преп. Паисий Афонский
Жертва доставляет человеку радость

В нашу эпоху жерт­вен­ность явля­ется ред­ко­стью

«Дети — это сплош­ная морока», — ска­зала мне одна жен­щина, имев­шая все. Дети ей были в тяжесть! Если мать думает подоб­ным обра­зом, то она ни на что не годна, поскольку для матери есте­ственно иметь любовь. Какую-то девушку до заму­же­ства мать может не будить до десяти часов утра. Однако с того вре­мени, как сама она станет мате­рью и ей надо будет кор­мить свое дитя, мыть его, уха­жи­вать за ним, она и ночью-то спать не будет, потому что мотор­чик завелся. Имея жерт­вен­ность, чело­век не хнычет и не тяго­тится, а раду­ется. Вся основа в этом: должен при­сут­ство­вать дух жерт­вен­но­сти. И эта жен­щина, если бы она гово­рила: «Боже мой, как мне Тебя бла­го­да­рить? Не только детей Ты дал мне, но и мно­же­ство благ. У сколь­ких людей нет ничего, у меня же и несколько домов, и наслед­ство от отца, и у мужа боль­шая зар­плата, и за аренду мне платят в двух местах!» Я не испы­ты­ваю труд­но­стей. Как мне бла­го­да­рить Тебя, Боже мой? Всего этого я не была достойна», если бы она думала так, то со сла­во­сло­вием исчезло бы и чув­ство зло­по­лу­чия. То есть, если бы она только бла­го­да­рила Бога день и ночь, этого уже было бы доста­точно.

— Жертва, Геронда, при­но­сит радость.

— О, что же это за радость! Вкус этой жерт­вен­ной радо­сти неве­дом нынеш­ним людям, и потому они так изму­чены. Они не имеют в себе иде­а­лов, они тяго­тятся тем, что живут. Отвага, само­от­вер­же­ние явля­ются в чело­веке дви­жу­щей силой. Если же этой силы нет, то чело­век муча­ется. В ста­рину в дерев­нях люди по ночам, без шума, ста­ра­ясь, чтобы никто их не увидел, про­кла­ды­вали какую-нибудь дорогу для того, чтобы после смерти другие поми­нали их. Сейчас этот дух жерт­вен­но­сти встре­ча­ется редко. Одна­жды на Афоне во время крест­ного хода я наблю­дал, как монахи, идя по тро­пинке, цеп­ля­лись своими намет­ками за ветку куста, но ни один не обло­мал ее, чтобы облег­чить путь идущим сзади; все они при­ги­ба­лись, чтобы не заце­питься. Все равно что поклоны кусту клали! Если бы это хоть Купина Неопа­ли­мая была, тогда еще ладно! Но каждый думал: «Пусть это делает кто-то другой, а мне лишь бы пройти самому». Но почему же тебе этого не сде­лать, если ты первым увидел эту ветку? Ведь так ведут себя люди мир­ские, не веру­ю­щие в Бога. На что мне такая жизнь, уме­реть тогда в тысячу раз лучше. Цель в том, чтобы думать о другом чело­веке, о его боли.

Мир уже поте­рял кон­троль над собой. От людей уда­ли­лось любо­че­стие, жерт­вен­ность. Я как-то рас­ска­зы­вал вам о том, в каком состо­я­нии я нахо­дился, когда в каливе, на Святой Горе, меня при­хва­тила грыжа. Когда кто-то стучал в кле­пальце возле калитки, я и в снег [и в холод] выхо­дил откры­вать. Если у чело­века были серьез­ные про­блемы, то я даже и не чув­ство­вал своей боли, хотя [бук­вально] перед этим был при­дав­лен к кро­вати. Я угощал при­шед­шего чем-нибудь: одной рукой угощал, а другой держал грыжу. Все время, пока мы бесе­до­вали, я, несмотря на силь­ную боль, ни к чему не при­сло­нялся, чтобы он не дога­дался, что мне больно. А когда посе­ти­тель уходил, я опять заги­бался от боли. Дело было не в том, что боль про­хо­дила, или в том, что я чудес­ным обра­зом поправ­лялся, нет. Я видел, что дру­гому больно, и забы­вал свою соб­ствен­ную боль. Чудо про­ис­хо­дит, когда ты соучаст­ву­ешь в боли дру­гого. Глав­ное в том, чтобы ты ощутил чело­века братом и тебе стало за него больно. Эта боль тро­гает Бога, и про­ис­хо­дит чудо. Потому что нет ничего дру­гого, столь уми­ля­ю­щего Бога, как бла­го­род­ное вели­ко­ду­шие, то есть жерт­вен­ность. Но в нашу эпоху вели­ко­ду­шие явля­ется ред­ко­стью, потому что пришли себя­лю­бие, корысть. Ред­ко­стью явля­ется чело­век, кото­рый скажет «Я уступлю свою оче­редь дру­гому, а сам подо­жду». Как же немного таких бла­го­сло­вен­ных душ, что думают о другом! Даже и в людях духов­ных есть этот про­тив­ный дух, дух рав­но­ду­шия.

Добро явля­ется добром лишь в том случае, если дела­ю­щий его жерт­вует чем-то своим: сном, покоем и тому подоб­ным. Потому и сказал Хри­стос «…от лише­ния своего…»1. Когда я делаю добро, отдох­нув, оно недо­рого стоит. Однако если я устал и, к при­меру, выхожу пока­зать дорогу кому-то про­ся­щему об этом, то это стоит дорого. Когда я, пред­ва­ри­тельно выспав­шись, про­вожу ночь без сна там, где нуж­да­ются в моей помощи, то цена этому неве­лика. Если же при этом и беседа мне по душе, то я и вовсе могу сде­лать это для того, чтобы пора­до­ваться обще­нию и немножко раз­влечься. Тогда как, устав и идя на жертву, для того чтобы помочь дру­гому, я испы­ты­ваю рай­скую радость. Тогда я захле­бы­ва­юсь в Божием бла­го­сло­ве­нии.

