, кото­рое не мстит.

Ну, а далее собы­тия раз­во­ра­чи­ва­ют­ся очень выра­зи­тель­но. Торд не толь­ко вождь — он еще и глав­ный жрец. Пока­за­тель­но, что при­ми­тив­ное язы­че­ство не выра­бо­та­ло слож­но­го риту­а­ла, в нём не сфор­ми­ро­ва­лась про­фес­си­о­наль­ная каста жре­цов. Глав­ным жре­цом часто высту­па­ет стар­ший в роде, стар­ший в семье. И вот Торд, пере­пу­ган­ный тем, что идо­лы отвер­ну­лись от него (а мстя­щий хри­сти­а­нин, пово­ра­чи­вая идо­лов лицом к стене, и стре­мит­ся вызвать еще боль­шие смя­те­ния у Тор­да) — пере­пу­ган­ный этим Торд уже готов реа­ли­зо­вать свой замы­сел и при­не­сти в жерт­ву сво­е­го сына — соб­ствен­но­руч­но при­не­сти его в жерт­ву. Услы­шав­шая об этом его жена ока­зы­ва­ет­ся в слож­ном поло­же­нии: она, испол­нен­ная хри­сти­ан­ской люб­ви, не допус­ка­ет это­го жерт­во­при­но­ше­ния, как буд­то пре­да­вая сво­е­го бра­та. Дей­стви­тель­но, если в Биб­лии Истин­ный Бог не поз­во­лил Авра­аму при­не­сти в жерт­ву сво­е­го сына Иса­а­ка, то в филь­ме мы видим, как хри­сти­ан­ка, испо­ве­ду­ю­щая Истин­но­го Бога, пыта­ет­ся предот­вра­тить при­не­се­ние в жерт­ву язы­че­ским богам сво­е­го сына, при­не­ся в жерт­ву языч­ни­кам сво­е­го брата.

Перед нами про­хо­дит жесто­кая сце­на допро­са языч­ни­ка­ми хри­сти­а­ни­на – впро­чем, хри­сти­а­ни­на, при­шед­ше­го к ним, как к вра­гам. Пока­за­тель­но, что под­ве­шен­ный рука­ми вверх, он наро­чи­то напо­ми­на­ет рас­пя­то­го Хри­ста. Но тот ли это Хри­стос, кото­рый при­шел в мир? В жесто­ком допро­се, кото­рый тво­рят языч­ни­ки, мы видим не про­сто их отно­ше­ние к вра­гу, а отно­ше­ние язы­че­ско­го мира к чело­ве­ку. Эта сце­на напол­ня­ет болью серд­це сест­ры глав­но­го героя, и как толь­ко появ­ля­ет­ся воз­мож­ность спа­сти сво­е­го бра­та — а он, так вот наро­чи­то вися­щий, с воз­де­ты­ми рука­ми для нее напо­ми­на­ю­щий Хри­ста, в Кото­ро­го она про­дол­жа­ет верить — укор для нее. Желая спа­сти не толь­ко сына, но и бра­та, она помо­га­ет ему бежать, рискуя собой, рискуя сыном, пыта­ясь в этих усло­ви­ях сле­до­вать толь­ко одной запо­ве­ди — запо­ве­ди любви.

И вот, нако­нец, послед­ний фраг­мент это­го филь­ма, когда про­ис­хо­дит раз­вяз­ка этой, глу­бо­ко тра­гич­ной исто­рии — исто­рии не толь­ко мести хри­сти­а­ни­на языч­ни­кам, но и исто­рии столк­но­ве­ния язы­че­ства и хри­сти­ан­ства на зака­те исто­рии язы­че­ской Евро­пы, Посмот­рим послед­ний фраг­мент это­го фильма.

Послед­ний фраг­мент это­го филь­ма, как впро­чем, и весь этот фильм, испол­нен глу­бо­ко­го, как исто­ри­че­ско­го, так и рели­ги­оз­но­го содер­жа­ния. Когда плен­ник неожи­дан­но бежит, Торд, испол­нен­ный суе­вер­но­го стра­ха, кото­рый не остав­ля­ет его, муже­ствен­но­го викин­га, ни на мину­ту, вновь реша­ет с помо­щью при­не­се­ния в жерт­ву Оди­ну сво­е­го сына узнать исти­ну, уми­ло­сти­вив сво­е­го язы­че­ско­го бога. Но к это­му при­ме­ши­ва­ет­ся дру­гой мотив: имен­но пер­вое несо­сто­яв­ше­е­ся жерт­во­при­но­ше­ние выну­ди­ло его жену-хри­сти­ан­ку рас­ска­зать о стран­ном госте. Он и сей­час испол­нен подо­зре­ния. Мы очень хоро­шо видим, как в созна­нии языч­ни­ка чисто чело­ве­че­ские, суе­вер­ные стра­хи, подо­зри­тель­ность, сме­ши­ва­ют­ся со стра­хом перед неко­ей неве­до­мой мисти­че­ской силой. Вооб­ще, обра­ще­ние Тор­да к исту­ка­ну Оди­на напо­ми­на­ет его раз­го­вор с самим собой. И это дей­стви­тель­но так, ибо перед ним все­го лишь исту­кан, кото­рый не явля­ет­ся Богом. Он, по сути дела, обра­ща­ет­ся к пустым небесам.

И вот новый опыт, кото­рым долж­но стать жерт­во­при­но­ше­ние. Он вовле­ка­ет в этот опыт сво­е­го сына, кото­ро­го по-сво­е­му любит, и кото­ро­го пыта­ет­ся убе­дить участ­во­вать в этом жерт­во­при­но­ше­нии как в испы­та­нии его муже­ствен­но­сти. Дей­стви­тель­но, культ вои­те­ля, героя, полу­бо­га-полу­че­ло­ве­ка, был харак­те­рен для языч­ни­ков мно­гих вре­мен и мно­гих наро­дов. Маль­чик зача­ро­ван­но слу­ша­ет сво­е­го отца, он готов прой­ти через это испы­та­ние. И пока­за­тель­но, что когда маль­чик лежит, гото­вый стать жерт­вой язы­че­ско­го обря­да, отец рас­ска­зы­ва­ет ему исто­рию о вели­ка­нах. Дей­стви­тель­но, вдох­нов­ляя себя мыс­лью о том, что они сра­жа­ют­ся не про­сто с людь­ми, а со сверх­лю­дь­ми, с вели­ка­на­ми, или с каки­ми-то ины­ми суще­ства­ми, обла­да­ю­щи­ми сверх­че­ло­ве­че­ской мощью, викин­ги и скла­ды­ва­ли свои мно­го­чис­лен­ные ска­за­ния или мифы. Чело­век, побеж­да­ю­щий вели­ка­нов, побеж­да­ю­щий богов — вот иде­ал, кото­рый неред­ко пред­ста­вал в язы­че­ской Скандинавии.

И вот хри­сти­ан­ка-мать, вновь не может пере­не­сти страш­ную сце­ну жерт­во­при­но­ше­ния сына — она вновь рас­кры­ва­ет тай­ну сво­е­го бра­та, кото­рый пря­чет­ся в усы­паль­ни­це. Сын ее спа­сен, хотя млад­ший брат Тор­да готов был отру­бить ему голо­ву — это тоже очень хоро­шо харак­те­ри­зу­ет ту анти­че­ло­веч­ность язы­че­ской жиз­ни, кото­рая труд­но пред­ста­ви­ма нам сей­час. Появ­ле­ние ирланд­ца в обла­че­нии умер­ше­го бра­та Тор­да, в его шле­ме, в его пла­ще, вызы­ва­ет у Тор­да мисти­че­ский ужас: кто это — стран­ный гость или при­зрак его бра­та? В глу­бине души он всё-таки муча­ет­ся тем, что убил бра­та. Ему кажет­ся, что месть Оди­на свя­за­на имен­но с этим. Пора­зи­тель­ная сце­на, когда спус­ка­ю­щий­ся полу­че­ло­век, полу­при­зрак наво­дит ужас на воин­ствен­ных викин­гов. Раз­бе­га­ют­ся все кро­ме Тор­да иего млад­ше­го бра­та, гото­вых всту­пить в поеди­нок с этим при­зра­ком. Стре­лы не уби­ва­ют его, и когда он сни­ма­ет шлем, ока­зы­ва­ет­ся, что перед Тор­дом его враг. Тот самый враг, кото­рый заста­вил его погу­бить сво­е­го бра­та. Пока­за­тель­но, что в реша­ю­щий момент сест­ра вновь спа­са­ет бра­та, помо­гая ему пора­зить млад­ше­го бра­та Тор­да, ион оста­ет­ся один на один со сво­им глав­ным вра­гом. Вот тогда Тор­ди узна­ет тай­ну, кото­рую несет в себе гость. Он узна­ёт, что перед ним брат его налож­ни­цы-жены, сын тех ирланд­ских хри­сти­ан, кото­рых когда-то, два­дцать лет назад, он жесто­ко умерт­вил в поры­ве опу­сто­ши­тель­но­го набе­га викин­гов на эту хри­сти­ан­скую страну.

Ну, а далее раз­ре­ше­ние под­ра­зу­ме­ва­ет­ся само собой. Торд готов до кон­ца защи­щать­ся до кон­ца, отста­и­вать свою язы­че­скую прав­ду, но ирланд­ский хри­сти­а­нин ока­зы­ва­ет­ся быст­рее. Он уби­ва­ет Тор­да на гла­зах у его сына, и тем самым теря­ет свою сест­ру. Она отка­зы­ва­ет­ся воз­вра­щать­ся с ним в род­ную Ирлан­дию, не при­ни­мая того хри­сти­ан­ства, кото­рое пред­ла­га­ет ей брат. И когда он остав­ля­ет ей кни­гу, кото­рую читал им их отец, — читал нака­нуне сво­ей гибе­ли, — Еван­ге­лие, из кото­ро­го его сест­ра и вынес­ла вели­кую мысль о том, что толь­ко сми­ре­ние и любовь могут пре­об­ра­зить мир, — она отка­зы­ва­ет­ся, тем не менее, идти за сво­им братом.

Пока­за­тель­на в этом отно­ше­нии и послед­няя сце­на филь­ма. Осу­ще­ствив­ший свою месть, как спра­вед­ли­вый при­го­вор, глав­ный герой зака­пы­ва­ет ору­жие в зем­лю. Сим­во­ли­че­ский акт, тем более, что вот эта исто­ри­че­ская досто­вер­ность суро­во­го исланд­ско­го быта очень выра­зи­тель­но и исто­ри­че­ски вер­но пока­зан­ное ору­жие – при­ми­тив­ное, и, тем не менее, жесто­кое ору­жие той поры — всё это, дей­стви­тель­но, и созда­ет ощу­ще­ние под­лин­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го. Зако­пав это ору­жие в зем­лю, глав­ный герой как буд­то ста­но­вит­ся под­лин­ным хри­сти­а­ни­ном, меч­та­ю­щим теперь утвер­дить на этой зем­ле под­лин­но хри­сти­ан­скую жизнь, о чем он и гово­рит сест­ре. Но сест­ра не верит ему. Не верит хотя бы пото­му, что для её полу­языч­ни­ка, полухри­сти­а­ни­на сына, кото­рый как она гово­рит, видел доста­точ­но, и видел смерть сво­е­го отца, — оче­вид­но, что брат, ото­мстив убий­це их роди­те­лей, одно­вре­мен­но духов­но пора­зил и ее сына. И оче­вид­но одно: что теперь ее сын, даже если он и при­мет со вре­ме­нем внешне хри­сти­ан­скую веру, ста­нет таким же мсти­те­лем, а зна­чит не хри­сти­а­ни­ном, а языч­ни­ком, каким стал ее брат. Она оста­ет­ся в Ислан­дии, в кото­рой ей еще суж­де­но при­нять хри­сти­ан­ство, — с тем хри­сти­ан­ством, кото­ро­му учил по Еван­ге­лию ее отец; с тем хри­сти­ан­ством, кото­рое на какой-то момент поки­ну­ло душу ее бра­та, тво­рив­ше­го мще­ние. Брат уез­жа­ет в оди­но­че­стве, а сын глав­ной геро­и­ни выка­пы­ва­ет из зем­ли смер­то­нос­ное ору­жие, гото­вый упо­тре­бить, его мстя за сво­е­го отца. И нам уже нетруд­но пред­ста­вить, что через два­дцать лет из Ислан­дии в Ирлан­дию явит­ся новый мсти­тель — может быть, даже при­няв­ший внешне хри­сти­ан­ство, — для того что­бы язы­че­ски ото­мстить убий­це сво­е­го отца и одно­вре­мен­но убий­це его хри­сти­ан­ской веры.

Вот так сим­во­ли­че­ски закан­чи­ва­ет­ся этот фильм, кото­рый пере­но­сит нас из отда­лен­ной Ислан­дии в сред­не­ве­ко­вую Евро­пу — в ту самую Евро­пу, в кото­рой хри­сти­ан­ство, пожа­луй, уже побе­ди­ло язы­че­ский мир, в кото­ром уже, каза­лось бы, долж­ны были утвер­дить­ся хри­сти­ан­ские цен­но­сти. Нет уже Рим­ской импе­рии. Все госу­дар­ства Евро­пы при­ня­ли хри­сти­ан­ство. Но вели­кий соблазн под­ме­нить духов­ную, внут­рен­нюю побе­ду хри­сти­ан­ства над язы­че­ством, под­ме­нить побе­дой внеш­ней, будет оста­вать­ся одним из самых глав­ных соблаз­нов в исто­рии Церк­ви на про­тя­же­нии мно­гих веков, навер­но, даже и до сего­дня. И вот эта кол­ли­зия меж­ду под­лин­ным хри­сти­ан­ством, кото­рое про­по­ве­до­вал Хри­стос, и сонм вели­ких свя­тых как запад­ных, так и восточ­ных Церк­вей и тем хри­сти­ан­ством, кото­рое будет испо­ве­до­вать­ся мно­ги­ми хри­сти­а­на­ми раз­ных вре­мен — и Сред­не­ве­ко­вья, и наше­го вре­ме­ни, когда хри­сти­ан­ство будет тре­бо­вать мести, вой­ны, наси­лия, — эта кол­ли­зия ста­нет одной из глав­ных про­блем в исто­рии хри­сти­ан­ства на про­тя­же­нии все­го его зем­но­го пути. Соб­ствен­но, эта тема Цар­ства Небес­но­го и цар­ства зем­но­го, тема извра­ще­ния уче­ния Хри­ста в миро­вой исто­рии, тема вели­ко­го соблаз­на, кото­рый когда-то отверг­нул Хри­стос, отка­зав­ший­ся упо­до­бить Свое Цар­ство Небес­ное цар­ство зем­но­му, эта про­бле­ма и это иску­ше­ние, став­шие одной из основ­ных про­блем, одним из основ­ных иску­ше­ний в исто­рии хри­сти­ан­ства, будет темой даль­ней­ших наших бесед, в кото­рых мы будем рас­смат­ри­вать дру­гие филь­мы, кото­рые пере­не­сут нас в иные эпо­хи, в кото­рых веч­ные темы хри­сти­ан­ской веры будут соче­тать­ся с пре­хо­дя­щи­ми тема­ми зем­ной чело­ве­че­ской истории.

См. так­же  раз­дел Кино­лек­то­рий на пор­та­ле “Азбу­ка веры”.

Земные образы Царства Небесного

По филь­му “Жан­на дАрк”, 1999, реж. Л.Бессон.
Из цик­ла лек­ций про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­но­ва “Исто­рия хри­сти­ан­ства в миро­вом кинематографе”.
Твор­че­ское объ­еди­не­ние “Кро­на”.

См. так­же: Раз­дел «Кино­лек­то­рий» на фору­ме «Азбу­ка веры»

Рас­шиф­ров­ка лек­ции про­то­и­е­рея Геор­гия Митрофанова

Сего­дняш­ний наш раз­го­вор будет посвя­щен хри­сти­ан­ской Евро­пе нача­ла XV века. К это­му вре­ме­ни уже мно­гие века прак­ти­че­ски все наро­ды Евро­пы были хри­сти­а­на­ми, но про­ти­во­бор­ство меж­ду ними, увы, не пре­кра­ща­лось. Теперь это уже было не про­ти­во­бор­ство хри­сти­ан и языч­ни­ков, но про­ти­во­бор­ство хри­сти­ан, пытав­ших­ся в рам­ках сво­их госу­дарств, сво­их коро­левств, создать, как им каза­лось, могу­ще­ствен­ные, наи­бо­лее соот­вет­ству­ю­щие прин­ци­пам хри­сти­ан­ской веры, госу­дар­ства. Это были, по сути дела, попыт­ки пре­вра­тить Цар­ство Небес­ное в раз­но­об­раз­ные цар­ства зем­ные, и хотя римо-като­ли­че­ская Цер­ковь в лице сво­их пер­во­свя­щен­ни­ков, рим­ских пап, уси­лен­но пыта­лась сохра­нить един­ство хри­сти­ан­ской Евро­пы, в этой борь­бе с хри­сти­ан­ски­ми госу­да­ря­ми, очень часто дей­ство­вав­ши­ми в духе тра­ди­ции язы­че­ской госу­дар­ствен­но­сти, римо-като­ли­че­ская Цер­ковь очень часто упо­доб­ля­лась отнюдь не хри­сти­ан­ской общ­но­сти людей, но очень часто напо­ми­на­ла тех, с кем вела борь­бу, и так­же пыта­лась под­ме­нить в сво­ей дея­тель­но­сти в сво­ем слу­же­нии Цар­ство Небес­ное цар­ством земным.

В этой борь­бе было нема­ло тра­ги­че­ских эпи­зо­дов. И вот об одном из таких тра­ги­че­ских эпи­зо­дов — тра­ги­че­ских, если мож­но гово­рить о тра­ге­дии в хри­сти­ан­ской исто­рии, кото­рая всё-таки име­ет свое раз­ре­ше­ние в иску­пи­тель­ной подви­ге Спа­си­те­ля, мы пого­во­рим сего­дня. Дей­стви­тель­но, в эпо­ху, когда цер­ков­ная иерар­хия теря­ла под­лин­ное пони­ма­ние того, что же есть слу­же­ние Богу в Церк­ви, ей об этом напо­ми­на­ли свя­тые. И сего­дняш­ний наш раз­го­вор будет посвя­щен одной из като­ли­че­ских свя­тых, кото­рая ока­за­лась вовле­чен­ной в одно из самых страш­ных про­ти­во­борств, кото­рое раз­де­ля­ло тогда Евро­пу — вой­ну Фран­ции и Англии, кото­рая, участ­вуя в этой войне, побеж­дая в этой войне, ста­ра­лась остать­ся хри­сти­ан­кой. Мы будем гово­рить о Жанне Д’Арк, подвиг кото­рой, пора­зи­тель­ная лич­ность кото­рой ока­за­лась совсем недав­но, каких-нибудь пять лет назад, отоб­ра­жён­ной в миро­вом кине­ма­то­гра­фе очень талант­ли­вым, хотя и весь­ма про­ти­во­ре­чи­вым, воз­мож­но, весь­ма дале­ким от хри­сти­ан­ства фран­цуз­ским режис­се­ром Люком Бес­со­ном в его сня­том в луч­ших тра­ди­ци­ях аме­ри­кан­ско­го кино­филь­ме «Жан­на Д’Арк».

Одна­ко тема исто­рии хри­сти­ан­ства в этом филь­ме пере­пле­та­ет­ся с дру­гой темой — темой свя­то­сти. Воз­мож­но ли изоб­ра­зить свя­тую в кине­ма­то­гра­фе? Как попы­тать­ся пред­ста­вить жиз­нен­ный путь свя­той сред­ства­ми кино? И не слу­чай­но фильм начи­на­ет­ся с рас­ска­за о том, как буду­щая като­ли­че­ская свя­тая, еще будучи девоч­кой, про­яв­ля­ла свою, в выс­шей сте­пе­ни, неза­у­ряд­ную лич­ность — как лич­ность, обра­щен­ную к Богу. Уже пер­вый фраг­мент это­го филь­ма рису­ет нам одно­вре­мен­но и девоч­ку, устрем­лен­ную к небе­сам, и окру­жа­ю­щую ее жесто­кую жизнь Сред­не­ве­ко­вья, в кото­рой кажет­ся, нет места хри­сти­ан­ству. Посмот­рим пер­вые эпи­зо­ды это­го фильма.

Пер­вые эпи­зо­ды это­го филь­ма рельеф­но обо­зна­ча­ют для насту внут­рен­нюю кол­ли­зию, кото­рую будет пере­жи­вать про­жив­шая все­го лишь 19 лет на этой зем­ле Жан­на Д’Арк. С одной сто­ро­ны, перед нами юная свя­тая. Очень пока­за­тель­но, что в сцене испо­ве­ди про­сто­ва­тый дере­вен­ский свя­щен­ник — доб­рый, любя­щий эту бла­го­че­сти­вую девоч­ку, по-насто­я­ще­му не может понять ее, понять ее устрем­ле­ние посто­ян­но быть с Богом. «Если ты будешь все вре­мя испо­ве­дать­ся, то тебе при­дет­ся всю жизнь про­ве­сти в Церк­ви» — гово­рит он ей, а она отве­ча­ет ему: «А раз­ве это пло­хо — все вре­мя быть в Церк­ви?» — и ста­вит его в тупик. Соб­ствен­но тако­во при­зва­ние свя­тых — мно­гим сво­им совре­мен­ни­кам напо­ми­нать о том, что же такое под­лин­но рели­ги­оз­ная жизнь. А далее она устрем­ля­ет­ся в мир — мир, кажу­щий­ся ей Божи­им, в мир, в кото­ром она живет в глу­бо­кой внут­рен­ней гар­мо­нии, хотя даже близ­кие, любя­щие ее роди­те­ли и сест­ра тоже не в пол­ной мере пони­ма­ют ее радость от пере­жи­ва­ния кра­со­ты Божье­го мира. В этих же кад­рах мы видим и попыт­ку пока­зать какой-то глу­бо­кий духов­ный, мисти­че­ский опыт, пред­на­зна­чен­ный к свя­то­сти девоч­ки. Опыт глу­бо­ко­го обще­ния с миром, в кото­ром ей пред­сто­ит посто­ян­но выби­рать меж­ду кре­стом и мечом. Не слу­чай­но во вре­мя вот это­го погру­же­ния в свои духов­ные пере­жи­ва­ния, в свои духов­ные виде­ния, обра­щен­ные сна­ча­ла ко Кре­сту, она затем обна­ру­жи­ва­ет рядом с собой чудес­ным обра­зом появив­ший­ся меч, сим­во­ли­зи­ру­ю­щий собой то при­зва­ние, к кото­ро­му она будет обра­ще­на в даль­ней­шем. Девоч­ка еще не в состо­я­нии вме­стить в себя то испы­та­ние, кото­рое ей пред­сто­ит выне­сти. Ока­зав­шись в тем­ном лесу, окру­жен­ная вол­ка­ми, она молит­ся о спа­се­нии, при­зы­вая в сво­ей тро­га­тель­ной дет­ской молит­ве Гос­по­да, и мимо нее про­но­сит­ся стая вол­ков, не каса­ясь ее, сим­во­ли­зи­руя дру­гую стаю — стаю людей. Людей — вро­де бы даже и хри­сти­ан, но в сво­ей жесто­кой войне поте­ряв­ших не толь­ко хри­сти­ан­ский, но и чело­ве­че­ской облик. Так, еди­ным мигом, девоч­ка теря­ет ту гар­мо­нию души, в кото­рой, каза­лось бы, она пре­бы­вать долж­на мно­гие годы. Она теря­ет отчий дом, на ее гла­зах жесто­чай­шим обра­зом гиб­нет сест­ра, спа­са­ю­щая ее жизнь, и вот это глу­бо­кое пере­жи­ва­ние девоч­ки несо­вер­шен­ства это­го мира выра­зи­тель­но обо­зна­ча­ет­ся кре­стом, упав­шим с гру­ди уми­ра­ю­щей сест­ры. Имен­но этот крест, кото­рый в какой-то момент ста­нет для Жан­ны мечом, и ста­нет опре­де­лять всю ее буду­щую жизнь. Пока же перед нами девоч­ка, мучи­тель­но пере­жи­ва­ю­щая несо­вер­шен­ство мира имен­но отто­го, что она не про­сто девуш­ка — она свя­тая. Сле­ду­ю­щий эпи­зод это­го филь­ма еще раз при­от­кры­ва­ет нам осо­бое место свя­тых в этой испол­нен­ной несо­вер­шен­ства жиз­ни. Посмот­рим этот эпи­зод похо­рон сест­ры Жанны.

Гибель сест­ры ста­но­вит­ся для Жан­ны не про­сто лич­ным горем. Она про­зре­ва­ет в этом собы­тии глу­бо­кий мисти­че­ский смысл, свя­зан­ный с тем, что несо­вер­шен­ство это­го мира столь вели­ко, что смерть уно­сит из него часто луч­ших и часто весь­ма преж­де­вре­мен­но. Та нена­висть к англи­ча­нам, кото­рой испол­ня­ет­ся серд­це Жан­ны, в тоже вре­мя не оже­сто­ча­ет ее. И вот когда она ока­зы­ва­ет­ся после ночи, про­ве­ден­ной в молит­ве, на испо­ве­ди у свя­щен­ни­ка, она по сути дела слы­шит сло­ва, кото­рые при­от­кры­ва­ют ей ее буду­щий жиз­нен­ный путь. Гос­подь сохра­нил ее в этой жиз­ни для того, что­бы она испол­ни­ла некую выс­шую мис­сию, испол­не­ние кото­рой умень­шит коли­че­ство зла в этом мире, воз­мож­но, осво­бо­див Фран­цию от захва­тив­ших ее англи­чан, сде­ла­ет жизнь людей, ее бра­тьев и сестер во Хри­сте, луч­ше, и тогда смерть сест­ры не ока­жет­ся напрас­ной. Вот это ощу­ще­ние того, что она долж­на испол­нить некую мис­сию, уго­то­ван­ную ей Богом, побуж­да­ет девоч­ку поки­нуть отчий дом. Мы не зна­ем, как скла­ды­ва­лись ее жиз­нен­ные обсто­я­тель­ства в после­ду­ю­щие годы, но вско­ре она пред­ста­ёт перед нами как девуш­ка, вдох­нов­ля­ю­щая уже при­вык­ших к пора­же­ни­ям фран­цу­зов на то, что­бы про­дол­жать борь­бу с англий­ски­ми захват­чи­ка­ми и помо­га­ю­щим им бур­гунд­цам. С само­го нача­ла борь­ба за осво­бож­де­ние стра­ны при­об­ре­та­ет для Жан­ны рели­ги­оз­ный харак­тер. Это ее мис­сия — мис­сия, направ­лен­ная на то, что­бы утвер­дить нача­ла добра и спра­вед­ли­во­сти в этом мире, и таким обра­зом послу­жить тому Само­му Богу, к Кото­ро­му с ран­не­го дет­ства так вле­чет ее её сердце.

Одна­ко сле­ду­ю­щий эпи­зод, кото­рый мы посмот­рим, будет касать­ся уже совер­шен­но дру­го­го мира. Весть о том, что про­стая дере­вен­ская девуш­ка соби­ра­ет вокруг себя гото­вых сра­жать­ся за осво­бож­де­ние сво­ей стра­ны фран­цу­зов, дохо­дит до фран­цуз­ско­го дофи­на Кар­ла VII, и он весь­ма при свое­об­раз­ных обсто­я­тель­ствах реша­ет исполь­зо­вать Жан­ну для того, что­бы не толь­ко и не столь­ко про­дол­жить вой­ну за осво­бож­де­ние сво­ей стра­ны, сколь­ко для того, что­бы всту­пить на фран­цуз­ский пре­стол, утвер­дить­ся в сво­ей стране в каче­стве коро­ля. Здесь уже воз­ни­ка­ет опре­де­лён­но­го рода про­ти­во­по­став­ле­ния. Жан­на меч­та­ет слу­жить Богу, осво­бож­дая Фран­цию, фран­цуз­ский дофин меч­та­ет стать фран­цуз­ским коро­лем, что­бы утвер­дить во Фран­ции цар­ство зем­ное, в кото­ром он будет власт­во­вать. Посмот­рим этот фрагмент.

Итак, при­зна­вая, что устрем­ле­ние Жан­ной воз­гла­вить борь­бу с англи­ча­на­ми вос­при­ни­ма­ет­ся как рели­ги­оз­ная мис­сия, фран­цуз­ский дофин, его совет­ни­ки и муд­рая совет­ни­ца-теща гото­вы исполь­зо­вать вот это устрем­ле­ние Жан­ны сра­жать­ся за свою стра­ну во испол­не­ние дол­га перед Богом. И вот здесь есть перед нами одна из веч­ных тем, свя­зан­ная с вопро­сом о том, насколь­ко раз­лич­ны по сути сво­ей Цар­ство Небес­ное и цар­ство зем­ное. Очень часто в исто­рии чело­ве­че­ства будет так, что зем­ные госу­дар­ствен­ные дея­те­ли будут стре­мить­ся исполь­зо­вать само­от­вер­же­ние, подвиж­ни­че­ство сво­их под­дан­ных и преж­де все­го свя­тых для того, что­бы реа­ли­зо­вы­вать свои чисто зем­ные, часто дале­кие от высо­ты хри­сти­ан­ских устрем­ле­ний свя­тых, замыс­лы. Но пока­за­тель­на и еще одна деталь. Как при­двор­ные дофи­на, так и епи­скоп, нахо­дя­щи­е­ся рядом, склон­ны запо­до­зри­вать Жан­ну в ере­си, в кол­дов­стве. В жиз­ни мно­гих сред­не­ве­ко­вых свя­тых будут встре­чать­ся эпи­зо­ды подоб­но­го рода. Мно­гих свя­тых будут при жиз­ни счи­тать ере­ти­ка­ми и даже кол­ду­на­ми. И лишь впо­след­ствии, кано­ни­зо­вав их, будут тем самым ули­чать тех, под­час пред­ста­ви­те­лей цер­ков­ной иерар­хии, кото­рые, будучи совре­мен­ни­ка­ми свя­тых, были неспо­соб­ны по-насто­я­ще­му оце­нить их духов­ное величие.

Ну, а далее собы­тия раз­ви­ва­лись так, что Жан­на дей­стви­тель­но воз­гла­ви­ла фран­цуз­скую армию и устре­ми­лась к Орле­а­ну — к горо­ду, осво­бож­де­ние кото­ро­го ста­нет ее пер­вым, и, навер­но, самым глав­ным три­ум­фом. Посмот­рим сей­час, по сути дела, три эпи­зо­да, рису­ю­щие нам кар­ти­ну вой­ны, кото­рая все­гда была жесто­ка, все­гда была по сути сво­ей чуж­да хри­сти­ан­ско­му пред­став­ле­нию о доб­ре о люб­ви, по сути дела все­гда оста­ва­лась гре­хом для каж­до­го хри­сти­а­ни­на, участ­во­вав­ше­го в этой войне. Как же Жан­на, видя­щая в войне за сво­бо­ду сво­ей стра­ны испол­не­ние сво­е­го хри­сти­ан­ско­го дол­га, попы­та­ет­ся осу­ще­ствить постав­лен­ную ей Богом, по сути дела, нераз­ре­ши­мую в рам­ках зем­ной жиз­ни зада­чу? Посмотрим.

Итак мы уви­де­ли Жан­ну Д’Арк, испол­ня­ю­щую свою боже­ствен­ную мис­сию. Пока­за­тель­но, что пер­вый фраг­мент рас­смот­рен­но­го нами эпи­зо­да рису­ет нам ее упо­ен­ной вой­ной вои­тель­ни­цей. Очень удач­ным ока­зал­ся выбор режис­се­ра на роль Жан­ны Д’Арк извест­ной аме­ри­кан­ской актри­сы Милы Йово­вич. Да, она слиш­ком экзаль­ти­ро­ва­на, она эмо­ци­о­наль­на — это мало соот­вет­ству­ет пра­во­слав­но­му пред­став­ле­нию о свя­то­сти. Но като­ли­че­ские свя­тые неред­ко высту­па­ют как люди эмо­ци­о­наль­но взвин­чен­ные, испол­нен­ные внеш­ней экс­прес­си­ей, и с этой точ­ки зре­ния, види­мо, Жан­на Д’Арк напо­ми­на­ла тот образ, кото­рый создан на экране, она вдох­нов­ля­ла собой уже поте­ряв­ших надеж­ду на побе­ду фран­цу­зов, и вела их за собой по пути воен­ных побед. И вот мы видим в баталь­ной сцене, толь­ко что пока­зан­ной, очень исто­ри­че­ски реа­ли­стич­но пред­став­лен­ную вой­ну той эпо­хи. Это каса­ет­ся и ору­жия, и доспе­хов, и даже тех типа­жей, кото­рые мы видим на экране. Но что осо­бен­но зна­чи­мо — это то, что в жесто­кой сред­не­ве­ко­вой войне мы видим ее обо­рот­ную сто­ро­ну — все­об­щее оже­сто­че­ние, все­об­щее озве­ре­ние людей, и вот толь­ко что одер­жав­шие свою кажу­щу­ю­ся чудес­ной — ибо фран­цу­зы тер­пе­ли посто­ян­ные пора­же­ния, — побе­ду на поле бра­ни, Жан­на вдруг обна­ру­жи­ва­ет, вый­дя из того состо­я­ния экзаль­та­ции, вос­тор­га, что же такое вой­на. Вой­на как дело анти­хри­сти­ан­ское, как дело анти­хри­сто­во, откры­ва­ет­ся ей. И вот она уже гото­ва под­верг­нуть сомне­нию свою побе­ду, гото­ва каяться.

Соб­ствен­но гово­ря, здесь перед нами откры­ва­ет­ся очень важ­ная тема — тема вои­на-хри­сти­а­ни­на, кото­рый даже тогда, когда он одер­жи­ва­ет свои воен­ные побе­ды, дол­жен осо­зна­вать себя греш­ни­ком, пре­сту­па­ю­щим запо­ве­ди Божии. Вер­ные сорат­ни­ки Жан­ны не пони­ма­ют ее опять, опять свя­тая ока­зы­ва­ет­ся в оди­но­че­стве — даже сре­ди тех, кто верен ей, кто верит в нее. Но имен­но в этом и заклю­ча­ет­ся мис­сия свя­тых — вести за собой. И вот она пыта­ет­ся, при­ве­дя всех на испо­ведь, к пока­я­нию, очи­стить­ся от гре­ха, но ее не пони­ма­ют, ей не сле­ду­ют. Впе­ре­ди новое сра­же­ние, к кото­ро­му нуж­но гото­вить­ся. И вот тогда Жан­на Д’Арк дей­стви­тель­но совер­ша­ет чудо, пред­по­чи­тая мечу — крест, сра­же­нию — молит­ву. Она с молит­вой выхо­дит на поле бра­ни, меч­тая одер­жать побе­ду не пре­сту­пив запо­ве­ди Божии, не пре­сту­пив запо­ве­ди «Не убий», и опять ока­зы­ва­ет­ся в оди­но­че­стве, опять она кажет­ся почти безум­ной — даже для сво­их спо­движ­ни­ков. И тем не менее, чудо про­ис­хо­дит. Вый­дя в оди­но­че­стве перед англий­ски­ми вой­ска­ми, она при­зы­ва­ет их уйти, и начи­на­ет молить­ся в момент, когда англи­чане гото­вы уже начать сра­же­ние. И вот здесь про­ис­хо­дит то самое глав­ное чудо, кото­рое и сде­ла­ло Жан­ну Д’Арк свя­той. Хочет­ся под­черк­нуть: не пото­му Жан­на Д’Арк вошла в анна­лы римо-като­ли­че­ской свя­то­сти как подвиж­ни­ца, что она осво­бо­ди­ла Фран­цию, а пото­му, что в ее побе­дах при­сут­ство­ва­ло искрен­нее стрем­ле­ние побеж­дать сво­их вра­гов состра­да­ни­ем, о кото­ром она и гово­рит в сво­ем сло­ве, обра­щен­ном к англи­ча­нам, а зна­чит — любо­вью. Вот эта убеж­ден­ность свя­тых в том, что в конеч­ном ито­ге любовь, а не враж­да одер­жи­ва­ют глав­ные побе­ды в этом мире, и пола­га­ет­ся в осно­ву ее служения.

Ну, а далее про­ис­хо­дит то, что неред­ко быва­ет в чело­ве­че­ской исто­рии. Одер­жав внеш­нюю побе­ду, сде­лав ее воз­мож­ной Жан­на Д’Арк долж­на потер­петь пора­же­ние — пора­же­ние духов­ное, пора­же­ние исто­ри­че­ское, кото­рое на самом деле ста­нет ее под­лин­ной побе­дой, ибо поло­жив свою жизнь, пола­гая свою даже душу во спа­се­ние сво­ей души, во имя осво­бож­де­ния Фран­ции, во имя вступ­ле­ния на пре­стол фран­цуз­ско­го коро­ля, Жан­на Д’Арк сози­да­ла цар­ство зем­ное. Но при­мет то самое цар­ство зем­ное, кото­рое она неволь­но воз­дви­га­ла в этом мире ее, как хри­сти­ан­скую свя­тую? Вот вопрос, кото­рый ста­вит перед нами сле­ду­ю­щие эпи­зо­ды дан­но­го филь­ма. И что самое важ­ное: как отне­сут­ся пред­ста­ви­те­ли цер­ков­ной иерар­хии римо-като­ли­че­ской Церк­ви, под­дер­жи­вав­шие воца­ре­ние на пре­сто­ле Кар­ла VII, к этой свя­той вои­тель­ни­це, меч­тав­шей непро­сто осво­бо­дить Фран­цию, но утвер­дить Фран­цию как под­лин­но хри­сти­ан­ское цар­ство? Вни­ма­тель­но посмот­рим несколь­ко сле­ду­ю­щих эпизодов.

На пер­вый взгляд, король пре­да­ет Жан­ну, пото­му что она наме­ре­на до кон­ца вести вой­ну, рискуя при этом лишить его тех заво­е­ва­ний, кото­рые он уже при­об­рел. Но тема постав­лен­ная здесь, гораз­до глуб­же. Король и его при­бли­жен­ные как буд­то чув­ству­ют, что целью Жан­ны Д’Арк явля­ет­ся не сози­да­ние того само­го фран­цуз­ско­го коро­лев­ства, в кото­ром они уже рас­пре­де­ли­ли все свои роли, они чув­ству­ют что Жан­ну Д’Арк в ее борь­бе ведет жаж­да цар­ства не от мира сего — она все­гда была им чуж­да. И вот, вос­поль­зо­вав­шись пло­да­ми ее побед, они пре­да­ют ее. Это не раз повто­ряв­ша­я­ся в исто­рии тра­ге­дия тех, кто при­хо­дит в этот мир — дей­стви­тель­но пре­об­ра­жать его, а не заво­ё­вы­вать его, при­спо­саб­ли­ва­ясь к его часто и анти­хри­сти­ан­ским, и анти­че­ло­ве­че­ским законам.

Итак, Жан­на Д’Арк ока­за­лась пре­дан­ной теми, во имя кого она жерт­во­ва­ла собой, и что было осо­бен­но важ­но для неё — во имя кого она жерт­во­ва­ла жиз­ня­ми дру­гих людей. Ей труд­но вме­стить в себя вот это веро­лом­ство. Ей, негра­мот­ной 19-лет­ней кре­стьян­ской девуш­ке, труд­но вме­стить себя ту вели­чай­шую дра­му миро­вой исто­рии, кото­рая впер­вые в пол­ной мере про­изо­шла на зем­ле, когда на неё сошел Хри­стос. И тем не менее, эта дра­ма повто­ря­ет­ся до тех пор, пока в мире будет суще­ство­вать хри­сти­ан­ство. Цар­ство зем­ное, даже при­ни­мая внешне хри­сти­ан­скую веру, будет не давать воз­мож­но­сти реа­ли­зо­вать на зем­ле Цар­ство Небес­ное — в том чис­ле и тогда, когда это Цар­ство Небес­ное будут сози­дать святые.

Даль­ней­шая исто­рия Жан­ны Д’Арк была еще более дра­ма­тич­ной. Судить ее долж­ны были не толь­ко англи­чане, не толь­ко бур­гунд­цы, не толь­ко те, кто был оза­бо­чен про­бле­ма­ми сво­их зем­ных царств, но и пред­ста­ви­те­ли Церк­ви. Во имя без­нрав­ствен­но­го поли­ти­че­ско­го ком­про­мис­са и неко­то­рые пред­ста­ви­те­ли цер­ков­ной иерар­хии, вовле­чен­ные в про­цесс над Жан­ной Д’Арк, гото­вы были пожерт­во­вать той, кого через 500 лет римо-като­ли­че­ская Цер­ковь кано­ни­зу­ет как свя­тую. И вот перед нами про­хо­дит опять несколь­ко эпи­зо­дов суда и каз­ни Жан­ны Д’Арк. Мы видим, как в выдви­га­е­мых про­тив неё обви­не­ни­ях очень мно­го фаль­ши, очень мно­го лжи. Мы видим, как эта про­стая девуш­ка, искренне веря­щая в Бога и в слу­жи­те­лей Бога, дей­ству­ю­щих здесь, на зем­ле, пыта­ет­ся разо­брать­ся в слож­ных хит­ро­спле­те­ни­ях, кото­ры­ми пыта­ют­ся опу­тать ее судьи и одно­вре­мен­но пала­чи. Вни­ма­тель­но посмот­рим послед­ние эпи­зо­ды филь­ма и попы­та­ем­ся понять — а что же всё-таки в Жанне Д’Арк поз­во­ля­ло гово­рить уже мно­го веков о ней, как наи­бо­лее выда­ю­щей­ся хри­сти­ан­ке, когда-либо извест­ной чело­ве­че­ству? Что побу­ди­ло римо-като­ли­че­скую Цер­ковь через 500 лет после каз­ни Жан­ны Д’Арк, к кото­рой име­ли непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние пред­ста­ви­те­ли като­ли­че­ской Церк­ви, кано­ни­зо­вать ее? Итак, послед­ние эпи­зо­ды фильма.

Ока­зав­шись в руках сво­их зем­ных вра­гов — бур­гунд­цев и англи­чан, Жан­на Д’Арк была обре­че­на, но суд над ней ее про­тив­ни­ки пыта­лись пред­ста­вить как суд не над сво­ей поли­ти­че­ской про­тив­ни­цей, не над той, кто побеж­дал их на полях бра­ни, но как над ере­тич­кой, кото­рую осуж­да­ет преж­де все­го Цер­ковь. И пока­за­тель­но, что один из глав­ных при­вле­чен­ных на этот суд со сто­ро­ны Церк­ви обви­ни­те­лей — епи­скоп Кошон, пре­крас­но пони­мал суть про­ис­хо­дя­ще­го. Пони­мал, и тем не менее шел на ком­про­мис­сы, на кото­рые неред­ко шла и исто­ри­че­ская Цер­ковь с госу­дар­ством — или госу­дар­ства­ми, или госу­да­ря­ми, — во имя осу­ществ­ле­ния сво­их зем­ных, отнюдь не небес­ных инте­ре­сов. Мы видим, как сфор­му­ли­ро­ван­ное во мно­гих пунк­тах обви­не­ние уче­ных париж­ских бого­сло­вов, по сути дела, ниче­го не гово­рит о том, что совер­ша­ла Жан­на Д’Арк в сво­ей жиз­ни. Ее обви­ня­ют в том, что она носи­ла муж­скую одеж­ду, что она чисто внешне пред­пи­са­ние вот того быто­во­го сред­не­ве­ко­во­го бла­го­че­стия, кото­рое было харак­тер­но для мно­гих, пре­сту­па­ла. Это очень напо­ми­на­ет обви­не­ние Хри­ста фари­се­я­ми в том, что Он исце­ля­ет боля­щих в суб­бо­ту — в день покоя, когда никто ниче­го не дол­жен делать — даже бла­го­го. Нако­нец, пере­чень обви­не­ний завер­ша­ет­ся тем, что она ере­тич­ка, ибо слу­ша­ет голос сво­ей хри­сти­ан­ской сове­сти в боль­шей сте­пе­ни, чем поуче­ния под­час слу­жа­щих не Хри­сту, а сво­им зем­ным гос­по­дам слу­жи­те­лей Церк­ви, поэто­му она ере­тич­ка. Не при­ни­мая внут­ри этих обви­не­ний Жан­на Д’Арк, будучи негра­мот­ной кре­стьян­ской девуш­кой, все-таки усту­па­ет хит­ро­ум­но­му епи­ско­пу Кошо­ну, кото­рый оза­бо­чен толь­ко одним: пока­я­ние Жан­ны Д’Арк перед смер­тью в сво­ем мни­мом ере­ти­че­стве поз­во­лит Церк­ви устра­нить­ся от реше­ния ее судь­бы. Раз она пока­я­лась, Цер­ковь про­ща­ет ее, но пере­да­ет в руки свет­ских вла­стей. Пусть имен­но они возь­мут на себя ответ­ствен­ность за рас­пра­ву над той, что даже навер­ное, для епи­ско­па Кошо­на пред­ста­ет как чело­век, осу­ществ­ля­ю­щий в сво­ей жиз­ни высо­кий хри­сти­ан­ский иде­ал. Он идет, по сути дела, на пре­да­тель­ство одной из тех, кто может счи­тать­ся образ­цо­вым чадом римо-като­ли­че­ской Церкви.

Пока­за­тель­но, что остав­шись в оди­но­че­стве и тщет­но ожи­дая воз­мож­но­сти пока­ять­ся на испо­ве­ди, Жан­на Д’Арк нахо­дят себе духов­ни­ка в обра­зе неко­е­го мона­ха, кото­рый явля­ет­ся к ней в тече­ние это­го дол­го­го про­цес­са ее в тем­ни­це. Дей­стви­тель­но, като­ли­че­ским свя­тым свой­ствен­но визи­о­нер­ство — их духов­ный опыт сопро­вож­да­ет­ся мно­го­чис­лен­ны­ми виде­ни­я­ми, что отли­ча­ет их духов­ный опыт от духов­но­го опы­та пра­во­слав­ных свя­тых. И вот этот — то ли ангел, то ли демон, вопло­тив­ший­ся в образ свя­щен­но­слу­жи­те­ля, при­ни­ма­ет ее послед­нюю испо­ведь, раз­ре­шая ее от очень выра­зи­тель­но сфор­му­ли­ро­ван­ных ею самой гре­хов, кото­рые сопро­вож­да­ли осу­ществ­ле­ние ею вот этой свы­ше дан­ной мис­сии на греш­ной зем­ле. При­ми­рен­ная с Богом, Жан­на Д’Арк вос­хо­дит на костер — на один из мно­гих тысяч кост­ров, кото­рые пыла­ли в сред­не­ве­ко­вой Евро­пе, и огонь кото­рых мно­го­крат­но бла­го­слов­лял­ся зем­ной и цер­ков­ной иерар­хи­ей. Прав­да, будут про­хо­дить века, и мно­гие из тех, кто был осуж­ден, будут про­ще­ны, а неко­то­рые из тех, кто гоним, будут даже кано­ни­зо­ва­ны, как кано­ни­зо­ван­ной ока­за­лась в ХХ веке и сама Жан­на Д’Арк. Это пора­зи­тель­ное чудо Церк­ви — когда совре­мен­ные пред­ста­ви­те­ли цер­ков­ной иерар­хии под­час не при­зна­ют в подвиж­ни­ках Церк­ви свя­тых, а Цер­ковь в целом явля­ет их святость.

Но для нас важ­но заду­мать­ся вот над каким вопро­сом. Дей­стви­тель­но, по мере сво­е­го исто­ри­че­ско­го суще­ство­ва­ния Церк­ви суж­де­но было одер­жать нема­ло зем­ных побед, поко­рить целые стра­ны и наро­ды. Но очень часто в этой борь­бе за утвер­жде­ние сво­е­го зем­но­го могу­ще­ства Цер­ковь пере­ста­ва­ла быть сама собой. Ее иерар­хи очень и очень часто начи­на­ли напо­ми­нать язы­че­ских госу­дар­ствен­ных мужей, и вот свя­тые в Церк­ви во все вре­ме­на были при­зва­ны к тому, что­бы напо­ми­нать самой Церк­ви, напо­ми­нать цер­ков­ной иерар­хии и всем хри­сти­а­нам, в чем же заклю­ча­ет­ся под­лин­ный смысл при­зва­ния хри­сти­а­ни­на. А этот смысл был сфор­му­ли­ро­ван свя­тым апо­сто­лом Пав­лом очень опре­де­лен­но: все хри­сти­ане долж­ны стре­мить­ся к свя­то­сти, и лишь обре­тя свя­тость, хри­сти­ане могут при­вне­сти в этот мир те нача­ла добра и люб­ви, кото­рые и смо­гут пре­об­ра­зить его в его истории.

См. так­же  раз­дел Кино­лек­то­рий на пор­та­ле “Азбу­ка веры”.

В поисках утраченного Эдема

По филь­му “Миссия”,1986, реж. Роланд Джоффе.
Из цик­ла лек­ций про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­но­ва “Исто­рия хри­сти­ан­ства в миро­вом кинематографе”.
Твор­че­ское объ­еди­не­ние “Кро­на”.

См. так­же: Раз­дел «Кино­лек­то­рий» на фору­ме «Азбу­ка веры»

Рас­шиф­ров­ка лек­ции про­то­и­е­рея Геор­гия Митрофанова

Фильм режис­се­ра Рола­на Жоф­фе, сня­тый в 1986 году под назва­ни­ем «Мис­сия» спра­вед­ли­во счи­та­ет­ся одним из вели­чай­ших шедев­ров миро­во­го исто­ри­че­ско­го кине­ма­то­гра­фа. Очень осно­ва­тель­ная режис­су­ра, бли­ста­тель­ное созвез­дие акте­ров поз­во­ли­ло это­му филь­му сра­зу полу­чить «Золо­тую паль­мо­вую ветвь» на Канн­ском кино­фе­сти­ва­ле и ряд дру­гих пре­стиж­ных меж­ду­на­род­ных кине­ма­то­гра­фи­че­ских пре­мий. Одна­ко содер­жа­ние это­го филь­ма было обра­ще­но к сере­дине XVIII века. В это вре­мя уже пере­жив­шая рефор­ма­цию и эпо­ху Воз­рож­де­ния като­ли­че­ская Цер­ковь в хри­сти­ан­ской Евро­пе посте­пен­но сда­ва­ла одну пози­цию за дру­гой. Секу­ля­ри­за­ция про­ни­ка­ла в самые раз­ные сто­ро­ны жиз­ни евро­пей­ско­го обще­ства. Но мис­си­о­нер­ская дея­тель­ность римо-като­ли­че­ской Церк­ви про­дол­жа­лась, и во все более отда­лен­ные угол­ки зем­но­го шара про­ни­ка­ли като­ли­че­ские мис­си­о­не­ры. Так в это вре­мя уси­ли­я­ми мона­хов-иезу­и­тов и тут нача­лось хри­сти­ан­ское про­све­ще­ние наи­бо­лее арха­ич­ных пле­мен в цен­тре Южной Аме­ри­ки пле­мен индей­цев тупи-гуа­ра­ни. Дея­тель­ность иезу­и­тов вдох­нов­ля­лась не толь­ко мыс­лью о рас­про­стра­не­нии хри­сти­ан­ства сре­ди пер­во­быт­ных наро­дов, но и мыс­лью о том, что не испор­чен­ные циви­ли­за­ци­ей эти наро­ды смо­гут вос­при­нять хри­сти­ан­скую веру осо­бен­но глу­бо­ко, осо­бен­но все­сто­ронне вопло­тить иде­ал хри­сти­ан­ской жиз­ни имен­но сре­ди пер­во­здан­ной пер­во­быт­ный при­ро­ды удаст­ся имен­но сре­ди индей­цев. Эта мысль вдох­нов­ля­ла мно­гих людей на поис­ти­не подвиж­ни­че­ский путь, ибо дале­ко не все индей­цы склон­ны были с лег­ко­стью при­ни­мать сло­во хри­сти­ан­ской про­по­ве­ди, хотя Южная Аме­ри­ка к это­му вре­ме­ни уже более 250 лет вхо­ди­ла в состав като­ли­че­ской Испании.

Нача­ло филь­ма очень выра­зи­тель­но, очень ярко пока­зы­ва­ет нам с опре­де­лён­но­го рода сим­во­лиз­мом суть мис­си­о­нер­ско­го слу­же­ния на фоне пер­во­здан­ной дикой при­ро­ды. Сре­ди пер­во­быт­ных индей­цев мы встре­ча­ем мис­си­о­не­ров. Мис­си­о­не­ров, гото­вых жерт­во­вать собой, про­по­ве­дуя сло­во Хри­ста, и вот этот пер­вый эпи­зод филь­ма «Мис­сия» сра­зу вво­дит нас очень глу­бо­ко в ту атмо­сфе­ру хри­сти­ан­ской мис­си­о­нер­ской про­по­ве­ди, кото­рая име­ла место в джун­глях Южной Аме­ри­ки. Посмот­рим фраг­мент это­го фильма.

Итак, мы уви­де­ли, как на фоне пре­крас­ной южно-аме­ри­кан­ской при­ро­ды, с харак­тер­ны­ми для нее водо­па­да­ми, индей­цы рас­прав­ля­ют­ся с като­ли­че­ским мис­си­о­не­ром. При­вя­зав его к кре­сту, подоб­но рас­пя­то­му Спа­си­те­лю, они сбра­сы­ва­ют его в воды водо­па­да, но на сме­ну ему при­хо­дит его дру­гой собрат по мис­си­о­нер­ской про­по­ве­ди. Он вновь соби­ра­ет­ся на эту огром­ную ска­лу, как бы оли­це­тво­ря­ю­щую собой очень слож­но под­да­ю­щих­ся хри­сти­ан­ской про­по­ве­ди миро­зда­ния, и начи­на­ет свои про­по­ве­ди индей­цам. Очень сим­во­лич­на сце­на, когда он сви­ре­лью соби­ра­ет вокруг себя этих, очень при­ми­тив­ных напо­ми­на­ю­щих детей, индей­цев тупи-гуа­ра­ни. Дей­стви­тель­но, пас­тырь соби­ра­ет свое буду­щее ста­до, свою буду­щую паст­ву. Они непо­сред­ствен­ны, про­сты, вме­сте с тем гото­вы с враж­деб­но­стью отне­стись к при­быв­ше­му к ним мис­си­о­не­ру. Но любовь, исто­ча­ю­ща­я­ся этим мис­си­о­не­ром, бес­ко­рыст­ное стрем­ле­ние сде­лать жизнь этих индей­цев луч­ше, оду­хо­тво­рен­ней, побуж­да­ет их ото­звать­ся на его про­по­ведь. И так начи­на­ет­ся сози­да­ние хри­сти­ан­ской жиз­ни сре­ди одно­го из самых отста­лых пле­мен Южной Аме­ри­ки. Дей­стви­тель­но, опыт иезу­и­тов при­вел к тому, что в чащо­бах южно­аме­ри­кан­ской сель­вы ста­ла созда­вать­ся общи­на — общи­на огром­ная, в кото­рой толь­ко что ото­шед­шие от сво­е­го при­ми­тив­но­го обра­за жиз­ни индей­цы тупи-гуа­ра­ни при­об­ща­лись не толь­ко к хри­сти­ан­ской жиз­ни, но и к эле­мен­тар­ным осно­вам циви­ли­за­ции. Это был очень инте­рес­ный экс­пе­ри­мент — тем более, что сре­ди индей­цев про­све­щав­шие мис­си­о­не­ры пыта­лись сохра­нить прин­ци­пы равен­ства, кото­рое было харак­тер­но для обра­за жиз­ни это­го пер­во­быт­но­го наро­да. Но эта идил­лия не была без­об­лач­ной, ибо уже не один век вме­сте с мис­си­о­не­ра­ми и про­све­ти­те­ля­ми в Южную Аме­ри­ку при­хо­ди­ли испан­ские заво­е­ва­те­ли. Бла­го­род­ный образ испан­ско­го рыца­ря посте­пен­но дегра­ди­ро­вал в непре­кра­щав­шей­ся борь­бе за овла­де­ния богат­ства­ми Южной Аме­ри­ки, и мно­гие, когда-то имев­шие сво­и­ми роман­ти­че­ски­ми пред­ка­ми кон­ки­ста­до­ров испан­ские дво­ряне пре­вра­ща­лись в обык­но­вен­ных раз­бой­ни­ков. Вот один из таких раз­бой­ни­ков — дон Род­ри­го, и про­ни­ка­ет на тер­ри­то­рию иезу­ит­ской общи­ны. Он захва­ты­ва­ет индей­цев, кото­рых про­да­ет в раб­ство в сосед­нюю пор­ту­галь­скую коло­нию — в Бра­зи­лию, ибо в испан­ских коло­ни­ях раб­ство было запре­ще­но, и это про­ис­хо­ди­ло не без вли­я­ния Церк­ви. Таким обра­зом, мы видим уже в пер­вом эпи­зо­де, как при­об­ще­ние к хри­сти­ан­ской циви­ли­за­ции, в хри­сти­ан­ской стране, кото­рой явля­лась Испа­ния, было чре­ва­то для индей­цев как поло­жи­тель­ны­ми, так и нега­тив­ны­ми послед­стви­я­ми. Кто же явля­ет­ся под­лин­ным носи­те­лем хри­сти­ан­ства — про­по­ве­ду­ю­щий его монах, или утвер­жда­ю­щий его силой ору­жия, а чаще стре­мя­щий­ся с помо­щью это­го ору­жия стя­жать себе богат­ство испан­ский кон­ки­ста­дор? Вопрос, кото­рый ста­вят­ся перед нами уже пер­вы­ми эпи­зо­да­ми это­го фильма.

Далее в филь­ме про­ис­хо­дит тра­ги­че­ская исто­рия, когда дон Род­ри­го, являв­ший­ся рабо­тор­гов­цем, в сопер­ни­че­стве за серд­це одной из кра­са­виц уби­ва­ет сво­е­го бра­та. Он уби­ва­ет его на дуэ­ли. Дуэ­ли были раз­ре­ше­ны тогда в испан­ских коло­ни­ях. Но убий­ство бра­та застав­ля­ет это­го жесто­ко­го, коры­сто­лю­би­во­го рабо­тор­гов­ца впер­вые заду­мать­ся о сво­ей жиз­ни. Вот в этот момент к нему из дебрей южно­аме­ри­кан­ских джун­глей при­хо­дит уже виден­ный нами монах-иезу­ит. Он, про­по­ве­до­вав­ший индей­цам, теперь чув­ству­ет необ­хо­ди­мым воз­ве­сти сло­во хри­сти­ан­ские про­по­ве­ди дону Род­ри­го. И дон Род­ри­го отправ­ля­ет­ся вме­сте с отцом Габ­ри­элем к индей­цам — в ту самую общи­ну, из кото­рой похи­щал индей­цев для про­да­жи в раб­ство, и в кото­рой может быть индей­ца­ми нака­зан за свои пре­ступ­ле­ния. Но в его душе начи­на­ет про­ис­хо­дить какой-то глу­бо­кий внут­рен­ний пере­лом. Пре­вра­тив­ший­ся в раз­бой­ни­ка пото­мок испан­ских кон­ки­ста­до­ров пыта­ет­ся встать на путь пока­я­ния. Посмот­рим сле­ду­ю­щий эпи­зод фильма.

Муже­ствен­ный воин, став­ший рабо­тор­гов­цем и раз­бой­ни­ком, ока­зав­ший­ся убий­цей соб­ствен­но­го бра­та, дон Род­ри­го, тем не менее, реша­ет изме­нить свою жизнь. Пока­за­тель­но, что отправ­ля­ясь вме­сте с мона­ха­ми-иезу­и­та­ми в индей­скую общи­ну, он берет с собой рыцар­ские доспе­хи, сим­во­ли­зи­ру­ю­щие всю его про­шлую жизнь. Мы видим вот в этой огром­ной сет­ке, кото­рая при­вя­за­на к нему, кира­су, шпа­гу, шлем. Она меша­ет ему идти, она, подоб­но мно­гим его гре­хам, совер­шен­ным с помо­щью этой самой шпа­ги и доспе­хов, напо­ми­на­ет ему о его несо­вер­шен­стве, но он несет с собой бре­мя сво­их гре­хов, рискуя чисто физи­че­ски погиб­нуть от это­го. Пока­за­тель­но, что отец Габ­ри­эль не меша­ет ему нести за собой эту свое­об­раз­ную вери­гу. Вери­гу, сим­во­ли­зи­ру­ю­щую собой про­шлое это­го чело­ве­ка. Они вме­сте несут этот груз — груз гре­хов, ста­но­вясь вот на этом пути бра­тья­ми. Но самое глав­ное про­ис­хо­дит тогда, когда Род­ри­го при­хо­дит к индей­цам. Радост­но встре­чая мона­хов, они в ужа­се смот­рят на него — сво­е­го недав­не­го вра­га, пора­бо­ти­те­ля. И опять отец Габ­ри­эль ждет, когда же свер­шит­ся пока­я­ние Род­ри­го. Оно про­ис­хо­дит весь­ма свое­об­раз­но. Пере­пу­ган­ные индей­цы сна­ча­ла хотят убить Род­ри­го, но, види­мо, сло­ва хри­сти­ан­ской про­по­ве­ди возы­ме­ли свое дей­ствие, и вме­сто того что­бы убить Род­ри­го, они спа­са­ют ему жизнь. Один из индей­цев отре­за­ет эту вери­гу гре­хов Род­ри­го, кото­рую сим­во­ли­зи­ру­ет эта связ­ка доспе­хов, выбра­сы­вая ору­дия убий­ства в воду. Имен­но в этом очень выра­зи­тель­но, очень сим­во­лич­но пред­став­лен­ном фраг­мен­те пока­я­ние Род­ри­го дости­га­ет сво­е­го апо­гея. Этот муже­ствен­ный воин, этот жесто­кий чело­век, начи­на­ет пла­кать. Очень пока­за­тель­на реак­ция на его сле­зы индей­цев. У индей­цев не при­ня­то, что­бы муж­чи­ны пла­ка­ли — им стран­но видеть пла­чу­ще­го муж­чи­ну, тем более, что это их недав­ний враг. Они как дети с инте­ре­сом смот­рят на него — на чело­ве­ка, кото­ро­го они, может быть, впер­вые по-хри­сти­ан­ски про­сти­ли. А отец Габ­ри­эль при­ни­ма­ет его теперь уже как сво­е­го бра­та — под­лин­но­го бра­та во Хри­сте, ибо, при­дя вот в эту самую индей­скую мона­ше­скую общи­ну, Род­ри­го при­ни­ма­ет реше­ние стать мона­хом. Начи­на­ет­ся новый этап его жиз­ни. Он теперь уже не враг, а брат этих индей­цев, при­няв­ших хри­сти­ан­ство. Он ста­но­вит­ся их сора­бот­ни­ком по сози­да­нию в джун­глях Южной Аме­ри­ки вот того чае­мо­го Цар­ства Божия на зем­ле, кото­рое вдох­нов­ля­ло мно­гих христиан.

Одна­ко вокруг этой идил­лии, вокруг это­го свое­об­раз­но­го воз­рож­ден­но­го Эде­ма бушу­ют чело­ве­че­ские стра­сти, живет мир — хотя и хри­сти­ан­ский, но живу­щий по нехри­сти­ан­ским зако­нам. И на эту тер­ри­то­рию, кото­рая явля­ет­ся ябло­ком раз­до­ра меж­ду Пор­ту­га­ли­ей и Испа­ни­ей, при­ез­жа­ет архи­епи­скоп, кото­рый дол­жен в инте­ре­сах высо­кой цер­ков­ной поли­ти­ки, в стрем­ле­нии сохра­нить вли­я­ние като­ли­че­ской Церк­ви и орде­на иезу­и­тов, как в Испа­нии, так и в Пор­ту­га­лии, най­ти какой-то ком­про­мисс, при­ми­рить борю­щи­е­ся сто­ро­ны ценой лик­ви­да­ции индей­ской общи­ны, осно­ван­ной мона­ха­ми-иезу­и­та­ми. Его мис­сия, хотя он явля­ет­ся так­же слу­жи­те­лем Церк­ви, как буд­то при­зва­на пере­черк­нуть мис­сию мона­хов-мис­си­о­не­ров. И вот здесь перед нами еще одна очень серьез­ная веч­ная про­бле­ма Церк­ви. Про­бле­ма, свя­зан­ная с тем, что цер­ков­ная поли­ти­ка даже тогда, когда ее осу­ществ­ля­ют пред­ста­ви­те­ли цер­ков­ной иерар­хии, дале­ко не все­гда в исто­рии ока­зы­ва­ет­ся под­лин­но цер­ков­ной, а зна­чит, под­лин­но хри­сти­ан­ской. Но лич­ность архи­епи­ско­па слож­на. Перед нами чело­век, кото­рый очень мно­гие сто­ро­ны жиз­ни вот этой про­стой, пер­во­быт­но-хри­сти­ан­ской общи­ны не может оце­нить, понять, но кото­рый испол­нен послу­ша­ния рим­ско­му пре­сто­лу, для кото­ро­го часто инте­ре­сы кон­крет­ных ново­об­ра­щен­ных хри­сти­ан долж­ны при­но­сить­ся в жерт­ву во имя выс­ших инте­ре­сов пап­ской вла­сти. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Перед нами пред­стал спор, кото­рый имел место на про­тя­же­нии мно­гих деся­ти­ле­тий и даже не одно­го, навер­ное, века в Аме­ри­ке, когда заво­е­вы­вав­шие ее евро­пей­цы реша­ли вопро­сы: а явля­ют­ся ли индей­цы людь­ми. Если римо-като­ли­че­ская Цер­ковь доволь­но рано при­зна­ла индей­цев людь­ми — хотя и не во всём подоб­ны­ми евро­пей­цам, то про­те­стант­ские заво­е­ва­те­ли вели себя несколь­ко ина­че, дол­гое вре­мя не будучи в состо­я­нии при­нять эту исти­ну. Но здесь важ­но, навер­ное, всё-таки дру­гое — сопо­став­ле­ние того, что соб­ствен­но нико­гда в исто­рии хри­сти­ан­ской циви­ли­за­ции под­лин­ным обра­зом не соче­та­лось: слу­же­ние хри­сти­ан­ской Церк­ви в лице ее под­лин­ных пред­ста­ви­те­лей и попыт­ки хри­сти­ан­ских госу­да­рей, госу­дарств, решать свои отнюдь не хри­сти­ан­ские, а даже чисто язы­че­ские зада­чи, исполь­зуя Цер­ковь. Дей­стви­тель­но, эпи­зод, кото­рый про­хо­дит перед нами, явля­ет­ся одним из самых печаль­ных эпи­зо­дов в исто­рии римо-като­ли­че­ской Церк­ви, в исто­рии като­ли­че­ской про­по­ве­ди в Южной Аме­ри­ке. И вот мы видим, как без­услов­но, очень хоро­шо пони­ма­ю­щий всю неправ­ду, кото­рую гово­рят ему и испан­ский губер­на­тор, и пор­ту­галь­ский губер­на­тор, архи­епи­скоп, даже услы­шав обли­че­ние мона­ха Род­ри­го, кото­рый соб­ствен­но про­да­вал захва­чен­ных индей­цев испан­ско­му губер­на­то­ру, кото­рый про­да­вал в пор­ту­галь­ские коло­нии, пони­мая всё про­ис­хо­дя­щее, во имя неких выс­ших инте­ре­сов Церк­ви и имен­но орде­на иезу­и­тов (а нуж­но пом­нить, что орден иезу­и­тов зани­мал­ся не толь­ко мир­ной хри­сти­ан­ской мис­си­ей, он зани­мал­ся и очень актив­ной поли­ти­че­ской дея­тель­но­стью в Евро­пе, поче­му мно­гие вос­при­ни­ма­ли иезу­и­тов как вот таких цер­ков­ных поли­ти­ка­нов), во имя инте­ре­сов орде­на, во имя инте­ре­сов Рима, мож­но пре­не­бречь инте­ре­са­ми кон­крет­ных ново­об­ра­щен­ных христиан.

Одна­ко архи­епи­скоп чело­век неза­у­ряд­ный. Он чув­ству­ет некие муки сове­сти, когда ока­зы­ва­ет­ся вынуж­ден­ным при­зна­вать оче­вид­ную неправ­ду за исти­ну, и, чув­ствуя его сомне­ния, чув­ствуя его коле­ба­ния — коле­ба­ния чисто чело­ве­че­ские, свя­щен­ник Габ­ри­эль, руко­во­див­ший вот этой общи­ной индей­ской, пыта­ет­ся, пока­зав архи­епи­ско­пу то, как живут его пасо­мые, его еще недав­но пре­бы­вав­шая во тьме неве­же­ства язы­че­ства паства, при­во­зит архи­епи­ско­па в общи­ну — общи­ну, кото­рая для само­го архи­епи­ско­па пред­ста­ёт как неко­гда уте­рян­ный и вновь обре­тен­ный хотя бы кем нибудь из его собра­тьев-хри­сти­ан Эдем, рай­ский сад, о кото­ром повест­ву­ет Биб­лия. Посмот­рим сле­ду­ю­щий эпи­зод фильма.

Кар­ти­на осно­ван­ной иезу­и­та­ми индей­ской хри­сти­ан­ской общи­ны пора­жа­ет тем, что при­об­ще­ние этих при­ми­тив­ных по сво­е­му обра­зу жиз­ни индей­цев к хри­сти­ан­ству про­ис­хо­дит с береж­ным сохра­не­ни­ем мно­гих тра­ди­ций, обы­ча­ев, и дей­стви­тель­но, воз­двиг­ну­тый из дере­ва сре­ди джун­глей хри­сти­ан­ский храм не может, каза­лось бы, не пора­зить архи­епи­ско­па тем, как непо­сред­ствен­но и в то же вре­мя искренне после­до­ва­тель­но при­об­ща­ют­ся еще недав­ние языч­ни­ки к хри­сти­ан­ству. Одна­ко эта кар­ти­на утра­чен­но­го и вновь обре­тен­но­го Эде­ма не тро­га­ет серд­це архи­епи­ско­па настоль­ко, что­бы он мог пре­сту­пить свой глав­ный, как ему кажет­ся, долг цер­ков­но­го поли­ти­ка. Инте­рес­на дис­кус­сия архи­епи­ско­па — чело­ве­ка обра­зо­ван­но­го, схо­ла­сти­че­ски умуд­рен­но­го, с одним из индей­ских вождей, когда изощ­рён­ная логи­ка бого­сло­ва-схо­ла­ста раз­би­ва­ет­ся об искрен­нюю про­стую веру недав­но обрет­ших для себя Хри­ста индей­цев и их пас­ты­рей. Индей­цы не хотят поки­дать тот хри­сти­ан­ский мир, кото­рый создал­ся у них в рам­ках общи­ны, они не хотят идти в джунгли, напо­ми­на­ю­щие недав­нее язы­че­ское про­шлое, но Цер­ковь в лице архи­епи­ско­па изго­ня­ет их вновь в джунгли, утвер­ждая волю рим­ско­го папы как волю Бога на зем­ле, с чем не могут согла­сить­ся вот эти ново­об­ра­щен­ные като­ли­ки. Индей­цы не хотят пере­стать быть хри­сти­а­на­ми, не хотят рас­стать­ся со сво­ей хри­сти­ан­ской общи­ной и гото­вы сра­жать­ся за это.

Слож­нее ока­зы­ва­ет­ся ситу­а­ция мона­хов-иезу­и­тов, кото­рые по дол­гу послу­ша­ния иерар­хии долж­ны после­до­вать за архи­епи­ско­пом, поки­нуть свою паст­ву, оста­вив ее на про­из­вол судь­бы. И вот здесь насту­па­ет момент выбо­ра, ново­го духов­но­го выбо­ра, кото­рый дол­жен сде­лать и Дон Род­ри­го, став­ший мона­хом, и отец Габ­ри­эль, видя­щий, как рушит­ся его созда­ние под уда­ра­ми цер­ков­ной иерар­хии, либо быть отлу­чен­ным от Церк­ви и бро­сить свою паст­ву, либо остать­ся с паст­вой, но быть отлу­чен­ным от Церк­ви. Имен­но так ста­вит вопрос перед мис­си­о­не­ра­ми архи­епи­скоп. И каж­дый из мона­хов-мис­си­о­не­ров дела­ет свой выбор. Отец Габ­ри­эль пред­при­ни­ма­ет послед­нюю попыт­ку понять чуж­дую ему и чуж­дую под­лин­но­му хри­сти­ан­ству логи­ку архи­епи­ско­па, и, убе­див­шись в том, что цер­ков­ная иерар­хия в лице архи­епи­ско­па гото­ва рас­топ­тать создан­ный им хри­сти­ан­ский мир, отец Габ­ри­эль отсту­па­ет от запо­ве­ди послу­ша­ния, как это дела­ет и Род­ри­го, и мно­гие дру­гие мона­хи-мис­си­о­не­ры. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Во имя выс­ших инте­ре­сов рим­ской курии архи­епи­скоп, по суще­ству, дал пол­ную сво­бо­ду дей­ствий испан­ским и пор­ту­галь­ским вла­стям в деле уни­что­же­ния этой непо­кор­ной, но уже хри­сти­ан­ской индий­ской общи­ны. И вот, оста­ю­щи­е­ся со сво­и­ми обре­чен­ны­ми на смерть пасо­мы­ми, мона­хи-иезу­и­ты дела­ют свой жиз­нен­ный выбор. Очень пока­за­тель­на сце­на вска­раб­ки­ва­ния на ска­лу — теперь уже не несу­ще­го сло­во хри­сти­ан­ской про­по­ве­ди мис­си­о­не­ра, а сол­дат, несу­щих смерть этим индей­цам. Не сло­во жиз­ни, а ору­дия смер­ти несут они с собой, и пас­ты­ри, остав­ши­е­ся с индей­ца­ми, изби­ра­ют каж­дый свой путь. Дей­стви­тель­но, свя­щен­ник не впра­ве при­ме­нять ору­жие. Даже защи­щая сво­их пасо­мых, он не впра­ве про­ли­вать кровь, ибо ина­че он запре­ща­ет­ся в свя­щен­но­слу­же­нии, и отец Габ­ри­эль готов остать­ся со сво­и­ми пасо­мы­ми, что­бы молясь, уме­реть вме­сте с ними. Род­ри­го же, ско­рее все­го так и не став­ший иеро­мо­на­хом, готов вер­нуть­ся к сво­е­му преж­не­му воин­ско­му слу­же­нию, дабы сопро­тив­лять­ся злу силой, дабы силой ору­жия не допу­стить раз­ру­ше­ния того мира, в кото­ром он сам обрел само­го себя в луч­ших про­яв­ле­ни­ях обра­за Божия, дан­но­го ему, как и любо­му дру­го­му чело­ве­ку, дан­но­го и этим обре­чен­ным на гибель индей­цам. Отец Габ­ри­эль не может бла­го­сло­вить его на про­ли­тие кро­ви, но и не оста­нав­ли­ва­ет его в его жиз­нен­ном выбо­ре. Так неред­ко быва­ет в исто­рии Церк­ви — что каж­дый хри­сти­а­нин в какой-то кон­крет­ной жиз­нен­ной ситу­а­ции может пола­гать­ся лишь на волю Божию. Итак, каж­дый при­няв свое реше­ние, каж­дый решив, что имен­но такой, а не иной жиз­нен­ный выбор уго­ден Богу, отец Габ­ри­эль и брат Род­ри­го оста­ют­ся со сво­ей паст­вой до послед­не­го смерт­но­го часа. Посмот­рим сле­ду­ю­щий эпизод.

