Частички бытия...
Дед Никифор
Когда дед мой Никифор умер, мне не было еще и двух лет. Он, может быть, и успел подержать меня на руках, но я его помнить не могу и знаю лишь по семейной фотографии, где по бокам от него и бабушки Агриппины сидят и стоят восемь их детей. Сейчас в живых из них изо всех осталась только маленькая девочка, сидящая на руках у матери, да и той уже далеко за 80... Спокойное, задумчивое лицо этого совсем не старого еще человека, сидящего, как патриарх, в окружении своих взрослых уже, как на подбор, красивых детей, притягивало мое пристальное внимание, особенно после того, как я узнала, что был в жизни моего деда эпизод, когда он... «заменял попа».
К тому времени, когда я очнулась от родового беспамятства, еще жива была тетушка моя Клавдия Никифоровна, «Нестор» нашего рода с отцовской стороны. И что-то я записала с ее слов, что-то записала для меня она сама...
Вся семья в сборе (1925). Девочка, стоящая справа, положив руку на плечо брату Феде, — моя будущая тетя Клава. Второй слева — ее брат Шура, мой будущий отец.
«Селищенские мокшане, по указу императрицы Елизаветы Петровны в 1740-х годах, уже вскоре проявили себя как хорошие православные христиане, построив себе сразу два деревянных храма — холодный Покровский и теплый Никольский (1756 год). От летнего Покровского храма пошло второе, церковное, название села — Покровские Селищи.
К началу XIX века образовался большой Покрово-Селищенский приход, насчитывавший более 5500 человек. Постепенно он разделился на два прихода: в селе Покровские Селищи — теплый Никольский храм, а в соседнем селе Новые Выселки (Бозуновка), насчитывавшем 3900 жителей, осталась деревянная Покровская церковь с Никольским приделом. В 1854 году в с. Новые Выселки на собранные жителями села пожертвования был возведен грандиозный по размерам и облику каменный храм с тремя престолами: Покрова Пресвятой Богородицы и придельными в честь святого равноапостольного великого князя Владимира и святой великомученицы Ирины. Храм был спроектирован по подобию нового Спасо-Преображенского собора Серафимо-Дивеевского монастыря.
В 1903 году, по милости Божией, селищенские и бозуновские мужики вошли в состав охраны царского поезда по пути следования высочайших особ с железнодорожной станции до Сарова в канун канонизации старца Серафима. С тех пор иконы преподобного Серафима Саровского особо почитаются местными прихожанами».
Этот факт многое может сказать о том, откуда «пошел есть» мой дед Никифор, но его среди тех мужиков не было: он в это время уже отбывал солдатскую службу в Петербурге. Там он женился на девушке Агриппине, родом из деревни Янголахта Зарубкинской волости Белозерского уезда Новгородской губернии (теперь деревня эта относится к Вологодской области), и к 1903 году у них уже была дочь Лида, потом появился на свет Божий Федя, за ним — Шура (мой отец), и т.д., и т.д.: всего восьмеро.
В солдатах Никифора, рослого красавца, определили к генералу Крюкову денщиком. В генеральском доме его и женили на молоденькой горничной Агриппине, от греха: ею слишком уж интересовался Крюков-младший.
После солдатчины Никифор какое-то время был городовым, стоял на посту на углу Невского и Большой Морской: на такие видные места ставили молодцов особого, гвардейского, разбора. От тех времен до меня чудом дошел костяной свисток...
Потом была какая-то неясная история, связанная с «кровавым воскресеньем»: Никифор вроде бы взбунтовался и его из городовых попросили. Пошел работать на завод «Севкабель», что в Гавани, там он жил тогда с семьей.
О том, что было дальше, повествует школьная тетрадка, куда тетя Клава записала по моей просьбе все, что помнила об отце. Записи эти сделаны в начале 90-х и еще несут на себе приметы того, советского, времени...
Родилась я 24 июня 1912 года в городе Санкт-Петербурге, в семье рабочего завода «Севкабель». Семья моя была многочисленной. Жили мы на Васильевском острове, в Гавани.
До революции я помню жизнь плохо, а с 1918 года помню ясно, в этот год мы уехали (из голодного Петрограда) в Сибирь, и «путешествие» это длилось более года, т.к. смогли доехать только до ст. Верещагино, это недоезжая Перми. Дальше шли бои с беляками, Урал был занят ими. К весне красные их прогнали, и мы поехали, но доехали только до Екатеринбурга, ныне Свердловска, потому что в пути мать, старшая сестра Лида и я заболели сыпняком. Нас в Свердловске положили в больницу, отцу и детям дали для жилья вагон, дети были малые, самому старшему 14 лет, а младшей, Оле, 9 месяцев. Трудно было отцу с пятью детьми. Как только он справлялся?
К лету мы все поправились, и путь был свободен. Мы поехали в Сибирь, к брату отца, дяде Мите, который проживал недалеко от Абакана, в деревне Кныши. Но, когда мы приехали, оказалось, что жить нам негде: у дяди Мити семья была большая, и у нас тоже. И стал отец искать место, где бы поселиться. В Петрограде мы жили у моря и очень хотели, чтобы отец подыскал место жилья у реки. И он нашел.
Станица Бузуново стоит как раз на очень красивом месте, высоко над Енисеем. Посреди Енисея — остров в несколько кв. километров. Летом косят траву на сено, собирают ведрами в запас на зиму черемуху крупную, сладкую. Сено перевозят зимой, а также заготавливают дрова.
Через станицу проходил тракт, по которому шли в царское время ссыльные и каторжные. Она уходила в степь, эта столбовая дорога. Сзади станицы были горы, как бы прикрывая ее от ветров и метелей, а когда выйдешь по дороге, за горами начинается степь бескрайняя. Земли было в этом краю много.
Пришел отец в станицу, а она словно вымерла, только кое-где слышно мычанье коров да телят. Оказалось, что население ушло от набегов белых кто куда. Только в баньке на берегу кто-то стонет. Открыл отец дверь — и увидел умирающего деда, а возле него старушку. Очень они были старые: деду 92 года, а его жене 90.
Рассказала бабушка, что они одинокие старики, детей у них не было, был приемный сын, жил он богато и про них забыл. Деться было им некуда, вот они и спрятались в бане, да, входя в нее, дед упал, сильно поранил голову, лечить нечем, вот и умирает дед.
Дом у них был недалеко, отец перенес деда, обмыл, перевязал, но, видно, потерял много крови дед, умер. Деда похоронили, а отец договорился с бабушкой Анной, что мы будем жить у нее в доме, а она будет членом нашей семьи. (Бабушка Анна прожила с нами три года. Народился еще мальчик Коля, и она очень его любила, но прожил он всего два года, умер, а через некоторое время умерла и бабушка Анна, так и лежат они, старый да малый, вместе рядом.)
Народ стал возвращаться в Бузуново, жизнь пошла своим чередом.
Промышленности в то время там не было, и отец вначале поработал немного в милиции, а потом занялся крестьянством. Сельсовет выделил нам корову, лошадь и землю.
Станица делилась на три улицы: первая — параллельно реке, третья — параллельно тракту. На средней жили Бузуновы, кулаки, на задней — Ивановы и пр., а на береговой — тоже богатые. Бузуновы были не такие, как кулаки в России. Они по Енисею сплавляли хлеб и были богатые, но помогали бедным. Сельские машины у них были из Америки. Сначала они все себе засевали, а потом — бедным.
Вначале, когда мы приехали, к нам отнеслись настороже. Говорили: «Никифор Степаныч, вы думали, тут на стволах караваи висят, а на пнях — котлеты жарятся?» — «Нет, я так не думал».
Семья наша трудилась, каждый по способности. Мама жила заботами о детях, ведь их нужно было напоить, накормить, обшить. Но дети старались помочь — девочки по дому, мальчики в поле. Уже на следующий год у нас все было. Федя с Шурой подросли и работали. Дед все умел делать — и корову забить и освежевать, и обувь починить, и плот сбить. На нас стали смотреть иначе.
Изучение истории села, где прошло детство деда, позволяет предположить, откуда у него были все эти навыки и умения, например, плот сбить. «В XIX веке, — читаю на историко-этнографическом сайте «Зубова Поляна», — старые храмы обветшали, на смену им в разные годы были воздвигнуты более величественные каменные и деревянные строения. На карте 1883 года в той части Спасского уезда, которую ныне занимает Зубово-Полянский район, церкви отмечены в 19 селениях, причем в некоторых из них было по два храма. Позже церкви строились и в других поселениях. Причем отметим удивительный факт: в XIX веке общины неграмотных крестьян строили (или, во всяком случае, являлись инициаторами строительства) церковные здания, которые своей архитектурой вызывают восхищение и сегодня (в отличие от строящихся наспех в наши дни в Зубово-Полянском районе неказистых бревенчатых сооружений)».
А дальше рассказчица упоминает о крайне интересном для нынешней меня факте биографии Никифора:
В деревне не было священника, и отец заменил попа в здешней церкви: надел поповскую рясу и служил. На Пасху отец отслужил в церкви и пошел по избам с кадилом. Домой привез целый воз продуктов.
Как это могло быть — чтобы дед служил, я, на тот период, когда это читала, еще далекая от церкви, не уточнила. Скорее всего, и теперь я в этом почти уверена, мальчиком дед прислуживал в своем Покрово-Селищенском приходе; не мог же он служить, не имея о том представления. Кроме того, едва ли это все могло быть без ведома и благословения церковного начальства, а оно еще сохранялось, даже в условиях гражданской войны. Просто эти подробности прошли мимо внимания тетушки, тогда еще девочки.
Но продолжу:
На следующую зиму отец съездил через Енисей в Монголию, сменял лошадь, мануфактуру, привез телку и кобылу, та принесла жеребят, корова — телят, получилось 5 коров и 6 лошадей.
Когда возвращались из Сибири, отец построил плот из бревен, плывших по Енисею, и погрузил на него всю семью — жену и восьмерых сыновей и дочерей, 2 коровы, 2 лошади, кур, петуха и собаку Джека. Бабушка сшила красный флаг.
Провожать нас вышла вся деревня, и даже из других деревень пришли. И долго стояли на высоком берегу, пока могли нас видеть. Ведь мы прожили здесь, на Енисее, с 1918-го до половины 1922 года.
Я думаю, это было не так-то просто — сплавляться по Енисею, когда у тебя на плоту — жена и дети, сам десятый, всякая живность и скарб. Названия, которые упоминает тетя Клава, — деревня Кныши, деревня Сепучи, — я «прозвонила» по Интернету. То, что я нашла на одном туристском сайте, дает представление об этом пути, тогда и сейчас:
«Для корпоратива нормальным будет сплав от Ваи до д. Сепучи. Как раз 2-3 дня. Если в пещеры не лазить и на Писаном камне рисунки древних людей не искать — как раз 2 дня. Но смысл лететь торпедой? В брошенные деревни заходить смысла нет. Ничего интересного, да и крапива с человеческий рост.
В Сепучах есть магазин, прямо на берегу. Лесник нормальный. Раз в неделю до Красновишерска ходит автобус рейсовый (ПАЗик), дорога — более-менее нормальная.
И мошка, и комары, и оводы с паутами достанут. Мазей и кремов, фумитоксов — всего побольше»...
…Наверное, это были наиболее яркие годы в жизни моего деда (ну, кроме, разве что, времени стояния в мундире городового на углу Невского и Большой Морской). Вернувшись в Петроград-Ленинград, он погрузился в прозаическую жизнь обычной рабочей семьи. Дети один за другим женились и выходили замуж, жена (моя бедная бабушка Агриппина) в 36-м умерла, всего-то в 52 года, девочкой по сравнению со мной сегодняшней…
В мае 39-го, в 33 года, умер их сын Шура (мой отец), 16 декабря того же года погиб на финской войне его погодок Федя. А под самый конец того же 39-го, на Спиридона Тримифунтского по новому стилю и на Рождество Христово — по старому, умер и сам Никифор. Похоронен он, между прочим, на Богословском кладбище… Я его очень жалею и часто о нем думаю. Мне кажется, и он обо мне.
...Несколько лет назад в день памяти деда, на исповеди, я попросила отца Константина помолиться о нем, показала свисток... «Вы можете мне его дать на время?» — спросил батюшка. А после службы подошел ко мне и, возвращая дедов свисток, сказал: «Помянули мы вашего Никифора всем причтом. И даже в свисток посвистели».
Дед Никифор
Когда дед мой Никифор умер, мне не было еще и двух лет. Он, может быть, и успел подержать меня на руках, но я его помнить не могу и знаю лишь по семейной фотографии, где по бокам от него и бабушки Агриппины сидят и стоят восемь их детей. Сейчас в живых из них изо всех осталась только маленькая девочка, сидящая на руках у матери, да и той уже далеко за 80... Спокойное, задумчивое лицо этого совсем не старого еще человека, сидящего, как патриарх, в окружении своих взрослых уже, как на подбор, красивых детей, притягивало мое пристальное внимание, особенно после того, как я узнала, что был в жизни моего деда эпизод, когда он... «заменял попа».
К тому времени, когда я очнулась от родового беспамятства, еще жива была тетушка моя Клавдия Никифоровна, «Нестор» нашего рода с отцовской стороны. И что-то я записала с ее слов, что-то записала для меня она сама...
Родился дед в 1875 году, в селе Покровские Селищи, Спасского уезда Пензенской волости Тамбовской губернии. Года два назад я предприняла целое интернет-исследование и узнала, среди прочего, что ныне Спасский уезд — Зубово-Полянский район Мордовии, что «в 1996 году на месте обычного прихода, в селе Покровские Селищи (! — Л.Н.) Зубово-Полянского района, на расстоянии 186 км от г. Саранска, возник Свято-Варсонофиевский женский монастырь». Я зашла на сайт этого монастыря. И вот что там прочитала:«Селищенские мокшане, по указу императрицы Елизаветы Петровны в 1740-х годах, уже вскоре проявили себя как хорошие православные христиане, построив себе сразу два деревянных храма — холодный Покровский и теплый Никольский (1756 год). От летнего Покровского храма пошло второе, церковное, название села — Покровские Селищи.
К началу XIX века образовался большой Покрово-Селищенский приход, насчитывавший более 5500 человек. Постепенно он разделился на два прихода: в селе Покровские Селищи — теплый Никольский храм, а в соседнем селе Новые Выселки (Бозуновка), насчитывавшем 3900 жителей, осталась деревянная Покровская церковь с Никольским приделом. В 1854 году в с. Новые Выселки на собранные жителями села пожертвования был возведен грандиозный по размерам и облику каменный храм с тремя престолами: Покрова Пресвятой Богородицы и придельными в честь святого равноапостольного великого князя Владимира и святой великомученицы Ирины. Храм был спроектирован по подобию нового Спасо-Преображенского собора Серафимо-Дивеевского монастыря.
В 1903 году, по милости Божией, селищенские и бозуновские мужики вошли в состав охраны царского поезда по пути следования высочайших особ с железнодорожной станции до Сарова в канун канонизации старца Серафима. С тех пор иконы преподобного Серафима Саровского особо почитаются местными прихожанами».
Этот факт многое может сказать о том, откуда «пошел есть» мой дед Никифор, но его среди тех мужиков не было: он в это время уже отбывал солдатскую службу в Петербурге. Там он женился на девушке Агриппине, родом из деревни Янголахта Зарубкинской волости Белозерского уезда Новгородской губернии (теперь деревня эта относится к Вологодской области), и к 1903 году у них уже была дочь Лида, потом появился на свет Божий Федя, за ним — Шура (мой отец), и т.д., и т.д.: всего восьмеро.
В солдатах Никифора, рослого красавца, определили к генералу Крюкову денщиком. В генеральском доме его и женили на молоденькой горничной Агриппине, от греха: ею слишком уж интересовался Крюков-младший.
После солдатчины Никифор какое-то время был городовым, стоял на посту на углу Невского и Большой Морской: на такие видные места ставили молодцов особого, гвардейского, разбора. От тех времен до меня чудом дошел костяной свисток...
Потом была какая-то неясная история, связанная с «кровавым воскресеньем»: Никифор вроде бы взбунтовался и его из городовых попросили. Пошел работать на завод «Севкабель», что в Гавани, там он жил тогда с семьей.
О том, что было дальше, повествует школьная тетрадка, куда тетя Клава записала по моей просьбе все, что помнила об отце. Записи эти сделаны в начале 90-х и еще несут на себе приметы того, советского, времени...
Родилась я 24 июня 1912 года в городе Санкт-Петербурге, в семье рабочего завода «Севкабель». Семья моя была многочисленной. Жили мы на Васильевском острове, в Гавани.
До революции я помню жизнь плохо, а с 1918 года помню ясно, в этот год мы уехали (из голодного Петрограда) в Сибирь, и «путешествие» это длилось более года, т.к. смогли доехать только до ст. Верещагино, это недоезжая Перми. Дальше шли бои с беляками, Урал был занят ими. К весне красные их прогнали, и мы поехали, но доехали только до Екатеринбурга, ныне Свердловска, потому что в пути мать, старшая сестра Лида и я заболели сыпняком. Нас в Свердловске положили в больницу, отцу и детям дали для жилья вагон, дети были малые, самому старшему 14 лет, а младшей, Оле, 9 месяцев. Трудно было отцу с пятью детьми. Как только он справлялся?
К лету мы все поправились, и путь был свободен. Мы поехали в Сибирь, к брату отца, дяде Мите, который проживал недалеко от Абакана, в деревне Кныши. Но, когда мы приехали, оказалось, что жить нам негде: у дяди Мити семья была большая, и у нас тоже. И стал отец искать место, где бы поселиться. В Петрограде мы жили у моря и очень хотели, чтобы отец подыскал место жилья у реки. И он нашел.
Станица Бузуново стоит как раз на очень красивом месте, высоко над Енисеем. Посреди Енисея — остров в несколько кв. километров. Летом косят траву на сено, собирают ведрами в запас на зиму черемуху крупную, сладкую. Сено перевозят зимой, а также заготавливают дрова.
Через станицу проходил тракт, по которому шли в царское время ссыльные и каторжные. Она уходила в степь, эта столбовая дорога. Сзади станицы были горы, как бы прикрывая ее от ветров и метелей, а когда выйдешь по дороге, за горами начинается степь бескрайняя. Земли было в этом краю много.
Пришел отец в станицу, а она словно вымерла, только кое-где слышно мычанье коров да телят. Оказалось, что население ушло от набегов белых кто куда. Только в баньке на берегу кто-то стонет. Открыл отец дверь — и увидел умирающего деда, а возле него старушку. Очень они были старые: деду 92 года, а его жене 90.
Рассказала бабушка, что они одинокие старики, детей у них не было, был приемный сын, жил он богато и про них забыл. Деться было им некуда, вот они и спрятались в бане, да, входя в нее, дед упал, сильно поранил голову, лечить нечем, вот и умирает дед.
Дом у них был недалеко, отец перенес деда, обмыл, перевязал, но, видно, потерял много крови дед, умер. Деда похоронили, а отец договорился с бабушкой Анной, что мы будем жить у нее в доме, а она будет членом нашей семьи. (Бабушка Анна прожила с нами три года. Народился еще мальчик Коля, и она очень его любила, но прожил он всего два года, умер, а через некоторое время умерла и бабушка Анна, так и лежат они, старый да малый, вместе рядом.)
Народ стал возвращаться в Бузуново, жизнь пошла своим чередом.
Промышленности в то время там не было, и отец вначале поработал немного в милиции, а потом занялся крестьянством. Сельсовет выделил нам корову, лошадь и землю.
Станица делилась на три улицы: первая — параллельно реке, третья — параллельно тракту. На средней жили Бузуновы, кулаки, на задней — Ивановы и пр., а на береговой — тоже богатые. Бузуновы были не такие, как кулаки в России. Они по Енисею сплавляли хлеб и были богатые, но помогали бедным. Сельские машины у них были из Америки. Сначала они все себе засевали, а потом — бедным.
Вначале, когда мы приехали, к нам отнеслись настороже. Говорили: «Никифор Степаныч, вы думали, тут на стволах караваи висят, а на пнях — котлеты жарятся?» — «Нет, я так не думал».
Семья наша трудилась, каждый по способности. Мама жила заботами о детях, ведь их нужно было напоить, накормить, обшить. Но дети старались помочь — девочки по дому, мальчики в поле. Уже на следующий год у нас все было. Федя с Шурой подросли и работали. Дед все умел делать — и корову забить и освежевать, и обувь починить, и плот сбить. На нас стали смотреть иначе.
Изучение истории села, где прошло детство деда, позволяет предположить, откуда у него были все эти навыки и умения, например, плот сбить. «В XIX веке, — читаю на историко-этнографическом сайте «Зубова Поляна», — старые храмы обветшали, на смену им в разные годы были воздвигнуты более величественные каменные и деревянные строения. На карте 1883 года в той части Спасского уезда, которую ныне занимает Зубово-Полянский район, церкви отмечены в 19 селениях, причем в некоторых из них было по два храма. Позже церкви строились и в других поселениях. Причем отметим удивительный факт: в XIX веке общины неграмотных крестьян строили (или, во всяком случае, являлись инициаторами строительства) церковные здания, которые своей архитектурой вызывают восхищение и сегодня (в отличие от строящихся наспех в наши дни в Зубово-Полянском районе неказистых бревенчатых сооружений)».
А дальше рассказчица упоминает о крайне интересном для нынешней меня факте биографии Никифора:
В деревне не было священника, и отец заменил попа в здешней церкви: надел поповскую рясу и служил. На Пасху отец отслужил в церкви и пошел по избам с кадилом. Домой привез целый воз продуктов.
Как это могло быть — чтобы дед служил, я, на тот период, когда это читала, еще далекая от церкви, не уточнила. Скорее всего, и теперь я в этом почти уверена, мальчиком дед прислуживал в своем Покрово-Селищенском приходе; не мог же он служить, не имея о том представления. Кроме того, едва ли это все могло быть без ведома и благословения церковного начальства, а оно еще сохранялось, даже в условиях гражданской войны. Просто эти подробности прошли мимо внимания тетушки, тогда еще девочки.
Но продолжу:
На следующую зиму отец съездил через Енисей в Монголию, сменял лошадь, мануфактуру, привез телку и кобылу, та принесла жеребят, корова — телят, получилось 5 коров и 6 лошадей.
Когда возвращались из Сибири, отец построил плот из бревен, плывших по Енисею, и погрузил на него всю семью — жену и восьмерых сыновей и дочерей, 2 коровы, 2 лошади, кур, петуха и собаку Джека. Бабушка сшила красный флаг.
Провожать нас вышла вся деревня, и даже из других деревень пришли. И долго стояли на высоком берегу, пока могли нас видеть. Ведь мы прожили здесь, на Енисее, с 1918-го до половины 1922 года.
Я думаю, это было не так-то просто — сплавляться по Енисею, когда у тебя на плоту — жена и дети, сам десятый, всякая живность и скарб. Названия, которые упоминает тетя Клава, — деревня Кныши, деревня Сепучи, — я «прозвонила» по Интернету. То, что я нашла на одном туристском сайте, дает представление об этом пути, тогда и сейчас:
«Для корпоратива нормальным будет сплав от Ваи до д. Сепучи. Как раз 2-3 дня. Если в пещеры не лазить и на Писаном камне рисунки древних людей не искать — как раз 2 дня. Но смысл лететь торпедой? В брошенные деревни заходить смысла нет. Ничего интересного, да и крапива с человеческий рост.
В Сепучах есть магазин, прямо на берегу. Лесник нормальный. Раз в неделю до Красновишерска ходит автобус рейсовый (ПАЗик), дорога — более-менее нормальная.
И мошка, и комары, и оводы с паутами достанут. Мазей и кремов, фумитоксов — всего побольше»...
…Наверное, это были наиболее яркие годы в жизни моего деда (ну, кроме, разве что, времени стояния в мундире городового на углу Невского и Большой Морской). Вернувшись в Петроград-Ленинград, он погрузился в прозаическую жизнь обычной рабочей семьи. Дети один за другим женились и выходили замуж, жена (моя бедная бабушка Агриппина) в 36-м умерла, всего-то в 52 года, девочкой по сравнению со мной сегодняшней…
В мае 39-го, в 33 года, умер их сын Шура (мой отец), 16 декабря того же года погиб на финской войне его погодок Федя. А под самый конец того же 39-го, на Спиридона Тримифунтского по новому стилю и на Рождество Христово — по старому, умер и сам Никифор. Похоронен он, между прочим, на Богословском кладбище… Я его очень жалею и часто о нем думаю. Мне кажется, и он обо мне.
...Несколько лет назад в день памяти деда, на исповеди, я попросила отца Константина помолиться о нем, показала свисток... «Вы можете мне его дать на время?» — спросил батюшка. А после службы подошел ко мне и, возвращая дедов свисток, сказал: «Помянули мы вашего Никифора всем причтом. И даже в свисток посвистели».
