Просто православный христианин Максим
Я получила письмо из Вологды. С болью мой однокурсник Владимир Кудрявцев рассказал историю жизни и ухода в Жизнь Вечную одного незнакомого мне молодого человека. Он так мало прожил и так много успел сделать... Мне кажется, люди должны узнать о нем.
Из письма:
«О 3-томнике
Вышли первые два тома книги Максима Савечко (я тебе, помнится, о нём писал), ждём 3-ю книгу. 25 ноября у Максима година. Ему исполнилось бы 32 года. Всего 32 года!!! Ему бы жить и жить, творить, помогать людям, поддерживать и радовать их. Он был настоящим проповедником, а может, и миссионером.
Вот как в предисловии к 1-му тому написал о Максиме известный российский писатель Александр Кабаков (слышала, наверно, о нём):
«Передо мной были тексты вполне сформировавшегося проповедника, прирожденного посредника между Богом и людьми. К своим тридцати годам он успел многое, если не все, понять про жизнь и смерть, болезнь не оставила ему времени, и он прошел за немногие годы всю науку, которую не всякий человек одолевает и к концу долгой старости. Он сделался учителем, не достигнув возраста Спасителя – не только потому, что лишь месяцы оставались ему для земной жизни, и он чувствовал, что надо спешить, но и потому, что он родился, чтобы учить, проповедовать. Он стал учителем, у которого – время горело, горело, он уже ничего не успевал! – нашелся лишь один ученик. И этим учеником стал он сам. Максим оказался мудрее самого себя, обычного юноши – и сам стал учиться у себя, мудреца…»
Пишу тебе о Максиме не случайно. Хочется, чтобы о нём узнали люди.
Эти книги – о светлой жизни и трагической судьбе красивого, доброго и щедрого человека Максима Савечко, нашего современника. Он родился и жил в Вологде. Ему шел 32-й год, когда его не стало. Бог отпустил ему для творчества только лето 2011 года, но и за это время он успел сказать своё слово о жизни и любви, добре и зле, о Боге и Вере. Рождение его как христианина происходило на глазах священника о. Сергия Ермолаева (церковь Николы во Владычной Слободе). Максим, по его словам, совершил стремительный взлет души. Он отказался от прежних привычек и предпочтений, к нему пришло осознание бессмысленности мирской суеты. Он стал регулярно участвовать в Причащении Святых Христовых Таин, вести беседы о Боге, а в своих и поэтических, и прозаических произведениях размышлять о смысле земного бытия, о сопряжении эпох и времён, о красоте божественных творений и человеческой души, о посланной ему болезни.
Иерей Сергий ЕРМОЛАЕВ: РОЖДЕНИЕ ХРИСТИАНИНА
Знаком я был с Максимом Савечко около двух лет. Его мама, Антонина Александровна, пригласила меня, вологодского священника храма Святителя Николая во Владычной слободе, причастить болящего. Помню, даже внутренне несколько возмутился, что молодой человек не соизволит прийти на Причастие в храм (впоследствии было очень стыдно за такие мысли).
ПУТЬ К БОГУ
Оказалось, что Максим с трудом передвигается на костылях по квартире, у него саркома. Болезнь была неожиданным ударом для него и для близких. На фоне этой трагедии я видел, какие изменения происходят в мировоззрении Максима, как Господь открывает ему шаг за шагом смысл бытия и страданий.
Вот что рассказала о сыне Антонина Александровна:
«Он с рождения был очень талантливый мальчик: прекрасно пел, занимался спортом, рисовал, ходил в языковую школу и там был одним из лучших. Окончил школу с серебряной медалью, потом – педагогический университет (английский и немецкий, факультативно французский) с красным дипломом. Самостоятельно поступил в аспирантуру при Герценовском университете, там же получил дополнительно красный диплом
преподавателя высших учебных заведений. Научный руководитель возлагал на него большие надежды.
Третий год обучения прервал страшный диагноз. Профессор онкоцентра под Питером дал нам полгода жизни с рекомендацией полной ампутации. Началась борьба за жизнь сына. Мы смогли добиться того, чтобы в Москве в ортопедической клинике Максиму поставили коленный эндопротез. Сын стал ходить даже без палочки, прошло четыре года, и мы постарались все забыть. Добились перехода со второй группы инвалидности на пожизненную третью... И вдруг – очередное обследование дало диагноз «саркома правого бедра».
Тут вспомнили и о Боге, у которого когда-то просили выздоровления; молились, а потом забыли поблагодарить и вообще посчитали, что это мы сами сумели со всем справиться... В Питере на консультации тот же старый профессор поставил приговор: ногу трогать уже нельзя, а больше десятка «химий» накопили в организме смертельную дозу. Рассказывать об этом сыну он не порекомендовал, так как «невозможно жить с пистолетом, приставленным к виску». С тех пор больше двух лет с пистолетом у виска жили мы.
Вот тут Максим окончательно пришел к Богу, а с ним и вся наша семья».
Мама Максима уверена: «В вере в Бога он черпал силы достойно жить, неся окружающим добро и радость. Максим ушел из жизни 25 ноября 2011 года, и последняя запись, которую он сделал в своем дневнике накануне, заканчивалась словами: «Слава Богу за всё!».
Как я узнал много позже, в одно время со мной к больному пригласили психолога, который говорил Максиму о вере в свои силы, о самовнушении и так далее. По милости Божией, после нескольких встреч молодой человек понял, что Причастие и общение со священником дают его душе несравненно больше. Это был первый шаг в выборе ориентиров. А дальше – стремительный взлет души, отказ от прежних привычек и предпочтений, осознание бессмысленности мирской суеты, регулярное Причастие Святых Христовых Таин (сначала раз в две недели, а затем чаще), беседы о Боге, смысле жизни, болезни...
МАКСИМ САВЕЧКО: «СЛАВА БОГУ ЗА ВСЁ…»
1.
Максиму было 25 лет, когда он вдруг признался в том, что все эти годы он «о себе правды не знал». Ему исполнилось 31 год, когда он написал в дневнике: «До 25 лет я не знал жизни, – не жил, а «спал», – и сон моего разума родил многих чудовищ, ибо в этом глухом тумане не видел ни зги, «не ведал, что творил». С приходом Болезни я почувствовал жизнь, испытав личный опыт встречи со смертью» (23 июля 2011 года).
И это говорил Максим, человек, вокруг которого молодость вершила бойкую жизнь, а сам он, казалось, был безумно счастлив от того, что рядом с ним люди чувствовали себя радостно, весело и беззаботно.
Уже в школе его называли «профессором», потому что он «хорошо читал и много знал о млекопитающих, насекомоядных, о птицах и о другом». Из письма матери: «Он прекрасно пел, занимался спортом, рисовал, ходил в языковую школу и был там одним из лучших, т.е. все, за что он брался, было только на «отлично».
Школу он окончил с серебряной медалью, университет с красным дипломом. Всё ему давалось легко.
Одного боялась его старшая сестра Вика. В письме, написанном брату уже после его ухода из жизни, она писала: «Ты был очень влюбчивый мальчик, ранимый и честный. Случалось, что ребята в садике дрались. Я тебе говорила: «Почему ты не даешь сдачи, когда тебя лупят! Ты что стоишь и смотришь?». А ты мне отвечал: «Я не могу стукнуть, им же будет больно». Я тогда думала: «Господи, что мне с тобой делать, как ты будешь жить? Тебе будет так трудно!».
А ему было легко, и жизнь одаривала его друзьями и разными мирскими радостями.
Он не переносил алкоголь – причем, «ни в каком виде», и этим отказом от спиртного немало удивлял своих сверстников на весёлых и, надо думать, не редких вечеринках и пирушках.
Максим всегда был в центре внимания и не без гордости писал из Санкт-Петербурга маме, что «меня здесь любят». Девушки были в восторге от его шуток, приглашали наперебой в гости. У него был лёгкий и весёлый характер, а сам он был заряжен неиссякаемой энергией. Никто с ним «не испытывает неловкостей». Друзья говорили, что встретить такого человека, как он, «большая редкость».
Ему было по нраву, что у него и на личном фронте тоже была бесшабашная, но невинная «круговерть». «Кто на меня посмотрит и улыбнется, с тем я и уйду, и в этом много правды», – писал он маме. Максим невинно шутил, что он не
аспирант, а «мелкий бес». Он влюблялся сам, влюблялись и в него. Он не без радости замечал, что на него «как-то особенно часто обращают внимание». Из письма маме: «Моя личная жизнь находится в моем любимом подвешенном состоянии – я общаюсь, но не увлекаюсь».
Ему такая любвеобильная жизнь нравилась. Он окунулся в неё с головой. Любовь ко всему – к дому, к родным и близким, к девушкам, к природе и Родине. Он не устаёт в письмах к матери повторять; «Жизнь моя прекрасна и лучше некуда». Он и родным желал такой же – «веселой и беззаботной», чтобы била жизнь ключом и ничем никогда не омрачала.
Он так бы, наверно, и жил. Тем более, что у него всё в жизни складывалось по уму и открывались в ней радужные перспективы. Научный руководитель возлагал на него большие надежды, а Максим верил в свои силы…
2.
Максим любил семью и дорожил родством. У него был культ дома и семьи. По словам сестры Вики «у родителей было много друзей, которые незаметно переходили в разряд родственников». Для него и троюродные сестры Шилинские – Саша, Наташа и Тоня, живущие в Санкт-Петербурге, были близки и дороги, как единородные, и это в наше-то время, когда родные люди - и те друг с другом не знаются.
В его душе постоянно жила радость ожидания семейного праздника: дня ли рожденья сестры Вики, бабушки или племянниц, свадебной ли годовщины родителей.
Ему было хорошо, когда мама, готовясь к встрече гостей, с утра хлопотала на кухне, наводила чистоту в квартире (уборкой дома занимались каждую субботу), разделывала тесто, а по квартире, обостряя аппетит, плавали сдобные запахи любимых пирогов и олашек из кабачков.
Максим любил «Лето Господне» Ивана Шмелёва. Он и свою городскую квартиру уподоблял дому, в котором всегда пахнет праздником. Думаю, эти строки из романа Ивана Шмелёва не раз согревали его сердце, пусть и повествовали о прежних временах.
«И вот эти радости проснулись. Проснулись и запахли, напомнились: копытной мазью, кожей, особенной, душистой, под чернослив с винной ягодой… заманным, наотвязным скипидаром, – так бы вот всё дышал и нюхал! – пронзительно крепким варом, наборной сбруей, сеном и овсецом, затаившимся зимним холодочком и пробившимся со двора теплом с навозцем, – каретным, новым, сараем, гулким и радостным… И всё это спуталось-смешалось в радость. … И все мне давно знакомо – и ново-радостно…»
Максим любил свою квартиру на пятом этаже, что была в доме по улице Чернышевского. В ней жили запахи, вещи, книги его детства и те светлые воспоминания, которые согревали душу, когда ей было больно, зябко и тоскливо. Это была квартира, в которой наводила уют его мама, и только она могла в тесноте советского быта создать иллюзию русского простора.
Это было чудо, творимое её душой и руками.
Максим очень любил, нет, он боготворил свою мать, Антонину Александровну. Она была для него «существом особенным, как бы живым явлением природы, кормящей, рождающей, благодетельной» (П. Флоренский). Он без ложного стеснения, свойственного сыновьям, доверял ей даже свои сердечные тайны, а счастливая мать относилась к этому мудро и, наверно, не без тревоги за сына: уж очень он был наивен, открыт и доверчив.
Вот строки из письма домой:
«В общем, все замечательно! Целую! Люблю! Всем привет! Бабушку особенно ласково прижми от меня! Вику поцелуй в щечку, племяшек в губки, а папу к себе прижми и не отпускай! Скоро увидимся!».
А вот как Максим-аспирант пишет матери о «половодье своих чувств»:
«Может, я в нее чуть-чуть влюблен, а может, просто восхищаюсь ею», «Просто мы очень нежно друг к другу относимся – сидим, обнявшись, и говорим друг с другом (хотя целуемся много), «Репутация у меня в общаге хорошая, и вроде как все не прочь со мной пообщаться. Извини, что так не скромен…»
Да, он был такой – доверчивый, простительно нескромный и незащищённый в своих чувствах. Он, зная свою семью, верил, что миром, как и в их доме, правят исключительно добро и любовь.
Максиму было 23 года, когда он искренне восклицал: «Жизнь у меня пока солнечная – без особых проблем…»
Не оговорился ли он, когда написал «пока». Или уже тогда неосознанно что-то предчувствовал? Он верил, что у русских сказок всегда бывает счастливый конец. Верил, но боялся, что такая жизнь однажды может чем-то омрачиться, а он этого не хотел. Он любил её именно такую, лёгкую, весёлую и праздничную, и другой жизни себе не представлял…
3.
Беда разразилась, как гром среди ясного неба, – саркома правого колена. Беда вероломно, безжалостно и жестоко ворвалась в счастливую жизнь Максима, в одночасье нарушила привычный ритм и уклад родной семьи. В жизни всё вмиг изменилось, всё, кроме одного – любви домочадцев друг к другу.
Вот строки из письма, которое Богдан Васильевич, отец Максима, привёз из Санкт-Петербурга. Максим готовился пройти обследование в НИИ онкологии в Песочном.
Он всё тот же, будто ничего и не случилось, – любящий всех сын, внук, дядя: «Обнимаю бабульку свою, пусть она сильно не задумывается на эту тему, люблю ее и целую! Племяшки мои, Соня и Ксюша, славные девчонки, пусть у них все будет хорошо! Я их люблю и по ним скучаю! Сестричку мою тоже крепко обнимаю и целую! Андрею крепко жму руку – он нас здорово выручает! И, конечно же, тебя, мамочка, нежно прижимаю к себе, и сам утыкаюсь к тебе в шейку и обнимаю тебя! Ты – самая лучшая мама на свете! Твоя любовь всегда спасает меня. Я люблю тебя, мамуля, и папочку своего, моих любимых родителей, без помощи которых мне очень трудно пришлось бы на этом свете! С уважением и любовью, Максим…» (29.11.2004)
Его отношения с матерью достойны высокого слога. Казалось, такие сыновья уже повывелись на земле русской. А нет! Они ещё на ней рождаются, живут и являют себя миру во всей светоносной силе и мужественной красоте, как живы на ней, слава Богу, и редкие праведники (среди них, на мой взгляд, был и Максим), спасающие нас и грешный мир от испепеляющего гнева Господня.
Привожу строки из писем Максима, из его дневниковых записей, строки о маме, у которой, кроме него, ещё дочка и три внучки, требующие постоянного внимания и заботы, привожу для того, чтобы вы почувствовали его благоговейное отношение к дому и матери:
«День начался замечательно – с улыбки мамы!» (6 января 2010 года).
«Я очень рад, что мы с мамой понимаем друг друга с полуслова, а иногда и с полумысли. Наше общение доставило нам обоим большое удовольствие и утешение. Еще недолго подождать, и мы встретимся дома. Чувствую я всегда и свою связь с папой. Теперь сильнее, чем всегда. Он – большой помощник мне и крепкая опора в жизни. Я люблю своих родителей. Благослови их, Боже!» (15 апреля 2010 года).
Поздравляя родителей с 40-летием свадьбы, Максим написал: «Я счастлив, когда счастливы вы…» А на открытке «Христос Воскресе» под напечатанным стихом дописал: «Любимые мои родители! Я рад, что мы есть друг у друга, и счастлив, что мы вместе!
«Вчера вечером я вел себя неважно: поддался унынию и депрессивным мыслям и расстроил маму. Прости меня, Господи. И все это только оттого, что мне не хватает общения с мамой» (12 мая 2010 года).
«Сегодня же был день нашего с мамой общения!» (17 августа 2010 года). «Хорошо, что есть рядом мама, которая чувствует и понимает мои духовные нужды» (10 ноября 2011 года)
Подкупающая искренность и нежность его писем пробирает до озноба. Отношение сына к матери такое, каким и должно быть, – трепетное, бережное и святое. При одной только мысли о матери душа его, окрыляясь, возвышалась, а тепло слов, сказанных ею, и незамутнённая чистота взгляда, излучали тот несказанный, целительный свет, который лучше лекарств любых приносил ему желанное утешение и вдохновлял на духовные подвиги. Рядом с мамой на душе у сына воцарялись мир и покой.
Узнав о том, что Нина Горынцева с мужем Полом ждут первенца, Максим отправил ей в Лондон трогательное и, думаю, для неё неожиданное по своей откровенности мужское послание:
«Сейчас очень ответственное и таинственное время для тебя, Нинуля. Теперь все твои мысли, чувства, переживания, и все вообще в твоей жизни разделяет с тобой тот, для кого ты стала миром. Береги себя и ребенка от всякой тьмы. Бог в помощь! Читай, думай, слушай, и делись светом с живущим в тебе чудом. Копи в себе добро и радость. Больше я ничего не знаю и не скажу» (10.06.2011).
А чуть позже дописал: «Просто состояние материнства для меня священное Таинство, недоступное разуму. Благоговею перед матерями. Будь благословенна и ты, родная Нина!» (22.06.2011).
4.
В семейном архиве хранятся два письма. Одно от тёти Жени, она передала его Максиму после установления диагноза перед первой «химией» (январь 2005 года): «Макс, тебе жизнь дает трудное испытание. Ты к нему не готов, да и трудно быть готовым к такому. Но ты должен бороться. Это сейчас твоя главная задача. Не раскисать, не ныть, а стать борцом!» Другое письмо – от соседки по аспирантскому общежитию Людмилы Петуховой. Она тоже передала его при расставании на вокзале : «Самый замечательный, самый красивый, самый добрый, самый отзывчивый, самый милый и душевный наш человечек! Жизнь жестока бывает к тем, кто творит добро, но на все воля Всевышнего! Порой душевные муки сильнее мук физических. Но я знаю, что в наших силах все изменить, помочь самому себе.
Ты МОЖЕШЬ! Ты ОБЯЗАН ВЫСТОЯТЬ! Столько еще нужно сделать, пройти весь жизненный путь… Может я сумасшедшая, не знаю, но я в первый раз в жизни говорю то, что у меня на душе и я рада, что говорю это тебе!»
Максим на поверку оказался стойким борцом. В Москве в ортопедической клинике ему сделали операцию и поставили коленный эндопротез. И, казалось, он победил болезнь.
Максим признался: «В глубине своей личности я нашел Веру в свое Исцеление, с помощью врачей и воли Божьей». В семье была великая радость, и жизнь стала возвращаться в прежнее мирное русло.
Прошло четыре года. Максим уже ходил без палочки, стал устраиваться на работу и думал о диссертации, которую он писал с первого курса аспирантуры. Но коварная болезнь вновь напомнила о себе и после этого уже не отпускала, давая ему лишь редкие минуты душевного отдохновения.
Антонина Александровна вспоминает:
«Это был его первый рассказ. История его такова: когда он почувствовал двухнедельное облегчение и поверил в исцеление, то решил с этим рассказом придти в онкологию и прочитать его больным. Он говорил, что главное в этой болезни преодолеть страх и когда они увидят такого же больного, как и они, стоящего на одной ноге, но веселого и полного сил, то они поверят…»
Тогда-то он и написал рассказ под названием: «НОВЫЙ ТАРАКАНИЩЕ, или повесть о самом ничтожном животном, для тех, кто болеет раком, и всех тех, кто считает рак страшной болезнью».
Он не успел пройти по палатам онкологического отделения, а «Новый Тараканище» так и остался лежать невостребованным. Антонина Александровна вспоминает: «В свой последний день он сказал: «Мне стыдно за этот рассказ». Я поняла так, что он обманул их и не выздоровел, хотя до этого говорил, что мол, выздороветь не значит телом, а главное душой…»
Мать, видя крушение надежд, с горечью призналась о. Сергию: «Тут вспомнили и о Боге, у которого когда-то просили выздоровления; молились, а потом забыли поблагодарить и вообще посчитали, что это мы сами сумели со всем справиться... Вот тут Максим окончательно пришел к Богу, а с ним и вся наша семья…».
Позже Максим понял, что болезнь его – это попущение Божье, а его первая встреча со священником в больничной палате – не случайность (до неё он считал себя совершенно безгрешным). Эта встреча в корне изменила его земную жизнь.
Вот как он сам вспоминает ту исповедь, первую после крещения в детстве:
«Вдруг я ощутил четыре легких прикосновения на своей голове, которые, словно крупные капли дождя, крестообразно упали на ткань фартука. Вслед за тем я увидел свет, и из моих глаз полились слезы…»
Для кого-то из больных встреча с батюшкой осталась случайным эпизодом, вроде лечебной процедуры, назначенной врачом, а для Максима она стала в жизни подлинным откровением, изменившим его миропонимание.
О. Сергий, иерей храма Николы во Владычной Слободе, его духовник, написал: «Максим всегда был добрым человеком, но хороший человек – это ещё не христианин. Рождение христианина происходило на моих глазах…»
Это было рождение нового человека через очищение и преображение его грешной души («Я постоянно меняюсь, даже когда сам того не замечаю», «Знать, что с тобой Бог, – что еще нужно человеку для счастья?»).
Тут уместно привести слова святителя Игнатия (Брянчанинова), которого Максим часто и внимательно читал:
«Начнём живопись духовную!
Обратим внимание на закинутый, на покрытый грязью, царапинами и пылью образ Божий, на нас начертанный и нам вверенный Богом!
Живописец – Христос. Кисть Его – Святой Дух. Приготовим душу для этой живописи так, чтоб душа, как чистое, новое полотно, была способна принять на себя всё – и самые тончайшие черты, самые нежные краски и оттенки…»
Максим погрузился в мир святоотеческой литературы и неожиданно для себя открыл мир, который долгие годы был для него неведом. Он нашел дорогу к храму, к священнослужителям и стал обретать веру в Бога, а через неё и смысл человеческой жизни.
Тогда и болезнь он принял уже не как наказание, а как знак милости Божией, как суд нелицемерный, как огонь, выжигающий бесчисленные грехи, как проверку и выявление качеств своего внутреннего устроения. Максим обретал веру в Бога, а через Него и путь спасения: «Болезнь является благом для всех без исключения: святых она еще более смиряет и освящает, грешных наставляет на путь покаяния и исправления, а неискоренимых гордецов и злодеев ограничивает в их беззакониях, уменьшая степень вины и меру вечных мук…» (В.Рыбин).
Настало время, когда он мог вслед за святым праведным Иоанном Кронштадтским (его книга «Жизнь во Христе» стоит на его книжной полке) повторить: «Господь – жизнь в смерти моей, сила в немощи моей, свет во тьме моей, радость в скорби моей, дерзновение в малодушии моем, спокойствие в смятении моём, благопослушество в молитве моей, слава в бесчестии моём и избавление от бесчестия моего…»
5.
Через болезнь к Максиму пришло прозрение. Ему уже было тридцать лет. Из письма к о. Сергию:
«Теперь я поражаюсь и ужасаюсь тому, как я, имея все, что только можно пожелать в жизни, выбирал и собирал в свое сердце лишь грязь и тлен. Я летел в пропасть греха, наслаждаясь падением, забыв о том, к чему, в конечном счете, приводит любое падение. Самое великое чудо в моей жизни произошло, когда я обрел веру. Я все еще в плену греха, и сколько еще слез нужно мне пролить, чтобы спастись» (14.12.2010).
Он стал открывать для себя такие истины, от которых дух захватывало. И первое, что он узнал, – это правду о самом себе, словно увидел вдруг себя со стороны, увидел таким, каков он есть на самом деле. И правда эта была слишком горька и откровенна – все мы, оказывается, «несчастны, и жалки, и нищи, и слепы, и наги». А это открывается только через евангельский, предельно чистый взгляд на себя. Эта правда и стала для Максима главным в жизни испытанием.
Вчера он обо всём этом и помыслить не мог. Болезнь развернула его к самому себе и через веру указала путь к подлинной жизни и спасению. Он увидел в сердце своём Царствие Божие, в человеке – икону, в земной красоте – тень райской жизни. По его словам, через молитвы он начал обретать духовное зрение: «Столько светлых мыслей растет и зреет внутри меня. Как будто, наконец, очистился от плевел, от травы сорной и быстрорастущей, малый участок земли моего сердца, и на ней стали прозябать нежные всходы молодых зеленых ростков…»
В письме к о. Сергию Максим размышляет о православии и о вере, от которой он, как и мы в своё время, был отлучен с детства: «Сердцем чувствую и душой понимаю теперь, что православие – религия любви и радости. Именно в любви – вся суть нашей веры. Думаешь об этом, и слезы сами льются из глаз. Будучи неверующим, я действовал по страстям своим, а потом сам их оправдывать пытался, считая, что это проявление характера или особенность моей личности. Теперь же иногда получается увидеть свои ошибки еще в помыслах. Обманывать себя не получается, когда перед глазами пример Евангелия».
Он понял, что и «здоровье, как и все дары Божии, дается не в личное пользование, но ради служения Богу и людям». В больнице он открыл, что и «люди – это, прежде всего, души». И с этим пониманием к нему «вернулись и силы, и радость, и ощущение полноты здоровья и причастности миру и жизни» (19 августа 2011 года).
6.
Ещё в конце мая 2009 года Максим узнал о рецидиве болезни, но и тогда чувствовал он жизнь во всей её полноте. Вчитайтесь в его пронзительные строки о трепетном ощущении красоты мира Божьего:
«Жизнь моя кипит деятельностью, я живу интересной, полной жизнью (05.03.2010 года);
«Жизнь прекрасна. Я наслаждаюсь каждым часом своего существования (19.03. 2010 года);
«Жить по правде – радостно и привольно. Делать правду – это не значит только «говорить правду», но «жить по правде» и всякий миг своей жизни пребывать в ней» (21.03.2010 года).
Он и в болезни не теряет самообладания, а вкус к жизни ещё более обостряется. Подумаешь ли, читая его записи, что писал их в дневнике уже безнадёжно больной человек: ему порой было «трудно дышать», «теснила и давила боль в груди»:
«Чувствую, всеми чувствами, доступными нашему телу, что пребываю на необыкновенном пиршестве, где все мы званые и дорогие гости» (08.07. 2011 года); «Понимаю, что, если и живу теперь, то не я живу, но живет во мне Христос, сказавший: «Я есмь путь и истина, и жизнь» (23.07.2011).
Каждый день он встречает, принимая его, как драгоценнейший дар. Вот он живописует сердцем начало календарного лета:
«Ясное и безоблачное, светло-голубое небо, воздух, напоенный свежестью и сладким запахом сирени; утренний прохладный ветер и пронзительное чириканье стрижей, стремительно проносящихся мимо моих окон...» (01.06.2011 года)
«Чудится мне легкий смех деревьев, играющих с озорным ветром, и дивная тихая улыбка всей окружающей природы, скользящая и неуловимая, то пропадающая, то вновь озаряющая Божий мир» (5 июля 2011 года).
Летом он жил в деревянном домике на улице Заречной. Для него это были дни душевного блаженства и желанного воссоединения с миром природы:
«Задышала, забурлила всей своей полнотой наша летняя жизнь: щекочет нос запах чернил, во рту вкус черной смородины, раздаются голоса соседей, льется из шланга в ванну звонкая струя воды, грохоча тележкой с канистрами воды, идет по проулку папа, мама на кухне хлопочет, собираясь варить компот. Хорошо тут, в нашей «маленькой деревне» (17.07. 2011 года).
И впрямь, как у Шмелёва в «Лете Господнем»!
Не знаю, как у вас, а у меня дыхание сводит на вздохе, когда я, пленённый будничной суетой, читаю его целомудренные строки, источающие горний свет, мне, к сожаленью, невидимый:
«Замечательный, радостный день. Наслаждаюсь этим словом – радость, радостный – и пишу его с тем упоением, с которым дети рисуют свое счастливое, улыбающееся солнышко. Дай Бог не сходить со страниц моих тетрадок этому лучезарному, благословенному слову» (24.07.2011 года).
«Глуп я был, что раньше не понял этого счастья…»
Он пишет о. Сергию: «Сейчас я менее болен, чем когда был здоров, но еще не способен увидеть шрамы и гнойные раны, которые оставили на моей душе мои неправедные мысли и поступки».
Максим стал открывать для себя новые источники радости, той радости – неизреченной, которая даётся только человеку воцерковлённому. После исповеди и Причастия святых Христовых Таин ему «хочется петь, плясать и радоваться». Он спешит обрадовать батюшку, как только боль отпускает его: «На душе моей светло, а физическое состояние – очень хорошее. Нет во мне ни беспокойства, ни волнения, ни смятения душевного» (29.04.2010).
В Прощеное воскресение он, по его признанию, «впервые испытал легкость на душе, когда попросил прощения у большинства из тех, кого знал, и, самое главное, у тех, кого бросил или предал».
Нужно самому глубоко верить в то, что здравие души начинается с видения грехов своих, бесчисленных, как песок морской (св. Пётр Дамаскин), чтобы однажды своей сокурснице по аспирантуре написать: «Буду молиться за тебя, Нина, чтобы нашей короткой жизни тебе хватило, чтобы прийти в объятия Христа, Бога нашего, Который сказал: «Аз есмь путь, истина и жизнь.» Аминь. Ведь другого пути просто нет. Одна распутица…»
После такого письма Нина Горынцева не без удивления и сердечного сокрушения спрашивала у него: «Макс, а вот ты нашел гармонию в своей душе, не смотря на все испытания, которые тебе выпали, это значит – ты счастливый человек, не всем это удается в жизни?».
Наверно, он был счастливее многих из нас…
А на этот вопрос сокурсницы есть в его дневниках вполне исчерпывающий ответ:
«Теперь я… просто живу. Сколько же нужно пройти человеку, чтобы постичь и усвоить эту простую истину. Простую, как зеленая трава и голубое небо, как хлеб и вода, как небо и земля, как солнце и звезды, как воздух, …как Бог. Все это – наша жизнь, и когда мы благодарим от всего сердца и хвалим Господа за все, тогда мы живем. И в этом ответ всех ответов, «и тогда вы не спросите ни о чем». И будет все едино. Да будет так. Аминь».
7.
Максим, посвятивший Богу оставшиеся годы земной жизни, имел и личный опыт общения с иной реальностью:
«Как дивно это… Со мной совершаются удивительные вещи, о которых и писать чудно, и говорить дивно… Вчера в разговорах с о. Илией и мамой меня коснулся своей дланью Серафим пылающий. Я ощутил невещественный огонь Его в сердце. А этим утром шепот крыльев Херувима и «зерно горушично», драгоценная крупица премудрости Божией, оброненная Им на поле моем…»
Он бы не осмелился об этом писать и с такой уверенностью говорить, опасаясь впасть в пагубную прелесть, если бы «не испытал посещение благодатных даров Святаго Духа собственным умом и сердцем».
И это было для Максима великим испытанием и счастьем, дарованным свыше. Он, переживший это, услышал неслышимое и зримо почувствовал рядом с собой дыхание и присутствие горнего мира. Потому с таким благоговеньем, с такой умилительной радостью он записывает в дневнике: «Аминь этому знанию моего сердца, и эта радость уже не отнимется от меня…» (25.07. 2011 года).
Что он увидел и что услышал – нам неведомо. Но с этой радостью он и жил, а жить ему оставалось ровно четыре месяца…
Каждое утро он читал святителя Феофана Затворника. В его дневнике был и такой раздел – «Мысли на каждый день года». Наверняка и эти слова святителя он не раз читал и перечитывал:
«Присмотрись же хорошенько – есть ли в тебе Дух благодати? Ибо он не у всех остается, а бывает так, что и отходит. Вот приметы: сначала находит дух покаяния и учит христианина обращению к Богу и исправлению жизни; дух покаяния, совершив свое дело, передает христианина духу святости и чистоты, которому преемствует, наконец, дух сыноположения. Черта первого – трудолюбная ревность; черта второго – теплота и горение сердца сладкое; черта третьего – чувство сыновства, по которому исходит из сердца воздыхание к Богу: «Авва, Отче»!»
Все эти приметы и черты были в молитвенной жизни Максима.
8.
Еще задолго до болезни и до обращения Максима к православной вере пастор Кевин, американец из Техаса, отмечая честность и достоверность перевода, который делал Максим во время его пребывания в Вологде, написал:
«Хотелось, чтобы всё это не прошло не замеченным Богом, у Которого, несомненно, есть планы на тебя, если ты, на самом деле, его дитя…»
Максим по жизни время от времени брался за перо – и в школе, и в институте, и в аспирантуре (поздравления, экспромты).
В нём горел «живой огонь любви к русскому слову». «Что может быть живительнее Слова!» (11.03.2011), «Интерес» к истории и происхождению живого русского слова всегда были моей страстью» (27.05.2010).
Но всерьёз о слове и о писательстве он задумался во время болезни, когда ощутил его животворящую силу: «Очень хорошо читать вслух по главе из Евангелия в вечерней тиши и удивляться тому неповторимому благодатному воздействию, которое Слово Божие оказывает на нашу душу» (17.05.2011).
Максим не просто знал, он прочувствовал цену слова, способного творить добро и зло, миловать и казнить, возвышать и унижать. Именно так ответственно он к нему относился:
«Из закромов сокровенных нашего сердца выходит всякое наше слово. Но что храним мы в душах наших? Какие слагаем мысли и впечатления? Что считаем ценностью и запираем в хранилище жизни нашей? По душе ли будет скопленное нашими усилиями приданое Царственному Жениху? Не окажется ли вскрытый ларчик сродни мифическому «ящику Пандоры», ставшему источником всех земных бед» (23 февраля 2011 года).
В дневнике от 15 июня 2011 года Максим запишет: «Жажду чтения, чувствую, что меня ждут открытия, грядут откровения».
А ещё через две недели сделает другую запись: «Позавчера в храме Алексий повторил мне сказанное им ранее: «Пиши, пиши», и тогда я понял, что мне делать, а слова о. Илии об особом пути каждого человека дали ответ на вопрос – как это делать».
31 июля 2011 года Максим принял решение: «Бог знает мое сердце и слышал, что я не могу быть писателем и писать литературу. И поэтому, сегодня я начинаю писать книгу от человека к Богу так, как это подобает перед лицом Божиим: просто, чисто, откровенно, призывая в свидетели и соработники каждого человека».
А ещё через три дня в дневнике появляется эта запись:
«Я понял, что писать, но и это не окончательно, так как буду писать о победе над болезнью и страхом, о пути к этому и о смысле моей жизни и в ней Бога. И еще я понял, что каждый день буду прислушиваться к тональности, слушать эту струну сердца, не рвать ее, не торопиться, и давать другим людям, в первую очередь, маме, тронуть ее и настроить вместе со мной (03.08. 2011 года).
4 августа 2011-го он добавил к утренним молитвам молитву «о начале писательского дела», а в разговоре с мамой ещё более укрепился в главной своей теме: «Я понял, с чего мне стоит (и главное, очень хочется самому) начать писать книгу. Хочется вложить в нее тепло сердца, радость, и писать для всех, но так, чтобы было интересно и ребенку лет пяти…
Днем я написал свой первый рассказ «О друге», который развернулся сам собой легко и непринужденно. Вот и начата книга рассказов…»
В августе 2011 года Максим вышел на Форум Грегори Лемаршаля и вступил в активный диалог с поклонниками этого французского певца, созвучного ему по духу и по судьбе. Из-за тяжелой генетической болезни Грегори ушел из жизни в расцвете сил и таланта.
В разговоре с «грегорианцами» Максим делился своими мыслями о предназначении таланта:
«Каждый человек необычайно одарен. У всякого из нас есть свои таланты, которые могут быть настолько уникальны, что мы можем о них даже и не подозревать. Верю, что дело всей нашей жизни состоит в том, чтобы отыскать в себе этот дар, развить его и поделиться со всеми людьми. Так, как это сделал Грегори…» (26,.08. 2011).
Писал он и о болезни Грегори:
«Она научила его быть сильным, когда нет сил, и чутким к чужой боли. Получается так, что боль - наш учитель. Страдание учит сострадать, а боль - сочувствовать и соболезновать. Боль смягчает сердце, и лишь когда в море слез упадет и наша слеза, мы начинаем понимать горе и ценить радость каждого человека. Тогда оживает наша душа, и мир раскрывает нам свои объятия» (11.09. 2011).
Своим новым друзьям-единомышленникам Максим стал «выкладывать» на форуме стихи и рассказы, а они у него рождались каждый день, чему он был рад и чему не мог не удивляться. Ему казалось, что это не он пишет, а кто-то другой, Свыше, водит его пером.
Не могу не привести и эту запись, сделанную им 12 августа 2011 года:
«Прочел поразительные слова о. А. Шмемана, подтверждающие мои последние открытия, основанные на осмыслении собственного жизненного опыта и неких духовных интуициях. Он пишет:
«28/IV/1977… Признаки смирения: радость. Гордыня исключает радость. Далее: простота, то есть отсутствие «оборота на себя». И, наконец, доверие – как основная установка в жизни, по отношению ко всему (это – «чистота сердца», в которой человек «узрит Бога»). Признаки гордыни, соответственно, – безрадостность, сложность и страх… Все это можно проверить ежедневно, ежечасно – и следя за собой и вглядываясь в окружающую нас жизнь».
Как же вы правы, отец Александр! Именно для этого я теперь и пишу свои рассказики, чтобы привести читателей к такому ясному и верному взгляду на свою жизнь и жизнь окружающего мира, чтобы как раз преодолеть это разделение на «меня» и «мир», слить их воедино в огне радости и любви…»
9.
И тут началось в его жизни что-то невообразимое и уму непостижимое, хотя как сказать – всё, в общем-то, было промыслительно. Вот краткие выписки из его дневника. Они точно передают его окрылённое состояние творческого пиршества.
«Хочется слушать, смотреть, дышать, думать, говорить и много писать. Ощущаю в себе прибывающее, изобилующее здоровье, натиск юной силы и живой гул крови. Испытываю постоянное желание благодарить за все…» (01.08. 2011 года).
«Вчера произошло рождение книги, которая получила название «Опилки, или книга о разном…» Жизнь подбрасывает сюжеты в большом количестве… У меня постоянное желание писать и раскидывать свои рассказы, как разноцветные осенние листья… Целый день ни капли усталости, но полнота счастья и изобилие радости жизни» (05.08. 2011 года).
Среди первых его рассказов был и «Новый Тараканище». Рассказы приходили к нему каждый день – наяву и во сне.
В письме Саше Шилинской он пишет:
«Три сна», которые понравились тебе своей глубиной и образностью, на самом деле, не были придуманы мною. Они были один за другим рассказаны и показаны мне во время сна в ночь со 2 на 3 августа (между днями памяти пророка Илии и пророка Иезекииля). Утром я встал и записал их. Я сам не могу до конца осмыслить эти свои странные сны. Подобного со мной раньше не случалось…»
Он был счастлив. Надо ли говорить, как в эти дни чувствовали себя рядом с ним его измученные болезнью родители. Ему так хотелось поделиться своей радостью не только с ними, но и со всем миром.
Среди ответов на послания он получал и отзывы на свои рассказы и стихи. Вот один из них – от Лены Ларионовой из Франции, «сестры» по аспирантуре:
«Я тебе скажу мое общее впечатление от твоих произведений, то, что я почувствовала: это легкость, воздушность, но не беспечность, а наоборот, радость от каждого прожитого момента. Переоценка, то, что раньше казалось обычным или неважным, становится огромным и ценным жизненным опытом…».
Бог одарил Максима благословенным августом, последним в его короткой жизни. Он с упоением и вдохновением, умаляя боль радостью творческих озарений, писал стихи и рассказы, хорошо себя чувствовал и благодарил Бога за дарованное слово, в которое он вкладывал всю свою истомившуюся по общению с миром душу.
Говоря о творчестве Грегори Лемаршаля, Максим точно подметил, что «всю его яркую творческую жизнь вмещает в себя одно емкое слово – благодарение». А далее шло его выстраданное откровение на эту тему: «Своим неподражаемым пением он благодарил каждый день своей жизни, благодарил людей за их любовь и участие, благодарил Бога за все те щедрые дары, которыми был окружен. Кто знает, может, даже он благодарил Бога и за этот странный и мучительный дар – свою болезнь... Ведь тот, кто любит, не может быть неблагодарным…» (26.08. 2011)
Он и сам был таким. Для него и самого всё его творчество венчало именно это боговдохновенное слово – благодарение. Он жил любовью и ею окрашивал каждое слово в своих стихах и рассказах, письмах и дневниковых записях. Он жил и верил, что его слово правды целительно и для него самого, и для людей, которые припадут к нему
3 августа он сделал в дневнике такую запись:
«Ранее я написал ему без пяти двенадцать ночи о том, что со мной произошло: «Батюшка, 31.07.2011 я дал Богу обет правды, а около часа назад я выкашлял метастаз. Христос победил рак. Восславьте Бога Победителя!+».
«Буду продолжать делиться с людьми своей радостью. Решился и послал телефонное сообщение с радостной новостью всем, кому мог и хотел…» (10.08. 2011).
Это был для Максима звёздный август!
Пытаясь понять то, что с ним произошло, он так подытожил неповторимые дни августа 2011 года: «Я писал по 3-4 рассказика в день. То, что родилось тогда, было скорее не «литературой», но своего рода «терапией», попыткой понять себя, нырнуть на глубину простоты, ощутить необходимость того, что я делаю в жизни, осмыслить свой жизненный путь...»
Но время, отпущенное ему для творчества, заканчивалось, а он, неистовый Максим, по-детски признаётся: «Душа просит высказаться, и, пока знаю, о чем писать, буду продолжать в том же духе…» (27.08.2011).
Максим угадал, нет, точнее сказать, верно почувствовал свой дар: «Я правильно нащупал путь и точно знаю, что надо писать, и знаю, зачем это нужно…»
Но силы оставляли его, и вдохновенье тоже, как прежде, уже не баловало. Но он твёрдо встал на путь писательства. В его записной книжке появились замыслы новых произведений (всего около 150 названий будущих повестей, рассказов, эссе, этюдов, притч). Потому он, дожидаясь, когда отпустит боль и восстановятся силы, писал с думой о завтрашнем дне:
«От писательства я не отрекаюсь, в написанном не разочаровываюсь, но, ценя свой талант как Божий дар, не хочу насиловать себя и цедить слова, но жду у моря погоды, т.е. прилива чувств и стечения мыслей. Об этом же предупреждает всякого писателя и Н.В. Гоголь, искавший чистоты и ответственности в творческом труде. Сперва созерцание и размышление, а за нанесением слов на бумагу дело не станет…» (14.09. 2011 года).
10.
Богу было угодно свести Максима с Александром Кабаковым, известным русским писателем и публицистом.
Спасибо Марине Шабановой. Писатель приезжал в Вологду и выступал в областной универсальной научной библиотеке. Позже Марина переслала ему рассказы Максима.
Бог послал на встречу с Максимом неравнодушного и мудрого человека. Александр Абрамович нашел время прочитать рассказы и ответить автору. У них была непродолжительная, но очень плодотворная переписка. В конце её, оценив возможности автора и его жизненную ситуацию, писатель предложил Максиму дерзкий проект:
«Поняв из Вашего письма, что Вы – человек глубоко и искренне верующий, я подумал, что Вы могли бы замахнуться на письма не просто к другу, а – не удивляйтесь – к Отцу нашему. И это не будет ни кощунством, ни самонадеянностью, а сочинение может получиться значительное. Значительные сочинения получаются только из дерзких – скажем прямо – замыслов. Обращайтесь к Богу – и тогда это будет интересно читать людям…» (30.09.2011).
И Максим начал настраивать себя на письма к Богу…
У него появились вопросы к себе и Александру Кабакову, и вопросы, прямо скажем, не шуточные: «Мне еще столько предстоит понять и прочувствовать. Писатель ли я, или то были лишь выплески чего-то, забурлившего в душе?..» (19.10.2011).
Александр Абрамович, веря в Максима, ободрял его: «Писать только правду, всю правду до конца – что думаете, чувствуете, все-все - только правду и всю правду…» (21.10.2011).
Он и сам писал так – по правде.
У Кабакова есть повесть «Беглецъ» (дневник неизвестного). Возвращаясь к ней, я вдруг подумал, что Максим для него, Александра Кабакова, стал спасительным явлением нового мира, явлением отрадным и тревожным
одновременно, потому что слишком смел и мужественен он был в своей предсмертной правде и абсолютно беззащитен перед жестоким миром лжи и наживы, готовый ему противостоять.
Потому с такой настойчивостью Александр Кабаков взывал к Максиму, поверив в него и увидев в нём человека, способного на творческую дерзость, – «пиши только правду и всю правду».
Не удержусь, и приведу слова из «дневника неизвестного», созвучные, на мой взгляд, Максиму, который вёл свой дневник спустя сто лет после неизвестного ему «банкира начала ХХ века»
Цитирую:
«Да, уходит жизнь, а жаль мне её? И так можно ответить, и по-другому, а всё будет неправда. Какой жизни мне жалеть? Той ли, что идет без всякого смысла и радости год за годом, в мелких ухищрениях сластолюбия, в муках ущемлённой гордыни, в непрестанном напряжении сил ради животного существования своего и зависимых от меня?
Или той, которая могла бы быть и, чудится, еще может быть? Жизни ясной, спокойной, умеренной, за которую можно перед Создателем без стыда ответить? Так ведь той, которая могла бы быть, той уже не будет, это ясно видно. Но и той, какая есть, всё же жалко. Вдруг всё изменится, вдруг ещё окажется, что не поздно…»
У Максима на этот счёт сомнений не было. Он верил в жизнь вечную и, веря в неё, пытался в меру сил и возможностей помочь обрести эту веру и своим современникам.
Уже потом, когда Максима не стало, Александр Абрамович напишет:
«Передо мной были тексты вполне сформировавшегося проповедника, прирожденного посредника между Богом и людьми».
И он прав.
Он прав и в том, что «к своим тридцати годам Максим успел многое, если не все, понять про жизнь и смерть, болезнь не оставила ему времени, и он прошел за немногие годы всю науку, которую не всякий человек одолевает и к концу долгой старости. Он сделался учителем, не достигнув возраста Спасителя – не только потому, что лишь месяцы оставались ему для земной жизни и он чувствовал, что надо спешить, но и потому, что он родился, чтобы учить, проповедовать…»
11.
4 сентября Максим отправил на форум Лемаршаля такое письмо:
«Моя любимая песня в исполнении Грегори начинается с четырех вопросов Pourquoi (почему):
Для чего я живу?
Зачем я умираю?
Отчего я смеюсь?
Почему я плачу?
Мне кажется, ответы на них можем дать себе только мы сами, и нам стоит, как можно чаще, задавать себе эти главные вопросы.
Pourquoi?
Чтобы узнать самих себя.
Pourquoi?
Чтобы состоялась наша встреча с собственной жизнью.
Pourquoi?
Чтобы, оглядываясь назад, на склоне лет, мы уже не произнесли своего Pourquoi, но сказали свое уверенное Parce que... (потому что…).
Максим Савечко на эти вопросы сам себе ответил.
Он жил рядом с нами на рубеже тысячелетий. Жил и верил в свою звезду. Верил в исцеление, радовался каждому дню и каждому мгновенью своей тридцать первой осени:
«Еще один спокойный осенний денек, навевающий тихие думы и созерцательное настроение. На фоне светло-серого неба качаются тонкие ветки с зелеными листочками – и это все, что нужно душе для счастья в это утро. Говорят, люди рады лету, пчела рада цветку, но и эта осень чудо как хороша своей мирной благостью, которая, словно елеем, омывает и утешает разгоряченное сердце и вытесняет своей загадочной тишиной суетные мысли и торопливые порывы…» (15.09. 2011 года).
24 ноября 2011 года Максим сделал свою последнюю запись в дневнике, живя творческими планами и желая «получать письма с заявками на рассказы»:
«В общем, буду потихоньку выкарабкиваться.
День хороший. Слава Богу за все!..».
Он уснул, как ангел, на плече отца.
Уснул, чтобы уже никогда не просыпаться…
Его путь земной завершился, но у Господа нет мертвых, у Господа все живы. И Он один знает, когда и кого позвать из жизни сей. Малое утешение для родителей, но всё же. Максим был членом земной Церкви, а люди, составляющие её, при всех своих немощах и грехах, для Бога – люди святые.
Перечитываю его дневники, письма и останавливаюсь на вот этой краткой записи, похожей на его завещание нам:
«Дети. У них можно многому научиться. Они радуются жизни. Они открыты миру. Они доверчивы и простодушны. Они умеют любить и не помнят зла. Не стремитесь быть взрослыми. Будьте как дети…»
Потому он так любил своих племянниц – Ксюшу, Соню и Агнию («Я – счастливый дядя»)
Потому и племянница, осиротев, написала ему письмо в Царство Небесное: «Конечно, мне было очень тяжело смотреть, как моего лучшего друга пожирает страшная болезнь. Я всегда подбадривала его и видела, что это помогает, но не спасает…
И вот теперь, когда его не стало, а я узнаю что-то новое, мои первые мысли о том, что этим замечательным открытием нужно обязательно поделиться с Максимом! Но есть одно маленькое и очень горькое НО: я могу делать это только в своих мыслях и фантазийном мире, который мы с ним так любили…»
Он часто смотрел на небо, и серое в тучах с моросящим дождём, и голубое с льющимися потоками света, смотрел и чувствовал с ним незримую и «жгучую» связь:
«Смотрю на небо и понимаю, что все же море это небесное мне приятнее, чем море земное… Эта высокая переменчивая стихия в последнее время завораживает меня, и я, очарованный ею, могу долго любоваться облаками и горней далью…» (08 .09. 2011 года)
Теперь он там, на небе, и молится за нас, оставшихся на земле. Он вышел в него, Небесное Отечество, чтобы вернуться к преображённому земному…
Владимир Кудрявцев,
член Союза писателей России
Я получила письмо из Вологды. С болью мой однокурсник Владимир Кудрявцев рассказал историю жизни и ухода в Жизнь Вечную одного незнакомого мне молодого человека. Он так мало прожил и так много успел сделать... Мне кажется, люди должны узнать о нем.
Из письма:
«О 3-томнике
Вышли первые два тома книги Максима Савечко (я тебе, помнится, о нём писал), ждём 3-ю книгу. 25 ноября у Максима година. Ему исполнилось бы 32 года. Всего 32 года!!! Ему бы жить и жить, творить, помогать людям, поддерживать и радовать их. Он был настоящим проповедником, а может, и миссионером.
Вот как в предисловии к 1-му тому написал о Максиме известный российский писатель Александр Кабаков (слышала, наверно, о нём):
«Передо мной были тексты вполне сформировавшегося проповедника, прирожденного посредника между Богом и людьми. К своим тридцати годам он успел многое, если не все, понять про жизнь и смерть, болезнь не оставила ему времени, и он прошел за немногие годы всю науку, которую не всякий человек одолевает и к концу долгой старости. Он сделался учителем, не достигнув возраста Спасителя – не только потому, что лишь месяцы оставались ему для земной жизни, и он чувствовал, что надо спешить, но и потому, что он родился, чтобы учить, проповедовать. Он стал учителем, у которого – время горело, горело, он уже ничего не успевал! – нашелся лишь один ученик. И этим учеником стал он сам. Максим оказался мудрее самого себя, обычного юноши – и сам стал учиться у себя, мудреца…»
Пишу тебе о Максиме не случайно. Хочется, чтобы о нём узнали люди.
Эти книги – о светлой жизни и трагической судьбе красивого, доброго и щедрого человека Максима Савечко, нашего современника. Он родился и жил в Вологде. Ему шел 32-й год, когда его не стало. Бог отпустил ему для творчества только лето 2011 года, но и за это время он успел сказать своё слово о жизни и любви, добре и зле, о Боге и Вере. Рождение его как христианина происходило на глазах священника о. Сергия Ермолаева (церковь Николы во Владычной Слободе). Максим, по его словам, совершил стремительный взлет души. Он отказался от прежних привычек и предпочтений, к нему пришло осознание бессмысленности мирской суеты. Он стал регулярно участвовать в Причащении Святых Христовых Таин, вести беседы о Боге, а в своих и поэтических, и прозаических произведениях размышлять о смысле земного бытия, о сопряжении эпох и времён, о красоте божественных творений и человеческой души, о посланной ему болезни.
Иерей Сергий ЕРМОЛАЕВ: РОЖДЕНИЕ ХРИСТИАНИНА
Знаком я был с Максимом Савечко около двух лет. Его мама, Антонина Александровна, пригласила меня, вологодского священника храма Святителя Николая во Владычной слободе, причастить болящего. Помню, даже внутренне несколько возмутился, что молодой человек не соизволит прийти на Причастие в храм (впоследствии было очень стыдно за такие мысли).
ПУТЬ К БОГУ
Оказалось, что Максим с трудом передвигается на костылях по квартире, у него саркома. Болезнь была неожиданным ударом для него и для близких. На фоне этой трагедии я видел, какие изменения происходят в мировоззрении Максима, как Господь открывает ему шаг за шагом смысл бытия и страданий.
Вот что рассказала о сыне Антонина Александровна:
«Он с рождения был очень талантливый мальчик: прекрасно пел, занимался спортом, рисовал, ходил в языковую школу и там был одним из лучших. Окончил школу с серебряной медалью, потом – педагогический университет (английский и немецкий, факультативно французский) с красным дипломом. Самостоятельно поступил в аспирантуру при Герценовском университете, там же получил дополнительно красный диплом
преподавателя высших учебных заведений. Научный руководитель возлагал на него большие надежды.
Третий год обучения прервал страшный диагноз. Профессор онкоцентра под Питером дал нам полгода жизни с рекомендацией полной ампутации. Началась борьба за жизнь сына. Мы смогли добиться того, чтобы в Москве в ортопедической клинике Максиму поставили коленный эндопротез. Сын стал ходить даже без палочки, прошло четыре года, и мы постарались все забыть. Добились перехода со второй группы инвалидности на пожизненную третью... И вдруг – очередное обследование дало диагноз «саркома правого бедра».
Тут вспомнили и о Боге, у которого когда-то просили выздоровления; молились, а потом забыли поблагодарить и вообще посчитали, что это мы сами сумели со всем справиться... В Питере на консультации тот же старый профессор поставил приговор: ногу трогать уже нельзя, а больше десятка «химий» накопили в организме смертельную дозу. Рассказывать об этом сыну он не порекомендовал, так как «невозможно жить с пистолетом, приставленным к виску». С тех пор больше двух лет с пистолетом у виска жили мы.
Вот тут Максим окончательно пришел к Богу, а с ним и вся наша семья».
Мама Максима уверена: «В вере в Бога он черпал силы достойно жить, неся окружающим добро и радость. Максим ушел из жизни 25 ноября 2011 года, и последняя запись, которую он сделал в своем дневнике накануне, заканчивалась словами: «Слава Богу за всё!».
Как я узнал много позже, в одно время со мной к больному пригласили психолога, который говорил Максиму о вере в свои силы, о самовнушении и так далее. По милости Божией, после нескольких встреч молодой человек понял, что Причастие и общение со священником дают его душе несравненно больше. Это был первый шаг в выборе ориентиров. А дальше – стремительный взлет души, отказ от прежних привычек и предпочтений, осознание бессмысленности мирской суеты, регулярное Причастие Святых Христовых Таин (сначала раз в две недели, а затем чаще), беседы о Боге, смысле жизни, болезни...
МАКСИМ САВЕЧКО: «СЛАВА БОГУ ЗА ВСЁ…»
1.
Максиму было 25 лет, когда он вдруг признался в том, что все эти годы он «о себе правды не знал». Ему исполнилось 31 год, когда он написал в дневнике: «До 25 лет я не знал жизни, – не жил, а «спал», – и сон моего разума родил многих чудовищ, ибо в этом глухом тумане не видел ни зги, «не ведал, что творил». С приходом Болезни я почувствовал жизнь, испытав личный опыт встречи со смертью» (23 июля 2011 года).
И это говорил Максим, человек, вокруг которого молодость вершила бойкую жизнь, а сам он, казалось, был безумно счастлив от того, что рядом с ним люди чувствовали себя радостно, весело и беззаботно.
Уже в школе его называли «профессором», потому что он «хорошо читал и много знал о млекопитающих, насекомоядных, о птицах и о другом». Из письма матери: «Он прекрасно пел, занимался спортом, рисовал, ходил в языковую школу и был там одним из лучших, т.е. все, за что он брался, было только на «отлично».
Школу он окончил с серебряной медалью, университет с красным дипломом. Всё ему давалось легко.
Одного боялась его старшая сестра Вика. В письме, написанном брату уже после его ухода из жизни, она писала: «Ты был очень влюбчивый мальчик, ранимый и честный. Случалось, что ребята в садике дрались. Я тебе говорила: «Почему ты не даешь сдачи, когда тебя лупят! Ты что стоишь и смотришь?». А ты мне отвечал: «Я не могу стукнуть, им же будет больно». Я тогда думала: «Господи, что мне с тобой делать, как ты будешь жить? Тебе будет так трудно!».
А ему было легко, и жизнь одаривала его друзьями и разными мирскими радостями.
Он не переносил алкоголь – причем, «ни в каком виде», и этим отказом от спиртного немало удивлял своих сверстников на весёлых и, надо думать, не редких вечеринках и пирушках.
Максим всегда был в центре внимания и не без гордости писал из Санкт-Петербурга маме, что «меня здесь любят». Девушки были в восторге от его шуток, приглашали наперебой в гости. У него был лёгкий и весёлый характер, а сам он был заряжен неиссякаемой энергией. Никто с ним «не испытывает неловкостей». Друзья говорили, что встретить такого человека, как он, «большая редкость».
Ему было по нраву, что у него и на личном фронте тоже была бесшабашная, но невинная «круговерть». «Кто на меня посмотрит и улыбнется, с тем я и уйду, и в этом много правды», – писал он маме. Максим невинно шутил, что он не
аспирант, а «мелкий бес». Он влюблялся сам, влюблялись и в него. Он не без радости замечал, что на него «как-то особенно часто обращают внимание». Из письма маме: «Моя личная жизнь находится в моем любимом подвешенном состоянии – я общаюсь, но не увлекаюсь».
Ему такая любвеобильная жизнь нравилась. Он окунулся в неё с головой. Любовь ко всему – к дому, к родным и близким, к девушкам, к природе и Родине. Он не устаёт в письмах к матери повторять; «Жизнь моя прекрасна и лучше некуда». Он и родным желал такой же – «веселой и беззаботной», чтобы била жизнь ключом и ничем никогда не омрачала.
Он так бы, наверно, и жил. Тем более, что у него всё в жизни складывалось по уму и открывались в ней радужные перспективы. Научный руководитель возлагал на него большие надежды, а Максим верил в свои силы…
2.
Максим любил семью и дорожил родством. У него был культ дома и семьи. По словам сестры Вики «у родителей было много друзей, которые незаметно переходили в разряд родственников». Для него и троюродные сестры Шилинские – Саша, Наташа и Тоня, живущие в Санкт-Петербурге, были близки и дороги, как единородные, и это в наше-то время, когда родные люди - и те друг с другом не знаются.
В его душе постоянно жила радость ожидания семейного праздника: дня ли рожденья сестры Вики, бабушки или племянниц, свадебной ли годовщины родителей.
Ему было хорошо, когда мама, готовясь к встрече гостей, с утра хлопотала на кухне, наводила чистоту в квартире (уборкой дома занимались каждую субботу), разделывала тесто, а по квартире, обостряя аппетит, плавали сдобные запахи любимых пирогов и олашек из кабачков.
Максим любил «Лето Господне» Ивана Шмелёва. Он и свою городскую квартиру уподоблял дому, в котором всегда пахнет праздником. Думаю, эти строки из романа Ивана Шмелёва не раз согревали его сердце, пусть и повествовали о прежних временах.
«И вот эти радости проснулись. Проснулись и запахли, напомнились: копытной мазью, кожей, особенной, душистой, под чернослив с винной ягодой… заманным, наотвязным скипидаром, – так бы вот всё дышал и нюхал! – пронзительно крепким варом, наборной сбруей, сеном и овсецом, затаившимся зимним холодочком и пробившимся со двора теплом с навозцем, – каретным, новым, сараем, гулким и радостным… И всё это спуталось-смешалось в радость. … И все мне давно знакомо – и ново-радостно…»
Максим любил свою квартиру на пятом этаже, что была в доме по улице Чернышевского. В ней жили запахи, вещи, книги его детства и те светлые воспоминания, которые согревали душу, когда ей было больно, зябко и тоскливо. Это была квартира, в которой наводила уют его мама, и только она могла в тесноте советского быта создать иллюзию русского простора.
Это было чудо, творимое её душой и руками.
Максим очень любил, нет, он боготворил свою мать, Антонину Александровну. Она была для него «существом особенным, как бы живым явлением природы, кормящей, рождающей, благодетельной» (П. Флоренский). Он без ложного стеснения, свойственного сыновьям, доверял ей даже свои сердечные тайны, а счастливая мать относилась к этому мудро и, наверно, не без тревоги за сына: уж очень он был наивен, открыт и доверчив.
Вот строки из письма домой:
«В общем, все замечательно! Целую! Люблю! Всем привет! Бабушку особенно ласково прижми от меня! Вику поцелуй в щечку, племяшек в губки, а папу к себе прижми и не отпускай! Скоро увидимся!».
А вот как Максим-аспирант пишет матери о «половодье своих чувств»:
«Может, я в нее чуть-чуть влюблен, а может, просто восхищаюсь ею», «Просто мы очень нежно друг к другу относимся – сидим, обнявшись, и говорим друг с другом (хотя целуемся много), «Репутация у меня в общаге хорошая, и вроде как все не прочь со мной пообщаться. Извини, что так не скромен…»
Да, он был такой – доверчивый, простительно нескромный и незащищённый в своих чувствах. Он, зная свою семью, верил, что миром, как и в их доме, правят исключительно добро и любовь.
Максиму было 23 года, когда он искренне восклицал: «Жизнь у меня пока солнечная – без особых проблем…»
Не оговорился ли он, когда написал «пока». Или уже тогда неосознанно что-то предчувствовал? Он верил, что у русских сказок всегда бывает счастливый конец. Верил, но боялся, что такая жизнь однажды может чем-то омрачиться, а он этого не хотел. Он любил её именно такую, лёгкую, весёлую и праздничную, и другой жизни себе не представлял…
3.
Беда разразилась, как гром среди ясного неба, – саркома правого колена. Беда вероломно, безжалостно и жестоко ворвалась в счастливую жизнь Максима, в одночасье нарушила привычный ритм и уклад родной семьи. В жизни всё вмиг изменилось, всё, кроме одного – любви домочадцев друг к другу.
Вот строки из письма, которое Богдан Васильевич, отец Максима, привёз из Санкт-Петербурга. Максим готовился пройти обследование в НИИ онкологии в Песочном.
Он всё тот же, будто ничего и не случилось, – любящий всех сын, внук, дядя: «Обнимаю бабульку свою, пусть она сильно не задумывается на эту тему, люблю ее и целую! Племяшки мои, Соня и Ксюша, славные девчонки, пусть у них все будет хорошо! Я их люблю и по ним скучаю! Сестричку мою тоже крепко обнимаю и целую! Андрею крепко жму руку – он нас здорово выручает! И, конечно же, тебя, мамочка, нежно прижимаю к себе, и сам утыкаюсь к тебе в шейку и обнимаю тебя! Ты – самая лучшая мама на свете! Твоя любовь всегда спасает меня. Я люблю тебя, мамуля, и папочку своего, моих любимых родителей, без помощи которых мне очень трудно пришлось бы на этом свете! С уважением и любовью, Максим…» (29.11.2004)
Его отношения с матерью достойны высокого слога. Казалось, такие сыновья уже повывелись на земле русской. А нет! Они ещё на ней рождаются, живут и являют себя миру во всей светоносной силе и мужественной красоте, как живы на ней, слава Богу, и редкие праведники (среди них, на мой взгляд, был и Максим), спасающие нас и грешный мир от испепеляющего гнева Господня.
Привожу строки из писем Максима, из его дневниковых записей, строки о маме, у которой, кроме него, ещё дочка и три внучки, требующие постоянного внимания и заботы, привожу для того, чтобы вы почувствовали его благоговейное отношение к дому и матери:
«День начался замечательно – с улыбки мамы!» (6 января 2010 года).
«Я очень рад, что мы с мамой понимаем друг друга с полуслова, а иногда и с полумысли. Наше общение доставило нам обоим большое удовольствие и утешение. Еще недолго подождать, и мы встретимся дома. Чувствую я всегда и свою связь с папой. Теперь сильнее, чем всегда. Он – большой помощник мне и крепкая опора в жизни. Я люблю своих родителей. Благослови их, Боже!» (15 апреля 2010 года).
Поздравляя родителей с 40-летием свадьбы, Максим написал: «Я счастлив, когда счастливы вы…» А на открытке «Христос Воскресе» под напечатанным стихом дописал: «Любимые мои родители! Я рад, что мы есть друг у друга, и счастлив, что мы вместе!
«Вчера вечером я вел себя неважно: поддался унынию и депрессивным мыслям и расстроил маму. Прости меня, Господи. И все это только оттого, что мне не хватает общения с мамой» (12 мая 2010 года).
«Сегодня же был день нашего с мамой общения!» (17 августа 2010 года). «Хорошо, что есть рядом мама, которая чувствует и понимает мои духовные нужды» (10 ноября 2011 года)
Подкупающая искренность и нежность его писем пробирает до озноба. Отношение сына к матери такое, каким и должно быть, – трепетное, бережное и святое. При одной только мысли о матери душа его, окрыляясь, возвышалась, а тепло слов, сказанных ею, и незамутнённая чистота взгляда, излучали тот несказанный, целительный свет, который лучше лекарств любых приносил ему желанное утешение и вдохновлял на духовные подвиги. Рядом с мамой на душе у сына воцарялись мир и покой.
Узнав о том, что Нина Горынцева с мужем Полом ждут первенца, Максим отправил ей в Лондон трогательное и, думаю, для неё неожиданное по своей откровенности мужское послание:
«Сейчас очень ответственное и таинственное время для тебя, Нинуля. Теперь все твои мысли, чувства, переживания, и все вообще в твоей жизни разделяет с тобой тот, для кого ты стала миром. Береги себя и ребенка от всякой тьмы. Бог в помощь! Читай, думай, слушай, и делись светом с живущим в тебе чудом. Копи в себе добро и радость. Больше я ничего не знаю и не скажу» (10.06.2011).
А чуть позже дописал: «Просто состояние материнства для меня священное Таинство, недоступное разуму. Благоговею перед матерями. Будь благословенна и ты, родная Нина!» (22.06.2011).
4.
В семейном архиве хранятся два письма. Одно от тёти Жени, она передала его Максиму после установления диагноза перед первой «химией» (январь 2005 года): «Макс, тебе жизнь дает трудное испытание. Ты к нему не готов, да и трудно быть готовым к такому. Но ты должен бороться. Это сейчас твоя главная задача. Не раскисать, не ныть, а стать борцом!» Другое письмо – от соседки по аспирантскому общежитию Людмилы Петуховой. Она тоже передала его при расставании на вокзале : «Самый замечательный, самый красивый, самый добрый, самый отзывчивый, самый милый и душевный наш человечек! Жизнь жестока бывает к тем, кто творит добро, но на все воля Всевышнего! Порой душевные муки сильнее мук физических. Но я знаю, что в наших силах все изменить, помочь самому себе.
Ты МОЖЕШЬ! Ты ОБЯЗАН ВЫСТОЯТЬ! Столько еще нужно сделать, пройти весь жизненный путь… Может я сумасшедшая, не знаю, но я в первый раз в жизни говорю то, что у меня на душе и я рада, что говорю это тебе!»
Максим на поверку оказался стойким борцом. В Москве в ортопедической клинике ему сделали операцию и поставили коленный эндопротез. И, казалось, он победил болезнь.
Максим признался: «В глубине своей личности я нашел Веру в свое Исцеление, с помощью врачей и воли Божьей». В семье была великая радость, и жизнь стала возвращаться в прежнее мирное русло.
Прошло четыре года. Максим уже ходил без палочки, стал устраиваться на работу и думал о диссертации, которую он писал с первого курса аспирантуры. Но коварная болезнь вновь напомнила о себе и после этого уже не отпускала, давая ему лишь редкие минуты душевного отдохновения.
Антонина Александровна вспоминает:
«Это был его первый рассказ. История его такова: когда он почувствовал двухнедельное облегчение и поверил в исцеление, то решил с этим рассказом придти в онкологию и прочитать его больным. Он говорил, что главное в этой болезни преодолеть страх и когда они увидят такого же больного, как и они, стоящего на одной ноге, но веселого и полного сил, то они поверят…»
Тогда-то он и написал рассказ под названием: «НОВЫЙ ТАРАКАНИЩЕ, или повесть о самом ничтожном животном, для тех, кто болеет раком, и всех тех, кто считает рак страшной болезнью».
Он не успел пройти по палатам онкологического отделения, а «Новый Тараканище» так и остался лежать невостребованным. Антонина Александровна вспоминает: «В свой последний день он сказал: «Мне стыдно за этот рассказ». Я поняла так, что он обманул их и не выздоровел, хотя до этого говорил, что мол, выздороветь не значит телом, а главное душой…»
Мать, видя крушение надежд, с горечью призналась о. Сергию: «Тут вспомнили и о Боге, у которого когда-то просили выздоровления; молились, а потом забыли поблагодарить и вообще посчитали, что это мы сами сумели со всем справиться... Вот тут Максим окончательно пришел к Богу, а с ним и вся наша семья…».
Позже Максим понял, что болезнь его – это попущение Божье, а его первая встреча со священником в больничной палате – не случайность (до неё он считал себя совершенно безгрешным). Эта встреча в корне изменила его земную жизнь.
Вот как он сам вспоминает ту исповедь, первую после крещения в детстве:
«Вдруг я ощутил четыре легких прикосновения на своей голове, которые, словно крупные капли дождя, крестообразно упали на ткань фартука. Вслед за тем я увидел свет, и из моих глаз полились слезы…»
Для кого-то из больных встреча с батюшкой осталась случайным эпизодом, вроде лечебной процедуры, назначенной врачом, а для Максима она стала в жизни подлинным откровением, изменившим его миропонимание.
О. Сергий, иерей храма Николы во Владычной Слободе, его духовник, написал: «Максим всегда был добрым человеком, но хороший человек – это ещё не христианин. Рождение христианина происходило на моих глазах…»
Это было рождение нового человека через очищение и преображение его грешной души («Я постоянно меняюсь, даже когда сам того не замечаю», «Знать, что с тобой Бог, – что еще нужно человеку для счастья?»).
Тут уместно привести слова святителя Игнатия (Брянчанинова), которого Максим часто и внимательно читал:
«Начнём живопись духовную!
Обратим внимание на закинутый, на покрытый грязью, царапинами и пылью образ Божий, на нас начертанный и нам вверенный Богом!
Живописец – Христос. Кисть Его – Святой Дух. Приготовим душу для этой живописи так, чтоб душа, как чистое, новое полотно, была способна принять на себя всё – и самые тончайшие черты, самые нежные краски и оттенки…»
Максим погрузился в мир святоотеческой литературы и неожиданно для себя открыл мир, который долгие годы был для него неведом. Он нашел дорогу к храму, к священнослужителям и стал обретать веру в Бога, а через неё и смысл человеческой жизни.
Тогда и болезнь он принял уже не как наказание, а как знак милости Божией, как суд нелицемерный, как огонь, выжигающий бесчисленные грехи, как проверку и выявление качеств своего внутреннего устроения. Максим обретал веру в Бога, а через Него и путь спасения: «Болезнь является благом для всех без исключения: святых она еще более смиряет и освящает, грешных наставляет на путь покаяния и исправления, а неискоренимых гордецов и злодеев ограничивает в их беззакониях, уменьшая степень вины и меру вечных мук…» (В.Рыбин).
Настало время, когда он мог вслед за святым праведным Иоанном Кронштадтским (его книга «Жизнь во Христе» стоит на его книжной полке) повторить: «Господь – жизнь в смерти моей, сила в немощи моей, свет во тьме моей, радость в скорби моей, дерзновение в малодушии моем, спокойствие в смятении моём, благопослушество в молитве моей, слава в бесчестии моём и избавление от бесчестия моего…»
5.
Через болезнь к Максиму пришло прозрение. Ему уже было тридцать лет. Из письма к о. Сергию:
«Теперь я поражаюсь и ужасаюсь тому, как я, имея все, что только можно пожелать в жизни, выбирал и собирал в свое сердце лишь грязь и тлен. Я летел в пропасть греха, наслаждаясь падением, забыв о том, к чему, в конечном счете, приводит любое падение. Самое великое чудо в моей жизни произошло, когда я обрел веру. Я все еще в плену греха, и сколько еще слез нужно мне пролить, чтобы спастись» (14.12.2010).
Он стал открывать для себя такие истины, от которых дух захватывало. И первое, что он узнал, – это правду о самом себе, словно увидел вдруг себя со стороны, увидел таким, каков он есть на самом деле. И правда эта была слишком горька и откровенна – все мы, оказывается, «несчастны, и жалки, и нищи, и слепы, и наги». А это открывается только через евангельский, предельно чистый взгляд на себя. Эта правда и стала для Максима главным в жизни испытанием.
Вчера он обо всём этом и помыслить не мог. Болезнь развернула его к самому себе и через веру указала путь к подлинной жизни и спасению. Он увидел в сердце своём Царствие Божие, в человеке – икону, в земной красоте – тень райской жизни. По его словам, через молитвы он начал обретать духовное зрение: «Столько светлых мыслей растет и зреет внутри меня. Как будто, наконец, очистился от плевел, от травы сорной и быстрорастущей, малый участок земли моего сердца, и на ней стали прозябать нежные всходы молодых зеленых ростков…»
В письме к о. Сергию Максим размышляет о православии и о вере, от которой он, как и мы в своё время, был отлучен с детства: «Сердцем чувствую и душой понимаю теперь, что православие – религия любви и радости. Именно в любви – вся суть нашей веры. Думаешь об этом, и слезы сами льются из глаз. Будучи неверующим, я действовал по страстям своим, а потом сам их оправдывать пытался, считая, что это проявление характера или особенность моей личности. Теперь же иногда получается увидеть свои ошибки еще в помыслах. Обманывать себя не получается, когда перед глазами пример Евангелия».
Он понял, что и «здоровье, как и все дары Божии, дается не в личное пользование, но ради служения Богу и людям». В больнице он открыл, что и «люди – это, прежде всего, души». И с этим пониманием к нему «вернулись и силы, и радость, и ощущение полноты здоровья и причастности миру и жизни» (19 августа 2011 года).
6.
Ещё в конце мая 2009 года Максим узнал о рецидиве болезни, но и тогда чувствовал он жизнь во всей её полноте. Вчитайтесь в его пронзительные строки о трепетном ощущении красоты мира Божьего:
«Жизнь моя кипит деятельностью, я живу интересной, полной жизнью (05.03.2010 года);
«Жизнь прекрасна. Я наслаждаюсь каждым часом своего существования (19.03. 2010 года);
«Жить по правде – радостно и привольно. Делать правду – это не значит только «говорить правду», но «жить по правде» и всякий миг своей жизни пребывать в ней» (21.03.2010 года).
Он и в болезни не теряет самообладания, а вкус к жизни ещё более обостряется. Подумаешь ли, читая его записи, что писал их в дневнике уже безнадёжно больной человек: ему порой было «трудно дышать», «теснила и давила боль в груди»:
«Чувствую, всеми чувствами, доступными нашему телу, что пребываю на необыкновенном пиршестве, где все мы званые и дорогие гости» (08.07. 2011 года); «Понимаю, что, если и живу теперь, то не я живу, но живет во мне Христос, сказавший: «Я есмь путь и истина, и жизнь» (23.07.2011).
Каждый день он встречает, принимая его, как драгоценнейший дар. Вот он живописует сердцем начало календарного лета:
«Ясное и безоблачное, светло-голубое небо, воздух, напоенный свежестью и сладким запахом сирени; утренний прохладный ветер и пронзительное чириканье стрижей, стремительно проносящихся мимо моих окон...» (01.06.2011 года)
«Чудится мне легкий смех деревьев, играющих с озорным ветром, и дивная тихая улыбка всей окружающей природы, скользящая и неуловимая, то пропадающая, то вновь озаряющая Божий мир» (5 июля 2011 года).
Летом он жил в деревянном домике на улице Заречной. Для него это были дни душевного блаженства и желанного воссоединения с миром природы:
«Задышала, забурлила всей своей полнотой наша летняя жизнь: щекочет нос запах чернил, во рту вкус черной смородины, раздаются голоса соседей, льется из шланга в ванну звонкая струя воды, грохоча тележкой с канистрами воды, идет по проулку папа, мама на кухне хлопочет, собираясь варить компот. Хорошо тут, в нашей «маленькой деревне» (17.07. 2011 года).
И впрямь, как у Шмелёва в «Лете Господнем»!
Не знаю, как у вас, а у меня дыхание сводит на вздохе, когда я, пленённый будничной суетой, читаю его целомудренные строки, источающие горний свет, мне, к сожаленью, невидимый:
«Замечательный, радостный день. Наслаждаюсь этим словом – радость, радостный – и пишу его с тем упоением, с которым дети рисуют свое счастливое, улыбающееся солнышко. Дай Бог не сходить со страниц моих тетрадок этому лучезарному, благословенному слову» (24.07.2011 года).
«Глуп я был, что раньше не понял этого счастья…»
Он пишет о. Сергию: «Сейчас я менее болен, чем когда был здоров, но еще не способен увидеть шрамы и гнойные раны, которые оставили на моей душе мои неправедные мысли и поступки».
Максим стал открывать для себя новые источники радости, той радости – неизреченной, которая даётся только человеку воцерковлённому. После исповеди и Причастия святых Христовых Таин ему «хочется петь, плясать и радоваться». Он спешит обрадовать батюшку, как только боль отпускает его: «На душе моей светло, а физическое состояние – очень хорошее. Нет во мне ни беспокойства, ни волнения, ни смятения душевного» (29.04.2010).
В Прощеное воскресение он, по его признанию, «впервые испытал легкость на душе, когда попросил прощения у большинства из тех, кого знал, и, самое главное, у тех, кого бросил или предал».
Нужно самому глубоко верить в то, что здравие души начинается с видения грехов своих, бесчисленных, как песок морской (св. Пётр Дамаскин), чтобы однажды своей сокурснице по аспирантуре написать: «Буду молиться за тебя, Нина, чтобы нашей короткой жизни тебе хватило, чтобы прийти в объятия Христа, Бога нашего, Который сказал: «Аз есмь путь, истина и жизнь.» Аминь. Ведь другого пути просто нет. Одна распутица…»
После такого письма Нина Горынцева не без удивления и сердечного сокрушения спрашивала у него: «Макс, а вот ты нашел гармонию в своей душе, не смотря на все испытания, которые тебе выпали, это значит – ты счастливый человек, не всем это удается в жизни?».
Наверно, он был счастливее многих из нас…
А на этот вопрос сокурсницы есть в его дневниках вполне исчерпывающий ответ:
«Теперь я… просто живу. Сколько же нужно пройти человеку, чтобы постичь и усвоить эту простую истину. Простую, как зеленая трава и голубое небо, как хлеб и вода, как небо и земля, как солнце и звезды, как воздух, …как Бог. Все это – наша жизнь, и когда мы благодарим от всего сердца и хвалим Господа за все, тогда мы живем. И в этом ответ всех ответов, «и тогда вы не спросите ни о чем». И будет все едино. Да будет так. Аминь».
7.
Максим, посвятивший Богу оставшиеся годы земной жизни, имел и личный опыт общения с иной реальностью:
«Как дивно это… Со мной совершаются удивительные вещи, о которых и писать чудно, и говорить дивно… Вчера в разговорах с о. Илией и мамой меня коснулся своей дланью Серафим пылающий. Я ощутил невещественный огонь Его в сердце. А этим утром шепот крыльев Херувима и «зерно горушично», драгоценная крупица премудрости Божией, оброненная Им на поле моем…»
Он бы не осмелился об этом писать и с такой уверенностью говорить, опасаясь впасть в пагубную прелесть, если бы «не испытал посещение благодатных даров Святаго Духа собственным умом и сердцем».
И это было для Максима великим испытанием и счастьем, дарованным свыше. Он, переживший это, услышал неслышимое и зримо почувствовал рядом с собой дыхание и присутствие горнего мира. Потому с таким благоговеньем, с такой умилительной радостью он записывает в дневнике: «Аминь этому знанию моего сердца, и эта радость уже не отнимется от меня…» (25.07. 2011 года).
Что он увидел и что услышал – нам неведомо. Но с этой радостью он и жил, а жить ему оставалось ровно четыре месяца…
Каждое утро он читал святителя Феофана Затворника. В его дневнике был и такой раздел – «Мысли на каждый день года». Наверняка и эти слова святителя он не раз читал и перечитывал:
«Присмотрись же хорошенько – есть ли в тебе Дух благодати? Ибо он не у всех остается, а бывает так, что и отходит. Вот приметы: сначала находит дух покаяния и учит христианина обращению к Богу и исправлению жизни; дух покаяния, совершив свое дело, передает христианина духу святости и чистоты, которому преемствует, наконец, дух сыноположения. Черта первого – трудолюбная ревность; черта второго – теплота и горение сердца сладкое; черта третьего – чувство сыновства, по которому исходит из сердца воздыхание к Богу: «Авва, Отче»!»
Все эти приметы и черты были в молитвенной жизни Максима.
8.
Еще задолго до болезни и до обращения Максима к православной вере пастор Кевин, американец из Техаса, отмечая честность и достоверность перевода, который делал Максим во время его пребывания в Вологде, написал:
«Хотелось, чтобы всё это не прошло не замеченным Богом, у Которого, несомненно, есть планы на тебя, если ты, на самом деле, его дитя…»
Максим по жизни время от времени брался за перо – и в школе, и в институте, и в аспирантуре (поздравления, экспромты).
В нём горел «живой огонь любви к русскому слову». «Что может быть живительнее Слова!» (11.03.2011), «Интерес» к истории и происхождению живого русского слова всегда были моей страстью» (27.05.2010).
Но всерьёз о слове и о писательстве он задумался во время болезни, когда ощутил его животворящую силу: «Очень хорошо читать вслух по главе из Евангелия в вечерней тиши и удивляться тому неповторимому благодатному воздействию, которое Слово Божие оказывает на нашу душу» (17.05.2011).
Максим не просто знал, он прочувствовал цену слова, способного творить добро и зло, миловать и казнить, возвышать и унижать. Именно так ответственно он к нему относился:
«Из закромов сокровенных нашего сердца выходит всякое наше слово. Но что храним мы в душах наших? Какие слагаем мысли и впечатления? Что считаем ценностью и запираем в хранилище жизни нашей? По душе ли будет скопленное нашими усилиями приданое Царственному Жениху? Не окажется ли вскрытый ларчик сродни мифическому «ящику Пандоры», ставшему источником всех земных бед» (23 февраля 2011 года).
В дневнике от 15 июня 2011 года Максим запишет: «Жажду чтения, чувствую, что меня ждут открытия, грядут откровения».
А ещё через две недели сделает другую запись: «Позавчера в храме Алексий повторил мне сказанное им ранее: «Пиши, пиши», и тогда я понял, что мне делать, а слова о. Илии об особом пути каждого человека дали ответ на вопрос – как это делать».
31 июля 2011 года Максим принял решение: «Бог знает мое сердце и слышал, что я не могу быть писателем и писать литературу. И поэтому, сегодня я начинаю писать книгу от человека к Богу так, как это подобает перед лицом Божиим: просто, чисто, откровенно, призывая в свидетели и соработники каждого человека».
А ещё через три дня в дневнике появляется эта запись:
«Я понял, что писать, но и это не окончательно, так как буду писать о победе над болезнью и страхом, о пути к этому и о смысле моей жизни и в ней Бога. И еще я понял, что каждый день буду прислушиваться к тональности, слушать эту струну сердца, не рвать ее, не торопиться, и давать другим людям, в первую очередь, маме, тронуть ее и настроить вместе со мной (03.08. 2011 года).
4 августа 2011-го он добавил к утренним молитвам молитву «о начале писательского дела», а в разговоре с мамой ещё более укрепился в главной своей теме: «Я понял, с чего мне стоит (и главное, очень хочется самому) начать писать книгу. Хочется вложить в нее тепло сердца, радость, и писать для всех, но так, чтобы было интересно и ребенку лет пяти…
Днем я написал свой первый рассказ «О друге», который развернулся сам собой легко и непринужденно. Вот и начата книга рассказов…»
В августе 2011 года Максим вышел на Форум Грегори Лемаршаля и вступил в активный диалог с поклонниками этого французского певца, созвучного ему по духу и по судьбе. Из-за тяжелой генетической болезни Грегори ушел из жизни в расцвете сил и таланта.
В разговоре с «грегорианцами» Максим делился своими мыслями о предназначении таланта:
«Каждый человек необычайно одарен. У всякого из нас есть свои таланты, которые могут быть настолько уникальны, что мы можем о них даже и не подозревать. Верю, что дело всей нашей жизни состоит в том, чтобы отыскать в себе этот дар, развить его и поделиться со всеми людьми. Так, как это сделал Грегори…» (26,.08. 2011).
Писал он и о болезни Грегори:
«Она научила его быть сильным, когда нет сил, и чутким к чужой боли. Получается так, что боль - наш учитель. Страдание учит сострадать, а боль - сочувствовать и соболезновать. Боль смягчает сердце, и лишь когда в море слез упадет и наша слеза, мы начинаем понимать горе и ценить радость каждого человека. Тогда оживает наша душа, и мир раскрывает нам свои объятия» (11.09. 2011).
Своим новым друзьям-единомышленникам Максим стал «выкладывать» на форуме стихи и рассказы, а они у него рождались каждый день, чему он был рад и чему не мог не удивляться. Ему казалось, что это не он пишет, а кто-то другой, Свыше, водит его пером.
Не могу не привести и эту запись, сделанную им 12 августа 2011 года:
«Прочел поразительные слова о. А. Шмемана, подтверждающие мои последние открытия, основанные на осмыслении собственного жизненного опыта и неких духовных интуициях. Он пишет:
«28/IV/1977… Признаки смирения: радость. Гордыня исключает радость. Далее: простота, то есть отсутствие «оборота на себя». И, наконец, доверие – как основная установка в жизни, по отношению ко всему (это – «чистота сердца», в которой человек «узрит Бога»). Признаки гордыни, соответственно, – безрадостность, сложность и страх… Все это можно проверить ежедневно, ежечасно – и следя за собой и вглядываясь в окружающую нас жизнь».
Как же вы правы, отец Александр! Именно для этого я теперь и пишу свои рассказики, чтобы привести читателей к такому ясному и верному взгляду на свою жизнь и жизнь окружающего мира, чтобы как раз преодолеть это разделение на «меня» и «мир», слить их воедино в огне радости и любви…»
9.
И тут началось в его жизни что-то невообразимое и уму непостижимое, хотя как сказать – всё, в общем-то, было промыслительно. Вот краткие выписки из его дневника. Они точно передают его окрылённое состояние творческого пиршества.
«Хочется слушать, смотреть, дышать, думать, говорить и много писать. Ощущаю в себе прибывающее, изобилующее здоровье, натиск юной силы и живой гул крови. Испытываю постоянное желание благодарить за все…» (01.08. 2011 года).
«Вчера произошло рождение книги, которая получила название «Опилки, или книга о разном…» Жизнь подбрасывает сюжеты в большом количестве… У меня постоянное желание писать и раскидывать свои рассказы, как разноцветные осенние листья… Целый день ни капли усталости, но полнота счастья и изобилие радости жизни» (05.08. 2011 года).
Среди первых его рассказов был и «Новый Тараканище». Рассказы приходили к нему каждый день – наяву и во сне.
В письме Саше Шилинской он пишет:
«Три сна», которые понравились тебе своей глубиной и образностью, на самом деле, не были придуманы мною. Они были один за другим рассказаны и показаны мне во время сна в ночь со 2 на 3 августа (между днями памяти пророка Илии и пророка Иезекииля). Утром я встал и записал их. Я сам не могу до конца осмыслить эти свои странные сны. Подобного со мной раньше не случалось…»
Он был счастлив. Надо ли говорить, как в эти дни чувствовали себя рядом с ним его измученные болезнью родители. Ему так хотелось поделиться своей радостью не только с ними, но и со всем миром.
Среди ответов на послания он получал и отзывы на свои рассказы и стихи. Вот один из них – от Лены Ларионовой из Франции, «сестры» по аспирантуре:
«Я тебе скажу мое общее впечатление от твоих произведений, то, что я почувствовала: это легкость, воздушность, но не беспечность, а наоборот, радость от каждого прожитого момента. Переоценка, то, что раньше казалось обычным или неважным, становится огромным и ценным жизненным опытом…».
Бог одарил Максима благословенным августом, последним в его короткой жизни. Он с упоением и вдохновением, умаляя боль радостью творческих озарений, писал стихи и рассказы, хорошо себя чувствовал и благодарил Бога за дарованное слово, в которое он вкладывал всю свою истомившуюся по общению с миром душу.
Говоря о творчестве Грегори Лемаршаля, Максим точно подметил, что «всю его яркую творческую жизнь вмещает в себя одно емкое слово – благодарение». А далее шло его выстраданное откровение на эту тему: «Своим неподражаемым пением он благодарил каждый день своей жизни, благодарил людей за их любовь и участие, благодарил Бога за все те щедрые дары, которыми был окружен. Кто знает, может, даже он благодарил Бога и за этот странный и мучительный дар – свою болезнь... Ведь тот, кто любит, не может быть неблагодарным…» (26.08. 2011)
Он и сам был таким. Для него и самого всё его творчество венчало именно это боговдохновенное слово – благодарение. Он жил любовью и ею окрашивал каждое слово в своих стихах и рассказах, письмах и дневниковых записях. Он жил и верил, что его слово правды целительно и для него самого, и для людей, которые припадут к нему
3 августа он сделал в дневнике такую запись:
«Ранее я написал ему без пяти двенадцать ночи о том, что со мной произошло: «Батюшка, 31.07.2011 я дал Богу обет правды, а около часа назад я выкашлял метастаз. Христос победил рак. Восславьте Бога Победителя!+».
«Буду продолжать делиться с людьми своей радостью. Решился и послал телефонное сообщение с радостной новостью всем, кому мог и хотел…» (10.08. 2011).
Это был для Максима звёздный август!
Пытаясь понять то, что с ним произошло, он так подытожил неповторимые дни августа 2011 года: «Я писал по 3-4 рассказика в день. То, что родилось тогда, было скорее не «литературой», но своего рода «терапией», попыткой понять себя, нырнуть на глубину простоты, ощутить необходимость того, что я делаю в жизни, осмыслить свой жизненный путь...»
Но время, отпущенное ему для творчества, заканчивалось, а он, неистовый Максим, по-детски признаётся: «Душа просит высказаться, и, пока знаю, о чем писать, буду продолжать в том же духе…» (27.08.2011).
Максим угадал, нет, точнее сказать, верно почувствовал свой дар: «Я правильно нащупал путь и точно знаю, что надо писать, и знаю, зачем это нужно…»
Но силы оставляли его, и вдохновенье тоже, как прежде, уже не баловало. Но он твёрдо встал на путь писательства. В его записной книжке появились замыслы новых произведений (всего около 150 названий будущих повестей, рассказов, эссе, этюдов, притч). Потому он, дожидаясь, когда отпустит боль и восстановятся силы, писал с думой о завтрашнем дне:
«От писательства я не отрекаюсь, в написанном не разочаровываюсь, но, ценя свой талант как Божий дар, не хочу насиловать себя и цедить слова, но жду у моря погоды, т.е. прилива чувств и стечения мыслей. Об этом же предупреждает всякого писателя и Н.В. Гоголь, искавший чистоты и ответственности в творческом труде. Сперва созерцание и размышление, а за нанесением слов на бумагу дело не станет…» (14.09. 2011 года).
10.
Богу было угодно свести Максима с Александром Кабаковым, известным русским писателем и публицистом.
Спасибо Марине Шабановой. Писатель приезжал в Вологду и выступал в областной универсальной научной библиотеке. Позже Марина переслала ему рассказы Максима.
Бог послал на встречу с Максимом неравнодушного и мудрого человека. Александр Абрамович нашел время прочитать рассказы и ответить автору. У них была непродолжительная, но очень плодотворная переписка. В конце её, оценив возможности автора и его жизненную ситуацию, писатель предложил Максиму дерзкий проект:
«Поняв из Вашего письма, что Вы – человек глубоко и искренне верующий, я подумал, что Вы могли бы замахнуться на письма не просто к другу, а – не удивляйтесь – к Отцу нашему. И это не будет ни кощунством, ни самонадеянностью, а сочинение может получиться значительное. Значительные сочинения получаются только из дерзких – скажем прямо – замыслов. Обращайтесь к Богу – и тогда это будет интересно читать людям…» (30.09.2011).
И Максим начал настраивать себя на письма к Богу…
У него появились вопросы к себе и Александру Кабакову, и вопросы, прямо скажем, не шуточные: «Мне еще столько предстоит понять и прочувствовать. Писатель ли я, или то были лишь выплески чего-то, забурлившего в душе?..» (19.10.2011).
Александр Абрамович, веря в Максима, ободрял его: «Писать только правду, всю правду до конца – что думаете, чувствуете, все-все - только правду и всю правду…» (21.10.2011).
Он и сам писал так – по правде.
У Кабакова есть повесть «Беглецъ» (дневник неизвестного). Возвращаясь к ней, я вдруг подумал, что Максим для него, Александра Кабакова, стал спасительным явлением нового мира, явлением отрадным и тревожным
одновременно, потому что слишком смел и мужественен он был в своей предсмертной правде и абсолютно беззащитен перед жестоким миром лжи и наживы, готовый ему противостоять.
Потому с такой настойчивостью Александр Кабаков взывал к Максиму, поверив в него и увидев в нём человека, способного на творческую дерзость, – «пиши только правду и всю правду».
Не удержусь, и приведу слова из «дневника неизвестного», созвучные, на мой взгляд, Максиму, который вёл свой дневник спустя сто лет после неизвестного ему «банкира начала ХХ века»
Цитирую:
«Да, уходит жизнь, а жаль мне её? И так можно ответить, и по-другому, а всё будет неправда. Какой жизни мне жалеть? Той ли, что идет без всякого смысла и радости год за годом, в мелких ухищрениях сластолюбия, в муках ущемлённой гордыни, в непрестанном напряжении сил ради животного существования своего и зависимых от меня?
Или той, которая могла бы быть и, чудится, еще может быть? Жизни ясной, спокойной, умеренной, за которую можно перед Создателем без стыда ответить? Так ведь той, которая могла бы быть, той уже не будет, это ясно видно. Но и той, какая есть, всё же жалко. Вдруг всё изменится, вдруг ещё окажется, что не поздно…»
У Максима на этот счёт сомнений не было. Он верил в жизнь вечную и, веря в неё, пытался в меру сил и возможностей помочь обрести эту веру и своим современникам.
Уже потом, когда Максима не стало, Александр Абрамович напишет:
«Передо мной были тексты вполне сформировавшегося проповедника, прирожденного посредника между Богом и людьми».
И он прав.
Он прав и в том, что «к своим тридцати годам Максим успел многое, если не все, понять про жизнь и смерть, болезнь не оставила ему времени, и он прошел за немногие годы всю науку, которую не всякий человек одолевает и к концу долгой старости. Он сделался учителем, не достигнув возраста Спасителя – не только потому, что лишь месяцы оставались ему для земной жизни и он чувствовал, что надо спешить, но и потому, что он родился, чтобы учить, проповедовать…»
11.
4 сентября Максим отправил на форум Лемаршаля такое письмо:
«Моя любимая песня в исполнении Грегори начинается с четырех вопросов Pourquoi (почему):
Для чего я живу?
Зачем я умираю?
Отчего я смеюсь?
Почему я плачу?
Мне кажется, ответы на них можем дать себе только мы сами, и нам стоит, как можно чаще, задавать себе эти главные вопросы.
Pourquoi?
Чтобы узнать самих себя.
Pourquoi?
Чтобы состоялась наша встреча с собственной жизнью.
Pourquoi?
Чтобы, оглядываясь назад, на склоне лет, мы уже не произнесли своего Pourquoi, но сказали свое уверенное Parce que... (потому что…).
Максим Савечко на эти вопросы сам себе ответил.
Он жил рядом с нами на рубеже тысячелетий. Жил и верил в свою звезду. Верил в исцеление, радовался каждому дню и каждому мгновенью своей тридцать первой осени:
«Еще один спокойный осенний денек, навевающий тихие думы и созерцательное настроение. На фоне светло-серого неба качаются тонкие ветки с зелеными листочками – и это все, что нужно душе для счастья в это утро. Говорят, люди рады лету, пчела рада цветку, но и эта осень чудо как хороша своей мирной благостью, которая, словно елеем, омывает и утешает разгоряченное сердце и вытесняет своей загадочной тишиной суетные мысли и торопливые порывы…» (15.09. 2011 года).
24 ноября 2011 года Максим сделал свою последнюю запись в дневнике, живя творческими планами и желая «получать письма с заявками на рассказы»:
«В общем, буду потихоньку выкарабкиваться.
День хороший. Слава Богу за все!..».
Он уснул, как ангел, на плече отца.
Уснул, чтобы уже никогда не просыпаться…
Его путь земной завершился, но у Господа нет мертвых, у Господа все живы. И Он один знает, когда и кого позвать из жизни сей. Малое утешение для родителей, но всё же. Максим был членом земной Церкви, а люди, составляющие её, при всех своих немощах и грехах, для Бога – люди святые.
Перечитываю его дневники, письма и останавливаюсь на вот этой краткой записи, похожей на его завещание нам:
«Дети. У них можно многому научиться. Они радуются жизни. Они открыты миру. Они доверчивы и простодушны. Они умеют любить и не помнят зла. Не стремитесь быть взрослыми. Будьте как дети…»
Потому он так любил своих племянниц – Ксюшу, Соню и Агнию («Я – счастливый дядя»)
Потому и племянница, осиротев, написала ему письмо в Царство Небесное: «Конечно, мне было очень тяжело смотреть, как моего лучшего друга пожирает страшная болезнь. Я всегда подбадривала его и видела, что это помогает, но не спасает…
И вот теперь, когда его не стало, а я узнаю что-то новое, мои первые мысли о том, что этим замечательным открытием нужно обязательно поделиться с Максимом! Но есть одно маленькое и очень горькое НО: я могу делать это только в своих мыслях и фантазийном мире, который мы с ним так любили…»
Он часто смотрел на небо, и серое в тучах с моросящим дождём, и голубое с льющимися потоками света, смотрел и чувствовал с ним незримую и «жгучую» связь:
«Смотрю на небо и понимаю, что все же море это небесное мне приятнее, чем море земное… Эта высокая переменчивая стихия в последнее время завораживает меня, и я, очарованный ею, могу долго любоваться облаками и горней далью…» (08 .09. 2011 года)
Теперь он там, на небе, и молится за нас, оставшихся на земле. Он вышел в него, Небесное Отечество, чтобы вернуться к преображённому земному…
Владимир Кудрявцев,
член Союза писателей России