А если чело­век тяго­тится не только тем, чтобы помочь дру­гому, но даже и тем, чтобы сде­лать что-то для себя самого, то он устает и от самого отдыха. Тот же, кто помо­гает ближ­нему, отды­хает и от уста­ло­сти. Если в чело­веке есть жерт­вен­ный дух, то, увидев кого-то, к при­меру, физи­че­ски обес­си­лен­ного, рабо­та­ю­щим и устав­шим, он скажет ему. «Сядь, отдохни мале­нечко» и сде­лает его работу сам. Тот, кто выбился из сил, отдох­нет телом, а тот, кто ему помог, ощутит духов­ное отдох­но­ве­ние. Какое бы дело ни делал чело­век, он должен делать его от сердца, в про­тив­ном же случае дела­ю­щий не меня­ется духовно. То, что дела­ется от сердца, не утом­ляет. Сердце — это словно само­за­ря­жа­ю­ще­еся устрой­ство: чем больше оно рабо­тает, тем больше и заря­жа­ется. Вон бен­зо­пила, когда попа­дает на трух­ля­вый пенек, фыр­кает «Фр‑р‑р…» и глох­нет. Но, попа­дая на твер­дое дерево, она упи­ра­ется в работе, под­за­ря­жа­ется и пилит. И не только в даянии, но и в случае, когда пред­стоит взять что-то, мы не должны думать о себе, но всегда стре­миться к тому, что при­но­сит покой душе дру­гого. В нас не должно быть алч­но­сти. Мы не должны помыш­лять о том, что имеем право взять сколько мы хотим, а дру­гому пусть не оста­нется ничего.

— Опять, Геронда, все воз­вра­ща­ется к духу жерт­вен­но­сти.

— Так ведь это и есть основа всей духов­ной жизни! И знаешь, какую радость ощу­щает чело­век, при­нося себя в жертву? Он не может выра­зить пере­жи­ва­е­мой радо­сти. Наи­выс­шая радость про­ис­хо­дит от жертвы. Только жерт­вуя, чело­век пре­бы­вает в род­стве со Хри­стом, потому что Хри­стос есть Жертва. Еще здесь чело­век начи­нает пере­жи­вать рай или ад. Чело­век, дела­ю­щий добро, раду­ется, потому что ему воз­да­ется за это боже­ствен­ным уте­ше­нием. Дела­ю­щий же зло пере­жи­вает муку. 

Мой соб­ствен­ный покой рож­да­ется от достав­ле­ния покоя дру­гому

— А как, Геронда, чело­век может пойти на жертву, если ему еще неве­дом вкус жерт­вен­ной радо­сти?

— Если поста­вит себя на место дру­гого. Когда я был в армии, наш дзот часто зали­вало водой. У рации надо было менять акку­му­ля­торы, а это было делом очень нелег­ким, потому что линия была загру­жена. Я был мокрым по пояс, и шинель впору было выжи­мать. Однако, чтобы не мучи­лись другие, я пред­по­чи­тал делать эту работу сам и, делая ее, радо­вался. Коман­дир гово­рил мне: «Когда ты выпол­ня­ешь эту работу, то я спо­коен и не бес­по­ко­юсь об этом, но мне тебя жаль. Скажи, чтобы это делал кто-нибудь другой». — «Нет, гос­по­дин коман­дир, — отве­чал я ему, — я [от этого] раду­юсь». В нашем полу­ба­та­льоне был еще один радист, но, когда мы отправ­ля­лись на опе­ра­ции, чтобы не под­вер­гать его опас­но­сти, я не давал ему тас­кать ни акку­му­ля­тора, ни рации, хотя мне было и тяжело. Он просил меня об этом [оби­жался]: «Почему ты мне их не даешь?» — «У тебя, — отве­чал я ему, — жена и дети. Если тебя убьют, я буду за это отве­чать перед Богом». И так Бог сохра­нил нас обоих: ни ему, ни мне Он не попу­стил быть убитым.

Для чело­века чув­стви­тель­ного пред­по­чти­тель­нее быть еди­но­жды убитым самому, при­кры­вая дру­гого из чув­ства любви, чем про­явить небреж­ность или тру­сость и всю после­ду­ю­щую жизнь испы­ты­вать посто­ян­ные угры­зе­ния сове­сти. Одна­жды на граж­дан­ской войне маневр мятеж­ни­ков отре­зал нас от осталь­ных сил за одной дерев­ней. Сол­даты соби­ра­лись бро­сать жребий о том, кому идти в деревню за про­до­воль­ствием. «Я пойду», — сказал я. Если бы пошел кто-то неопыт­ный и невни­ма­тель­ный, его могли бы убить, и меня потом мучила бы совесть. «Лучше будет, — думал я, — если убьют меня, чем кого-то дру­гого, а меня потом всю жизнь будет уби­вать совесть. Как я такое вынесу?» — «Ты мог бы его спасти, — будет гово­рить мне моя совесть, — почему же ты не спас его?» К тому же я постился и был на голод­ный желу­док… В общем, ладно. Ну и коман­дир мне гово­рит «И я бы пред­по­чел, чтобы ты пошел, ты ведь и из воды сухим вый­дешь, только поешь, чтобы сила была». Взял я авто­мат и двинул. Мятеж­ники при­няли меня за своего и дали пройти. Пришел я в деревню, зашел в какой-то двух­этаж­ный дом. Там была одна ста­рушка, она дала мне про­дук­тов, и я воз­вра­тился к своим.

Вели­чай­шую радость я пере­жи­вал зимой [в горах], среди снегов. Помню, проснулся одна­жды ночью. Все спали, а наши палатки зава­лил снег. Я вылез из палатки, схва­тил рацию и стал вытря­хи­вать из нее снег. Смотрю: рабо­тает. Побе­жал к коман­диру и рас­ска­зал о том, что тво­рится. В ту ночь я моты­гой отко­пал из снега два­дцать шесть обмо­ро­жен­ных.

Для Христа я не сделал ничего. Если бы я сделал для Христа 10 про­цен­тов от того, что делал на войне, то сейчас творил бы чудеса! Вот почему потом, в жизни мона­ше­ской, я гово­рил: «В армии я пре­тер­пел такие муки ради Оте­че­ства, а что я делаю для Христа?» Иными сло­вами, по срав­не­нию с теми муками, что я пере­жил в армии, в мона­ше­ской жизни я чув­ство­вал себя цар­ским сыном, тут уж не имело зна­че­ния, был у меня какой сухарь или нет. Потому что там, во время опе­ра­ций, знаешь, какой мы дер­жали пост? Снег ели! Другие хоть рыс­кали вокруг, нахо­дили что-нибудь съе­доб­ное, а я был при­вя­зан к рации — не мог от нее отойти. Одна­жды мы оста­лись без еды на три­на­дцать дней: нам дали только по одному сол­дат­скому хлебу и по поло­вине селедки. Воду я пил из следов копыт, и то не чистую дож­де­вую, а сме­шан­ную с грязью. А одна­жды дове­лось отве­дать и «лимо­нада»! В тот раз от жажды я дошел до пре­дела и тут увидел след от копыта, полный воды — желтой! Уж я ее пил-пил!.. И поэтому после, в жизни мона­ше­ской, вода, даже если она была полна всяких козя­вок, каза­лась мне вели­ким бла­го­сло­ве­нием. Она, по край­ней мере, была похожа на воду.

А одна­жды вече­ром порва­лась кабель­ная линия связи. Был декабрь 1948 года Снега вокруг — сугробы. В четыре часа попо­лу­дни нам дают приказ: идти в деревню — это два часа пешком, вос­ста­но­вить линию и воз­вра­щаться назад. Через два часа — тем­нота. Сол­даты были как мерт­вые от уста­ло­сти и не нахо­дили в себе муже­ства идти. И где там еще най­дешь кабель в таких сугро­бах!

— Вы что, Геронда, не знали дороги и того, как был про­ло­жен кабель?

— Э, дорогу-то при­мерно я знал, но все равно ночь застала бы нас в дороге. Короче говоря, дали мне несколько чело­век, и мы пошли. Сна­чала мы, еще будучи в рас­по­ло­же­нии нашей части, лопа­тами очи­стили дорогу от снега, чтобы успо­ко­ить коман­дира, и маленько прошли вперед. Потом я им говорю: «Пошли-пошли, нам ведь еще воз­вра­щаться!» Я пошел первым, потому что осталь­ные все время роп­тали. «Эллада-то, — гово­рили они мне, — погиб­нуть не может, а вот мы поги­баем!» Как зала­дили одно и то же без конца! Так про­дви­га­лись мы вперед: я про­ва­ли­вался в снег, они меня вытас­ки­вали, снова про­ва­ли­вался, снова вытас­ки­вали… У меня была сабля, и я то и дело про­щу­пы­вал ей снег перед собой, чтобы найти, куда можно сту­пить. Надо было посто­янно про­ве­рять. Я про­дви­гался первым и гово­рил им: «Пошли-пошли, здесь скот не ходит и кабеля порвать не может. Дойдем до какого-нибудь оврага, где кабель висит над землей, и только там про­ве­рим». Дошли мы нако­нец до одной деревни, перед кото­рой были тер­расы, скры­тые от глаз под снеж­ными зано­сами, и я упал с одной тер­расы вниз, в снег. Осталь­ные испу­га­лись идти дальше и меня доста­вать. Нако­нец мы спу­сти­лись вниз, пере­би­ра­ясь с одной тер­расы на другую, — как, лучше не спра­ши­вай — и поздно вече­ром вошли в деревню. В каких-то овра­гах в одном-двух местах я нашел обрыв, мы соеди­нили кабель и свя­за­лись с коман­ди­ром. «Воз­вра­щай­тесь назад», — гово­рит нам коман­дир. Но как тут воз­вра­щаться? Мало того что ночь насту­пила, так еще надо каким-то обра­зом лезть наверх, на тер­расы! Спус­ка­лись-то мы куба­рем! И как най­дешь дорогу? «Но как мы воз­вра­тимся? — спра­ши­ваю коман­дира. — Спу­ститься-то мы еще кое-как спу­сти­лись, но как теперь под­ни­маться? Давайте мы лучше завтра утром вер­немся: выйдем с дру­гого края деревни и сде­лаем круг». — «Ника­ких «давайте», — гово­рит коман­дир, — сего­дня!» На наше сча­стье, этот раз­го­вор услы­шал адъ­ютант коман­дира и упро­сил его раз­ре­шить нам остаться на ночь в деревне. Так мы и оста­лись. В одном доме нам дали пару-тройку тол­стых шер­стя­ных покры­вал. Меня начало зно­бить: я ведь шел впе­реди, рас­чи­щал дорогу и был весь мокрый. Това­рищи пожа­лели меня, потому что мне, так ска­зать, доста­лось больше других, и поло­жили меня в сере­дину. Поужи­нали мы тогда одним ломтем сол­дат­ского хлеба. Не помню, чтобы когда-нибудь еще в своей жизни я пере­жи­вал боль­шую радость, чем тогда.

Я был вынуж­ден при­ве­сти вам эти при­меры, чтобы вы поняли, что такое жертва. Я рас­ска­зал вам все это не для того, чтобы вы похло­пали мне в ладоши, но для того, чтобы вы поняли, откуда про­ис­хо­дит насто­я­щая радость.

А после, в отделе связи, меня обма­ны­вали сослу­живцы. «Ко мне отец при­ез­жает, надо пойти с ним пови­даться, посиди за меня, пожа­луй­ста», — гово­рил один. «А ко мне сестра при­е­хала», — врал другой. Ника­кая она ему была не сестра. Кому-нибудь еще нужно было зачем-то отлу­читься, и я шел на жертву: все время сидел на дежур­стве то за одного, то за дру­гого. После дежур­ства под­ме­тал, наво­дил поря­док. В поме­ще­ния взвода связи запре­ща­лось вхо­дить другим, даже офи­це­рам из других отде­лов, к тому же время было воен­ное. Так что убор­щицу мы взять не могли. Брал я веник и под­ме­тал все поме­ще­ния. Там и научился под­ме­тать. «Здесь, — гово­рил я, — слу­жеб­ное поме­ще­ние, место неко­то­рым обра­зом свя­щен­ное, непри­бран­ным его остав­лять нельзя». Я не обязан был под­ме­тать, да и делать этого не умел: у себя в доме я ни разу и веника-то в руки не брал. Да если бы я и захо­тел его взять, меня бы тут же моя сестра этим же вени­ком бы и отлу­пила! «Убор­щица», — драз­нили меня сослу­живцы, — «вечная жертва». Я на это не обра­щал вни­ма­ния. И делал это не для того, чтобы услы­шать «спа­сибо», но оттого, что ощущал это необ­хо­ди­мо­стью и радо­вался.

— У вас, Геронда, совсем не было помысла «слева»? Вы, напри­мер, не думали: «Такой-то гуляет, а не с сест­рой своей встре­ча­ется»?

— Нет, таких помыс­лов у меня не было. С того момента, как кто-то гово­рил мне: «Прошу тебя, можешь маленько поси­деть вместо меня?» — все, вопрос был закрыт. А еще один просил у меня денег якобы для своих детей, однако сам не только не отсы­лал их детям, но еще и у жены своей просил денег, чтобы тра­тить на себя самого. Понятно? И я делал это не для того, чтобы мне ска­зали «моло­дец», я ощущал это необ­хо­ди­мо­стью. Из рас­по­ло­же­ния части я не выхо­дил, другие поль­зо­ва­лись этим и сва­лили всю работу на меня. Мне при­хо­ди­лось выпол­нять работу всего взвода. Целая куча позыв­ных, реле стучат без оста­новки… Я пре­вра­тился тогда в раз­ва­люху. Какое-то время у меня дер­жа­лась тем­пе­ра­тура трид­цать девять и пять, и я никому об этом не гово­рил. Но потом от пере­на­пря­же­ния сва­лился, поте­рял созна­ние. Меня бро­сили на носилки, и я слышал голоса сослу­жив­цев: «Ну что, Вене­дикт2, поехали на кап­ре­монт, сейчас мы тебя отне­сем на носил­ках туда, где чинят старые авто­мо­били». И они отнесли меня в гос­пи­таль. Там я был без при­смотра — кому было за мной смот­реть, все зани­ма­лись ране­ными, — но ощущал радость. Ту радость, кото­рая про­ис­хо­дит от жертвы, потому что мой соб­ствен­ный покой рож­да­ется от того, что я достав­ляю покой дру­гому. 

Насколько мы забы­ваем себя, настолько Бог помнит о нас

Тот, в ком есть жерт­вен­ность и вера в Бога, себя в расчет не берет. Если чело­век не воз­де­лает в себе жерт­вен­ного духа, то он думает только о себе и хочет, чтобы ради него и другие жерт­во­вали собой. Но тот, кто думает только о себе, попа­дает в изо­ля­цию и от людей, и от Бога — в двой­ную изо­ля­цию — и Боже­ствен­ной Бла­го­дати не при­ем­лет. Такой чело­век ни на что не годен. И посмот­рите: ведь того, кто посто­янно думает только о себе, о своих труд­но­стях и т.п., в минуту нужды никто не под­дер­жит даже по-чело­ве­че­ски. То, что он не полу­чит под­держки боже­ствен­ной, — это ясно и так, но ведь и под­держки чело­ве­че­ской он не полу­чит тоже! Потом этот чело­век будет искать помощи то здесь, то там, то есть он будет мучиться, чтобы найти помощь от людей, но не сможет найти ее. И наобо­рот о том, кто не думает о себе, но посто­янно, в хоро­шем смысле этого слова, думает о других — о таком чело­веке все время думает Бог. И потом другие люди тоже думают о нем. Чем больше чело­век забы­вает себя, тем больше помнит о нем Бог. Вот, напри­мер, в обще­жи­тель­ном мона­стыре тот, в ком есть любо­че­стие, при­но­сит себя в жертву, отдает себя другим. Дума­ете, осталь­ные этого не заме­чают? И разве смогут они не поду­мать об этой душе, кото­рая все­цело отдает себя другим, а о самой себе не думает? И разве может не поду­мать об этой душе Бог? Вели­кое дело! В этом видно Божие бла­го­сло­ве­ние, виден образ боже­ствен­ного дей­ствия.

Попа­дая в труд­ную ситу­а­цию, чело­век сдает экза­мены. Дей­стви­тель­ная любовь, жерт­вен­ность про­яв­ля­ются в такие минуты. Когда мы гово­рим, что у кого-то есть жерт­вен­ность, мы имеем в виду то, что во время опас­но­сти он не берет в расчет себя и думает о других. Ведь и посло­вица гово­рит. «Друг позна­ется в беде». Если бы, Боже упаси, сейчас, напри­мер, начали падать бомбы, то стало бы ясно, кто думает о других и кто — о самом себе. Но тот, кто при­учился думать лишь о себе, в труд­ную минуту тоже будет думать о себе, и Бог об этом чело­веке думать не станет. Если же кто-то зара­нее учится думать не о себе, но о других, то и во время опас­но­сти он тоже поду­мает о других. Тогда станет видно, в ком есть дей­стви­тель­ная жерт­вен­ность, а в ком — само­лю­бие.

Если хри­сти­а­нин не начнет уже сейчас чем-то жерт­во­вать: какой-то своей похо­тью, эго­из­мом, то как он достиг­нет того, чтобы в труд­ную минуту пожерт­во­вать своей жизнью? И если сейчас он боится труда и оза­бо­чен тем, чтобы не пере­ра­бо­тать больше дру­гого, то как он достиг­нет такого состо­я­ния, что побе­жит отда­вать за дру­гого свою жизнь? Если сейчас он оза­бо­чен собой по пустя­кам, то как он поду­мает о другом в ту минуту, когда его жизнь будет под­вер­гаться опас­но­сти? Тогда будет труд­нее. Если придут нелег­кие годы и такой чело­век увидит своего соседа, в горячке упав­шего на дороге, то он оста­вит его лежать там, уйдет и скажет «Пойду-ка лучше и я при­лягу, а то как бы не сва­литься и мне».

А на войне идет борьба жизней, твоей и чьей-то еще. Отвага заклю­ча­ется в том, чтобы спе­шить на помощь дру­гому чело­веку, но если отсут­ствует жерт­вен­ность, то каждый стре­мится спасти самого себя. Но вот что заме­чено: на войне снаряд или мина нахо­дят того, кто ста­ра­ется улиз­нуть. Такой чело­век вроде бы желает избе­жать опас­но­сти, но тем скорее сво­ра­чи­вает себе шею. Поэтому не надо стре­миться улиз­нуть от опас­но­сти и осо­бенно за счет других. Помню один случай, про­ис­шед­ший на албан­ской войне3. У одного сол­дата была камен­ная плита, и он укры­вал за ней голову от пуль и оскол­ков. Когда ему пона­до­би­лось отойти за чем-то в сто­рону, он поста­вил плиту на дно тран­шеи, при­сло­нив к стенке. Увидев это, его сосед тут же схва­тил эту плиту и забрал ее. «Сейчас, — поду­мал он, — под­вер­нулся удоб­ный случай взять ее себе». Однако в тот самый момент его накрыла мина, и не оста­лось даже мок­рого места. Видя, как вокруг рвутся сна­ряды, несчаст­ный взял эту плиту, но о том, что ее хозяин вер­нется, он не поду­мал. Он поду­мал только о себе и своему поступку нашел оправ­да­ние: «Раз он отошел, то я могу взять эту плиту себе». Да, уйти-то он ушел, но плита ведь оста­ва­лась его соб­ствен­ной. А еще один отлы­ни­вал от службы все время, пока шла война. Не думал ни о ком. Другие отда­вали за Родину свою жизнь — он же сидел дома. До послед­него часа, когда поло­же­ние ослож­ни­лось, он стре­мился избе­жать опас­но­сти. Потом, когда пришли англи­чане, он поста­рался попасть в рас­по­ло­же­ние их войск, пред­ста­вился Зерве4 и, поскольку имел также и аме­ри­кан­ское граж­дан­ство, вос­поль­зо­вался слу­чаем и убежал в Аме­рику. Только он до нее доехал — сразу умер! Его жена, бед­няжка, гово­рила: «От Бога хотел улиз­нуть!» Итак, он умер, в то время как другие, бывшие на войне, оста­лись в живых.

Те, кто уми­рают герой­ски, не уми­рают

Я помню, что в армии у всех нас была одна общая цель. Ста­рался и я, но жерт­вен­но­стью обла­дали и другие неза­ви­симо от того, веро­вали они в иную жизнь или нет. «Зачем уми­рать этому чело­веку, он ведь глава семьи», — гово­рили они и сами шли на опас­ное зада­ние. Та жертва, на кото­рую шли эти люди, имела цену боль­шую, чем та, на кото­рую шел чело­век веру­ю­щий. Веру­ю­щий веро­вал в боже­ствен­ную правду, в боже­ствен­ное воз­да­я­ние, тогда как неве­ру­ю­щие не знали о том, что та жертва, на кото­рую реши­лись они, не напрасна, что им воз­дастся за нее в жизни иной.

Во время окку­па­ции, при Дава­кисе5, ита­льянцы аре­сто­вали моло­дых офи­це­ров, погру­зили их на корабль, а потом отпра­вили его на дно. А после этого начали хва­тать граж­дан­ских; тех, кого пой­мали пер­выми, пытали, чтобы выну­дить их назвать имена других жите­лей, имев­ших дома оружие. Посмот­рели бы вы тогда на то, какую жерт­вен­ность про­яв­ляли люди мир­ские! В Конице возле нашего дома, там, где сейчас постро­или храм свя­того Космы Это­лий­ского, раньше была мечеть. Аре­сто­ван­ных закрыли в мечети и всю ночь били плет­ками с колюч­ками или ого­лен­ными кабе­лями: выпус­кали наружу про­во­локу, при­вя­зы­вали на конце куски свинца и били этими про­во­дами людей. Сталь­ная про­во­лока сди­рала кожу. А чтобы не было слышно криков, ита­льянцы пели или заво­дили музыку. Отсюда и появи­лось выра­же­ние «живо­дерня с музы­кой». Кроме того, несчаст­ных под­ве­ши­вали за ноги вниз голо­вой, и у них изо рта шла кровь. Но они мол­чали, потому что думали: «Если при­зна­емся мы (а ведь они знали, у кого были вин­товки), то потом будут так же бить всех осталь­ных, чтобы заста­вить при­знаться и их». Поэтому те, кого взяли пер­выми, решили: «Лучше мы умрем, чтобы дока­зать, что у других людей нет вин­то­вок». А другие за одну или пять ок6 муки гово­рили врагам, у кого было спря­тано оружие. Был голод, и люди ста­но­ви­лись пре­да­те­лями. Неко­то­рые ита­льянцы из бата­льона, набран­ного из вне­брач­ных детей, были насто­я­щие вар­вары со всеми вар­вар­скими ком­плек­сами. Свою злобу они выме­щали на других. Они брали малень­ких детей, раз­де­вали их, несчаст­ных, сажали на рас­ка­лен­ные желез­ные щипцы и при­дав­ли­вали ногой, чтобы горело их тело. Они пытали детей для того, чтобы роди­тели при­зна­ва­лись, у кого есть вин­товки. «У меня нет, у меня нет!» — кри­чали взрос­лые, а мучи­тели жгли их деток. Я хочу ска­зать, что многие пред­по­чли уме­реть, хотя и были людьми мир­скими, ради того, чтобы не мучили или не уби­вали других. Этим они спасли многих. И так из-за несколь­ких героев мы выжили как народ.

Те, кто уми­рают герой­ски, не уми­рают. А если отсут­ствует геро­изм, то ничего хоро­шего не жди. Знайте также, что чело­век веру­ю­щий будет и отва­жен! Мак­ри­ян­нис7, несчаст­ный, что пере­жил он! И в какие годы!

— Он как-то сказал, Геронда: «Закоп­ти­лись глаза мои».

— Да, его глаза закоп­ти­лись. От напря­же­ния и тре­воги, кото­рые он пере­жи­вал, его глаза словно дыми­лись. Живя в нелег­кие вре­мена, он от боли и любви посто­янно жерт­во­вал собой. О себе он не думал, нико­гда не брал себя в расчет. Борясь за Оте­че­ство, он не боялся смерти. Мак­ри­ян­нис пере­жи­вал духов­ные состо­я­ния. Если бы он стал мона­хом, то, думаю, немно­гим бы отли­чался от Анто­ния Вели­кого. Несмотря на свои раны и увечья, он делал по три тысячи покло­нов [в день]. Когда он делал поклоны, его раны откры­ва­лись, внут­рен­но­сти выва­ли­ва­лись наружу, и он сам вправ­лял их на место. Три поклона моих стоят одного поклона его. Пол перед ним был мокрым от слез. А если бы на его месте ока­за­лись мы? Да мы побе­жали бы в боль­ницу, чтобы нам ока­зали меди­цин­скую помощь! Мир­ские люди станут судить нас!

Тот, кто не берет в расчет себя, при­ем­лет боже­ствен­ную силу

— А на войне, Геронда, при­хо­ди­лось ли вам под­вер­гаться опас­но­сти?

— О! Да разве только одна­жды или дважды? Это сейчас я раз­мыш­ляю о том, как помо­гал [мне] Бог, и сильно вол­ну­юсь. А тогда я об этом не думал, осо­бенно о смерти. О ней я не думал совсем. Когда ты решился на смерть, тебе ничего не страшно. Реши­мость на смерть равна по своей силе тысяче тело­хра­ни­те­лей. Смерть — это без­опас­ность. На войне эмбле­мой отряда свя­щен­ных доб­ро­воль­цев явля­ется череп. Это значит, они реши­лись уме­реть. Тот, кто ради блага дру­гого чело­века или ради общего блага забы­вает о самом себе, при­ем­лет боже­ствен­ную силу. И посмот­рите, если чело­ве­ком движет жерт­вен­ность, то Бог покры­вает его. Помню, как одна­жды мы око­па­лись за одним утесом. Я вырыл неболь­шой окоп­чик и маленько укрылся в нем. Ползет один: «Пусти и меня», ползет другой: «И меня тоже». Я дал им залезть в окоп, потому что они про­сили меня об этом, а сам остался сна­ружи. Ночью, когда начался силь­ный арт­об­стрел, один оско­лок чирк­нул меня по голове. Каски на мне не было, один капю­шон. «Ребята, — кричу, — в меня оско­лок попал!» Щупаю рукой голову — крови не чув­ствую, снова щупаю — ниче­го­шеньки! Оско­лок чуть-чуть чирк­нул по голове и только сбрил волосы от лба до темени: оста­вил на моей голове чистую полоску в шесть сан­ти­мет­ров шири­ной.

Вы не жили в труд­ные годы, в окку­па­цию, вы не видели войны, врагов, горя. Я желаю вам не видеть всего этого, но потому вы и не пони­ма­ете, что это такое. Однако наши годы похожи на бур­ля­щий и сви­стя­щий котел. Необ­хо­димы закалка, отвага и муже­ство. Если что-то слу­чится, то смот­рите, не ока­жи­тесь совер­шенно непод­го­тов­лен­ными. Готовь­тесь уже сейчас, чтобы вы смогли дать отпор труд­но­стям. И Хри­стос как сказал: «Будите готови»8, — не так ли? Сего­дня, живя в столь слож­ные годы, нам надо быть не просто гото­выми, а трижды гото­выми, чтобы не ска­зать больше! Может быть, нам при­дется встре­тить не одну лишь вне­зап­ную смерть, но и другие опас­но­сти. Итак, про­го­ним прочь от себя стрем­ле­ние устро­иться поудоб­нее! Пусть в нас рабо­тает любо­че­стие и при­сут­ствует дух жерт­вен­но­сти.

Сейчас я вижу, как что-то гото­вится, вот-вот должно про­изойти и посто­янно откла­ды­ва­ется. Все время малень­кие отсрочки. Кто пере­но­сит эти сроки? Бог ли ото­дви­гает их? А ну-ка, еще месяц, ну-ка, еще два!.. Так все и идет9. Но раз мы не знаем, что нас ждет, то раз­ви­вайте в себе, насколько можете, любовь. Это самое глав­ное: чтобы была между вами не ложная, а истин­ная, брат­ская любовь. Если есть добрая заин­те­ре­со­ван­ность, боль, любовь, чело­век всегда дей­ствует пра­вильно. Доб­рота, любовь — это сила. Хра­ните, насколько можете, тайну и не пус­кай­тесь на откро­вен­но­сти: ведь если тайну будут знать «только ты, да я, да он, да зво­нарь Симеон», то что из этого выйдет? Даже и по про­стой глу­по­сти вы можете сде­лать зло, а потом биться голо­вой о стену. Посмот­рели бы вы, как хранят тайну в армии! Если ты пони­мал, что можешь попасть в плен, то первым делом надо было уни­что­жить позыв­ные: раз­ре­зать запись на кусочки и про­гло­тить. Один раз, ока­зав­шись в опас­ной ситу­а­ции, я так и сделал, потому что если бы позыв­ные ока­за­лись в руках мятеж­ни­ков, то они узнали бы, что в таком-то месте [нахо­дятся наши] войска, что у них нет про­до­воль­ствия и тому подоб­ное. И тогда они послали бы радио­грамму в [наш] центр, чтобы при­ле­тела [наша] авиа­ция и сбро­сила им про­до­воль­ствие, а на наши головы — бомбы. Понятно? [Зная позыв­ные], они бы свя­за­лись с цен­тром от имени пра­ви­тель­ствен­ной армии. Если ты был ради­стом и попа­дал в плен, то тебе, чтобы ты выдал позыв­ные, кле­щами выдер­ги­вали ногти. И ты пред­по­чи­тал быть с выдран­ными ног­тями, но не быть пре­да­те­лем. Одному [ради­сту] для того, чтобы он рас­ска­зал содер­жа­ние радио­граммы, жгли огнем под­мышки, и он не при­знался, словно онемел. Он не пове­дал врагам тайны и поэтому стал испо­вед­ни­ком. А жен­щины пере­во­зили доку­менты для армии в седлах мулов и были готовы на смерть.

Смерть на войне спо­собна весьма уми­ло­сти­вить Бога, потому что чело­век, павший смер­тью храб­рых, жерт­вует собой, чтобы защи­тить других. Те, кто от чистой любви жерт­вуют своей жизнью ради того, чтобы защи­тить соче­ло­века, своего ближ­него, под­ра­жают Христу. Эти люди — вели­чай­шие герои, их боится, тре­пе­щет и самая смерть, потому что от любви они пре­зи­рают смерть и таким разом при­об­ре­тают бес­смер­тие, находя под могиль­ной плитой ключ от веч­но­сти и без труда входя в вечное бла­жен­ство.

Вся жизнь монаха явля­ется жерт­вой

Вся жизнь монаха есте­ствен­ным обра­зом помо­гает ему иметь любовь, жерт­вен­ность. Он отпра­вился в путь для того, чтобы уме­реть за Христа. Это значит, он вышел в путь ради жертвы. У монаха нет [мир­ских] обя­зан­но­стей, поэтому ему необ­хо­димо раз­ви­вать в себе дух жерт­вен­но­сти. Миря­нин уми­рать за Христа не соби­рался, и потом у него есть обя­зан­но­сти мир­ские: он забо­тится о своей семье, о своих детях, поэтому спрос с него не такой стро­гий, у него есть оправ­да­ние. Напри­мер, на войне чело­век семей­ный стре­мится избе­жать опас­но­сти, чтобы его дети не оста­лись на улице. О том, что если избе­жит опас­но­сти он, то могут убить кого-то дру­гого, у кото­рого тоже есть дети, этот чело­век не думает. Ну, это еще куда ни шло: здесь, по край­ней мере, при­сут­ствует забота о своей семье. «У меня, — скажет такой чело­век, — дети на улице оста­нутся». Он может, совсем не веруя в иную жизнь, стре­мится спасти жизнь эту.

— То есть, Геронда, монах должен посто­янно жерт­во­вать собой?

— Ведь мы уже ска­зали, что вся жизнь монаха есть жертва. А в про­тив­ном случае, зачем мы ста­но­вимся мона­хами? Если монах в этом отно­ше­нии хро­мает, он не монах. О какой духов­ной борьбе можно потом гово­рить? Если отсут­ствует жертва, то места для духов­ной борьбы нет. А если нет жертвы, то, сколько бы ни ста­рался монах жить духовно, все будет без толку. На Святой Горе гово­рят, что такая духов­ная жизнь под стать чуче­лам ого­род­ным: монах, веду­щий такую духов­ную жизнь, не то что бесов изгнать не может, ему ворон гонять, и то дости­же­ние. Когда чело­век горячо берется за подвиг, пред­сто­я­щий ему в этой жизни, то боже­ствен­ное пламя в нем тоже горит. Если этого боже­ствен­ного пла­мени нет, то он ни на что не годен. Это пламя дает ему радость, дает ему отвагу, дает ему любо­че­стие. Это то, о чем сказал Гос­подь: «Огня при­и­дох воврещи»10. Когда есть этот боже­ствен­ный огнь, то и псал­мо­пе­ние, и молитва монаха, будь она за себя или за других, имеет резуль­тат. Осо­бенно жен­ское сердце, когда очи­стится, обла­дает боль­шой силой и в молитве весьма пре­успе­вает, ста­но­вится «рада­ром». А тот, у кого нет любо­че­стия, жертвы, будет иметь или мир­скую радость, или мир­ское рас­строй­ство; радо­ва­ния же духов­ного такой чело­век ощу­тить не может.

Потому я и говорю вам: воз­де­лы­вайте жерт­вен­ность, брат­скую любовь. Пусть каждая из вас достиг­нет состо­я­ния духов­ного, чтобы, ока­зав­шись в труд­ной ситу­а­ции, она смогла выбраться из нее сама. Не нахо­дясь в духов­ном состо­я­нии, чело­век трусит, потому что любит самого себя. Он может и отречься от Христа, может пре­дать Его. Вы должны решиться на смерть. Тут вон люди мир­ские, кото­рые даже в рай не верят, жерт­вуют собой. А мы верим в то, что ничто не про­хо­дит даром, что в нашей жертве есть смысл. Мир­ские люди, нахо­дясь в полном неве­де­нии, будут жерт­во­вать собой, под­вер­гать свою жизнь опас­но­сти ради того, чтобы защи­тить дру­гого, а монахи не будут при­но­сить себя в жертву? Мы отправ­ля­емся в путь для того, чтобы уме­реть ради Хри­сто­вой любви. Обя­зан­но­стей мир­ских мы не имеем, и если у нас нет еще и жерт­вен­но­сти, то что мы вообще тогда делаем? Да над нами и муравьи станут сме­яться! Видела, как муравьи высме­и­вают людей? Лен­тяев высме­и­вают!

— Геронда, а воз­можно ли такое: у меня есть готов­ность помочь другим, но побуж­да­ю­щие к этому мотивы не чисты?

— Это всегда видно. Когда побу­ди­тель­ные мотивы не чисты, дух не нахо­дит покоя, пони­мает это и ста­ра­ется очи­стить их. На меня про­из­вела силь­ное впе­чат­ле­ние душа одной жен­щины, при­хо­див­шей на днях. Узнав, что кто-то болен и стра­дает, она не может уснуть: муча­ется и плачет. А сама живет в миру. Она поде­ли­лась с кем-то тем, что с ней про­ис­хо­дит, и в ответ полу­чила: «Может быть, это вражье иску­ше­ние». Да разве может такое про­ис­хо­дить от иску­ше­ния? Диавол может обма­нуть чело­века лишь в том случае, если он делает такие вещи напо­каз, и тогда пере­жи­ва­ния будут лож­ными.

Уби­райте из ваших дей­ствий самих себя. Чело­век, выходя из самого себя, выхо­дит из земли, дви­жется в иной атмо­сфере. Пока чело­век оста­ется в самом себе, он не может стать чело­ве­ком небес­ным. Духов­ной жизни без жертвы быть не может. Помните хоть немножко о том, что суще­ствует смерть. И раз нам все равно уми­рать, не будем слиш­ком себя беречь. Не так, чтобы не беречься во вред здо­ро­вью, но и не так, чтобы пре­кло­нять колени перед покоем. Я не при­зы­ваю бро­саться в опас­ные при­клю­че­ния, но надо же, брат ты мой, иметь и мале­нечко геро­изма! С какой отва­гой встре­чали герои смерть во время войны! Один монах, бывший вместе с Кон­ди­ли­сом11 (Кон­ди­лис был пат­риот, герой), рас­ска­зы­вал мне, когда во время мало­ази­ат­ской войны греки выса­жи­вали мор­ской десант возле Кон­стан­ти­но­поля, Кон­ди­лис нахо­дился на корабле и, лишь увидев Кон­стан­ти­но­поль издали, стал вести себя как сума­сшед­ший. «А ну, ребята, — кричал он, — уми­рать так уми­рать! Что сего­дня, что завтра! Уми­рать — так молод­цами, эй, ребята! Умрем геро­ями за Родину!» Он даже не мог дотер­петь, пока корабль при­ста­нет к суше. От напря­же­ния, от силь­ного жела­ния он не заме­тил, что корабль еще не дошел до берега, — прыг­нул и упал в море. Так в нем все горело! Пла­вать он не умел: другие побе­жали, выта­щили его из воды.

— Геронда, вы ска­зали, что нужно поста­раться осво­бо­дить от своего «я» каждое наше дей­ствие. Как это сде­лать?

— Вам все гото­вое пода­вай. Что значит уби­рать свое «я»? Когда я убираю свое «я»? Как нам изгнать свое «я» из нашей любви? Как нам очи­стить нашу любовь? Насколько я не беру себя в расчет, настолько я изго­няю свое «я». И, отсе­кая нашу волю, нашу сла­бость, наш покой, мы тоже уда­ляем свое «я». Бла­го­даря послу­ша­нию и мол­ча­нию из нашей само­сти исче­зает многое. Когда наша любовь бес­ко­рыстна, мы тоже изго­няем свое «я», но в нашей любви должна быть также и жертва. Вам понятно это? Напри­мер, какая-то мона­хиня хочет схо­дить к матушке-игу­ме­нье и видит, что другая сестра тоже хочет к ней зайти. Если первая сразу же усту­пит сестре свою оче­редь, даже зная, что особых про­блем у сестры нет, то у нее есть послу­ша­ние, жерт­вен­ность и тому подоб­ное. И когда она от всего сердца усту­пит свое место другой и с матуш­кой не пого­во­рит, то с ней будет гово­рить Сам Хри­стос. Однако она должна осо­знать, что это необ­хо­димо, должна сде­лать это потому, что так под­ска­зало ей сердце, а не просто потому, что «так гово­рят святые отцы». Так она при­ем­лет двой­ную Бла­го­дать Божию. И в этом случае одна сестра полу­чает духов­ную помощь по-чело­ве­че­ски, другая же полу­чает помощь обра­зом боже­ствен­ным, непо­сред­ственно от Христа.

Пона­блю­дайте и за теми мир­скими людьми, кото­рые про­яв­ляют такую жерт­вен­ность, какой нет даже у мона­хов. Я заме­чаю, что в миру, несмотря на то, что люди могут не веро­вать, иметь сла­бо­сти и стра­сти, они — Бог так устра­и­вает — имеют мягкое сердце. Они видят нуж­да­ю­ще­гося и, пусть он даже им незна­ком, ока­зы­вают ему помощь. Многие люди, не веру­ю­щие даже в то, что есть рай, увидев какую-то опас­ность, бегут пре­ду­пре­дить зло, спешат погиб­нуть сами, чтобы другие оста­лись в живых, торо­пятся раз­дать другим свое иму­ще­ство. Много лет назад на одном заводе рабо­чего заце­пило и стало затя­ги­вать в станок. Несмотря на то, что вокруг было мно­же­ство мужчин, спа­сать его бро­си­лась жен­щина. Муж­чины, «отваж­ные» такие, стояли, гля­дели. А она выта­щила его из станка, но саму ее заце­пило за платье, закру­тило в станок, и она погибла. Муче­ница! Это вели­кое дело!

О себе такие люди не думают они выбра­сы­вают из себя свое «я». И, когда они выбра­сы­вают его вон, в них бро­са­ется Хри­стос.


При­ме­ча­ния:

1 Лк.21:4.

2 Так звали одного извест­ного в тех краях свя­щен­ника-про­по­вед­ника и сослу­живцы, желая подраз­нить Старца, назы­вали его «Вене­дик­том».

3 Албан­ская война (или албан­ский фронт) — война 1939–40 г. между Гре­цией и фашист­ской Ита­лией. — Прим. пер.

4 Напо­леон Зерва (1891–1957) — лидер анти­фа­шист­ского дви­же­ния «Наци­о­наль­ный Гре­че­ский Демо­кра­ти­че­ский Союз», дей­ство­вав­шего против наци­стов в Эпире и неко­то­рых других обла­стях Греции. — Прим. пер.

5 Дава­кис Кон­стан­тин (1897–1942) — пол­ков­ник гре­че­ской армии, талант­ли­вый вое­на­чаль­ник, коман­ду­ю­щий Пиндской груп­пи­ров­кой в ноябре 1940 года. Одер­жан­ная К. Дава­ки­сом «Пиндская победа» над ита­льян­ской гор­но­стрел­ко­вой диви­зией «Джулия» стала первым серьез­ным пора­же­нием фашист­ского блока во Второй миро­вой войне.

6 Ока — мера веса, равная 1280 грам­мам. — Прим. пер.

7 Иоан­кис Мак­ри­ян­нис (1797–1864) — гене­рал-майор, наци­о­наль­ный герой Эллады. Один из само­от­вер­жен­ней­ших борцов против турок в годы Гре­че­ской Рево­лю­ции (1821–1830). Автор «Вос­по­ми­на­ний» о рево­лю­ции и осво­бо­ди­тель­ной борьбе. Жизнь И. Мак­ри­ян­ниса — пре­крас­ный обра­зец жерт­вен­ной хри­сти­ан­ской любви к Богу, ближ­нему и оте­че­ству.

8 Мф.24:44. Лк.12:40.

9 Про­из­не­сено в ноябре 1984 г.

10 Лк.12:49.

11 Кон­ди­лис Геор­гий (1879–1936) — видный воен­ный и госу­дар­ствен­ный дея­тель Греции. Актив­ный участ­ник боевых дей­ствий в Малой Азии в 1920‑е годы. В после­ду­ю­щие годы зани­мал посты мини­стра обо­роны, мини­стра внут­рен­них дел, пре­мьер-мини­стра Греции.

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки