Только тогда когда дед Сергей сможет:
вместе с мусульманами дать ответ на поставленные вопросы в ответе #931???
А пока я вишу только троллизм.
Так почему дедуля в Великий Пост не занимается исправлением себя?
Тёзка, ну почему "вместе с мусульманами"? Они не робки, не безгласны, муфтият - образованный, Духовное Управление (Уфа!) имеют со времён Екатерины II, зачем вместе? Я и бурятов с калмыками сильно уважаю - не робкие ребята, отличные солдаты, а чукчи и саха (якуты), эвенки? Тот же Дерсу Узала, увековеченный Арсеньевым, он мне близок и понятен.
Нашёл умную статью на тему, всё учёные мужи "разжевали" ... Если лень читать, хоть в Лескова "погрузитесь" - назидательно и легко по - лесковски читается
«На краю света».
wiki.lib.tsu.ru
Однако специфическая культура Сибири часто вносила новые смыслы в традиционные представления о миссионерской деятельности. Так, обычная проповеднически-монологическая позиция миссионерства здесь была признана в общем недостаточной, была отрефлексирована глубокая потребность реального и истинного взаимодействия христианства с иными религиями и с самобытными сибирскими этносами. Поэтому христианское миссионерство здесь часто соединялось с общекультурным развитием края, которое, в свою очередь, нередко позицию миссионерства превращало в позицию паломничества.
Рассказ архимандрита Нила о специфике миссионерства в Сибири и лег в основу лесковского произведения. Так, у Лескова тема Сибири изначально переплелась с реальной историей Русской Православной Церкви, оформившись в мотив миссионерства, в котором также поставлен акцент на проблеме сибирского «смешения» христианства, буддизма и язычества:
«<...> одни из крещеных снова возвращались в свою прежнюю веру ¬ламайскую или шаманскую; а другие делали из всех этих вер самое странное и нелепое смешение: они молились и Христу с Его Апостолами, и Будде с его буддисидами да тенгеринами, и войлочным сумочкам с шаманскими ангонами» [3, с. 26].
Но при этом Лесков склонен интерпретировать эту проблему несколько иначе, чем представитель Церкви. Если проблема «двоеверия» сначала оценивается лесковским архиереем фактически как «вавилонское столпотворение», то затем у него формируется представление о плодотворности взаимодействия разных религий в условиях сибирской культуры. Показателен данный фрагмент лесковского текста: сакральное слово христианства, нормативно оформленное заглавной буквой, соседствует со специфическими буддийскими и языческими словами и терминами, одновременно и конфликтуя, и взаимодействуя. Рассказа организован как процесс изменения взглядов архиерея на характер христианского миссионерства в Сибири. Истинным миссионером в рассказе представлен отец Кирияк, но его миссионерская деятельность представляет собой характерное сочетание отказа от «классического» миссионерства православной церкви с делом глубинного христианского просвещения коренных жителей Сибири, которое опирается прежде всего на понимание их менталитета, знание их традиционных верований.
Но у Лескова – свой подход к подобному бытованию сакрального текста в земной жизни. Сущностно ориентированный на народную культуру, он задается здесь проблемой религиозности особого, действительно «неписьменного» типа. Эта проблема ставится Лесковым на материале полиэтнической и демократической сибирской культуры. Обозначив непреодолимую «грань» между коренным жителем Сибири и каноническими христианскими текстами, Лесков тем не менее именно с этим героем связывает сюжетные ситуации воскресения и преображения.
Суть образа «дикаря» - «чистый, высокий дух». Характерно, что «На краю света» вошло в круг лесковских произведений о праведниках. Причем, как подчеркивает А.А.Горелов, в нем Лесков пишет «о преимуществе стихийного «праведничества» над книжной его пересадкой» [[#Литература |
[1, Т. 5 с. 240]], т. е. идея праведничества воплощена здесь в первую очередь в образе сибирского «дикаря». Лесковский дискурс, обозначив «грань» между ним и Евангелием, в конечном счете развивается до прямой и открытой формулировки идеи «связи», существующей между героем и Богом: «Он покинул свой треух и бежал сутки в ледяной шапке, <...> имея также religio, – дорожа воссоединением с тем Хозяином, «который сверху смотрит»
[3, с. 145]. Особая графическая напряженность данного текстового фрагмента убедительно сигнализирует о том, что выраженные в нем смыслы воспринимались самим автором настолько важными и одновременно сложными, что организация их понимания потребовала от него специальных усилий.
Здесь воплотилось одно из важнейших представлений Лескова о том, что народное миросозерцание изначально религиозно. Поэтому акт преображения организован у него взаимодействием текстов разных религий. Такая специфика текста-контакта представляется органичной для писателя с его «принципом многократной зашифрованности, разнопланового кодирования текста»
[6, с. 64].
Но все-таки Евангелие в «На краю света» заняло совершенно особое место. Евангельские тексты вводятся в произведение речами отца Кирияка и «дикаря» и прежде всего – в связи с мотивом чуда. Например, следующие тексты-контакты:
«Не шесть ли водоносов было на пиру в Канне, а ведь не все их, чай, сразу наполнили, а один за другим наливали; Христос, батюшка, сам уже на что велик чудотворец, а и то слепому жиду прежде поплевал на глаза, а потом открыл их. По воде, бачка, ходил, <...> свинью в море топил, слепому на глаза плевал, слепой видел, хлебца - рыбка народца дал» (Ин 2 1-11. Мф 14 22-36, Мк 6 45-56, Ин 6 15-21. Мф 8 28-34, Мк 5 1-17, Лк 8 26-39. Мф 14 13-21, Мк 6 32-44, Лк 9 10-17, Ин 6 1-14. Ин 9 1-41).