Сце­на рас­стре­ла Литур­гии хри­сти­ан­ски­ми сол­да­та­ми, конеч­но, очень глу­бо­ка. Мы видим пред­ста­ви­те­лей хри­сти­ан­ско­го госу­дар­ства, этих испан­ских сол­дат, при­шед­ших неко­гда утвер­ждать хри­сти­ан­скую веру в джун­глях Южной Аме­ри­ки, уби­ва­ю­щи­ми толь­ко что обра­тив­ших­ся ко Хри­сту кажу­щих­ся совер­шен­но без­за­щит­ны­ми индей­цев. Очень пока­за­тель­но, что низ­ко­рос­лые дети тупи-гуа­ра­ни, кото­рых мы видим на экране, сре­ди кото­рых труд­но детей отли­чить от взрос­лых, что кажут­ся совер­шен­но без­за­щит­ны­ми детьми на фоне вою­ю­щей армии, и страш­но то, что даже совер­ше­ние на их гла­зах Боже­ствен­ной Литур­гии, реаль­ное при­сут­ствие Хри­ста в Свя­тых Дарах не оста­нав­ли­ва­ет хри­сти­ан­ских вои­нов, испол­ня­ю­щих свой оче­ред­ной анти­хри­сти­ан­ский при­каз. Мы видим, как Род­ри­го со сво­ей сто­ро­ны пыта­ет­ся про­ти­во­сто­ять им силой ору­жия, а отец Габ­ри­эль идет навстре­чу смер­ти, дер­жа в руках Свя­тые Дары, и каж­дый из них оста­ет­ся со сво­ей паст­вой до кон­ца. Здесь они про­яв­ля­ют себя под­лин­ны­ми пас­ты­ря­ми. Но, конеч­но, страш­на участь ново­об­ра­щен­ных индей­цев. И дело не толь­ко в том, что они поги­ба­ют. Дело в том, что рас­стре­ли­ва­ет­ся вме­сте с их тела­ми и их вера. Вера мно­гих из тех, кто пове­рил к ним при­шед­шим мис­си­о­не­рам, кто пове­рил Церк­ви, кото­рую они оли­це­тво­ря­ли, кто пове­рил Хри­сту, от име­ни Кото­ро­го сна­ча­ла при­шли мис­си­о­не­ры, а потом при­шли сол­да­ты. Это одна из веч­ных тем хри­сти­ан­ства и его зем­ной истории.

Так в XVIII веке не смог осу­ще­ствить­ся еще один, навер­ное, не во всем без­упреч­ный, но пора­зи­тель­ный опыт сози­да­ния в дев­ствен­ных лесах Южной Аме­ри­ки не про­сто еще одной хри­сти­ан­ской общи­ны, но огром­ной общи­ны, в кото­рой индей­цам попы­та­лись дать воз­мож­ность остать­ся сами­ми собой, и в тоже вре­мя стать хри­сти­а­на­ми, постро­ить обще­ствен­ные отно­ше­ния таким обра­зом, что­бы нача­ло люб­ви вопло­ща­лось в них в пол­ной мере. Но это не сов­па­ло с инте­ре­са­ми хри­сти­ан­ских госу­да­рей — если их мож­но назвать в дан­ном слу­чае хри­сти­ан­ски­ми, и с инте­ре­са­ми цер­ков­ной иерар­хии, кото­рые, во имя поли­ти­че­ско­го авто­ри­те­та рим­ской курии, уже тогда рушив­ше­го­ся в Евро­пе, попы­та­лась пожерт­во­вать сво­и­ми ново­об­ра­щен­ны­ми чада­ми. Пока­за­тель­но то, что архи­епи­скоп, по сути дела взяв­ший на свою совесть это страш­ное пре­ступ­ле­ние, под­во­дит в этом филь­ме ито­го страш­ный итог тому, что про­изо­шло, и тому, что на про­тя­же­нии, к сожа­ле­нию, мно­гих веков осу­ществ­ля­ли не луч­шие пред­ста­ви­те­ли цер­ков­ной иерар­хии в исто­рии христианства.

Послед­ний эпи­зод это­го филь­ма так­же сим­во­ли­чен как и пер­вый. После гиб­ну­щих в огне пожа­ра индей­ских хри­сти­ан­ских хра­мов мы видим вновь раз­мыш­ля­ю­ще­го над про­ис­шед­шим архи­епи­ско­па, мы видим тех ново­об­ра­щен­ных индей­цев-хри­сти­ан, кото­рым суж­де­но вме­стить в свои души этот страш­ный опыт попра­ния хри­сти­ан­ства сами­ми хри­сти­а­на­ми. Посмот­рим этот заклю­чи­тель­ный эпизод.

Итак, совер­шив во имя церк­ви Хри­сто­вой попра­ние хри­сти­ан­ства, архи­епи­скоп не может не созна­вать то, что про­изо­шло. И в раз­го­во­ре с ним, види­мо более интел­лек­ту­аль­ный, более чут­кий пор­ту­галь­ский губер­на­тор пыта­ет­ся успо­ко­ить совесть архи­епи­ско­па, гово­ря о том, что мир столь несо­вер­ше­нен, что в нем не может быть ника­кой гар­мо­нии, любая попыт­ка осу­ще­ствить в нем гар­мо­нию может быть обре­че­на толь­ко на раз­ру­ше­ние. Это очень харак­тер­ный аргу­мент для людей, пыта­ю­щих­ся оправ­дать соб­ствен­ный грех — несо­вер­шен­ство мира. И нуж­но отдать долж­ное архи­епи­ско­пу — хотя бы за то, что он не при­ни­ма­ет это­го объ­яс­не­ния, он спра­вед­ли­во заме­ча­ет, что мир таков, каким его дела­ем мы, таков, каким его сде­лал я. Труд­но ска­зать, какая духов­ная судь­ба ожи­да­ет архи­епи­ско­па. Ибо и он, раз­ру­шив­ший этот хри­сти­ан­ский мир, и отец Габ­ри­эль с молит­вой и Свя­ты­ми Дара­ми погиб­ший вме­сте со сво­ей паст­вой, и попы­тав­ший­ся защи­тить свою паст­ву силой ору­жие Род­ри­го — каж­дый по-сво­е­му пытал­ся испол­нить свой долг перед Хри­стом, а зна­чит, перед Церковью.

Но фильм кон­ча­ет­ся очень выра­зи­тель­ным эпи­зо­дом, обра­ща­ю­щим наш взор к индей­цам, к груп­пе индей­ских детей, став­ших хри­сти­а­на­ми, но воз­мож­но, после все­го пере­жи­то­го пере­ста­ну­щих быть хри­сти­а­на­ми, отправ­ля­ю­щих­ся на сво­ей пиро­ге вновь в дебри южно­аме­ри­кан­ских джун­глей, где как им каза­лось еще недав­но, живет дья­вол. И вот этот сим­во­ли­че­ский эпи­зод, завер­ша­ю­щий фильм, застав­ля­ет мно­гих хри­сти­ан заду­мать­ся надо одной из веч­ных тем хри­сти­ан­ства — над темой вели­ко­го досто­ин­ства хри­сти­ан­ства и вели­ко­го недо­сто­ин­ства христиан.

Пора­зи­тель­но, что фильм «Мис­сия» встре­тил столь широ­кий отклик в евро­пей­ской и аме­ри­кан­ской обще­ствен­ной сре­де. Пора­зи­тель­но то, что мно­гие мил­ли­о­ны кино­зри­те­лей смот­ре­ли на этот глу­бо­ко хри­сти­ан­ский фильм, обра­ща­ю­щий наш взор к собы­ти­ям сере­ди­ны XVIII века, и види­мо, мно­гие из тех, кто смот­рел этот фильм — как впро­чем, навер­ное, и мно­гие из наших зри­те­лей, зада­ва­лись вопро­сом о том: а поче­му же так часто не уда­ва­лось хри­сти­ан­ство в исто­рии? Навер­ное, имен­но пото­му, что мно­гие из тех, кто счи­тал и счи­та­ет себя хри­сти­а­на­ми, совер­ша­ли какой-то лож­ный выбор в сво­ей жиз­ни, пыта­ясь не пре­об­ра­зить этот мир, но под­ла­дить­ся под несо­вер­шен­ство это­го мира, и тем самым умно­жа­ли его несовершенство.

Эта тема духов­но­го нрав­ствен­но­го выбо­ра хри­сти­а­ни­на в раз­ные эпо­хи, в раз­ных ситу­а­ци­ях, была и оста­ет­ся темой наших встреч, и нуж­но пом­нить, что совре­мен­ная жизнь не в мень­шей сте­пе­ни, чем жизнь преж­них веков, ста­вит хри­сти­ан — при­чем каж­до­го, в его кон­крет­ной ситу­а­ции, осо­бым обра­зом перед глав­ным жиз­нен­ным выбо­ром — про­дол­жать ли дело Хри­сто­во на зем­ле или попи­рать его во имя при­зрач­ных мир­ских инте­ре­сов, часто обле­ка­ю­щих­ся, впро­чем, в очень высо­кие сло­ва. Опыт вос­со­зда­ния Эде­ма в джун­глях Южной Аме­ри­ки не состо­ял­ся. Но это не зна­чит, что хри­сти­ане при­зва­ны забыть о сво­ем под­лин­ном при­зва­нии. Про­сто при­зва­ние это — быть хри­сти­а­ни­ном — для каж­до­го чело­ве­ка реа­ли­зу­ет­ся его кон­крет­ной жиз­нью, в кон­крет­ной стране, в кон­крет­ную эпо­ху. И темой даль­ней­ших наших встреч будет раз­го­вор об испол­не­нии хри­сти­а­на­ми сво­е­го дол­га в наши дни, в раз­ных стра­нах, и в раз­ных жиз­нен­ных ситуациях.

См. так­же  раз­дел Кино­лек­то­рий на пор­та­ле “Азбу­ка веры”.

Спасение через смерть

По филь­му “Изго­ня­ю­щий дья­во­ла”, 1973, реж. У. Фридкин.
Из цик­ла лек­ций про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­но­ва “Исто­рия хри­сти­ан­ства в миро­вом кинематографе”.
Твор­че­ское объ­еди­не­ние “Кро­на”.

См. так­же: Раз­дел «Кино­лек­то­рий» на фору­ме «Азбу­ка веры»

Рас­шиф­ров­ка лек­ции про­то­и­е­рея Геор­гия Митрофанова

Темой сего­дняш­не­го наше­го раз­го­во­ра ста­нет фильм, сня­тый в 1973 году аме­ри­кан­ским режис­се­ром У. Фрид­ки­ным по доволь­но извест­но­му рома­ну У. Блэт­ти «Экзор­цист, или изго­ня­ю­щий дья­во­ла». Появ­ле­ние это­го филь­ма, сни­мав­ше­го­ся, каза­лось бы, в тра­ди­ци­он­ных рам­ках трил­ле­ра, сра­зу же сде­ла­ло этот фильм собы­ти­ем миро­во­го кино, ибо трил­лер пре­вра­тил­ся в нечто боль­шее, чем фильм подоб­но­го рода. Это был серьез­ный раз­го­вор с запад­ным чело­ве­ком, живу­щим в доста­точ­но бла­го­по­луч­ном обще­стве, и всё реже заду­мы­вав­шем­ся о Боге, а зна­чит, и о дья­во­ле. Фильм, вызвав­ший очень про­ти­во­ре­чи­вые откли­ки, заста­вил запад­но­го чело­ве­ка заду­мать­ся над вопро­сом о том, а так ли уж без­опас­на, так ли уж духов­но защи­ще­на его жизнь в рам­ках бла­го­по­луч­но­го обще­ства мас­со­во­го потреб­ле­ния? Но не толь­ко эта тема ста­ла клю­че­вой в дан­ном филь­ме. Постав­лен­ный с боль­шим коли­че­ством спе­ц­эф­фек­тов, для того вре­ме­ни казав­ших­ся весь­ма потря­са­ю­щи­ми, для мно­гих этот фильм поста­вил и еще один очень важ­ный вопрос — вопрос о месте Церк­ви, месте цер­ков­ной иерар­хии в жиз­ни совре­мен­но­го обще­ства. Если преж­ние наши бесе­ды, касав­ши­е­ся исто­рия хри­сти­ан­ства, обра­ща­ли наш взор к каким-то экс­тре­маль­ным тра­ги­че­ским собы­ти­ям миро­вой исто­рии, то сего­дняш­ний фильм пере­но­сит нас в бла­го­по­луч­ное аме­ри­кан­ское обще­ство, в кото­ром все боль­ше и боль­ше людей пыта­ют­ся жить, не думая ни о Боге, ни о дья­во­ле. Нам труд­но в пол­ной мере пред­ста­вить этот соблазн совре­мен­но­го запад­но­го обще­ства, ибо наша жизнь испол­не­на боль­ших потря­се­ний, испы­та­ний, неудобств, кото­рые неред­ко застав­ля­ют мно­гих из нас заду­мы­вать­ся о Боге, что впро­чем, не дела­ет нас под­лин­ны­ми хри­сти­а­на­ми. Гораз­до опас­ней соблаз­ны дру­го­го рода, свя­зан­ные с тем, что внеш­нее бла­го­по­лу­чие атро­фи­ру­ет в чело­ве­ке спо­соб­ность заду­мать­ся о веч­ном, чело­век пере­ста­ет ощу­щать бытие как тай­ну. И вот глав­ная геро­и­ня сего­дняш­не­го филь­ма — пре­успе­ва­ю­щая аме­ри­кан­ская актри­са, сни­ма­ю­ща­я­ся в филь­ме, посвя­щен­ном потряс­шим когда-то запад­ный мир собы­ти­ям кон­ца шести­де­ся­тых годов — моло­деж­ной сту­ден­че­ской рево­лю­ции это­го вре­ме­ни, живу­щая со сво­ей оча­ро­ва­тель­ной доче­рью, живу­щая, неза­ду­мы­вав­шись о вопро­сах рели­ги­оз­ных, уве­рен­ная в себе, неожи­дан­но стал­ки­ва­ет­ся в сво­ей жиз­ни с испы­та­ни­я­ми, кото­рые обра­ща­ют ее взор к рели­ги­оз­ной вере. Одна­ко пер­вый фраг­мент сего­дняш­не­го филь­ма откры­ва­ет перед нами жизнь все­го лишь бла­го­по­луч­ной аме­ри­кан­ской киноактрисы.

Уве­рен­ная в себе, пре­успе­ва­ю­щая кино­ак­три­са само­сто­я­тель­но вос­пи­ты­ва­ет дочь. Она любит сво­е­го ребен­ка, она ожи­да­ет и для себя, и для неё в этой жиз­ни еще мно­го­го сча­стья. Ее тор­же­ствен­ный путь со съе­моч­ной пло­щад­ки домой как бы оли­це­тво­ря­ет ее уве­рен­ную жизнь в этом мире. Прав­да, мы видим свя­щен­ни­ка, ухо­дя­ще­го со съе­мок с этой «фаб­ри­ки грез». Напом­ню, что с цер­ков­ной точ­ки зре­ния любая иллю­зия чре­ва­та боль­ши­ми иску­ше­ни­я­ми. Мы видим, как мимо этой жен­щи­ны про­хо­дят като­ли­че­ские мона­хи­ни, напо­ми­на­ю­щие о той самой рели­ги­оз­ной жиз­ни, кото­рой не суще­ству­ет для глав­ной геро­и­ни, и видим, как неожи­дан­но ее взгляд пада­ет на того само­го свя­щен­ни­ка, наблю­дав­ше­го за кино­съем­кой, кото­рый о чем-то вдох­но­вен­но гово­рит с дру­гим свя­щен­ни­ком, сво­им собра­том по пас­тыр­ско­му слу­же­нию. Ну, а далее раз­го­вор с доче­рью, и ее стран­ное появ­ле­ние сре­ди ночи в посте­ли мате­ри. Доч­ке меша­ют какие-то смут­ные стра­хи, о кото­рых она не отда­ет себе отчет. Весь­ма на пер­вый взгляд обыч­ная семей­ная исто­рия раз­во­ра­чи­ва­ет­ся перед нами. И все было бы так, если бы не появ­ле­ние наро­чи­то пока­зан­ных нам режис­се­ром людей, оли­це­тво­ря­ю­щих вот ту самую рели­ги­оз­ную жизнь, кото­рой не суще­ству­ет пока для глав­ной геро­и­ни и ее доче­ри. Ну, а далее перед нами про­хо­дит исто­рия вот того само­го свя­щен­ни­ка, кото­ро­го мы виде­ли в пер­вых кад­рах филь­ма. Он при­над­ле­жит к дру­го­му соци­аль­но­му слою в Аме­ри­ке — к «лати­но­сам», аме­ри­кан­цам лати­но­аме­ри­кан­ско­го про­ис­хож­де­ния. Вый­дя из бед­ной сре­ды, он стал свя­щен­ни­ком вра­чом-пси­хи­ат­ром, кото­рый осу­ществ­ля­ет свое слу­же­ние, пре­одо­ле­вая мучи­тель­ные сомне­ния. И вот исто­рия это­го свя­щен­ни­ка, пока еще никак не свя­зан­но­го с судь­бой глав­ной геро­и­ни, ста­но­вит­ся вто­рой темой дан­но­го филь­ма. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Вый­дя из соци­аль­ных низов, при­об­ре­тя очень серьез­ное обра­зо­ва­ние, зани­мая доста­точ­но пре­стиж­ное поло­же­ние в ордене иезу­и­тов, отец Дэми­ен живет в посто­ян­ном пере­жи­ва­нии по пово­ду сво­ей мате­ри, с кото­рой его уже не свя­зы­ва­ют глу­бо­кие лич­ные отно­ше­ния, кото­рая тяже­ло боль­на и кото­рая тяго­тит его жизнь, и он это чув­ству­ет. Он посе­ща­ет нее, забо­тит­ся о ней. И вот сим­во­ли­зи­ру­ю­щая тот низ­кий соци­аль­ный слой, к кото­ро­му при­над­ле­жит его мать, сце­на — мы видим отца Дэми­е­на в под­зем­ке, в мет­ро, кото­рое как бы сим­во­ли­зи­ру­ет собой транс­порт низ­ших сло­ев аме­ри­кан­ско­го обще­ства. Мы тем самым как бы погру­жа­ем­ся в иной соци­аль­ный пласт аме­ри­кан­ско­го обще­ства. Но глав­ная тема здесь все-таки иная. Это тема свя­щен­ни­ка, кото­рый мучи­тель­но стро­ит свои отно­ше­ния с мате­рью, не пони­ма­ю­щей в чём-то его. Это вооб­ще очень серьез­ная про­бле­ма: при­зван­ные слу­жить Церк­ви мно­гие свя­щен­но­слу­жи­те­ли часто не без тру­да нахо­дят пони­ма­ние со сво­и­ми близ­ки­ми — жена­тые свя­щен­ни­ки — со сво­и­ми семья­ми, свя­щен­ни­ки неже­на­тые, мона­хи — со сво­и­ми роди­те­ля­ми. Эта тема здесь неожи­дан­но рельеф­но обо­зна­ча­ет­ся — тема сугу­бо цер­ков­ная. Но самое глав­ное — это то, что свя­щен­ник, отец Дэми­ен, ощу­ща­ет себя во внут­рен­нем про­ти­во­ре­чии. Это чув­ству­ет и его мать, может быть, неспо­соб­ная понять мно­гих его сомне­ний, и сам отец Дэми­ен в раз­го­во­ре со сво­им кол­ле­гой гово­рит о том, что он почти уже поте­рял веру, он не спо­со­бен по-насто­я­ще­му любить и состра­дать даже соб­ствен­ной мате­ри, он не спо­со­бен веро­вать. И это еще одна важ­ная тема филь­ма: а веру­ют ли мно­гие совре­мен­ные свя­щен­ни­ки в то, что им при­хо­дит­ся про­по­ве­до­вать? Одна­ко эта линия вновь пре­ры­ва­ет­ся, и мы воз­вра­ща­ем­ся к семье глав­ной геро­и­ни — пре­успе­ва­ю­щей кино­ак­три­се. В ее доме про­хо­дит вече­рин­ка, посвя­щен­ная дню рож­де­ния доче­ри, кото­рая уже отпра­ви­лась спать. И вот в этот момент несча­стье вры­ва­ет­ся в ее семью. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фраг­мент фильма.

Девоч­ка, кажет­ся, забо­ле­ва­ет каким-то нерв­ным забо­ле­ва­ни­ем, но очень ясно — уже в пер­вой сцене, когда это забо­ле­ва­ние про­яв­ля­ет­ся, мы видим некую духов­ную подо­пле­ку болез­ни девоч­ки. Она вхо­дит вече­ром в ком­на­ту, где весе­лят­ся гости ее мате­ри, сре­ди кото­рых свя­щен­ник, игра­ю­щий на пиа­ни­но, и заяв­ля­ю­щий о том, что рай пред­став­ля­ет­ся ему «клу­бом для белых», где все обо­жа­ют его — весь­ма спе­ци­фи­че­ская кар­ти­на рая. Имен­но в этот момент этим людям, в том чис­ле и свя­щен­ни­ку, забыв­ше­му о Боге, девоч­ка пред­ре­ка­ет гибель — воз­мож­но, гибель духов­ную. Мате­ри кажет­ся, что она боль­на –впро­чем, как и всем окру­жа­ю­щим. Но вни­ма­тель­ное наблю­де­ние за про­яв­ле­ни­ем болез­ни зри­те­лям, зна­ко­мым с опи­са­ни­ем сред­не­ве­ко­вых бес­но­ва­тых, сра­зу же дает почув­ство­вать, что види­мо, речь идет не про­сто о нерв­ном или душев­ном забо­ле­ва­нии, не про­сто о безу­мии, а о чем-то более серьез­ном. Какая-то сверх­че­ло­ве­че­ская сила вры­ва­ет­ся в жизнь этой девоч­ки, делая девоч­ку вме­сти­ли­щем для себя в этом мире. Эта сила не про­сто муча­ет девоч­ку — она пре­вра­ща­ет девоч­ку в какой-то страш­ный инстру­мент кощун­ства и над­ру­га­тель­ства над все­ми цен­но­стя­ми это­го мира, над людь­ми, окру­жа­ю­щи­ми ее. И вот в этом посте­пен­но про­грес­си­ру­ю­щем забо­ле­ва­нии, кото­рое вра­чи не в состо­я­нии диа­гно­сти­ро­вать, про­яв­ля­ет­ся на самом деле то, что с неза­па­мят­ных веков извест­но в рели­ги­оз­ной жиз­ни раз­ных наро­дов — про­яв­ля­ет­ся одер­жи­мость чело­ве­ка злым духом — дья­во­лом. Вра­чи не нахо­дят ника­кой кли­ни­че­ской кар­ти­ны в орга­низ­ме девоч­ки — ее про­сто нет, и их попыт­ки вме­шать­ся — вме­шать­ся сред­ства­ми совре­мен­ной меди­ци­ны в состо­я­ние ее здо­ро­вья, не при­во­дят ни к чему. Имен­но вот эти без­успеш­ные попыт­ки вра­чей чисто чело­ве­че­ски­ми, раци­о­наль­ны­ми сред­ства­ми воз­дей­ствия понять то, что про­ис­хо­дит с девоч­кой, ста­вит перед нами очень ост­ро вопрос о том, что очень часто в жиз­ни чело­ве­ка, явля­ю­ще­го­ся не толь­ко телес­ным, но и духов­ным суще­ством, участ­ву­ют силы сверх­че­ло­ве­че­ские, исхо­дя­щие из мира, при­сут­ствие кото­ро­го очень часто не ощу­ща­ет­ся непо­сред­ствен­но в нашей жиз­ни, но кото­рый посто­ян­но пре­бы­ва­ет где-то рядом, очень часто влияя, и влияя неред­ко глу­бо­ко на всю нашу жизнь. Итак, болезнь девоч­ки про­грес­си­ру­ет, вра­чи теря­ют­ся в догад­ках, а несчаст­ная мать сей­час оза­бо­че­на толь­ко одним — спа­се­ни­ем сво­е­го чада от раз­ру­ша­ю­щей ее лич­ность, ее душу, страш­ной болез­ни. И в этих сво­их попыт­ках она начи­на­ет обра­щать­ся к вра­чам, кото­рые наи­бо­лее близ­ко под­хо­дят к духов­ной жиз­ни чело­ве­ка – пси­хи­ат­рам, ибо осталь­ные вра­чи не могут опре­де­лить, что же про­ис­хо­дит с девоч­кой. Но обра­ще­нию к пси­хи­ат­рам пред­ше­ству­ет еще одно собы­тие, зага­доч­ное и страш­ное — гибель режис­се­ра, в кар­тине кото­ро­го сни­ма­ет­ся глав­ная геро­и­ня, кото­рый при­хо­дит в дом к ней в момент, когда в доме оста­ет­ся лишь одна боль­ная девоч­ка. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фраг­мент фильма.

Исто­рия, про­ис­шед­шая в доме глав­ной геро­и­ни не толь­ко кажет­ся страш­ной, но еще и зага­доч­ной. Режис­сер, при­шед­ший в дом, когда там нико­го не было – нико­го, кро­ме девоч­ки, выпа­да­ет из окна и ока­зы­ва­ет­ся с пере­ло­ма­ми шеи, с голо­вой, раз­вер­ну­той на 180 гра­ду­сов, как уста­но­вит след­ствие. Это не толь­ко поте­ря чело­ве­ка, кото­рый дорог был глав­ной геро­ине — в ее душе посе­ля­ет­ся смут­ная мысль о том, что воз­мож­но ее боль­ная дочь совер­ши­ла это немыс­ли­мое убий­ство — тем более, что когда она вошла в дом, окно было откры­то, и страш­ный, про­ни­зы­ва­ю­щий, поис­ти­не адский холод про­ни­зы­вал атмо­сфе­ру это­го дома. Вспом­ним опи­са­ние самых страш­ных ниж­них кру­гов ада в «Боже­ствен­ной коме­дии» Дан­те. Они исто­ча­ли не адский жар, а имен­но адский холод. И вот вновь геро­и­ня обра­ща­ет­ся к вра­чам, вра­чам-пси­хи­ат­рам, кото­рые тоже не видят воз­мож­но­сти помочь девоч­ке. И вот, не видя такой воз­мож­но­сти, они вспо­ми­на­ют об экзор­циз­ме — об изгна­нии дья­во­ла с помо­щью молит­вы, о том, что в прак­ти­ке Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви назы­ва­ет­ся отчит­кой — отчит­кой бес­но­ва­то­го. Пока­за­тель­но, что для вра­чей не суще­ству­ет дья­во­ла, не суще­ству­ет демо­ни­че­ской сти­хии как под­лин­ной реаль­но­сти, они рас­смат­ри­ва­ют экзор­цизм, изгна­ние дья­во­ла, кото­рое не свя­за­но с прак­ти­кой римо-като­ли­че­ской Церк­ви, как свое­об­раз­ную пси­хо­те­ра­пию, и глав­ная геро­и­ня, не явля­ю­ща­я­ся чело­ве­ком, веру­ю­щим в какую-либо рели­гию, вос­при­ни­ма­ет пред­ло­же­ние вра­чей-пси­хи­ат­ров обра­тить­ся к свя­щен­ни­ку как пред­ло­же­ние обра­тить­ся к кол­ду­ну. Перед нами откры­ва­ет­ся вот эта глу­бо­кая рас­цер­ко­в­лен­ность мно­гих людей в совре­мен­ном запад­ном обще­стве. Для них свя­щен­ник, пред­ста­ви­те­ли Церк­ви, мало чем отли­ча­ют­ся от пер­во­быт­но­го шама­на. Но пока­за­тель­но, что в преды­ду­щем фраг­мен­те мы виде­ли совер­ша­ю­ще­го заупо­кой­ную мес­су по сво­ей умер­шей мате­ри отца Дэми­а­на. Кажет­ся, что сей­час пути их долж­ны пере­сечь­ся — это­го свя­щен­ни­ка, зна­ю­ще­го тай­ны чело­ве­че­ской души, хотя и сомне­ва­ю­ще­го­ся в соб­ствен­ном при­зва­нии, и этой жен­щи­ной, всё более ощу­ща­ю­щей одер­жи­мость сво­е­го ребен­ка какой-то страш­ной, сверх­че­ло­ве­че­ской демо­ни­че­ской силой. Но нужен некий тол­чок, и толч­ком для того, что­бы глав­ная геро­и­ня, таки оста­ю­ща­я­ся пока чело­ве­ком, не веру­ю­щим в Бога, но уже зна­ю­щая, что такое втор­же­ние в эту жизнь дья­во­ла, нужен какой-то тол­чок, что­бы эта жен­щи­на обра­ти­лась к свя­щен­ни­кам, и таким толч­ком ста­но­вит­ся ее раз­го­вор с поли­цей­ским детек­ти­вом, после кото­ро­го она уже ясно пони­ма­ет, что режис­се­ра Бер­ка уби­ла одер­жи­мая дья­во­лом ее соб­ствен­ная дочь. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Убе­див­шись в том, что пси­хи­ат­ры не могут помочь ее доче­ри и реко­мен­ду­ют ей обра­тить­ся к свя­щен­ни­ку как к кол­ду­ну – так вос­при­ни­ма­ет их пред­ло­же­ние глав­ная геро­и­ня, и, при­дя после раз­го­во­ра с поли­цей­ским детек­ти­вом к пони­ма­нию того, что ее дочь уби­ла чело­ве­ка, глав­ная геро­и­ня реша­ет­ся обра­тить­ся к свя­щен­ни­ку. Это труд­ный для нее раз­го­вор, ибо в ее душе нет веры в Цер­ковь, а зна­чит, и нет веры в то, что свя­щен­ник может помочь ее доче­ри. Но отча­я­ние побуж­да­ет ее сде­лать это. И вот в раз­го­во­ре со свя­щен­ни­ком, с отцом Дэми­эном, перед нами пред­ста­ет раз­го­вор совре­мен­но­го обез­бо­жен­но­го чело­ве­ка с совре­мен­ным, хотя и очень обра­зо­ван­ным, но, увы, мало веру­ю­щим свя­щен­ни­ком. Мы узна­ем, что отец Дэми­ен при­над­ле­жит к орде­ну иезу­и­тов, чле­ны кото­ро­го явля­ют­ся интел­лек­ту­аль­ной эли­той като­ли­че­ской Церк­ви, людь­ми очень обра­зо­ван­ны­ми, сам он закон­чил Гар­вард и соче­та­ет рабо­ту вра­ча-пси­хи­ат­ра со сво­им иеро­мо­на­ше­ским слу­же­ни­ем. Обра­тим вни­ма­ние, что одет он уже в свет­скую одеж­ду — это харак­тер­ная чер­та запад­но­го духо­вен­ства. Когда-то обя­за­тель­ные для них реве­рен­ды — ворот­ни­ки с белым вкла­ды­шем, уже не явля­ют­ся харак­тер­ным атри­бу­том свя­щен­ни­ка в повсе­днев­ной жиз­ни. Свя­щен­ник, подоб­но мно­гим свет­ским людям, курит. Все эти внеш­ние атри­бу­ты совре­мен­но­го, каза­лось бы, секу­ля­ри­зо­ван­но­го свя­щен­ни­ка, но в душе отца Дэми­е­на живет глу­бо­кая вера, пусть и испол­нен­ная сомне­ний. Впро­чем, те зна­ния, кото­рые полу­чил он в Гар­вар­де, не допус­ка­ют для него воз­мож­но­сти пове­рить в то, что экзор­цизм может быть актуа­лен в наше вре­мя, что отчит­ка бес­но­ва­тых — дело совре­мен­но­го свя­щен­ни­ка. Он пыта­ет­ся убе­дить глав­ную геро­и­ню в том, что может быть поле­зен как пси­хи­атр, но она ждет от него имен­но молит­вы свя­щен­ни­че­ской — молит­вы, при­зван­ной изгнать из ее доче­ри дья­во­ла. С этим труд­но согла­сить­ся само­му отцу Дэми­е­ну. И вот здесь перед нами очень ост­ро ста­вит­ся про­бле­ма неве­рия мно­гих совре­мен­ных свя­щен­ни­ков в ту цер­ков­ную тра­ди­цию, кото­рую они при­зва­ны доно­сить до совре­мен­ных людей, и может быть, это дела­ет мно­гих совре­мен­ных людей чуж­ды­ми Церк­ви, в кото­рой слу­жат свя­щен­ни­ки, под­час не во всём при­ни­ма­ю­щие то, что они про­по­ве­ду­ют. Ну, а далее мы видим, как перед лицом это­го глу­бо­ко­го стра­да­ния глав­ной геро­и­ни отец Дэми­ен скло­ня­ет голо­ву и реша­ет­ся посмот­реть на несчаст­ную Риган — дочь глав­ной геро­и­ни. И вот здесь про­ис­хо­дит про­зре­ние им той страш­ной силы, кото­рая вторг­лась в этот мир через Риган. Свя­щен­ник, хотя и про­дол­жа­ю­щий верить в Бога и сомне­вать­ся в себе, уже пере­стал допус­кать суще­ство­ва­ние дья­во­ла. И вдруг дья­вол начи­на­ет гово­рить через Риган. Девоч­ка сра­зу рас­по­зна­ет в нем свя­щен­ни­ка, напо­ми­на­ет ему о встре­че его в мет­ро с опу­стив­шим­ся кли­ри­ком като­ли­че­ской Церк­ви, про­сив­шим у него мило­сти, напо­ми­на­ет ему и о смер­ти мате­ри, столь муча­ю­щей его. Перед нами дей­стви­тель­но испол­нен­ный сата­нин­ской муд­ро­сти демон, нахо­дя­щий­ся в Риган, кото­рый хочет сво­им мно­го­зна­ни­ем об отце Дэми­ене заста­вить его отсту­пить. Но отец Дэми­ен после это­го раз­го­во­ра вынуж­ден вновь заду­мать­ся над тем, насколь­ко пси­хи­че­ски боль­ной или одер­жи­мой бесом явля­ет­ся дочь глав­ной геро­и­ни. Его глу­бо­кое состра­да­ние по отно­ше­нию к девоч­ке и ее мате­ри побуж­да­ет его все­рьез заду­мать­ся над про­ис­шед­шим. Он отчет­ли­во пони­ма­ет, что перед ним уже не пси­хи­че­ская боль­ная, а одер­жи­мая. Вот эта его состра­да­тель­ная любовь дела­ет его муд­рее, застав­ля­ет его под­нять­ся над сте­рео­ти­па­ми той секу­ля­ри­зо­ван­ной наци­о­на­ли­сти­че­ской пси­хи­ат­рии, кото­рой он отда­вал дань уже мно­гие годы, и заня­тия кото­рой меша­ли ему осу­ществ­лять свою под­лин­ную духов­ную жизнь. Мы видим, как сопри­кос­но­ве­ние с эти­ми несчаст­ны­ми мате­рью и доче­рью про­буж­да­ет в этом свя­щен­ни­ке стрем­ле­ние непро­сто слу­жить людям, но испол­нять свой пас­тыр­ский долг, кото­рый в дан­ном слу­чае заклю­ча­ет­ся в том, что­бы с моей молит­вой спа­сти девоч­ку из-под вла­сти дья­во­ла. Отец Дэми­ен реша­ет идти к епи­ско­пу и поста­вить вопрос о необ­хо­ди­мо­сти осу­ще­ствить экзор­цизм по отно­ше­нию к этой девоч­ке, то есть начать отчит­ку ее, молит­вен­но изба­вить ее от дья­во­ла. Он не чув­ству­ет в себе доста­точ­ных для это­го сил, доста­точ­ной веры — и это чув­ству­ет епи­скоп. Вот поче­му воз­ни­ка­ет вопрос о необ­хо­ди­мо­сти при­гла­ше­ния на отчит­ку бес­но­ва­той девоч­ки столь же, как и отец Дэми­ен обра­зо­ван­но­го, но очень муд­ро­го, пожи­ло­го свя­щен­ни­ка, кото­рый не толь­ко зани­ма­ет­ся фун­да­мен­таль­ной нау­кой, про­во­дя архео­ло­ги­че­ские рас­коп­ки в Ира­ке, в том чис­ле в капи­щах язы­че­ских богов, кото­рых Цер­ковь вос­при­ни­ма­ла как демо­нов, нои свя­щен­ни­ка, кото­рый име­ет зна­чи­тель­ный опыт отчит­ки бес­но­ва­тых в афри­кан­ских стра­нах. Об этом речь и дет­как об усло­вии допу­ще­ния имен­но это свя­щен­ни­ка ко столь ред­ко­му в като­ли­че­ской Церк­ви свя­щен­но­дей­ствию. Так в этом филь­ме появ­ля­ет­ся еще один пер­со­наж – свя­щен­ник, кото­рый оли­це­тво­ря­ет собой, с одной сто­ро­ны, вели­чие совре­мен­ной нау­ки, а с дру­гой сто­ро­ны, глу­бо­кую тра­ди­ци­он­ную веру Церк­ви не толь­ко в Бога, но ив дья­во­ла. А самое глав­ное — спо­соб­ность с помо­щью Божи­ей пре­одо­леть власть дья­во­ла над чело­ве­ком. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фраг­мент фильма.

Пока­зан­ная в филь­ме сце­на изгна­ния дья­во­ла, очист­ки бес­но­ва­той име­ет ряд услов­но­стей, но в основ­ных сво­их момен­тах очень скру­пу­лез­но вос­про­из­во­дит древ­ние опи­са­ние отчит­ки бес­но­ва­тых. Мы опять видим ком­на­ту, напол­нен­ную поис­ти­не адским холо­дом. Это при­сут­ствие дья­во­ла, зри­мо утвер­жда­е­мое этой демо­ни­че­ской адской сти­хи­ей холо­да. Свя­щен­ни­ки молят­ся, и хотя пере­вод этих молитв остав­ля­ет желать луч­ше­го, перед нами дей­стви­тель­но молит­вы, кото­рые мно­го веков чита­лись свя­щен­ни­ка­ми и римо-като­ли­че­ской Церк­ви, а потом и Пра­во­слав­ной, над бес­но­ва­ты­ми, ибо через «Треб­ник» мит­ро­по­ли­та Пет­ра Моги­лы молит­вы отчит­ки бес­но­ва­тых пере­шли в прак­ти­ку Пра­во­слав­ной Церк­ви. Инте­рес­но так­же и дру­гое. Попыт­ки отца Дэми­е­на всту­пить в диа­лог с дья­во­лом, кото­рый пыта­ет­ся иску­сить его, посто­ян­но пре­се­ка­ют­ся более муд­рым свя­щен­ни­ком — с дья­во­лом нель­зя всту­пать в диа­лог. А меж­ду тем это явля­ет­ся одной из глав­ных тем в совре­мен­ной жиз­ни — диа­лог с кем угод­но, идет ли речь о людях, или о тех людях, кото­рые слу­жат дья­во­лу, или о самом дья­во­ле. Дья­во­ла необ­хо­ди­мо лишь усми­рять молит­вой. И вот свя­щен­ни­ки молят­ся. Молят­ся вро­де бы оди­на­ко­во искренне, но мы чув­ству­ем, что молит­ва отца Дэми­е­на пери­о­ди­че­ски пре­ры­ва­ет­ся, тем более, что дья­вол посто­ян­но имен­но его искушает.

Еще одна харак­тер­ная деталь, харак­тер­ная для опи­са­ния древ­них бес­но­ва­тых. Посто­ян­но мы слы­шим из уст этой девоч­ки страш­ные, одно­вре­мен­но и кощун­ствен­ные, и без­нрав­ствен­ные выра­же­ния. Они не кажут­ся нам таки­ми уж неор­ди­нар­ны­ми, ибо, увы, совре­мен­ный мир, в том чис­ле и совре­мен­ный кине­ма­то­граф напол­нен очень рез­ки­ми, гру­бы­ми, вуль­гар­ны­ми выра­же­ни­я­ми, харак­те­ри­зу­ю­щи­ми преж­де все­го плот­скую, сек­су­аль­ную жизнь чело­ве­ка, и тем важен этот фильм, что напо­ми­на­ет нам о том, что чело­ве­че­ская брань – брань, в кото­рой упо­ми­на­ет­ся преж­де все­го плот­ская сто­ро­на чело­ве­че­ской жиз­ни, сек­су­аль­ная жизнь — это тема дья­во­ла. Тема дья­во­ла, кото­рая так часто при­сут­ству­ет в нашей жиз­ни, лиш­ний раз застав­ля­ет заду­мать­ся над темой: а так ли уж далек дья­вол от повсе­днев­ной жиз­ни совре­мен­но­го чело­ве­ка, если тема сек­са, тема блу­да явля­ет­ся столь зна­чи­мой? Но наших гла­зах осу­ществ­ля­ет­ся про­ти­во­бор­ство духов­ной силы с силой апо­столь­ской бла­го­да­ти, кото­рая даро­ва­на этим свя­щен­ни­кам. Они посте­пен­но начи­на­ют укро­щать дья­во­ла, и хотя эта молит­ва тре­бу­ет от них огром­ных сил, брань с дья­во­лом осу­ществ­ля­ет­ся весь­ма успеш­но, при­чем сто­ит за этой бра­нью не толь­ко вера в Бога, но еще и глу­бо­кое состра­да­ние к этой девоч­ке. И вот здесь впер­вые в этом филь­ме ста­вит­ся очень важ­ный вопрос о том, а может ли мир суще­ство­вать без Церк­ви, без ее свя­щен­но­слу­жи­те­лей, кото­рым со вре­мен Хри­ста дана власть вязать и решить, в том чис­ле вязать дья­во­ла, устрем­ля­ю­ще­го­ся в этот мир. Силы свя­щен­ни­ков кажут­ся на исхо­де, они пре­ры­ва­ют отчит­ку бес­но­ва­той, что­бы с новы­ми сила­ми про­дол­жить эту духов­ную брань. И вот в этом насту­пив­шем неожи­дан­но пере­ры­ве меж­ду ними про­ис­хо­дит очень важ­ный, очень лако­нич­ный и очень важ­ный, под­лин­но пас­тор­ский раз­го­вор. Попы­та­ем­ся вни­ма­тель­но послу­шать его.

Отец Мер­рин спра­вед­ли­во ука­зал отцу Дэми­е­ну на то, что несча­стье этой девоч­ки обу­слов­ле­но тем, что дья­вол хочет вверг­нуть всех людей в отча­я­ние, дока­зать им, что они ско­ты. И кажет­ся, дья­во­лу это уда­лось с отцом Дэми­а­ном — он уже не нахо­дит в себе духов­ных сил про­дол­жить уча­стие в зкзор­циз­ме. Отец Мер­рин идет один — этот лишен­ный послед­них чело­ве­че­ских сил ста­рик реша­ет­ся бро­сить вызов дья­во­лу вновь. И толь­ко стра­да­ние мате­ри застав­ля­ет отца Дэми­е­на под­нять­ся наверх в момент, когда отец Мер­рин уже ока­зы­ва­ет­ся мерт­вым. Пока­за­тель­но, что он пыта­ет­ся чисто чело­ве­че­ски­ми сред­ства­ми ожи­вить отца Мер­ри­на – не молит­вой сво­ей, а мас­са­жем серд­ца. И когда это ему не уда­ет­ся, будучи в про­шлом когда-то бок­се­ром, он обру­ши­ва­ет­ся с уда­ра­ми на девоч­ку Риган, в кото­рую все­лил­ся дья­вол. Он бьет ее и при­зы­ва­ет дья­во­ла все­лить­ся в него. То есть нет у него сил, кото­рые необ­хо­ди­мы свя­щен­ни­ку – молит­вен­ных, бла­го­дат­ных сил на то, что­бы пре­одо­леть силу дья­во­ла. И желая спа­сти девоч­ку, он готов пожерт­во­вать сво­ей жиз­нью — сво­ей жиз­нью духов­ной, сво­ей душой, отдав ее во власть дья­во­лу, и спа­сая тем самым девоч­ку. И вот когда дья­вол начи­на­ет все­лять­ся в него — мы видим это очень выра­зи­тель­но, — он в послед­ний момент лиша­ет себя жиз­ни. Кажет­ся, дья­вол побе­дил, он оста­вил девоч­ку. Мы видим, как посте­пен­но Риган при­хо­дит в себя после того ужа­са, кото­рый она пере­жи­ла, после того, как не она была собой, а дья­вол был ею. А отец Дэми­ен во вла­сти дья­во­ла, ибо он при­звал его к себе, и попы­тал­ся покон­чить со сво­ей жиз­нью. Мы видим его уми­ра­ю­ще­го, ска­тив­ше­го­ся по этой страш­ной лест­ни­це, и в этот момент на помощь ему при­хо­дит его друг-свя­щен­ник, еще так недав­но весь­ма лег­ко­мыс­лен­но раз­вле­кав­ший­ся на вече­рин­ке в доме глав­ной геро­и­ни. Как под­лин­ный пас­тырь, он при­ни­ма­ют его послед­нее пока­я­ние, послед­нюю испо­ведь, и пока­яв­ший­ся в сво­их гре­хах отец Дэми­ен через свою физи­че­скую смерть обре­та­ет веч­ное спа­се­ние. Ибо рас­ка­яв­шись в том, что он из-за недо­стат­ка сво­ей веры — не сво­ей молит­вой, но готов­но­стью пожерт­во­вать сво­ей бес­смерт­ной душой, попы­тал­ся спа­сти бес­но­ва­тую девоч­ку, отец Дэми­ен полу­ча­ет про­ще­ние. Про­ще­ние, кото­рое дела­ет его смерть путем веч­ной жиз­ни, а его дру­га-свя­щен­ни­ка воз­вра­ща­ет на тот под­лин­ный путь пас­тыр­ско­го слу­же­ния, о кото­ром неред­ко забы­ва­ют свя­щен­ни­ки в совре­мен­ном мире.

Но вот про­хо­дит вре­мя, вре­мя непро­дол­жи­тель­ное. Девоч­ка Риган окон­ча­тель­но выздо­рав­ли­ва­ет, и глав­ная геро­и­ня реша­ет поки­нуть дом, став­ший местом таких страш­ных испы­та­ний для неё и ее доче­ри. И вот послед­ний эпи­зод это­го филь­ма ста­вит свое­об­раз­ную духов­ную точ­ку в этом повест­во­ва­нии. Посмот­рим его.

Послед­няя сце­на филь­ма очень сим­во­лич­на. Дей­стви­тель­но, мно­гие люди, испы­тав какие-то жиз­нен­ные несча­стья, обра­ща­ют­ся в Цер­ковь, но как толь­ко несча­стье про­хо­дит, они пред­по­чи­та­ют забыть о Церк­ви. И глав­ная геро­и­ня, хотя она име­ла воз­мож­ность убе­дить­ся в реаль­но­сти в этом мире дья­во­ла, пыта­ет­ся забыть о Церк­ви, так и не испы­тав под­лин­ной потреб­но­сти быть с Богом. Она поки­да­ет этот дом, и ее сек­ре­тар­ша, нашед­шая обра­зок, сорван­ный с гру­ди свя­щен­ни­ка доче­рью глав­ной геро­и­ни, когда этот обра­зок пред­ла­га­ет­ся ей — она вос­при­ни­ма­ет его как знак, напо­ми­на­ю­щий о чём-то зло­ве­щем, страш­ном, пыта­ет­ся изба­вить­ся от него, воз­вра­тив его свя­щен­ни­ку — тому само­му свя­щен­ни­ку, кото­рый, испо­ве­дуя отца Дэми­е­на перед его смер­тью, обрел свое под­лин­ное пас­тыр­ское при­зва­ние. Он воз­вра­ща­ет ей этот обра­зок. Но глав­ное в этой сцене, пожа­луй, даже дру­гое. Риган уже почти забы­ла обо всем, что с ней про­ис­хо­ди­ло, и глав­ная геро­и­ня рада это­му. Рада не толь­ко тому, что Риган забы­ла про дья­во­ла, все­лив­ше­го­ся в него, но и про Бога, про Цер­ковь, с помо­щью кото­рых она была спа­се­на. Но в душе девоч­ки теп­лит­ся ого­нек веры, и когда она видит у свя­щен­ни­ка реве­рен­ду — вот этот тра­ди­ци­он­ный знак духо­вен­ства на Запа­де, — она целу­ет это­го свя­щен­ни­ка, целуя в его лице тех двух пас­ты­рей, кото­рые пожерт­во­ва­ли сво­ей жиз­нью, спа­сая ее из-под вла­сти дья­во­ла. Очень выра­зи­тель­ная сце­на, сим­во­ли­зи­ру­ю­щая собой, что совре­мен­ный мир, в кото­рый неред­ко вры­ва­ет­ся дья­вол, и кото­рый в таких слу­ча­ях готов вспом­нить о Церк­ви и ее слу­жи­те­лях, в тоже вре­мя очень стре­мит­ся жить так, как буд­то Церк­ви все-таки не суще­ству­ет, и Цер­ковь ему не нуж­на. Ибо очень часто Цер­ковь при­зва­на обли­чать этот мир в его гре­хе, в его несо­вер­шен­стве. И вме­сте с тем нету мира иной силы, кото­рая бы мог­ла защи­тить его от дья­во­ла, от зла, нет иной силы, кото­рая бы утвер­жда­ла в нем при­сут­ствие Бога — это имен­но Цер­ковь Хри­сто­ва. И вот этот поце­луй Риган, кото­рый она дает свя­щен­ни­ку — это поце­луй бла­го­дар­но­сти девоч­ки, чудес­ным обра­зом спа­сен­ной дву­мя слу­жи­те­ля­ми Церк­ви от дья­во­ла, и память о тех двух слу­жи­те­лях, кото­рые пожерт­во­ва­ли жиз­нью, спа­сая ее, навер­ное, со вре­ме­нем вер­не­тРи­ган в лоно Церк­ви. На это ука­зы­ва­ет ее лицо, обра­щен­ное к свя­щен­ни­ку из отъ­ез­жа­ю­ще­го авто­мо­би­ля. Ну, а свя­щен­ник, стоя перед лест­ни­цей, ска­тив­шись по кото­рой умер его собрат и сослу­жи­тель отец Дэми­ен, у кото­ро­го он при­нял послед­нее пока­я­ние, навер­ное, раз­мыш­ля­ет о сво­ем буду­щем пас­тыр­ском слу­же­нии, и эта лест­ни­ца, кото­рая, каза­лась бы, при­ве­ла к смер­ти его сослу­жи­те­ля, ста­но­вит­ся напо­ми­на­ю­щей ту самую лест­ни­цу­И­а­ков­ля, по кото­рой в Биб­лии всхо­ди­ли на небе­са анге­лы и вели по это­му пути людей. Дей­стви­тель­но, эта лест­ни­ца, каза­лось бы, веду­щая вниз, ста­ла путем вос­хож­де­ния души отца Дэми­е­на к Богу. Навер­но, такую же роль пред­сто­ит испол­нить всем про­ис­хо­див­шим собы­ти­ям и в жиз­ни это­го свя­щен­ни­ка, кото­рый столь часто, навер­ное, забы­вал оБо­ге, как и отец Дэми­ен, и кото­рый вспом­нил о Нём, при­ни­мая послед­нее пока­я­ние сво­е­го уми­рав­ше­го собра­та. Дей­стви­тель­но, мир пыта­ет­ся жить без Церк­ви, но Цер­ковь нуж­на ему. И при­сут­ствие в этом мире Церк­ви и ее слу­жи­те­лей, без­услов­но, дела­ет этот мир гораз­до луч­ше и совер­шен­нее, чем он бы был, если бы Церк­ви Хри­сто­вой не было в мире, если бы Хри­стос не при­шел в этот мир, что­бы спа­сти всех людей от вла­сти дьявола.

См. так­же  раз­дел Кино­лек­то­рий на пор­та­ле “Азбу­ка веры”.

Пути Царства Божия в обезбоженном мире

По филь­му “Тре­тье чудо” 1999, реж. А. Холланд.
Из цик­ла лек­ций про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­но­ва “Исто­рия хри­сти­ан­ства в миро­вом кинематографе”.
Твор­че­ское объ­еди­не­ние “Кро­на”.

См. так­же: Раз­дел «Кино­лек­то­рий» на фору­ме «Азбу­ка веры»

Рас­шиф­ров­ка лек­ции про­то­и­е­рея Геор­гия Митрофанова

Двух­ты­ся­че­лет­няя исто­рия хри­сти­ан­ства на этой зем­ле — на зем­ле, жизнь, на кото­рой испол­не­на глу­бо­ких чело­ве­че­ских кон­флик­тов и про­ти­во­ре­чий, не раз дела­ла хри­сти­ан­скую Цер­ковь участ­ни­цей очень мно­гих зна­чи­мых для чело­ве­че­ства собы­тий. И все же глав­ной отли­чи­тель­ной чер­той Церк­ви в этом мире явля­ет­ся свя­тость. Когда мы гово­рим о свя­тых в Церк­ви (а к свя­то­сти в Церк­ви при­зы­ва­ют­ся все хри­сти­ане) — вот когда мы гово­рим о свя­тых в Церк­ви, мы чаще все­го вспо­ми­на­ем свя­тых преж­них эпох. Нам кажет­ся, что свя­тые неко­гда суще­ство­ва­ли в чело­ве­че­ской исто­рии, а в нашей совре­мен­ной жиз­ни для свя­то­сти места про­сто не оста­ет­ся. И вот фильм, сня­тый в совре­мен­ной Аме­ри­ке, посвя­щен­ный жиз­ни совре­мен­ной Аме­ри­ки, фильм, сня­тый режис­се­ром-като­лич­кой Агне­ш­кой Хол­ланд «Тре­тье чудо», дает нам воз­мож­ность пораз­мыш­лять о том, а воз­мож­на ли свя­тость в совре­мен­ной жиз­ни, в совре­мен­ном мире. В мире, в кото­ром все мень­ше и мень­ше людей вспо­ми­на­ют о Христе.

Глав­ный герой филь­ма «Тре­тье чудо» — като­ли­че­ский свя­щен­ник отец Шор. Это мыс­ля­щий, а зна­чит не могу­щий не сомне­вать­ся в осно­во­по­ла­га­ю­щих вопро­сах веры чело­век, осу­ществ­ля­ю­щий очень важ­ную для Церк­ви мис­сию. Он изу­ча­ет слу­чаи, кото­рые дают осно­ва­ние ста­вить вопрос о кано­ни­за­ции того или ино­го умер­ше­го хри­сти­а­ни­на, того или ино­го умер­ше­го подвиж­ни­ка Церк­ви. Это очень ответ­ствен­ная мис­сия. Мы можем ска­зать, что как в римо-като­ли­че­ской, так и в пра­во­слав­ной Церк­ви про­цесс кано­ни­за­ции не пре­кра­щал­ся нико­гда. Фильм начи­на­ет­ся с того, что отцу Шору при­хо­дит­ся стать сви­де­те­лем почи­та­ния одно­го умер­ше­го като­ли­че­ско­го свя­щен­ни­ка. Почи­та­ния столь глу­бо­ко­го, что его свя­щен­но­на­ча­лие направ­ля­ет на при­ход это­го свя­щен­ни­ка, на при­ход, на кото­ром этот свя­щен­ник неко­гда слу­жил, где име­ет место его почи­та­ние. Изу­че­ние жиз­ни это­го свя­щен­ни­ка, обсто­я­тель­ства смер­ти про­из­во­дят пере­во­рот в душе отца Шора. Посмот­рим пер­вый фраг­мент это­го фильма.

Отец Шор при­е­хал на при­ход, на кото­ром толь­ко что скон­чал­ся, уто­нув в озе­ре, очень бла­го­че­сти­вый свя­щен­ник. Мы видим почи­та­ние это­го свя­щен­ни­ка про­сты­ми людь­ми, мы видим, как они с молит­вой вхо­дят в озе­ро, где уто­нул их пас­тырь, как полу­ча­ют исце­ле­ние. А ведь исце­ле­ние явля­ет­ся тем самым чудо­тво­ре­ни­ем, кото­рое слу­жит осно­ва­ни­ем для кано­ни­за­ции подвиж­ни­ка. Но для кано­ни­за­ции любо­го умер­ше­го хри­сти­а­ни­на недо­ста­точ­но чудо­тво­ре­ний, совер­шав­ших­ся при его жиз­ни или после его смер­ти. Необ­хо­ди­мо нали­чие пра­вед­ной бла­го­че­сти­вой жиз­ни. И вот, став сви­де­те­лем оче­вид­ных чудо­тво­ре­ний, гото­вый сам почи­тать это­го свя­щен­ни­ка подоб­но его при­хо­жа­нам, отец Шор обна­ру­жи­ва­ет, что свя­щен­ник был отнюдь не бла­го­че­стив. Он дошел либо до безу­мия, либо до насто­я­ще­го сата­низ­ма, обра­щён­ный к адско­му мра­ку, ушел из жиз­ни как само­убий­ца. Откры­тие этой страш­ной тай­ны побуж­да­ет отца Шора не толь­ко соста­вить рапорт о невоз­мож­но­сти кано­ни­за­ции это­го свя­щен­ни­ка, но про­из­во­дит в его душе пере­во­рот. Он, наде­яв­ший­ся обре­сти вот эту про­стую веру подоб­но той, кото­рой обла­да­ли при­хо­жане это­го умер­ше­го отца Фаль­коне, чув­ству­ет, что вера поки­да­ет его и остав­ля­ет свое пас­тыр­ское слу­же­ние. Дав отри­ца­тель­ный отзыв отно­си­тель­но воз­мож­но­сти кано­ни­за­ции умер­ше­го, как каза­лось, пра­вед­но­го свя­щен­ни­ка, он одно­вре­мен­но уби­ва­ет, как кажет­ся ему, веру дру­гих людей, и не обре­та­ет веры соб­ствен­ной, и ухо­дит от свя­щен­ни­че­ско­го слу­же­ния, посе­лив­шись в обык­но­вен­ной ноч­леж­ке, где и нахо­дит его его друг-свя­щен­ник — для того, что­бы пору­чить ему от име­ни епи­ско­па новое цер­ков­ное послу­ша­ние. Пожа­луй­ста, посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Почти поте­ряв­ший веру, оста­вив­ший свя­щен­ство, отец Шор все-таки откли­ка­ет­ся на при­зыв Церк­ви и берет на себя мис­сию по рас­сле­до­ва­нию еще одно­го дела, свя­зан­но­го с почи­та­ни­ем на этот раз скон­чав­шей­ся хри­сти­ан­ки. Дей­стви­тель­но, он поки­да­ет тот мир, в кото­ром ока­зал­ся-мир обез­бо­жен­ных, опу­стив­ших­ся людей, и вновь ста­но­вит­ся свя­щен­ни­ком, бого­сло­вом. Пока­за­те­лен его раз­го­вор с архи­епи­ско­пом. Мы видим еще одно­го кня­зя Церк­ви, кото­рый испол­нен доста­точ­но боль­шо­го скеп­ти­циз­ма по пово­ду про­стой веры в сво­их пасо­мых, но кото­рый счи­та­ет необ­хо­ди­мым всё-таки про­ве­сти рас­сле­до­ва­ние стран­но­го почи­та­ния умер­шей жен­щи­ны, о кото­рой вспо­ми­на­ют тогда, когда в пери­од дождя начи­на­ет кро­ва­вы­ми сле­за­ми пла­кать ста­туя Пре­свя­той Бого­ро­ди­цы. При­сту­пив к выпол­не­нию сво­е­го пору­че­ния, отец Шор вновь видит про­стых моля­щих­ся людей — на этот раз моля­щих­ся ста­туе Пре­свя­той Бого­ро­ди­цы, чаю­щих тако­го же исце­ле­ния, как чая­ли этих исце­ле­ний те, кто почи­тал отца Фаль­коне. Отме­тим для себя, что вот эти сце­ны про­стых като­ли­ков, моля­щих­ся, искренне про­ся­щих исце­ле­ния у Бога, боль­ше напо­ми­на­ют зна­ко­мые нам сце­ны наших пра­во­слав­ных палом­ни­ков, посе­ща­ю­щих свя­тые места. И дей­стви­тель­но, начав вновь изу­чать обсто­я­тель­ства исто­рии жиз­ни этой жен­щи­ны, отец Шор узна­ёт о том, как по молит­вам этой жен­щи­ны была исце­ле­на от страш­ной болез­ни – вол­чан­ки, одна девоч­ка по име­ни Мария. Он вспо­ми­на­ет этот эпи­зод, ему рас­ска­зы­ва­ют об этом эпи­зо­де — как эта девоч­ка со сле­да­ми кро­ви, кото­рая исхо­ди­ла от ста­туи Пре­свя­той Бого­ро­ди­цы, вошла в храм уже исце­лив­шей­ся от тяже­лой болез­ни. Это было чудо, кото­рое неко­гда про­изо­шло и потряс­ло очень мно­гих. И насто­я­тель это­го като­ли­че­ско­го при­хо­да отец Панек убеж­дён, что умер­шая Хеле­на Риген была свя­той жен­щи­ной. У него вызы­ва­ют недо­уме­ние сомне­ния отца Шора, хотя, как мы узна­ем из их раз­го­во­ров, даже дочь Хеле­ны Ригенне явля­ет­ся испо­ве­ду­ю­щей сво­ей веру като­лич­кой. Отец Шор вновь испол­нен сомне­ний. Хотя он не может не видеть глу­бо­кой веры при­хо­жан этой Церк­ви, веры в ту самую умер­шую пра­вед­ни­цу, упо­ва­ние на кото­рую они все воз­ла­га­ют в сво­их молит­вах. Харак­тер­ная деталь, непри­выч­ная уже для нас в этом филь­ме — мы видим, как вме­сто све­чей в като­ли­че­ском хра­ме исполь­зу­ют­ся элек­три­че­ские лам­поч­ки. Посто­ян­но перед нами про­хо­дит совре­мен­ная жизнь, втор­га­ю­ща­я­ся в жизнь Церк­ви и одно­вре­мен­но вос­хо­дя­щая к глу­бине веков вера Церк­ви в свя­тость в сво­их пра­вед­ни­ков. Но для отца Шора важ­но выяс­нить мно­гие обсто­я­тель­ства жиз­ни умер­шей хри­сти­ан­ки. И для это­го он при­гла­ша­ет себе ее дочь — для того что­бы узнать из уст само­го близ­ко­го для умер­шей Хеле­ны­Ри­ген чело­ве­ка о том, какой же была это жен­щи­на. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Раз­го­вор отца Шора с Хеле­ной Риген во мно­гом пока­за­те­лен и даже сим­во­ли­чен. Дей­стви­тель­но, мы часто видим рядом с собой: в семьях у самых бла­го­че­сти­вых, глу­бо­ко веру­ю­щих хри­сти­ан­ских роди­те­лей вырас­та­ют совер­шен­но не веру­ю­щие в Бога дети. Дочь Хеле­ны Риген не толь­ко не верит в свя­тость соб­ствен­ной мате­ри, но не верит даже в Цер­ковь, во Хри­ста. И ее раз­го­вор со свя­щен­ни­ком доволь­но раз­вя­зен, в чем-то даже агрес­си­вен, она сме­ет­ся над верой Церк­ви и вме­сте с тем обра­ща­ет вни­ма­ние на это­го, столь непо­хо­же­го на свя­щен­ни­ка, муж­чи­ну, как ей кажет­ся, вызы­ва­ю­ще­го у неё совсем небла­го­че­сти­вый инте­рес. Она даже пыта­ет­ся заиг­ры­вать со сво­им собе­сед­ни­ком. Мы видим чело­ве­ка плоть от пло­ти от мира сего, от мира, забыв­ше­го Хри­ста. Одна­ко, когда перед гла­за­ми ее про­хо­дят кад­ры, на кото­рых ее мать, очень любив­шая детей из при­ход­ско­го при­ю­та, из при­ход­ской шко­лы, когда она видит мать, игра­ю­щую с эти­ми детьми, она как буд­то вспо­ми­на­ет что-то, что лежит в глу­бине души, и что свя­зы­ва­ет ее с мате­рью, на кото­рую она очень не хочет быть похо­жей, как она об этом гово­рит отцу­Шо­ру. Раз­го­вор, каза­лось бы, не дает отцу Шору ника­ких осно­ва­ний для того, что­бы при­знать свя­тость Хеле­ны — ее дочь — без­бож­ни­ца. Но он про­дол­жа­ет поиск дока­за­тельств свя­то­сти Хеле­ны, и пыта­ет­ся при­влечь к себе в помощ­ни­ки моло­до­го фран­цис­кан­ско­го иеро­мо­на­ха, чью веру он неволь­но иску­сил, когда рас­сле­до­вал дело о кано­ни­за­ции отца Фаль­коне, и вме­сте с тем пыта­ет­ся доб­ро­со­вест­но испол­нять свой долг, пустив­шись на поис­ки уже став­шей взрос­лой девоч­ки Марии, кото­рая была исце­ле­на по молит­вам Хеле­ны, как счи­та­ют при­хо­жане церк­ви отца Пане­ка. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Каза­лось бы, отца Шора под­сте­ре­га­ют новые разо­ча­ро­ва­ния. Если дочь Еле­ны ока­зы­ва­ет­ся без­бож­ни­цей, то исце­лен­ная ею девоч­ка вырас­та­ет про­сти­тут­кой и нар­ко­ман­кой — это ли не дока­за­тель­ство того, что Хеле­на вряд ли была свя­той. Но раз­го­вор с исце­лен­ной неко­гда девоч­кой Мари­ей убеж­да­ет отца Шора в том, что Хеле­на уме­ла любить, любить под­лин­но хри­сти­ан­ски, и даже в этой несчаст­ной когда-то девоч­ке она уви­де­ла то самое чадо Божие, кото­ро­му так необ­хо­ди­мо состра­да­ние и любовь. Посте­пен­но мы чув­ству­ем, что для отца Шора свя­тость Хеле­ны не толь­ко ста­но­вит­ся оче­вид­ной, а ста­но­вит­ся жиз­нен­но необ­хо­ди­мой, и его соб­ствен­ная вера как буд­то зави­сит от того, была ли Хеле­на свя­та. Он ждет от нее помо­щи, как ждут этой помо­щи мно­гие люди, сто­я­щие око­ло ста­туи. И вот в одну из ночей, когда идет дождь, — а соглас­но вере при­хо­жан этой Церк­ви имен­но во вре­мя дождя ста­туя Бого­ро­ди­цы начи­на­ет кро­во­то­чить кро­вью умер­шей Хеле­ны, — имен­но в такую ночь отец Шор ста­но­вит­ся сви­де­те­лем ново­го чуда. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Отец Шор стал сви­де­те­лем еще одно­го чудо­тво­ре­ния. Ста­туя запла­ка­ла кро­ва­вы­ми сле­за­ми, и это была насто­я­щая кровь. Сто­ит обра­тить вни­ма­ние, что мы видим рядом с отцом Шором дру­го­го като­ли­че­ско­го свя­щен­ни­ка — хими­ка по обра­зо­ва­нию, кото­рый весь­ма скеп­ти­че­ски отно­сит­ся к тому, что про­ис­хо­дит, но потом, про­ве­дя экс­пер­ти­зу, убеж­да­ет­ся в том, что это была кровь, и имен­но кровь, соот­вет­ству­ю­щая груп­пе кро­ви умер­шей Хеле­ны Риген. Каза­лось бы, это чудо­тво­ре­ние долж­но окон­ча­тель­но поста­вить вопрос о кано­ни­за­ции, и отец Шор сооб­ща­ет об этом на важ­ном при­е­ме епи­ско­пу и кар­ди­на­лу. Мы видим вот этих кня­зей Церк­ви, вхо­дя­щих в ту самую эли­ту обще­ствен­ную, кото­рая живет жиз­нью, столь непо­хо­жей на жизнь тех про­стых хри­сти­ан, кото­рые живут в аме­ри­кан­ском обще­стве, в кру­гу кото­рых жила Хеле­на Риген. Но это имен­но епи­ско­пы, кото­рым над­ле­жит решить столь слож­ный вопрос. И вот в этот кри­ти­че­ский момент, когда обсуж­да­ет­ся вопрос о воз­мож­но­сти рас­смот­реть кано­ни­за­цию Хеле­ны Риген, в кото­рую искренне не верит круп­ный евро­пей­ский бого­слов — архи­епи­скоп Вер­нер, при­е­хав­ший из Гер­ма­нии, в этот момент отец Шор узна­ет, что Мария, неко­гда исце­лен­ная Хеле­ной, смер­тель­но ране­на в каком-то нар­ко­ман­ском при­тоне. Он едет с это­го пыш­но­го при­е­ма на это дно обще­ствен­ной жиз­ни, он видит несчаст­ных обез­до­лен­ных людей, кото­рым так не доста­ет люб­ви и мило­сер­дия — и со сто­ро­ны дру­гих людей, и со сто­ро­ны Гос­по­да, видит в боль­ни­це уми­ра­ю­щую Марию, и здесь про­ис­хо­дит очень важ­ный раз­го­вор его с одним из свя­щен­ни­ков — сво­им дру­гом и одно­каш­ни­ком по семи­на­рии. Перед нами два свя­щен­ни­ка, очень не похо­жих друг на дру­га. Один испол­нен какой-то про­стой, почти дет­ской без­мя­теж­ной верой, а отец Шор вновь испол­нен глу­бо­ких сомне­ний. И вот здесь ста­вит­ся очень важ­ная про­бле­ма: а каким дол­жен быть вооб­ще не толь­ко свя­щен­ник, но хри­сти­а­нин в этом мире — в мире совре­мен­ном, в кото­ром так мало людей верят во Хри­ста? Воз­мож­на ли сей­час вот эта дет­ская непо­сред­ствен­ная вера, или сей­час гораз­до более убе­ди­тель­ной ока­зы­ва­ет­ся вера, про­шед­шая через сомне­ния — та самая вера, к кото­рой стре­мит­ся отец Шор? Без­услов­но, этот эпи­зод ука­зы­ва­ет нам на то, что в совре­мен­ном мире вера не долж­на боять­ся сомне­ний, долж­на все сомне­ния уметь пре­одо­леть. Пре­одо­леть, под­час упо­тре­бив нема­ло труда.

Вопрос о вере отца Шора может быть раз­ре­шен, как кажет­ся, толь­ко одним обра­зом: Хеле­на долж­на быть про­слав­ле­на. Но что делать, если одна из сви­де­тель­ниц ее пра­вед­но­сти, ее спо­соб­но­сти исце­лять — Мария смер­тель­но ране­на и нахо­дит­ся в реани­ма­ции, где вот-вот долж­на уме­реть? Каза­лось бы, вопрос дол­жен быть отло­жен. И вот, нахо­дя­ща­я­ся в кома­тоз­ном состо­я­нии более года Мария еще про­дол­жа­ет услов­но суще­ство­вать в этом мире, нахо­дясь в состо­я­нии почти кли­ни­че­ской смер­ти, а отец Шор уже поте­рял надеж­ду на то, что кано­ни­за­ция может про­изой­ти. Он про­дол­жа­ет оста­вать­ся свя­щен­ни­ком, но вера его как буд­то уже опять поки­да­ет его душу. И вот через год про­ис­хо­дят неожи­дан­ные собы­тия. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Итак, по про­ше­ствии года Цер­ковь реши­ла рас­смот­реть вопрос о кано­ни­за­ции Хеле­ны. Для это­го собра­лась спе­ци­аль­ная комис­сия — комис­сия по кано­ни­за­ции. Нуж­но ска­зать, что подоб­но­го рода комис­сия суще­ству­ет и в пра­во­слав­ных Церк­вях, и в Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви суще­ству­ет Сино­даль­ная комис­сия по кано­ни­за­ции свя­тых. Одна­ко в римо-като­ли­че­ской Церк­ви про­це­ду­ра кано­ни­за­ции пред­по­ла­га­ет нечто, напо­ми­на­ю­щее судеб­ное слу­ша­ние. Вот поче­му один из чле­нов комис­сии — отец Шор, высту­па­ет в каче­стве чело­ве­ка, кото­рый может пред­ста­вить все дока­за­тель­ства свя­то­сти Хеле­ны, а его оппо­нент — архи­епи­скоп Вер­нер, высту­па­ет в каче­стве так назы­ва­е­мо­го «адво­ка­та дья­во­ла» — т. е. чело­ве­ка, кото­рый дол­жен най­ти все контр­ар­гу­мен­ты, кото­рые бы вос­пре­пят­ство­ва­ли кано­ни­за­ции. Идет свое­об­раз­но­го рода поле­ми­ка. В этой поле­ми­ке мы видим архи­епи­ско­па Вер­не­ра, пред­ла­га­ю­ще­го нам сред­не­ве­ко­вый, арха­ич­ный иде­ал свя­то­сти, пред­по­ла­га­ю­щий преж­де все­го отре­шен­ность пра­вед­ни­ка от мира. А отец Шор гово­рит о дру­гой свя­то­сти — о свя­то­сти, обра­щён­ной в мир, о свя­то­сти, несу­щей дея­тель­ное доб­ро людям. Конеч­но, та точ­ка зре­ния, кото­рую озву­чи­ва­ет архи­епи­скоп Вер­нер, сей­час уже не явля­ет­ся гос­под­ству­ю­щей в римо-като­ли­че­ской Церк­ви, но на про­тя­же­нии мно­гих веков имен­но аске­тизм счи­тал­ся глав­ным, впро­чем, как и без­бра­чие, атри­бу­том свя­то­сти. Мы видим, как на этой комис­сии ока­зы­ва­ют­ся дочь Хеле­ны, кото­рой труд­но что-либо выска­зать, отве­чая на вопро­сы чле­нов комис­сии. Да, она пере­жи­ва­ла как тра­ге­дию то, что ее мать оста­ви­ла ее во имя слу­же­ния в Церк­ви в хра­ме, но она пом­нит о том, что мать гово­ри­ла о том, что она обя­за­на Богу. Вот это очень важ­ная мысль, кото­рую выска­зы­ва­ет дочь Хелен. Впро­чем, вопро­сы, кото­рые зада­ют ей, и отве­ты, каза­лось бы, вновь ука­зы­ва­ют на то, что Хеле­на вряд ли была свя­той. Во вся­ком слу­чае, отцу Шору труд­но это дока­зать — тем более, что исце­лен­ная ею девуш­ка по-преж­не­му нахо­дит­ся в коме в боль­ни­це, и вот-вот может уме­реть, а отправ­лен­ный им в Евро­пу, на тер­ри­то­рию Чехо­сло­ва­кии, где неко­гда жила Хеле­на, фран­цис­кан­ский иеро­мо­нах еще не дал ему ника­ких новых све­де­ний о жиз­ни Хелен до пере­ез­да в Аме­ри­ку. И вот неожи­дан­но появ­ля­ют­ся новые све­де­ния, о кото­рых сооб­ща­ет ему свя­щен­ник, иеро­мо­нах-фран­цис­ка­нец из Чехо­сло­ва­кии, и даль­ней­ший ход собы­тий вновь ста­вит нас перед сле­ду­ю­щим важ­ным вопро­сом – вопро­сом, кото­рый долж­ны иметь вви­ду все хри­сти­ане, раз­мыш­ля­ю­щие на тему свя­то­сти. И дей­стви­тель­но, для того что­бы тот или иной умер­ший хри­сти­а­нин был про­слав­лен, необ­хо­ди­мо не толь­ко нали­чие чудо­тво­ре­ния в его жиз­ни или после его смер­ти про­ис­хо­див­ших, но и нали­чие пра­вед­ной жиз­ни. И вот имен­но эти фак­ты, эти эпи­зо­ды пыта­ют­ся уста­но­вить чле­ны комис­сии в про­шлой жиз­ни Хеле­ны и в про­ис­хо­дя­щих вокруг них собы­ти­ях сей­час. Сле­ду­ю­щий фраг­мент это­го филь­ма дает нам очень выра­зи­тель­ный эпи­зод того, как чудо может про­явить себя в этом изве­рив­шем­ся, каза­лось бы, в Боге, мире. Посмот­рим сле­ду­ю­щий фрагмент.

Перед нами про­хо­дит очень напо­ми­на­ю­щее и засе­да­ние нашей Сино­даль­ной комис­сии, засе­да­ние комис­сии по кано­ни­за­ции в римо-като­ли­че­ской Церк­ви. Дей­стви­тель­но, его участ­ни­ки долж­ны взять на себя гро­мад­ную ответ­ствен­ность в реше­нии вопро­са о том, досто­ин ли тот или ной пра­вед­ник кано­ни­за­ции. Мы видим, как архи­епи­скоп Вер­нер, этот глу­бо­ко веру­ю­щий, высо­ко­об­ра­зо­ван­ный бого­слов, искренне не при­ем­лет воз­мож­но­сти про­слав­ле­ни­я­Хе­лен. Уж очень не похо­жа эта жен­щи­на, жив­шая в про­стом, совре­мен­ном обез­бо­жен­ном мире, пытав­ша­я­ся про­сто помо­гать людям, как она не напо­ми­на­ет ему тех тра­ди­ци­он­ных като­ли­че­ских свя­тых, кото­рые были по-сво­е­му вели­че­ствен­ны и уж обя­за­тель­но аске­тич­ны. Даже чудо­тво­ре­ние, про­ис­хо­дя­щее на его гла­зах — по сути дела вос­кре­ше­ние когда-то уже исце­лен­ный Хеле­ной Марии, не застав­ля­ет его изме­нить свою пози­цию. Он даже сам факт даль­ней­шей судь­бы Марии пыта­ет­ся исполь­зо­вать для того, что­бы дока­зать, что не было этой свя­то­сти у Хелен — не может же девоч­ка, исце­лен­ная свя­той, стать нар­ко­ман­кой и уме­реть без покаяния.

И вот Мария вос­кре­са­ет. Вос­кре­са­ет для, может быть, луч­шей хри­сти­ан­ской жиз­ни, но и этот эпи­зод не может как буд­то бы что-то изме­нить в душе архи­епи­ско­па. Отец Шор искренне спо­рит с ним, пыта­ясь дока­зать ему то, что пути Гос­под­ни неис­по­ве­ди­мы и Бог может являть Свою Сла­ву в жиз­ни под­час таких людей, кото­рые не укла­ды­ва­ют­ся в обыч­ные рам­ки пред­став­ле­ний о свя­то­сти. Одна­ко наря­ду с пра­вед­ной жиз­нью и даже нали­чи­ем чудо­тво­ре­ний, для кано­ни­за­ции в римо-като­ли­че­ской церк­ви необ­хо­ди­мо еще одно обсто­я­тель­ство: чудо­тво­ре­ний долж­но быть, по край­ней мере, три, в край­нем слу­чае, два. Чудо­тво­ре­ние, свя­зан­ное со исце­ле­ни­ем Марии — это толь­ко одну чудо­тво­ре­ние, нуж­но дру­гое. И вот, поте­ряв надеж­ду узнать что-то о жиз­ни Хеле­ны в Евро­пе неожи­дан­но отец Шор, помощ­ник кото­ро­го, фран­цис­кан­ский иеро­мо­нах, так и не нашел ни одно­го из оче­вид­цев это­го, чуда имев­ше­го место в жиз­ни Хеле­ны до пере­ез­да в Аме­ри­ку, начи­на­ет рас­ска­зы­вать о том пора­зи­тель­ном эпи­зо­де, кото­рый был свя­зан с тем, что по молит­вам девоч­ки-цыган­ки неожи­дан­но пре­кра­ти­лась бом­бар­ди­ров­ка одно­го из горо­дов во вре­мя вой­ны. Отец Шор, уже не наде­ю­щий­ся на то, что комис­сия даст поло­жи­тель­ные заклю­че­ния о кано­ни­за­ции Хеле­ны, рас­ска­зы­ва­ет об этом эпи­зо­де, и, к удив­ле­нию всех, архи­епи­скоп вдруг про­сит пре­кра­тить засе­да­ние. И мы узна­ем пора­зи­тель­ный факт — что этот испол­нен­ный не толь­ко глу­бо­ко­го обра­зо­ва­ния, но и как мы видим, глу­бо­ко­го скеп­ти­циз­ма архи­епи­скоп был сви­де­те­лем это­го чуда, он един­ствен­ный в этом мире сви­де­тель того, что Хеле­на, будучи про­стой цыган­ской девоч­кой, совер­ши­ла чудо спа­се­ние жите­лей, горо­да под­вер­гав­ше­го­ся бомбардировке.

Пока­за­те­лен раз­го­вор архи­епи­ско­па Вер­не­ра с отцом Шором. Перед нами дей­стви­тель­но, мыс­ля­щий евро­пей­ский хри­сти­а­нин, кото­рый все при­вык пове­рять разу­мом. Его разум не при­ем­лет это­го стран­но­го чуда, когда по молит­вам какой-то цыган­ки вдруг, во вре­мя вой­ны, когда мил­ли­о­ны гиб­ли под бом­ба­ми, кто-то ока­зал­ся спа­сен — в част­но­сти, семья этой девоч­ки. Он не видит смыс­ла в этом чуде, и вме­сте с тем не может не скло­нить голо­вы перед столь оче­вид­ным про­яв­ле­ни­ем воли Божьей. Он как буд­то спо­рит с Богом, воля Кото­ро­го в дан­ной ситу­а­ции ока­зы­ва­ет­ся в кон­флик­те с его соб­ствен­ной — хотя и архи­епи­скоп­ской, но всё-таки чело­ве­че­ской волей.

Это очень важ­ная про­бле­ма. Про­бле­ма того, что чело­век, сколь бы обра­зо­ван и даже бла­го­че­стив он ни был, под­час может воз­гор­дить­ся сво­им бла­го­че­сти­ем, сво­ей обра­зо­ван­но­стью, и потре­бо­вать даже от Бога отче­та в том, что Он дела­ет. Под­лин­ная вера, кото­рую мы, нако­нец, начи­на­ем видеть у отца Шора, заклю­ча­ет­ся имен­но в том, что­бы со сми­ре­ни­ем при­ни­мать волю Божию — даже тогда, когда это­му, каза­лось бы, не нахо­дит­ся раци­о­наль­ных объ­яс­не­ний для про­яв­ле­ния этой воли в мире. Без­услов­но, по воле Божьей молит­ва малень­кой цыган­ки спас­ла людей от бом­бар­ди­ров­ки — это было под­лин­ное чудо. И сви­де­те­лем это­го чуда дол­жен высту­пить теперь на засе­да­ни­ях комис­сии архи­епи­скоп Вер­нер, в душе кото­ро­го, без­услов­но, долж­на про­изой­ти какая-то серьез­ная мета­мор­фо­за. Он либо дол­жен поте­рять свою ста­рую веру, дабы обре­сти веру под­лин­но хри­сти­ан­скую, либо лишить­ся веры вооб­ще. Его судь­ба оста­ет­ся неиз­вест­ной для нас, но гораз­до важ­нее в кон­тек­сте это­го филь­ма судь­ба глав­но­го героя — отца Шора, кото­рый, рабо­тая над мате­ри­а­ла­ми, свя­зан­ны­ми с кано­ни­за­ци­ей Хеле­ны, неожи­дан­но открыл для себя не про­сто жизнь пра­вед­ни­цы, а жизнь той, кто помог ему само­му обре­сти веру. Про­хо­дит несколь­ко лет, и вот мы видим отца Шора уже в ином состо­я­нии души, совер­ша­ю­щим свое пас­тыр­ское слу­же­ние. Посмот­рим послед­ний эпи­зод это­го фильма.

Итак, про­шло несколь­ко лет, а вопрос о кано­ни­за­ции Хелен так и не был решен. Необ­хо­ди­мо было сви­де­тель­ства о тре­тьем чуде. Пока­за­тель­но, что мы уви­де­ли отца Шора дей­стви­тель­но в новом состо­я­нии души — он радост­но про­во­жал из хра­ма груп­пу детей при­няв­ших пер­вое При­ча­стие, он стал под­лин­ным пас­ты­рем, вер­нул­ся к тому, что, каза­лось бы, готов был оста­вить в сво­их сомне­ни­ях. Мы видим и доч­ку Хеле­ны, может быть, еще не став­шую после­до­ва­тель­ной хри­сти­ан­кой, но из доволь­но лег­ко­мыс­лен­ной деви­ца пре­вра­тив­шей­ся в мать. И вот эти два чело­ве­ка, свя­зан­ные с Хеле­ной — кто духов­ны­ми, а кто кров­ны­ми уза­ми, — по сути дела и явля­ют­ся тем тре­тьим чудом, кото­рое совер­ши­ла Хеле­на. Она вер­ну­ла отца Шора на сте­зю пас­тор­ско­го слу­же­ния, помог­ла ему вновь обре­сти веру. Это вели­кое чудо. Но точ­но так­же она и поз­во­ли­ла сво­ей доче­ри встать на сте­зю мате­рин­ства, кото­рое и явля­ет­ся одним из самых глав­ных в жиз­ни каж­дой жен­щи­ны. Вот это и есть то тре­тье чудо — чудо обре­те­ния веры, кото­рая сотво­ри­ла эта пра­вед­ная хри­сти­ан­ка, поки­нув этот мир.

Этот аме­ри­кан­ский фильм застав­ля­ет нас заду­мать­ся о том, насколь­ко под­час неожи­дан­ны­ми на фоне при­выч­ных для нас житий древ­них свя­тых ока­зы­ва­ют­ся исто­рии пра­вед­ни­ков наше­го вре­ме­ни, насколь­ко поэто­му, навер­ное, труд­но быва­ет Церк­ви рас­по­знать в сво­их недав­них чадах, поки­нув­ших этот мир, свя­тых Церк­ви. И вме­сте с тем пока­за­тель­но, что фильм закан­чи­ва­ет­ся ука­за­ни­ем на то, что за послед­ние пят­на­дцать лет (а фильм был снят в кон­це 90 годов) в като­ли­че­ской Церк­ви было про­слав­ле­но более 800 подвиж­ни­ков бла­го­че­стия. Хочет­ся отме­тить, что и в нашей Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви при­мер­но за такой же пери­од вре­ме­ни — за послед­ние 15 лет, было про­слав­ле­но почти пол­то­ры тыся­чи свя­тых, прав­да подав­ля­ю­щее боль­шин­ство – это, конеч­но же, ново­му­че­ни­ки ХХ века. И вот это очень важ­ная тема. Цер­ковь живет в совре­мен­ном мире не толь­ко сво­ей тра­ди­ци­ей и не толь­ко сво­и­ми древни­ми обы­ча­я­ми, но преж­де все­го, живет в совре­мен­ном мире имен­но сво­ей духов­ной жиз­нью, пра­вед­но­стью сво­их вер­ных чад. А вся­кий хри­сти­а­нин, кото­рый после­до­ва­тель­но идет по пути сво­е­го хри­сти­ан­ско­го слу­же­ния, име­ет воз­мож­ность после смер­ти быть кано­ни­зо­ван­ным, про­слав­лен­ным как свя­той, то есть такой хри­сти­а­нин, кото­рый в силу пра­вед­но­сти сво­ей жиз­ни после смер­ти ока­зы­ва­ет­ся рядом с Богом, и ока­зы­ва­ет­ся нуж­да­ю­щим­ся уже не в наших молит­вах — он не нуж­да­ет­ся в них, но мы ока­зы­ва­ем­ся нуж­да­ю­щи­ми­ся в его молит­вах о нас. И вот это неис­тре­би­мое при­сут­ствие в жиз­ни Церк­ви бла­го­да­ти Божи­ей, Про­мыс­ла Божия, вызы­ва­ю­ще­го к жиз­ни все новые и новые поко­ле­ния свя­тых, кото­ры­ми и силь­на Цер­ковь в этом мире, явля­ет­ся глав­ным осно­ва­ни­ем конеч­но­го тор­же­ства Церк­ви в этом мире. Хри­сти­ан может быть очень мало, их может быть даже мень­шин­ство в совре­мен­ном мире, в раз­ных стра­нах, когда-то счи­тав­ши­ми­ся даже хри­сти­ан­ски­ми. Но это ещё не озна­ча­ет, что мис­сия Хри­ста в этом мире завер­ше­на. До само­го послед­не­го часа в исто­рии это­го мира — до пери­о­да Страш­но­го суда, вто­ро­го При­ше­ствия Хри­сто­ва — пока будут жить в мире хотя бы немно­гие хри­сти­ане, сре­ди них будут нахо­дить­ся те, кто спо­со­бен пра­вед­но­стью сво­ей жиз­ни не толь­ко пре­одо­ле­вать зако­ны есте­ства и совер­шать чудо­тво­ре­ния, но и преж­де все­го в сво­ей спо­соб­но­сти состра­дать, любить ближ­них, являть миру тот под­лин­ный Завет Хри­ста, кото­рый и поло­жен в осно­ву Церк­ви, ибо Хри­стос есть Бог Люб­ви. И глав­ной отли­чи­тель­ной чер­той прак­ти­че­ски всех свя­тых, как в исто­рии Церк­ви, так и в нашей совре­мен­ной жиз­ни, явля­ет­ся их осо­бая спо­соб­ность любить сво­их ближ­них. Имен­но эта любовь и дела­ет цер­ковь непо­бе­ди­мой в про­ти­во­сто­я­нии с обез­бо­жен­ным, испол­нен­ным страш­ной под­час жесто­ко­сти, миром.

Уви­ден­ные нами фраг­мен­ты вновь гово­рят нам о том, что совре­мен­ный чело­век живя даже в такой бла­го­по­луч­ной стране, как Аме­ри­ка, не пере­ста­ет стра­дать, не пере­ста­ет думать о Боге, думать о Хри­сте, и самое глав­ное — не пере­ста­ет являть в сво­ей сре­де людей, спо­соб­ных вопло­щать этот Хри­стов иде­ал в пол­ной мере. Надо думать, что при­дет вре­мя, когда и в нашей стране появят­ся филь­мы, в кото­рых будет рас­ска­за­на исто­рия рус­ских пра­во­слав­ных свя­тых наше­го вре­ме­ни и близ­ко­го к нам вре­ме­ни — тем более что ХХ век запе­чат­лел Рус­скую Пра­во­слав­ную Цер­ковь в миро­вой цер­ков­ной исто­рии как Цер­ковь-муче­ни­цу, как Цер­ковь, дав­шую миру такое коли­че­ство свя­тых муче­ни­ков, како­го не зна­ла ни одна помест­ная Цер­ковь в исто­рии хри­сти­ан­ства. Пока же заду­ма­ем­ся над тем, что имен­но при­сут­ствие в мире Церк­ви – Церк­ви, кото­рая посто­ян­но дает это­му миру людей, спо­соб­ных состра­дать и любить, дела­ет жизнь в этом мире не столь тяже­лой, не столь безыс­ход­но жесто­кой и страш­ной, какой она часто ока­зы­ва­ет­ся при пер­вом взгля­де на нее. Ибо толь­ко в хри­сти­ан­ской люб­ви коре­нит­ся под­лин­ное при­сут­ствие в этом мире Бога. Вот с этой мыс­лью и поста­ра­ем­ся, впредь раз­мыш­ляя о том, что может дать Цер­ковь совре­мен­но­му миру, отве­чать на этот вопрос одним обра­зом, а имен­но: Цер­ковь дает это­му миру любовь, и в этом ее исти­на и жизнь.

См. так­же  раз­дел Кино­лек­то­рий на пор­та­ле “Азбу­ка веры”.

Распятие на кресте, или Усеченные полумесяцем

По филь­му “Час гне­ва”, 1997, реж. Л. Стайков.
Из цик­ла лек­ций про­то­и­е­рея Геор­гия Мит­ро­фа­но­ва “Исто­рия хри­сти­ан­ства в миро­вом кинематографе”.
Твор­че­ское объ­еди­не­ние “Кро­на”.

См. так­же: Раз­дел «Кино­лек­то­рий» на фору­ме «Азбу­ка веры»

Рас­шиф­ров­ка лек­ции про­то­и­е­рея Геор­гия Митрофанова

Сего­дня мы пого­во­рим с вами о собы­ти­ях XVII века — века, став­ше­го одним из самых страш­ных и кро­ва­вых в исто­рии миро­во­го хри­сти­ан­ства, при­чем рели­ги­оз­ные вой­ны про­ис­хо­ди­ли в это вре­мя не толь­ко внут­ри хри­сти­ан­ско­го мира меж­ду римо-като­ли­ка­ми и про­те­стан­та­ми. Не менее кро­ва­вым это вре­мя было и для пра­во­слав­ных хри­сти­ан. Слу­чи­лось так, что прак­ти­че­ски все пра­во­слав­ные сла­вян­ские наро­ды вынуж­де­ны были пере­жить в сво­ей исто­рии мно­го­ве­ко­вые пери­о­ды ино­зем­но­го и ино­вер­но­го заво­е­ва­ния. При этом бал­кан­ские пра­во­слав­ные сла­вян­ские наро­ды пере­жи­ва­ли ино­зем­ное иго осо­бен­но дол­го и осо­бен­но мучи­тель­но, ибо в отли­чие, напри­мер, от мон­голь­ских заво­е­ва­те­лей, зака­ба­лив­ших неко­гда пра­во­слав­ную Русь, турец­кие заво­е­ва­те­ли пра­во­слав­ных бал­кан­ских наро­дов мно­гие века пыта­лись наса­дить сре­ди них ислам — огнем и мечом.

Эта тра­ги­че­ская стра­ни­ца исто­рии миро­во­го хри­сти­ан­ства пред­ста­нет перед нами сего­дня сквозь приз­му фраг­мен­тов одно­го из самых заме­ча­тель­ных, дале­ко не слу­чай­но став­шим побе­ди­те­лем Канн­ско­го фести­ва­ля, филь­ма бол­гар­ско­го кине­ма­то­гра­фа, бол­гар­ско­го режис­се­ра Люд­ми­ла Стай­ко­ва «Час гне­ва». Этот фильм рас­ска­зы­ва­ет о том, как в сере­дине XVII века в одной из бол­гар­ских про­вин­ций, нахо­див­ших­ся в Родопских горах, была пред­при­ня­та попыт­ка со сто­ро­ны турец­ких заво­е­ва­те­лей наса­дить ислам. Каза­лось бы, уже не один век пере­жи­вав­шие иго бол­гар­ские пра­во­слав­ные хри­сти­ане, уте­ряв­шие свою госу­дар­ствен­ность, кото­рая мог­ла бы защи­тить их от ино­зем­ных заво­е­ва­те­лей, и свою цер­ков­ную куль­ту­ру, ибо мно­гие хра­мы были раз­ру­ше­ны и осквер­не­ны, уже не одно поко­ле­ние духо­вен­ства не полу­ча­ло ника­ко­го обра­зо­ва­ния, и бого­слу­же­ния-то во мно­гих местах года­ми не совер­ша­лись. И, тем не менее, пра­во­слав­ные бол­гар­ские хри­сти­ане про­дол­жа­ли хра­нить вер­ность сво­ей вере — вере сво­их пред­ков, ибо в их созна­нии сохра­не­ние пра­во­слав­ной веры гаран­ти­ро­ва­ло сохра­не­ние им той пол­но­ты жиз­ни — жиз­ни с верой во Хри­ста, кото­рой пыта­лись лишить их турец­кие заво­е­ва­те­ли. Одни­ми самых страш­ных наса­ди­те­лей исла­ма в исто­рии сла­вян­ских наро­дов наБал­ка­нах были турец­кие яны­ча­ры. И это при­том, что мно­гие из них по про­ис­хож­де­нию сво­е­му сами были сла­вя­на­ми, кото­рых детьми отни­ма­ли от их роди­те­лей и вос­пи­та­ли в фана­тич­ной вере в Алла­ха и султана.

Эта страш­ная тра­ге­дия бол­гар­ско­го маль­чи­ка, став­ше­го яны­ча­ром и при­быв­ше­го в свои род­ные места насаж­дать силой ору­жия ислам, поло­же­на в осно­ву филь­ма, фраг­мен­ты из кото­ро­го будем рас­смат­ри­вать сего­дня. Итак, обра­тим­ся к пер­во­му фраг­мен­та филь­ма, кото­рый повест­ву­ет нам о том, как турец­кий визир напра­вил отряд яны­чар для насаж­де­ния исла­ма в Родопских горах.

Итак, при­быв­ший в свои род­ные места яны­чар­ский ага Кара-Ибра­гим неволь­но вспо­ми­на­ет свое дет­ство. То дет­ство, кото­рое свя­зы­ва­ло его сего близ­ки­ми, с семьей, с маль­чи­ком, кото­рый был его дру­гом, но самое глав­ное — с хри­сти­ан­ством. Кажет­ся, эти вос­по­ми­на­ния, в кото­рых мы видим близ­ких ему людей, испо­ве­до­вав­ших веру во Хри­ста, долж­ны смяг­чить его душу — тем более, что с дет­ства он видел, какие тяже­лые испы­та­ния обру­ши­ва­лись на близ­ких ему людей — бол­гар­ских пра­во­слав­ных хри­сти­ан. Но фраг­мент закан­чи­ва­ет­ся очень выра­зи­тель­но. Малень­кий бол­гар­ский хри­сти­а­нин стал насто­я­щим фана­тич­но одер­жи­мым верой в Алла­ха жесто­ким турец­ким яны­ча­ром, и сво­им выстре­лом — бес­смыс­лен­но жесто­ким, он как буд­то уже в пер­вых кад­рах это­го филь­ма пере­чер­ки­ва­ет те вос­по­ми­на­ния, кото­рые, каза­лось бы, долж­ны были смяг­чить его серд­це. И преж­де все­го, стре­ляя в это­го неве­до­мо­го ему хри­сти­а­ни­на, он как буд­то стре­ля­ет в сво­е­го отца, в свою мать, образ кото­рый так и будет сопро­вож­дать его всю его жизнь. Одна­ко реши­мость это­го яны­чар­ско­го аги, пред­во­ди­те­ля это­го турец­ко­го отря­да наса­дить ислам в сво­их род­ных местах столь непре­клон­на, что мно­гие, уже при­вык­шие к жесто­ко­стям турок бол­га­ры пони­ма­ют: в их род­ные места при­шел чело­век, кото­рый хочет не толь­ко рас­тер­зать их тела — он хочет отнять у них их душу. И вот сле­ду­ю­щий эпи­зод дан­но­го филь­ма – эпи­зод, в кото­ром мы видим отца, бесе­ду­ю­ще­го с сыном в при­сут­ствии свя­щен­ни­ка и бол­гар­ских ста­рей­шин, перед кото­ры­ми сто­ит вопрос о выбо­ре веры, пока­зы­ва­ет нам, насколь­ко глу­бо­ко в серд­цах этих людей при­сут­ство­ва­ла пра­во­слав­ная вера — при отсут­ствии в тече­ние мно­гих поко­ле­ний какой-то высо­кой, воз­мож­но, цер­ков­ной куль­ту­ры, рели­ги­оз­ных зна­ний, даже пол­но­кров­но­го, пол­но­цен­но­го бого­слу­же­ния, эти люди про­дол­жа­ли ощу­щать себя хри­сти­а­на­ми и гото­вы само­от­вер­жен­но отста­и­вать вот это пра­во — оста­вать­ся хри­сти­а­на­ми, несмот­ря ни на какие воз­мож­ные испы­та­ния. Вни­ма­тель­но посмот­рим этот, глу­бо­ко по-сво­е­му тра­гич­ный, фрагмент.

Толь­ко что про­шед­шие перед нами два диа­ло­га очень глу­бо­ки. Пер­вый диа­лог, во вре­мя кото­ро­го отец убеж­да­ет сво­е­го сына при­нять смерть от его руки, если его будут заби­рать в яны­ча­ры, пора­жа­ет, преж­де все­го, тем, что мы ока­зы­ва­ем­ся в какой-то почти что запре­дель­ной, с точ­ки зре­ния хри­сти­ан­ской мора­ли, ситу­а­ции. Отец готов совер­шить сыно­убий­ство, и про­сит на это бла­го­сло­ве­ние свя­щен­ни­ка. Обра­тим вни­ма­ние на то, что свя­щен­ни­ку не доста­ет сил дать подоб­но­го рода бла­го­сло­ве­ние. Образ свя­щен­ни­ка очень важен в этом филь­ме. Он весь испол­нен состра­да­ния. А вот глав­ный герой по име­ни Манол испол­нен еще и твер­до­сти. И по сути дела пред­ла­гая сво­е­му сыну при­нять смерть от сво­ей же руки, от руки отца, Манол готов повто­рить жерт­во­при­но­ше­ние Авра­ама. Он готов убить соб­ствен­но­го сына, дабы сохра­нить его как хри­сти­а­ни­на. Воз­дер­жим­ся пока от отве­та на вопрос, насколь­ко прав Манол, но заду­ма­ем­ся над тем, в каких же тяже­лей­ших усло­ви­ях жили поко­ле­ния бол­гар­ских хри­сти­ан, если подоб­но­го рода ситу­а­ции воз­ни­ка­ли в их жизни.

И, нако­нец, очень выра­зи­тель­ный, по-восточ­но­му испол­нен­ный ярких обра­зов, раз­го­вор Мано­ла с Кара-Ибра­ги­мом. Мы видим перед собой двух непри­ми­ри­мых вра­гов. Они храб­ры, после­до­ва­тель­ны, гото­вы жерт­во­вать соб­ствен­ной, да и навер­ное, и чужой жиз­нью, во имя осу­ществ­ле­ния сво­ей веры. Но веры у них раз­ные — вера в Алла­ха и вера во Хри­ста. Поэто­му и дей­ствия их будут раз­лич­ных, как мы уви­дим далее. Забе­гая впе­ред, сле­ду­ет ска­зать: перед нами вот те два маль­чи­ка, когда то в дет­стве дру­жив­шие друг с дру­гом, и вот сей­час, взрос­лы­ми, по-сво­е­му отваж­ны­ми и пре­дан­ны­ми сво­ей вере муж­чи­на­ми, сошед­ши­е­ся в этом тяже­лом, непри­ми­ри­мом поедин­ке. Но пора­зи­тель­но здесь и дру­гое. Готов­ность про­стых бол­гар­ских хри­сти­ан, ста­рей­шин этих дере­вень, поло­жить свою жизнь за веру во Хри­ста — за веру, кото­рой, навер­ное, не очень хоро­шо смог обу­чить их свя­щен­ник, их пас­тырь, кото­рый не име­ет даже хра­ма, кото­рый мало чем отли­ча­ет­ся от них в плане сво­е­го бого­слов­ско­го раз­ви­тия, и кото­ро­го с ними объ­еди­ня­ет толь­ко одно – вера, вос­при­ня­тая ими от пред­ков. Это очень важ­ная тема, кото­рая будет при­сут­ство­вать в дан­ном филь­ме посто­ян­но. Ну, а далее гото­вый бро­сить вызов Кара-Ибра­ги­му Манул реша­ет этот свой духов­ный вызов вопло­тить в празд­ни­ке — в сва­деб­ном пире. Напом­ню, что этот образ очень зна­чим в исто­рии хри­сти­ан­ства: имен­но на брач­ном пире в Кане Гали­лей­ской Хри­стос совер­ша­ет свое пер­вое чудо. И вот, не наде­ясь, по сути дела, уже и ни на силу внеш­нюю, кото­рой мож­но было бы защи­тить­ся от яны­чар, ни на бег­ство от них, Манол реша­ет вдох­нуть веру в сво­их одно­сель­чан и еди­но­вер­цев, всту­пив в брак. Ибо брак оли­це­тво­ря­ет собой утвер­жде­ние жиз­ни, а не смер­ти. Сле­ду­ю­щий эпи­зод очень выра­зи­тель­но явля­ет нам этот образ отнюдь не тако­го уж и радост­но­го, но испол­нен­но­го глу­бо­кой веры брач­но­го пира.

Брач­ный пир Мано­ла — уже чело­ве­ка зре­ло­го, вдов­ца, имев­ше­го дво­их детей — дво­их сыно­вей, имел, конеч­но же, зна­че­ние глу­бо­ко сим­во­лич­ное. Он дол­жен был утвер­дить жизнь в усло­ви­ях, когда над людь­ми навис­ла смерть. Это был вызов. Вызов тем, кто при­шел отнять у людей их веру, и с их верой готов был отнять их жизнь. Очень выра­зи­тель­на сце­на тан­ца — отнюдь нера­дост­но­го, но даю­ще­го взяв­шим­ся за руки друг с дру­гом муж­чи­нам силу отсто­ять свою веру. И вот на фоне это­го тан­ца мы видим под­кра­ды­ва­ю­ще­го­ся к брач­но­му пиру яны­ча­ра, в пря­мом смыс­ле сло­ва попи­ра­ю­ще­го Божьи дары, кото­ры­ми устав­ле­ны вот эти импро­ви­зи­ро­ван­ные сто­лы на брач­ном пиру. Кара-Ибра­гим как буд­то хочет выра­зить всю свою нена­висть и пре­зре­ние к этим про­стым бол­гар­ским хри­сти­а­нам, столь после­до­ва­тель­но гото­вым отста­и­вать свою веру. И свя­щен­ник, не одоб­ряв­ший это­го брач­но­го пира, навер­ня­ка не дав­ший бла­го­сло­ве­ния (нуж­но пом­нить, что хра­ма у этих людей не было, и вен­ча­ние про­ис­хо­ди­ло лишь в фор­ме бла­го­сло­ве­ния свя­щен­ни­ком бра­ка) готов при­со­еди­нить­ся к ним в этот момент, отда­вая себе отчет в том, что брач­ный пир может еще более уже­сто­чить серд­ца яны­чар. Кара-Ибра­гим пре­крас­но пони­ма­ет, что глав­ным стерж­нем сопро­тив­ле­ния этих людей ока­зы­ва­ет­ся Манол, и сво­им втор­же­ни­ем на его брач­ный пир он хочет нрав­ствен­но пода­вить его. Их вновь повто­ря­ю­щий­ся здесь поеди­нок пока­зы­ва­ет нам вот эту мно­го­ве­ко­вую борь­бу исла­ма и хри­сти­ан­ства на Бал­ка­нах. Борь­бу, кото­рая про­яви­ла себя и в наше совсем недав­нее время.

То, что про­ис­хо­дит за тем, пока­за­тель­но. Ста­рей­шин вме­сте с Мано­лом, по сути дела, берут в плен, в тече­ние трех дней они долж­ны окон­ча­тель­но решить — гото­вы ли они при­нять ислам. А все осталь­ные, и преж­де все­го жен­щи­ны и девуш­ки, при­сут­ству­ю­щие на сва­дьбе, долж­ны стать жерт­вой яны­чар­ской похо­ти. Навер­но, мно­гие из нас пора­жа­лись тому, какой жесто­кой была борь­ба на тер­ри­то­рии быв­шей Юго­сла­вии в недав­ние годы, с какой нена­ви­стью боро­лись друг с дру­гом про­ис­хо­див­шие из одно­го сла­вян­ско­го серб­ско­го кор­ня сер­бы, хор­ва­ты и бос­ний­цы. И осо­бен­но мы пора­жа­лись тому, что бое­вые дей­ствия, так назы­ва­е­мые «этни­че­ские чист­ки», со всех сто­рон про­ис­хо­див­шие, сопро­вож­да­лись мас­со­вы­ми изна­си­ло­ва­ни­я­ми жен­щин. Сей­час мы уви­дим сце­ну, кото­рая мно­гое объ­яс­нит нам о той жесто­кой кро­ва­вой борь­бе, кото­рая про­ис­хо­ди­ла недав­но на Бал­ка­нах, пока­жет нам ее предыс­то­рию, и в тоже вре­мя заста­вит нас заду­мать­ся о том, како­го под­час муже­ства и веры ожи­да­ет Гос­подь от сво­их после­до­ва­те­лей в этом, склон­ном часто забы­вать Бога, мире. Итак, захва­чен­ные в плен Карой-Ибра­ги­мом ста­рей­ши­ны и жен­щи­ны ока­зы­ва­ют­ся в том самом горо­де, куда они долж­ны явить­ся для при­ня­тия Ислама.

Желая устра­шить сло­мить волю к сопро­тив­ле­нию ста­рей­шин этих бол­гар­ских дере­вень, Кара-Ибра­гим обре­ка­ет их жен, доче­рей на мас­со­вое над­ру­га­тель­ство. Дей­стви­тель­но, за этой прак­ти­кой мас­со­вых изна­си­ло­ва­ний, к кото­рой при­бе­га­ли турец­кие яны­ча­ры на про­тя­же­нии веков, сто­ял вполне опре­де­лен­ный ази­ат­ский взгляд на цело­муд­рие – ази­ат­ский, мусуль­ман­ский взгляд на цело­муд­рие. Тур­ки исхо­ди­ли из того, что чем боль­ше хри­сти­ан­ских жен­щин будет изна­си­ло­ва­но, тем мень­ше из них смо­жет вый­ти замуж, ибо взять замуж осквер­нён­ную жен­щи­ну, женить­ся на ней, счи­та­лось на Восто­ке вели­чай­шим позо­ром. Поэто­му изна­си­ло­ван­ная жен­щи­на не ста­нет женой — а зна­чит, не ста­нет и мате­рью, и сой­дет на нет посте­пен­но народ, кото­рый не хочет при­ни­мать ислам­скую веру. Пора­зи­тель­но то, что в недав­нем про­шлом — а этот бол­гар­ский фильм сня­тый режис­се­ром Л. Стай­ко­вым в 1997 году, — конеч­но же, имел вви­ду и про­ис­хо­див­шие тогда кро­ва­вые собы­тия в Юго­сла­вии, объ­яс­ня­ет нам то, поче­му мас­со­вые изна­си­ло­ва­ния сопро­вож­да­ли этни­че­ские чист­ки в этой стране. Печаль­но, впро­чем, еще одно обсто­я­тель­ство: к нему при­бе­га­ли не толь­ко мусуль­мане-бос­ний­цы, но и римо-като­ли­ки — хор­ва­ты, и пра­во­слав­ные сер­бы. Прав­да, при этом неволь­но зада­ешь­ся вопро­сом: а были ли эти хор­ва­ты насто­я­щи­ми като­ли­ка­ми, а сер­бы — насто­я­щи­ми пра­во­слав­ны­ми, если допус­ка­лись подоб­но­го рода чисто ази­ат­ские, напо­ми­нав­шие о турец­ком иге, пре­ступ­ле­ния? Но во фраг­мен­те филь­ма «Час гне­ва» для нас сей­час важ­но заме­тить и дру­гое. Это преж­де все­го то обсто­я­тель­ство, что сре­ди турок мы видим вене­ци­ан­ца — хри­сти­а­ни­на, попав­ше­го в плен и в жела­нии спа­сти свою жизнь при­няв­ше­го ислам, кото­рый не может при­нять в себя ужа­сы про­ис­хо­дя­ще­го. Его хри­сти­ан­ское про­шлое дает себя знать, и он воз­дер­жи­ва­ет­ся от того, что­бы стать участ­ни­ком над­ру­га­тель­ства над отдан­ной ему Карой-Ибра­ги­мом бол­гар­ской девуш­кой. Сам же Кара-Ибра­гим, гото­вый над­ру­гать­ся над неве­стой Мано­ла, неожи­дан­но оста­нав­ли­ва­ет­ся. Он узна­ёт в ней чер­ты сво­ей мате­ри – образ, кото­рый все­гда сопро­вож­дал его жизнь. И это не слу­чай­но. Он сам еще не зна­ет это­го, но бол­гар­ская хри­сти­ан­ка, над кото­рой он при­шел над­ру­гать­ся — его род­ная сест­ра, и вот чудес­ным обра­зом появив­ший­ся в его душе образ мате­ри оста­нав­ли­ва­ет его в его гре­хов­ном устрем­ле­нии. Ну, а под­верг­ши­е­ся наси­лию жен­щи­ны поки­да­ют этот город, и мно­гие жите­ли бол­гар­ских дере­вень пыта­ют­ся най­ти себе при­бе­жи­ще в Родопских горах, обре­кая себя на мед­лен­ную мучи­тель­ную смерть от голо­да и болез­ней. Одна­ко яны­чар­ский ага Кара-Ибра­гим по-преж­не­му настро­ен реши­тель­но. Про­хо­дит три дня, и про­ис­хо­дит его новая встре­ча с бол­гар­ски­ми ста­рей­ши­на­ми. Встре­ча, кото­рая раз­ре­ша­ет­ся еще одним страш­ным, мучи­тель­ным испы­та­ни­ем для бол­гар­ских хри­сти­ан. Посмот­рим этот фрагмент.

Пыта­ясь сло­мить хри­сти­ан страш­ны­ми физи­че­ски­ми истя­за­ни­я­ми, Кара-Ибра­гим в тоже вре­мя при­бе­га­ет и к истя­за­ни­ям духов­ным. Он ведь не слу­чай­но отпус­ка­ет моло­дую жену Мано­ла. Мысль о том, что его семья может состо­ять­ся, если он при­мет ислам­скую веру, долж­на стать допол­ни­тель­ным сред­ствам дав­ле­ния на Мано­ла. Когда раз­де­лить участь сво­их при­хо­жан, сво­их пасо­мых, пра­виль­нее ска­зать, — ибо у это­го свя­щен­ни­ка нет при­ход­ско­го хра­ма, — свя­щен­ник при­хо­дит к Кара-Ибра­ги­му, он тоже ста­но­вит­ся его жерт­вой. И здесь Кара-Ибра­гим изоб­ре­та­те­лен. Видя любовь и состра­да­ние пас­ты­ря к сво­ей пастве, он застав­ля­ет его оста­вать­ся в живых, дабы видеть, как мучи­тель­но поги­ба­ют его пасо­мые, сохра­няя вер­ность тому само­му Хри­сту, Кото­ро­го про­по­ве­до­вал им священник.

И вот здесь воз­ни­ка­ет очень важ­ная тема филь­ма — тема вза­и­мо­от­но­ше­ний свя­щен­ни­ка и вене­ци­ан­ца-веро­от­ступ­ни­ка. Мы обра­ща­ем вни­ма­ние на то, как вене­ци­а­нец тай­но вытас­ки­ва­ет из оча­га про­стой дере­вян­ный крест, сорван­ный со свя­щен­ни­ка Карой-Ибра­ги­мом. Он доста­ет этот крест и пря­чет его у себя на гру­ди. А затем сле­ду­ет очень важ­ный раз­го­вор. Раз­го­вор, кото­рый во мно­гом опре­де­ля­ет духов­ную сущ­ность это­го про­из­ве­де­ния кино­ис­кус­ства. Раз­го­вор вене­ци­ан­ца со свя­щен­ни­ком, по суще­ству, демон­стри­ру­ет нам две воз­мож­ные духов­ные нрав­ствен­ные пози­ции чело­ве­ка по отно­ше­нию к его вере, к его убеж­де­ни­ям. Вене­ци­а­нец гово­рит о том, что глав­ной цен­но­стью в этом мире явля­ет­ся чело­ве­че­ская жизнь, и уж коль ско­ро при­шлось ему — хри­сти­а­ни­ну, попасть в руки мусуль­ман, вполне оправ­дан­но было, изме­нив веру, сохра­нить себе жизнь, остать­ся тем чело­ве­ком, — а мы видим, что вене­ци­а­нец отнюдь не пло­хой чело­век, — кото­рый может еще жить и тво­рить доб­ро. Одна­ко не иску­шен­ный в дис­кус­си­ях сель­ский бол­гар­ский свя­щен­ник гово­рит глу­бо­кие сло­ва о том, что вера дана чело­ве­ку как лик, как образ, и без веры, а зна­чит, без вер­но­сти сво­ей вере, чело­век пере­ста­ет быть чело­ве­ком, хотя и оста­ет­ся в живых, отрек­шись от сво­ей веры. Это в живот­ном мире целью жиз­ни явля­ет­ся выжи­ва­ние любой ценой — так живот­ные утвер­жда­ют себя в миро­зда­нии. Чело­ве­ку же, для того, что­бы остать­ся чело­ве­ком, ино­гда нуж­но жерт­во­вать сво­ей жиз­нью, и преж­де все­го — во имя сво­ей веры. Имен­но такую пози­цию — тра­ди­ци­он­ную цер­ков­ную пози­цию озву­чи­ва­ет в этом спо­ре пра­во­слав­ный свя­щен­ник. А уста­ми вене­ци­ан­ца как раз гово­рит та новая, все более попу­ляр­ная сей­час мораль, кото­рую мы назы­ва­ем обще­че­ло­ве­че­ски­ми гума­ни­сти­че­ски­ми цен­но­стя­ми, кото­рые ста­вят жизнь чело­ве­ка пре­вы­ше все­го — даже пре­вы­ше веры во Хри­ста — в Бога, даро­вав­ше­го это­му чело­ве­ку эту жизнь. Но это тема лишь ста­вит­ся в дан­ном раз­го­во­ре. Ей пред­сто­ит еще раз­ви­тие в даль­ней­шем, а пока, иску­шая всё боль­ше и боль­ше сво­их вра­гов-хри­сти­ан, Кара-Ибра­гим отпус­ка­ет свя­щен­ни­ка на сво­бо­ду. Но скорб­ный путь этих муче­ни­ков за Хри­сто­ву веру не пре­кра­ща­ет­ся. Каж­дый день, один за дру­гим под­вер­га­ясь мучи­тель­ным каз­ням, уми­ра­ют эти бал­кар­ские ста­рей­ши­ны, а люди, пре­бы­ва­ю­щие в изгна­нии в горах, несут эти тяго­ты с мыс­лью о том, что они сохра­ня­ют веру в Бога. И вот в кри­ти­че­ские момен­ты, когда уже попыт­ки сла­бо­го сопро­тив­ле­ния бол­гар­ских хри­сти­ан, спус­ка­ю­щих­ся с гор и напа­да­ю­щих на яны­чар, не при­во­дят к успе­ху, один из них реша­ет­ся совер­шить поку­ше­ние на Кара-Ибра­ги­ма. И этот бол­гар­ский хри­сти­а­нин ока­зы­ва­ет­ся не про­сто одним из мно­гих — это род­ной брат Кара-Ибра­ги­ма — впро­чем, навер­но, не зна­ю­щий что ему при­дет­ся под­нять руку на Брата.

Итак, Кара-Ибра­гим не смог сло­митьМа­но­ла. Не будучи в силах выне­сти сце­ну каз­ни сво­е­го сына, он в тоже вре­мя не отрек­ся от веры и погиб, утвер­ждая ее вме­сте со все­ми осталь­ны­ми взя­ты­ми в плен ста­рей­ши­на­ми. Отре­че­ние же сына от Хри­ста не про­изо­шло. Сын Мано­ла дей­стви­тель­но плю­нул на Крест, но мы верим, что Гос­подь про­стит его за эту чело­ве­че­скую дет­скую сла­бость, и обни­ма­ю­щий его свя­щен­ник как буд­то сви­де­тель­ству­ет об этом про­ще­нии. Но вот далее про­ис­хо­дит, может быть, самое глав­ное иску­ше­ние. Любя сво­их пасо­мых, будучи не в состо­я­нии пере­но­сить их муки, сам свя­щен­ник впа­да­ет в иску­ше­ние и обра­ща­ет­ся к людям со страш­ны­ми сло­ва­ми при­зы­ва­ния их к отступ­ни­че­ству. Посмот­рим этот фрагмент.

Если Кара-Ибра­гим, пыта­ясь при­ве­сти к мусуль­ман­ской вере хри­сти­ан, иску­ша­ет их самы­ми высо­ки­ми есте­ствен­ны­ми чело­ве­че­ски­ми чув­ства­ми — в част­но­сти, любо­вью к сыну, то дья­вол иску­ша­ет свя­щен­ни­ка самым страш­ным обра­зом. Он иску­ша­ет его любо­вью к сво­им пасо­мым. И вот, желая сохра­нить физи­че­ские жиз­ни сво­их пасо­мых, желая спа­сти всех тех, кто уже настра­дал­ся за это страш­ное вре­мя, свя­щен­ник при­зы­ва­ет их спа­сти свою жизнь через отре­че­ние от Хри­ста и сам отре­ка­ет­ся от Него, навер­ное, наде­ясь в глу­бине души, что запо­ве­дав­ший любовь Спа­си­тель про­стит ему этот грех, и, тем не менее, про­ис­хо­дит веро­от­ступ­ни­че­ство. Пока­за­тель­но, что неко­то­рые идут на это с каким-то внут­рен­ним облег­че­ни­ем — они уста­ли от стра­да­ний и хотят про­сто жить. Но кто-то сопро­тив­ля­ет­ся, кто-то сохра­ня­ет вер­ность сво­ей вере-даже ценой соб­ствен­ной жиз­ни, и свя­щен­ник в этот момент не может ощу­тить себя веро­от­ступ­ни­ком. Надев чал­му, он по-преж­не­му нала­га­ет на себя крест­ное зна­ме­ние, но ему труд­но пове­рить в этот момент — в момент, когда он кре­стит­ся, видя смерть под­лин­но­го муче­ни­ка за Хри­ста. А в это вре­мя в душе вене­ци­ан­ца про­ис­хо­дит очень глу­бо­кая пере­ме­на. Еще недав­но про­по­ве­до­вав­ший то, что сотво­рил свя­щен­ник — спа­се­ние чело­ве­че­ской жиз­ни любой ценой, даже ценой отре­че­ния от веры, вене­ци­а­нец в этот момент, видя смерть одно­го из уче­ни­ков, пре­об­ра­жа­ет­ся. Он поки­да­ет яны­чар и нахо­дит себе при­ста­ни­ще у бол­гар­ских хри­сти­ан, мно­гие из кото­рых при­ня­ли ислам, но в душе сво­ей они еще про­дол­жа­ют оста­вать­ся хри­сти­а­на­ми. И вот, желая воз­жечь в серд­цах этих отпав­ших подоб­но ему — вене­ци­ан­цу от Хри­ста, немощ­ных людей, веру в Бога, вене­ци­а­нец поки­да­ет их, пред­ла­гая свя­щен­ни­ку сде­лать свой глав­ный выбор, а вме­сте с ним делать сде­лать выбор и его пасо­мым. Посмот­рим послед­нюю сце­ну, кото­рой завер­ша­ет­ся этот фильм.

Итак, на наших гла­зах вене­ци­а­нец-веро­от­ступ­ник и свя­щен­ник, гово­рив­ший о вер­но­сти Хри­сту, меня­ют­ся места­ми. Вене­ци­а­нец готов при­нять пока­я­ние, вер­нуть­ся в Вене­цию, поне­сти нака­за­ние за свое веро­от­ступ­ни­че­ство, но вновь стать хри­сти­а­ни­ном, а свя­щен­ник ока­зы­ва­ет­ся перед выбо­ром. Чал­ма и крест в его руках состав­ля­ют его заду­мать­ся над тем, что он совер­шил, соблаз­нив свою паст­ву во имя спа­се­ния жиз­ни при­нять ислам. Это один из самых важ­ных выво­дов филь­ма. Вывод о том, что на труд­ном пути чело­ве­че­ской жиз­ни, сре­ди мно­гих иску­ше­ний, дья­вол может иску­шать нас тем, что пред­ло­жит отре­че­ние от веры во имя в самых доб­рых, самых гуман­ных и спра­вед­ли­вых чувств — так неод­но­крат­но быва­ло в исто­рии. Но хри­сти­ане долж­ны пом­нить, что вера во Хри­ста не может быть отверг­ну­той ни при каких обсто­я­тель­ствах, и вся­кое отвер­же­ния этой веры – грех, не могу­щий иметь оправ­да­ние, хотя и могу­щий иметь про­ще­ние у Господа.

И еще один очень важ­ный для наше­го вре­ме­ни вывод дела­ет этот фильм. В рели­ги­оз­ной жиз­ни нет ниче­го важ­нее сво­бо­ды и нет ниче­го страш­нее наси­лия, ибо вера, навя­зан­ная силой, нико­гда не может стать под­лин­но рели­ги­оз­ной, и уж тем более под­лин­но хри­сти­ан­ской верой. И глав­ный завет Хри­ста, остав­лен­ный нам, хри­сти­а­нам, посто­ян­но дела­ю­щим свой выбор меж­ду верой и неве­ри­ем, заклю­ча­ет­ся в том, что мы сво­бод­ны избрать для себя путь к Хри­сту — каким бы под­час труд­ным и даже мучи­тель­ным он не ока­зы­вал­ся для нас.

См. так­же  раз­дел Кино­лек­то­рий на пор­та­ле “Азбу­ка веры”.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки