Бог велел делиться
«Сердце сокрушенное»
Эту проповедь я выбрала (для первого и, надеюсь, не последнего знакомства с ее автором) из нескольких десятков проповедей, помещенных в книге «Вот что мне положилось на сердце сказать вам…» (Духовные беседы протоиерея Владимира Залипского. Книга первая. Православное издательское общество священномученика Исидора Юрьевского, 2004. Издано по благословению митрополита Таллинского и всея Эстонии Корнилия)
Книгу эту подарили мне года два назад. Проповеди – не для беглого чтения, и прочла я книгу не сразу, но и когда одолела, убирать на полку не стала: хотелось, чтобы она была где-то на виду. Знала, что и до нее обязательно дойдет очередь. И дошла: 23 февраля, ровно 16 лет назад, отец Владимир родился в Жизнь вечную.
В конце книги помещено очень содержательное послесловие, которое хотелось бы разместить здесь все целиком, в качестве предисловия к этой моей записи. Однако слишком уж оно обширно, поэтому, если будет на то воля Божья, я помещу его со временем как имеющий самостоятельную ценность отдельный очерк – не только об этом священнике, но и о временах, в которые он жил и служил: 1926–1997, из них последние 28 лет – в Таллинском Кафедральном Соборе Александра Невского.
А здесь приведу лишь заключительный абзац Послесловия:
«Издатели благодарят участников работы над этой книгой (ни один из которых, по какой-то удивительной скромности издателей, не назван. – Л.Н.) и молитвенников за них, а в первую очередь ту рабу Божию, которой за любовь и преданность своему духовному наставнику дано было благое намерение записать его проповеди, а в придачу к этому много терпения – чтобы смогла она с помощью Божией отстоять несколько лет с магнитофоном у солеи. Благодаря ей мы можем сегодня снова прийти к отцу Владимиру и услышать его слова».
Например, вот эти:
«Сердце сокрушенное»
9 декабря 1984 года. Беседа перед исповедью
Вы, наверное, заметили, что, когда я выхожу на исповедь, я обращаюсь к вам и говорю: «Помолимся перед исповедью». Молиться перед исповедью надо не потому, что это положено, и не потому, что молитвы по содержанию исповедные – не потому только, и не потому главным образом даже. А главным образом потому хорошо молиться перед исповедью, чтобы у нас было молитвенное настроение. Скажем еще точнее – чтобы у нас было настроение покаянное, чтобы душа открылась перед Богом, чтобы сердце перед Богом заплакало. Вот в Писании Священном есть слова: «Сердце сокрушенное и смиренное Бог не унизит, не уничижит». А что такое «сокрушенное»? Это – разбитое. Сокрушать – это разбивать.
Разбитое сердце… Почему разбитое? Это образное выражение. Тут как бы так: два сердца – сердце не разбитое, то есть, сердце, как бы закованное, закрытое, сердце непроницаемое… Такое сердце не чувствует, оно холодное, между сердцем и Богом, между сердцем и людьми – преграда. Поэтому сердце не чувствует ничего. Чтобы оно почувствовало, надо, чтобы образовались в нем трещинки, щелочки, надо его разбить. То есть, не сердце надо разбить, а этот покров, эту броню, которая заковывает сердце. Надо сердце расковать, чтобы оно ожило, чтобы оно почувствовало и Бога, и людей. И чтобы оно почувствовало правильно. Мы на людей смотрим часто неправильно – почему неправильно, в чем неправильность? Нет у нас сочувствия часто к людям и нет понимания людей. Поэтому судим по поверхности, судим по своему самолюбию, судим язвительно, насмешливо, осуждающе судим людей… И вообще-то, само слово «судим» уже говорит, что отношение у нас неправильное. Людей нам надо не судить, а прежде всего понять их. А еще лучше – просто пожалеть.
Я помню один рассказ – это рассказ не духовный, но очень хороший. Там было дело в том, что один пьянчуга, по-моему, уже довольно пропащий человек, пришел к состоятельному и уважаемому человеку, может быть, врачу, за помощью. За помощью такой, материальной – он стал уже настоящим босяком, бездомным, ничего не имел, пропивал, что ему давали. И вот он пришел, с опухшим лицом, просить о помощи, и его этот человек принял. И отнесся к нему, как к пьянице, строго, с ним долго говорил, его укорял, журил, выговаривал, наставлял, учил, как бы в чувство приводил. Действовал на его человеческую, как сейчас говорят, сознательность. Стыдил его. А потом сказал: «Ну что ж… Помочь тебе как-то надо образумиться, подняться, человеком стать. Я таким попрошайкам, бродягам не помогаю, потому что это не полезно. Но ты пойди ко мне на кухню, к прислуге, она тебе скажет – поработай. Поработаешь – получишь, что заработаешь, а так просто я не даю…»
Ну, он выслушал, пошел на задний двор… И вот он стал ходить – но уже не к этому врачу, а туда, на задний двор. Там была прислуга, и вот она принимала его. Прошло время, довольно много, и как-то он приходит – уже приодетый, лицо посвежело. Тоже он шел на этот двор – и его встречает хозяин, врач. Смотрит, что человек так хорошо изменился. И говорит: «Ну вот, видишь, мне приятно видеть тебя таким, ты изменился – видно, мои слова, мои наставления пошли на пользу тебе. И ты, видно, нашел работу, и вот, становишься человеком…»
А тот сказал: «Знаете, скажу вам откровенно. Конечно, вы мне сказали много серьезного, разумного, наставительного, но помогло мне не это. А помогла мне ваша прислуга. Я пошел к ней, и она на меня посмотрела и говорит: «Несчастный ты человек!..» Села подле меня, дала мне поесть и меня пожалела, заплакала. И вот ее несколько слов и то, что она так заплакала обо мне, как-то на меня очень сильно подействовало, стало мне очень стыдно и вообще, о многом я подумал, многое почувствовал. Конечно, не сразу. Я приходил потом, чтобы что-то делать, но не это важно. Я приходил не для того, чтобы она меня кормила, хотя это для меня тоже важно, но главное то, что она пожалела меня. И она жалела. Она ничего не требовала, она ни в чем меня не обвиняла. И постепенно такое ее сердечное отношение очень на меня подействовало. И постепенно с ее помощью как-то вот я становлюсь на ноги… И я чувствую, что становлюсь другим человеком».
Врач его послушал и очень удивился. Не знаю, понял ли он то, что говорил ему этот бывший пропойца, потому что такое не столько понять, сколько прочувствовать надо. Но все-таки что-то он, наверное, тоже почувствовал. И сам призадумался – может быть, первый раз в жизни призадумался, что не все делается такими разумными словами и наставлениями, такими умными разговорами. Может быть, другой раз что-то делается и сердцем… И сердечным отношением – в общем, жалостью, состраданием.
Вот, братья и сестры, это я к тому говорю, что хорошо бы и нам… Вот почему в Церкви нашей что, в общем, делают? В Церкви – молятся. Церковь – дом молитвы. А молитва – она открывает человека. Помню, мне говорил один очень хороший человек: «Я выслушиваю многих, а меня выслушать некому, и это тяжело…» И человек смог немножко со мной поговорить. И ему стало легче, потому что был тот, кто его послушал. И послушал не как-нибудь, не с насмешкой, не холодно, не с любопытством, тогда трудно говорить, тогда трудно открываться… А вот чтобы слушал человек серьезно, искренно и без осуждения. Чтобы старался понять и помочь…
И вот мне, братья и сестры, подумалось, что это большое дело, что мы можем с вами приходить в церковь, и что есть кому нам говорить. У вас есть возможность говорить то, что у вас на душе, на совести – конечно, Богу, но и перед священником… В этом как раз великая сила исповеди. И вот почему говорит один наш очень большой подвижник, очень опытный в христианской жизни человек, что, конечно, очень важны молитва, пост, посещение церкви, воздержанная жизнь, труд – все это очень важно, все это очень надо (вот, скажем, почему святые люди совершали очень большие телесные подвиги). Это все хорошо. Но он говорит, что для человека грешного на первом месте стоит не это все, а другое – а вот то, чтобы ему почаще открываться. Ведь есть даже у нас такое выражение церковное: откровение помыслов. То есть, человек открывает все, что у него на душе, все свои мысли. Это, конечно, не то, что он болтает, все о себе болтать не надо… Вообще, на исповеди нужно стараться не говорить лишнего, не надо много рассказывать, многословить, это просто не полезно. А вот существо говорить, то есть то, что тяготит совесть, то, что на душе – всякое зло, всякая неправда, всякая ложь, всякая нечистота, что бы ни было… Вот тут дай Бог ничего не скрыть, ничего не утаить, не пройти мимо, а все обязательно сказать, даже как будто и маленькое – потому что и маленькая соринка мешает смотреть.
Вот так и грех – это соринка, которая может очень мешать. И это такая соринка, которая может повлечь за собою другие соринки. Если я эту не очищу, если я оставлю ее почему-то – то ли намеренно, то ли по небрежности, то она будет делать свое нехорошее дело. Это как микроб, бацилла: болезнь развивается от такого маленького живого существа нехорошего, которое вошло и начинает плодиться и создавать в человеке болезнь. Вот так и тут: начало болезни всегда маленькое, и хорошо захватить болезнь сразу – это мы знаем из нашей обычной жизни. Так, в общем, и в жизни христианской, в жизни духовной, в жизни души – хорошо себя не запускать, а сразу идти на исповедь, сразу говорить, сразу открываться, сразу называть свой грех, сразу именно себя осуждать, а не кого-нибудь. Хорошо на исповеди не говорить, что жизнь трудная, что меня склонили ко греху, что я не очень-то виноват, а вот люди, или условия жизни, или работа, или компания какая-то – это все бывает, но не это главное. Главное все-таки – я сам. Если я на грех не соглашусь, никакая сила меня к нему не склонит. Меня могут очень тянуть, но все-таки решение согрешить или не согрешить от меня зависит всегда, во всех случаях.
Вот почему Иоанн Лествичник говорит, что ты, когда приходишь на исповедь, то, если можешь, омочи ноги духовника слезами – то есть, поплачь. Подумай о своих грехах хорошо, подумай о себе и прочувствуй, и приходи с таким уже плачущим сердцем. И когда стоишь перед духовником, то не начинай оправдываться, не начинай себя выгораживать, а скажи: никто в моих грехах не виноват, ни ангел, ни демон, ни человек. Грех мой – это моя рана, моя язва. Я виноват, и никто другой. Вот если так сделаешь, увидишь большую пользу. Это, братья и сестры, действительно так. Это изведано опытом тысячелетий.
Вот именно об этом мне положилось на сердце вам сегодня сказать. Потому что это, в общем, главное и есть. А грехи мы наши, в общем, знаем. Знает человек, в чем он виноват. Все-таки есть у нас и совесть, и разум, все-таки мы верующие, христиане, знаем мы и Закон Божий, и Евангелие, знаем и слова Христа, знаем заповеди. Если в чем мы сомневаемся – нам поможет Христово слово, евангельское слово. Так что, в общем, есть для нас зеркало, в которое посмотреться можно и себя увидеть. Заповеди – это зеркало, Евангелие – это зеркало. Смотришь – вот как там, вот какой был Господь, что Он говорил, как Он поступал. И не только на Него – скажем, апостолы, святые… Все это мы видим там, видим там живую христианскую жизнь. И вот будем сравнивать себя – а как мы живем, как мы поступаем, как мы говорим? Как мы чувствуем, как мы к жизни относимся? Что в нас главное, а что на втором месте. И главное ли для нас, действительно, Христос, и Евангелие, и вечная жизнь, и правда, и чистота? Или все-таки другое занимает у нас в жизни первое место, и мы об этом больше стараемся, и думаем, и заботимся, и из-за этого расстраиваемся? Вот и посмотрим, сами – ведь нас никто не судит. Бог не судья, Христос не судья. Он сказал, что пришел не для того, чтобы судить мир, а чтобы спасти мир. Христос – Спаситель, а не судья, это надо помнить. Он помощник, а не обвинитель. Вот почему, пока мы живы, – нам хорошо: у нас есть Христос, любящий, помогающий и вытаскивающий нас из ямы. Если только Он видит, что сам человек хочет из ямы-то вылезти…
Будем теперь с вами каяться во всем том, что у нас на совести есть, и в чем мы еще не каялись, и что у нас запущено, и что нас в руках держит нехорошее. Будем это делать – и тогда увидим помощь Божию, и легче нам будет, а потом совсем-совсем легко. И уже здесь, на земле, мы сможем почувствовать радости вечной жизни, аминь.
«Сердце сокрушенное»
Эту проповедь я выбрала (для первого и, надеюсь, не последнего знакомства с ее автором) из нескольких десятков проповедей, помещенных в книге «Вот что мне положилось на сердце сказать вам…» (Духовные беседы протоиерея Владимира Залипского. Книга первая. Православное издательское общество священномученика Исидора Юрьевского, 2004. Издано по благословению митрополита Таллинского и всея Эстонии Корнилия)
Книгу эту подарили мне года два назад. Проповеди – не для беглого чтения, и прочла я книгу не сразу, но и когда одолела, убирать на полку не стала: хотелось, чтобы она была где-то на виду. Знала, что и до нее обязательно дойдет очередь. И дошла: 23 февраля, ровно 16 лет назад, отец Владимир родился в Жизнь вечную.
В конце книги помещено очень содержательное послесловие, которое хотелось бы разместить здесь все целиком, в качестве предисловия к этой моей записи. Однако слишком уж оно обширно, поэтому, если будет на то воля Божья, я помещу его со временем как имеющий самостоятельную ценность отдельный очерк – не только об этом священнике, но и о временах, в которые он жил и служил: 1926–1997, из них последние 28 лет – в Таллинском Кафедральном Соборе Александра Невского.
А здесь приведу лишь заключительный абзац Послесловия:
«Издатели благодарят участников работы над этой книгой (ни один из которых, по какой-то удивительной скромности издателей, не назван. – Л.Н.) и молитвенников за них, а в первую очередь ту рабу Божию, которой за любовь и преданность своему духовному наставнику дано было благое намерение записать его проповеди, а в придачу к этому много терпения – чтобы смогла она с помощью Божией отстоять несколько лет с магнитофоном у солеи. Благодаря ей мы можем сегодня снова прийти к отцу Владимиру и услышать его слова».
Например, вот эти:
«Сердце сокрушенное»
9 декабря 1984 года. Беседа перед исповедью
Вы, наверное, заметили, что, когда я выхожу на исповедь, я обращаюсь к вам и говорю: «Помолимся перед исповедью». Молиться перед исповедью надо не потому, что это положено, и не потому, что молитвы по содержанию исповедные – не потому только, и не потому главным образом даже. А главным образом потому хорошо молиться перед исповедью, чтобы у нас было молитвенное настроение. Скажем еще точнее – чтобы у нас было настроение покаянное, чтобы душа открылась перед Богом, чтобы сердце перед Богом заплакало. Вот в Писании Священном есть слова: «Сердце сокрушенное и смиренное Бог не унизит, не уничижит». А что такое «сокрушенное»? Это – разбитое. Сокрушать – это разбивать.
Разбитое сердце… Почему разбитое? Это образное выражение. Тут как бы так: два сердца – сердце не разбитое, то есть, сердце, как бы закованное, закрытое, сердце непроницаемое… Такое сердце не чувствует, оно холодное, между сердцем и Богом, между сердцем и людьми – преграда. Поэтому сердце не чувствует ничего. Чтобы оно почувствовало, надо, чтобы образовались в нем трещинки, щелочки, надо его разбить. То есть, не сердце надо разбить, а этот покров, эту броню, которая заковывает сердце. Надо сердце расковать, чтобы оно ожило, чтобы оно почувствовало и Бога, и людей. И чтобы оно почувствовало правильно. Мы на людей смотрим часто неправильно – почему неправильно, в чем неправильность? Нет у нас сочувствия часто к людям и нет понимания людей. Поэтому судим по поверхности, судим по своему самолюбию, судим язвительно, насмешливо, осуждающе судим людей… И вообще-то, само слово «судим» уже говорит, что отношение у нас неправильное. Людей нам надо не судить, а прежде всего понять их. А еще лучше – просто пожалеть.
Я помню один рассказ – это рассказ не духовный, но очень хороший. Там было дело в том, что один пьянчуга, по-моему, уже довольно пропащий человек, пришел к состоятельному и уважаемому человеку, может быть, врачу, за помощью. За помощью такой, материальной – он стал уже настоящим босяком, бездомным, ничего не имел, пропивал, что ему давали. И вот он пришел, с опухшим лицом, просить о помощи, и его этот человек принял. И отнесся к нему, как к пьянице, строго, с ним долго говорил, его укорял, журил, выговаривал, наставлял, учил, как бы в чувство приводил. Действовал на его человеческую, как сейчас говорят, сознательность. Стыдил его. А потом сказал: «Ну что ж… Помочь тебе как-то надо образумиться, подняться, человеком стать. Я таким попрошайкам, бродягам не помогаю, потому что это не полезно. Но ты пойди ко мне на кухню, к прислуге, она тебе скажет – поработай. Поработаешь – получишь, что заработаешь, а так просто я не даю…»
Ну, он выслушал, пошел на задний двор… И вот он стал ходить – но уже не к этому врачу, а туда, на задний двор. Там была прислуга, и вот она принимала его. Прошло время, довольно много, и как-то он приходит – уже приодетый, лицо посвежело. Тоже он шел на этот двор – и его встречает хозяин, врач. Смотрит, что человек так хорошо изменился. И говорит: «Ну вот, видишь, мне приятно видеть тебя таким, ты изменился – видно, мои слова, мои наставления пошли на пользу тебе. И ты, видно, нашел работу, и вот, становишься человеком…»
А тот сказал: «Знаете, скажу вам откровенно. Конечно, вы мне сказали много серьезного, разумного, наставительного, но помогло мне не это. А помогла мне ваша прислуга. Я пошел к ней, и она на меня посмотрела и говорит: «Несчастный ты человек!..» Села подле меня, дала мне поесть и меня пожалела, заплакала. И вот ее несколько слов и то, что она так заплакала обо мне, как-то на меня очень сильно подействовало, стало мне очень стыдно и вообще, о многом я подумал, многое почувствовал. Конечно, не сразу. Я приходил потом, чтобы что-то делать, но не это важно. Я приходил не для того, чтобы она меня кормила, хотя это для меня тоже важно, но главное то, что она пожалела меня. И она жалела. Она ничего не требовала, она ни в чем меня не обвиняла. И постепенно такое ее сердечное отношение очень на меня подействовало. И постепенно с ее помощью как-то вот я становлюсь на ноги… И я чувствую, что становлюсь другим человеком».
Врач его послушал и очень удивился. Не знаю, понял ли он то, что говорил ему этот бывший пропойца, потому что такое не столько понять, сколько прочувствовать надо. Но все-таки что-то он, наверное, тоже почувствовал. И сам призадумался – может быть, первый раз в жизни призадумался, что не все делается такими разумными словами и наставлениями, такими умными разговорами. Может быть, другой раз что-то делается и сердцем… И сердечным отношением – в общем, жалостью, состраданием.
Вот, братья и сестры, это я к тому говорю, что хорошо бы и нам… Вот почему в Церкви нашей что, в общем, делают? В Церкви – молятся. Церковь – дом молитвы. А молитва – она открывает человека. Помню, мне говорил один очень хороший человек: «Я выслушиваю многих, а меня выслушать некому, и это тяжело…» И человек смог немножко со мной поговорить. И ему стало легче, потому что был тот, кто его послушал. И послушал не как-нибудь, не с насмешкой, не холодно, не с любопытством, тогда трудно говорить, тогда трудно открываться… А вот чтобы слушал человек серьезно, искренно и без осуждения. Чтобы старался понять и помочь…
И вот мне, братья и сестры, подумалось, что это большое дело, что мы можем с вами приходить в церковь, и что есть кому нам говорить. У вас есть возможность говорить то, что у вас на душе, на совести – конечно, Богу, но и перед священником… В этом как раз великая сила исповеди. И вот почему говорит один наш очень большой подвижник, очень опытный в христианской жизни человек, что, конечно, очень важны молитва, пост, посещение церкви, воздержанная жизнь, труд – все это очень важно, все это очень надо (вот, скажем, почему святые люди совершали очень большие телесные подвиги). Это все хорошо. Но он говорит, что для человека грешного на первом месте стоит не это все, а другое – а вот то, чтобы ему почаще открываться. Ведь есть даже у нас такое выражение церковное: откровение помыслов. То есть, человек открывает все, что у него на душе, все свои мысли. Это, конечно, не то, что он болтает, все о себе болтать не надо… Вообще, на исповеди нужно стараться не говорить лишнего, не надо много рассказывать, многословить, это просто не полезно. А вот существо говорить, то есть то, что тяготит совесть, то, что на душе – всякое зло, всякая неправда, всякая ложь, всякая нечистота, что бы ни было… Вот тут дай Бог ничего не скрыть, ничего не утаить, не пройти мимо, а все обязательно сказать, даже как будто и маленькое – потому что и маленькая соринка мешает смотреть.
Вот так и грех – это соринка, которая может очень мешать. И это такая соринка, которая может повлечь за собою другие соринки. Если я эту не очищу, если я оставлю ее почему-то – то ли намеренно, то ли по небрежности, то она будет делать свое нехорошее дело. Это как микроб, бацилла: болезнь развивается от такого маленького живого существа нехорошего, которое вошло и начинает плодиться и создавать в человеке болезнь. Вот так и тут: начало болезни всегда маленькое, и хорошо захватить болезнь сразу – это мы знаем из нашей обычной жизни. Так, в общем, и в жизни христианской, в жизни духовной, в жизни души – хорошо себя не запускать, а сразу идти на исповедь, сразу говорить, сразу открываться, сразу называть свой грех, сразу именно себя осуждать, а не кого-нибудь. Хорошо на исповеди не говорить, что жизнь трудная, что меня склонили ко греху, что я не очень-то виноват, а вот люди, или условия жизни, или работа, или компания какая-то – это все бывает, но не это главное. Главное все-таки – я сам. Если я на грех не соглашусь, никакая сила меня к нему не склонит. Меня могут очень тянуть, но все-таки решение согрешить или не согрешить от меня зависит всегда, во всех случаях.
Вот почему Иоанн Лествичник говорит, что ты, когда приходишь на исповедь, то, если можешь, омочи ноги духовника слезами – то есть, поплачь. Подумай о своих грехах хорошо, подумай о себе и прочувствуй, и приходи с таким уже плачущим сердцем. И когда стоишь перед духовником, то не начинай оправдываться, не начинай себя выгораживать, а скажи: никто в моих грехах не виноват, ни ангел, ни демон, ни человек. Грех мой – это моя рана, моя язва. Я виноват, и никто другой. Вот если так сделаешь, увидишь большую пользу. Это, братья и сестры, действительно так. Это изведано опытом тысячелетий.
Вот именно об этом мне положилось на сердце вам сегодня сказать. Потому что это, в общем, главное и есть. А грехи мы наши, в общем, знаем. Знает человек, в чем он виноват. Все-таки есть у нас и совесть, и разум, все-таки мы верующие, христиане, знаем мы и Закон Божий, и Евангелие, знаем и слова Христа, знаем заповеди. Если в чем мы сомневаемся – нам поможет Христово слово, евангельское слово. Так что, в общем, есть для нас зеркало, в которое посмотреться можно и себя увидеть. Заповеди – это зеркало, Евангелие – это зеркало. Смотришь – вот как там, вот какой был Господь, что Он говорил, как Он поступал. И не только на Него – скажем, апостолы, святые… Все это мы видим там, видим там живую христианскую жизнь. И вот будем сравнивать себя – а как мы живем, как мы поступаем, как мы говорим? Как мы чувствуем, как мы к жизни относимся? Что в нас главное, а что на втором месте. И главное ли для нас, действительно, Христос, и Евангелие, и вечная жизнь, и правда, и чистота? Или все-таки другое занимает у нас в жизни первое место, и мы об этом больше стараемся, и думаем, и заботимся, и из-за этого расстраиваемся? Вот и посмотрим, сами – ведь нас никто не судит. Бог не судья, Христос не судья. Он сказал, что пришел не для того, чтобы судить мир, а чтобы спасти мир. Христос – Спаситель, а не судья, это надо помнить. Он помощник, а не обвинитель. Вот почему, пока мы живы, – нам хорошо: у нас есть Христос, любящий, помогающий и вытаскивающий нас из ямы. Если только Он видит, что сам человек хочет из ямы-то вылезти…
Будем теперь с вами каяться во всем том, что у нас на совести есть, и в чем мы еще не каялись, и что у нас запущено, и что нас в руках держит нехорошее. Будем это делать – и тогда увидим помощь Божию, и легче нам будет, а потом совсем-совсем легко. И уже здесь, на земле, мы сможем почувствовать радости вечной жизни, аминь.
