Частички бытия...
«Звездный час»...
«Вот уже третье 27 августа мы с двоюродным братом приезжаем на Смоленское кладбище помянуть нашу бабушку. Умерла она еще до нашего появления на свет, но, кроме нас, навещать ее некому…
Сегодня мы еще только подходили к ее могилке, а в воздухе уже была разлита какая-то неуловимая радость. Казалось бы, все было точно так же, как и в прошлое посещение: и мягкое солнышко уходящего лета, и последние комары, и тишина… Так – да не так. Совсем далекие по своему жизненному опыту, судьбе и мировоззрению, мы с братом дружно и с какой-то особой душевностью "сервировали" бабушкин столик, выпили за помин ее души, а потом еще долго сидели, вспоминая наше общее детство. Когда прибирали за собой, брат сказал: "Мне кажется, бабушка была здесь, с нами…". Мой упорно и, я бы сказала, как-то даже панически неверующий брат…»
Вернувшись с кладбища, я сделала в своем тогдашнем дневнике эту запись. Было это в 2002 году. А через четыре года произошло то, о чем я сразу решила рассказать, когда прочитала в записи отца Константина от 11 марта: «Позавчера – звонок от прихожанина Д.: “Отец Константин. Я мамочку крестил…”». Дело в том, что и я крестила… Как вы уже догадались, вот этого своего «неверующего» брата Сашу. И, может быть, когда прихожанин Д. прочтет эту историю, она укрепит его уверенность в том, что совершенное им Крещение действительно и несомненно. Другое дело, что, так же, как и в моей ситуации, оно «совершено, но не завершено»: совершить Таинство Миропомазания и Причастия над ними не успели. Но тут уж… воля не наша. Надо думать, что милость Божия в каких-то случаях имеет некоторые пределы…
…Родители брата, а мои тетушка и дядюшка, сразу после войны переехали со своей Дегтярной в Пушкин. Почти каждое лето мама отправляла меня к ним погостить («на дачу»: Пушкин был тогда совсем тихим и зеленым городком), и мы с Санькой проводили вместе целые дни. Он был завзятый книгочей, обладавший, к тому же, феноменальной памятью, и знал чуть ли не наизусть «Историю Великой Отечественной войны», биографии политических деятелей своего времени, даты съездов партии и т.д. Говорю об этом к тому, что много-много лет спустя эти его способности ему пригодились и стали неким (о чем он даже и не подозревал) трамплином к вере.
Саша рано стал военным пенсионером; будучи человеком непьющим, некурящим и очень непритязательным в одежде, он мало в чем нуждался и потому все свои деньги (остававшиеся после отдачи в семейный котел) тратил на газеты и журналы. Его демобилизация совпала со временем перестройки, «демократизации», «второго Крещения Руси», и утро у него начиналось с того, что он обегал все газетные киоски Пушкина, а потом все это переваривал и анализировал.
От Церкви в то время он был далек, так же, впрочем, как и я. Но мать его, а моя тетя Клава, сколько я себя помню, ездила по кладбищам, всех навещала, всех отпевала (и мою маму тоже отпела, заочно, правда: я-то тогда еще была нехристем), знала все церковные праздники. Меня она очень любила, и с какого-то времени почти каждый наш телефонный разговор заканчивался фразой: «Люда, когда же ты крестишься?..» Младший же ее сын по-прежнему слышать не хотел о крещении (хотя мать с детства таскала его с собой по кладбищам и церквам…): коммунистическая идеология сидела в нем слишком крепко.
В 1999-м, «с помощью» моего сына (крестившегося самостоятельно в 18 лет), моей школьной подруги, взывавщей в унисон с тетей Клавой: «Когда же ты крестишься?!..», Господь до меня достучался, и я крестилась. Меньше чем через год тетя Клава умерла, и я уже могла проводить ее по-христиански, сознавая смысл происшедшего как рождения в жизнь вечную. Брат на отпевании послушно повторял за всеми все должное, держал свечку, которая – это заметили все – почему-то все время гасла…
С этого времени он стал интересоваться церковными событиями и так же основательно, как некогда «Краткий курс истории ВКП(б)», штудировать то, что писала пресса. Мы не были с ним как-то особенно тесно дружны: я приезжала к нему на день рождения, 23 ноября, да летом мы с ним ездили навестить его родителей на Казанском кладбище в Пушкине и бабушку Агриппину – на Смоленском. Он неукоснительно и весьма торжественно поздравлял меня с главными гражданскими и церковными праздниками. Иногда даже звонил и спрашивал, например, знаю ли я, что завтра – «Матрона зимняя». Знал, что у меня есть «свой» священник и как его зовут, знал, что я хочу быть отпетой в «своем» соборе и «своим» священником. Ко всему этому он относился очень уважительно, но к себе лично – по-прежнему абсолютно неприложимо. Он считал себя, как я уже сказала, неверующим, но, что бы и как бы он ни говорил по поводу веры и Церкви, все в нем выдавало какой-то затаенный от самого себя страх…
Потом умер старший брат, Юра. Братья не были дружны, но, как бы то ни было, Саша остался абсолютно один (если не считать почти «виртуальных» бывшей жены, дочки и даже внучки, живших в Москве). У него появились странноватые привычки, в которые я входить не буду...
И вот в один сентябрьский день 2006-го раздался звонок: «Тетя Люда, вы не могли бы приехать? Я не знаю, что делать: мне позвонили соседи дяди Саши, говорят, что уже неделю его не видели, а на звонки в дверь и по телефону он не отвечает…» Это звонила Лена, дочь старшего брата, жившая неподалеку в Пушкине. И, отложив неотложные дела, я поехала…
Когда, с помощью техника-смотрителя и милиционера, взломали дверь и со страхом и трепетом вошли в квартиру, оказалось, что брат жив, но в крайнем истощении: по всей видимости, он так и пролежал на полу без сознания всю ту неделю, что его не видели. Вызвали «скорую», медики привели его в кое-какое чувство, и мы с Леной стали снаряжать его в больницу. Поехала с ним я: Лену ждали дома двое детей. Мы с ней – единственные в нашем роду по отцовской линии люди воцерковленные, и у нас была одна единодушная забота: успеть его окрестить: если, конечно, он выразит сознательное желание креститься.
В больнице им. Костюшко, как ни странно при его возрасте, им сразу занялись: возили из кабинета в кабинет. Я спросила у первого же врача, его смотревшего, доживет ли брат до утра. «Трудно сказать. Может, и доживет, но скорее всего – нет, очень ослаблен». И я позвонила отцу Константину – прекрасно понимая, что сегодня ехать в такую даль и в столь поздний час (было около 9) уже поздно, но надеясь на какое-то чудо. И чудо – менее всего ожиданное, на то оно и чудо, – произошло. «А вы крестите его сами, вы же знаете, читали… Я вас благословляю», – сказал священник. И объяснил, как это сделать… Да, о крещении мирянами в смертной опасности я читала. У Лескова, у Фуделя. А теперь это предстояло сделать мне...
С этого момента главной моей заботой было не упустить момент, когда брата закончат обследовать: если его сразу повезут в отделение, туда я уже до утра проникнуть не смогу.
И тут случилось второе чудо. «Кто с Меркурьевым?» – спросил врач, выйдя в коридор. «Я!» – хрипло сказала я, вскочив. «Его надо помыть. А потом – в отделение, будем как-то пытаться… Сейчас подойдет санитар». Пришел молодой парень. «Кто с Меркурьевым? Вы? Везите его в ванную, вот сюда, я сейчас подойду».
И я поняла, что наступил наш с Санькой «звездный час». С этого момента во мне началась какая-то легкая вибрация, не имевшая, однако, ничего общего с известной всем нервной дрожью. Никакого внутреннего озноба, просто нечто, светло и легко пронизывающее от головы до пят… Такого я никогда не испытывала ни до, ни после того вечера…
Я ввезла каталку в ванную и оглядела это холодное и унылое, как все больничное, помещение, которому предстояло стать… баптистерием. Вошел санитар, и я как в воду кинулась: «Скажите, вы не могли бы оставить нас минут на пятнадцать? Дело в том, что это мой брат, и я хочу его крестить. Я сама его и помою». Он молча на меня посмотрел, потом выдал мне губку, мыло, простыню, полотенце и кувшин и, сказав в ответ на мой безмолвный вопрос: «Прямо на каталке и мойте», – ушел…
Опустив описание этого «омовения», перейду к тому моменту, когда мой брат, очищенный, насколько это было возможно, от последствий недельного лежания на полу, был подвезен в центр ванной комнаты, на самое светлое место, и я сказала: «Санька, если ты хочешь, я тебя сейчас буду крестить. ТЫ ЭТОГО ХОЧЕШЬ?» Больше всего я боялась, что он ответит что-то невнятное, что трудно будет истолковать как согласие, как ясно выраженную волю. Но он… сказал неожиданно светлым и глубоким голосом: «Хочу. Очень хочу».
Когда все было сделано, я сказала: «Ну вот, поздравляю тебя!» «Спасибо, Люда, большое спасибо!» – сказал мой воспитанный брат. «Да, я забыла тебе сказать, что меня отец Константин на это благословил!» – «И ему тоже большое спасибо!»
Он прожил еще пять дней, в течение которых мы с Леной по очереди дежурили около него. Первые дня два он был ясен, собирался сделать, когда отсюда выйдет, то-то и то-то, потом все чаще впадал в забытье. Время от времени я обтирала ему лицо крещенской водой, и он слепо и жадно, как малое дите, ловил стекавшие ему в рот капли… Оставшаяся ему жизнь укладывалась в дни, если не в часы, и я читала над ним потихоньку, благо палата была отдельная, подобающие случаю последования.
На пятый день меня попросили сопроводить его на какое-то обследование на второй этаж. Когда, через несколько минут, из кабинета вышел врач, я сразу поняла, что он хочет мне сказать. Это он и сказал. А потом прибавил: «Из него вышла вся кровь». «И вместе с ней – душа», – продолжила я про себя.
Я поднялась наверх. Его койку уже перестлали. По коридору везли каталку, на которой, накрытый с головой одеялом, лежал мой бедный брат. Я видела, что каталку ввезли в санитарную комнату. «Можно, я посижу с ним немного?» – спросила я у сестры. «Посидите…» Я села возле него и, положив руку на одеяло, под которым угадывалось еще не остывшее плечо, стала читать Последование на исход души из тела. Страшно не было, только очень его жалко... «Ты только ничего не бойся! Все будет хорошо!» – сказала я, уходя.
Племянница моя и рада была, что успели дядю Сашу окрестить, и была в сильном смущении. Мне стоило большого труда уговорить ее не открывать обстоятельств этого крещения свечнице часовни, которая оформляла отпевание. Слава Богу, удалось, и брата отпели, как всякого другого христианина, и гроб выносили наружу под медленный, низкий удар колокола. Но, хотя я и уверяла Лену, что отец Константин, выслушав все обстоятельства Крещения, признал его действительным (хотя и не завершенным) и благословил подавать о нем прошения в алтарь, она оставалась в сомнении.
А потом ей приснилось, что она входит в какой-то домик, а там ее встречают дед, бабушка и дядя Саша. Отец же ее, Юрий, тоже живет в этом домике, но в другой комнате. Но это и понятно: у него с родителями и с братом были сложные отношения. «Я спрашиваю у них, – говорила Лена, – может быть, вам что-нибудь нужно? А они: нет, нам ничего не нужно, у нас здесь всё есть»...
«Звездный час»...
«Вот уже третье 27 августа мы с двоюродным братом приезжаем на Смоленское кладбище помянуть нашу бабушку. Умерла она еще до нашего появления на свет, но, кроме нас, навещать ее некому…
Сегодня мы еще только подходили к ее могилке, а в воздухе уже была разлита какая-то неуловимая радость. Казалось бы, все было точно так же, как и в прошлое посещение: и мягкое солнышко уходящего лета, и последние комары, и тишина… Так – да не так. Совсем далекие по своему жизненному опыту, судьбе и мировоззрению, мы с братом дружно и с какой-то особой душевностью "сервировали" бабушкин столик, выпили за помин ее души, а потом еще долго сидели, вспоминая наше общее детство. Когда прибирали за собой, брат сказал: "Мне кажется, бабушка была здесь, с нами…". Мой упорно и, я бы сказала, как-то даже панически неверующий брат…»
Вернувшись с кладбища, я сделала в своем тогдашнем дневнике эту запись. Было это в 2002 году. А через четыре года произошло то, о чем я сразу решила рассказать, когда прочитала в записи отца Константина от 11 марта: «Позавчера – звонок от прихожанина Д.: “Отец Константин. Я мамочку крестил…”». Дело в том, что и я крестила… Как вы уже догадались, вот этого своего «неверующего» брата Сашу. И, может быть, когда прихожанин Д. прочтет эту историю, она укрепит его уверенность в том, что совершенное им Крещение действительно и несомненно. Другое дело, что, так же, как и в моей ситуации, оно «совершено, но не завершено»: совершить Таинство Миропомазания и Причастия над ними не успели. Но тут уж… воля не наша. Надо думать, что милость Божия в каких-то случаях имеет некоторые пределы…
…Родители брата, а мои тетушка и дядюшка, сразу после войны переехали со своей Дегтярной в Пушкин. Почти каждое лето мама отправляла меня к ним погостить («на дачу»: Пушкин был тогда совсем тихим и зеленым городком), и мы с Санькой проводили вместе целые дни. Он был завзятый книгочей, обладавший, к тому же, феноменальной памятью, и знал чуть ли не наизусть «Историю Великой Отечественной войны», биографии политических деятелей своего времени, даты съездов партии и т.д. Говорю об этом к тому, что много-много лет спустя эти его способности ему пригодились и стали неким (о чем он даже и не подозревал) трамплином к вере.
Саша рано стал военным пенсионером; будучи человеком непьющим, некурящим и очень непритязательным в одежде, он мало в чем нуждался и потому все свои деньги (остававшиеся после отдачи в семейный котел) тратил на газеты и журналы. Его демобилизация совпала со временем перестройки, «демократизации», «второго Крещения Руси», и утро у него начиналось с того, что он обегал все газетные киоски Пушкина, а потом все это переваривал и анализировал.
От Церкви в то время он был далек, так же, впрочем, как и я. Но мать его, а моя тетя Клава, сколько я себя помню, ездила по кладбищам, всех навещала, всех отпевала (и мою маму тоже отпела, заочно, правда: я-то тогда еще была нехристем), знала все церковные праздники. Меня она очень любила, и с какого-то времени почти каждый наш телефонный разговор заканчивался фразой: «Люда, когда же ты крестишься?..» Младший же ее сын по-прежнему слышать не хотел о крещении (хотя мать с детства таскала его с собой по кладбищам и церквам…): коммунистическая идеология сидела в нем слишком крепко.
В 1999-м, «с помощью» моего сына (крестившегося самостоятельно в 18 лет), моей школьной подруги, взывавщей в унисон с тетей Клавой: «Когда же ты крестишься?!..», Господь до меня достучался, и я крестилась. Меньше чем через год тетя Клава умерла, и я уже могла проводить ее по-христиански, сознавая смысл происшедшего как рождения в жизнь вечную. Брат на отпевании послушно повторял за всеми все должное, держал свечку, которая – это заметили все – почему-то все время гасла…
С этого времени он стал интересоваться церковными событиями и так же основательно, как некогда «Краткий курс истории ВКП(б)», штудировать то, что писала пресса. Мы не были с ним как-то особенно тесно дружны: я приезжала к нему на день рождения, 23 ноября, да летом мы с ним ездили навестить его родителей на Казанском кладбище в Пушкине и бабушку Агриппину – на Смоленском. Он неукоснительно и весьма торжественно поздравлял меня с главными гражданскими и церковными праздниками. Иногда даже звонил и спрашивал, например, знаю ли я, что завтра – «Матрона зимняя». Знал, что у меня есть «свой» священник и как его зовут, знал, что я хочу быть отпетой в «своем» соборе и «своим» священником. Ко всему этому он относился очень уважительно, но к себе лично – по-прежнему абсолютно неприложимо. Он считал себя, как я уже сказала, неверующим, но, что бы и как бы он ни говорил по поводу веры и Церкви, все в нем выдавало какой-то затаенный от самого себя страх…
Потом умер старший брат, Юра. Братья не были дружны, но, как бы то ни было, Саша остался абсолютно один (если не считать почти «виртуальных» бывшей жены, дочки и даже внучки, живших в Москве). У него появились странноватые привычки, в которые я входить не буду...
И вот в один сентябрьский день 2006-го раздался звонок: «Тетя Люда, вы не могли бы приехать? Я не знаю, что делать: мне позвонили соседи дяди Саши, говорят, что уже неделю его не видели, а на звонки в дверь и по телефону он не отвечает…» Это звонила Лена, дочь старшего брата, жившая неподалеку в Пушкине. И, отложив неотложные дела, я поехала…
Когда, с помощью техника-смотрителя и милиционера, взломали дверь и со страхом и трепетом вошли в квартиру, оказалось, что брат жив, но в крайнем истощении: по всей видимости, он так и пролежал на полу без сознания всю ту неделю, что его не видели. Вызвали «скорую», медики привели его в кое-какое чувство, и мы с Леной стали снаряжать его в больницу. Поехала с ним я: Лену ждали дома двое детей. Мы с ней – единственные в нашем роду по отцовской линии люди воцерковленные, и у нас была одна единодушная забота: успеть его окрестить: если, конечно, он выразит сознательное желание креститься.
В больнице им. Костюшко, как ни странно при его возрасте, им сразу занялись: возили из кабинета в кабинет. Я спросила у первого же врача, его смотревшего, доживет ли брат до утра. «Трудно сказать. Может, и доживет, но скорее всего – нет, очень ослаблен». И я позвонила отцу Константину – прекрасно понимая, что сегодня ехать в такую даль и в столь поздний час (было около 9) уже поздно, но надеясь на какое-то чудо. И чудо – менее всего ожиданное, на то оно и чудо, – произошло. «А вы крестите его сами, вы же знаете, читали… Я вас благословляю», – сказал священник. И объяснил, как это сделать… Да, о крещении мирянами в смертной опасности я читала. У Лескова, у Фуделя. А теперь это предстояло сделать мне...
С этого момента главной моей заботой было не упустить момент, когда брата закончат обследовать: если его сразу повезут в отделение, туда я уже до утра проникнуть не смогу.
И тут случилось второе чудо. «Кто с Меркурьевым?» – спросил врач, выйдя в коридор. «Я!» – хрипло сказала я, вскочив. «Его надо помыть. А потом – в отделение, будем как-то пытаться… Сейчас подойдет санитар». Пришел молодой парень. «Кто с Меркурьевым? Вы? Везите его в ванную, вот сюда, я сейчас подойду».
И я поняла, что наступил наш с Санькой «звездный час». С этого момента во мне началась какая-то легкая вибрация, не имевшая, однако, ничего общего с известной всем нервной дрожью. Никакого внутреннего озноба, просто нечто, светло и легко пронизывающее от головы до пят… Такого я никогда не испытывала ни до, ни после того вечера…
Я ввезла каталку в ванную и оглядела это холодное и унылое, как все больничное, помещение, которому предстояло стать… баптистерием. Вошел санитар, и я как в воду кинулась: «Скажите, вы не могли бы оставить нас минут на пятнадцать? Дело в том, что это мой брат, и я хочу его крестить. Я сама его и помою». Он молча на меня посмотрел, потом выдал мне губку, мыло, простыню, полотенце и кувшин и, сказав в ответ на мой безмолвный вопрос: «Прямо на каталке и мойте», – ушел…
Опустив описание этого «омовения», перейду к тому моменту, когда мой брат, очищенный, насколько это было возможно, от последствий недельного лежания на полу, был подвезен в центр ванной комнаты, на самое светлое место, и я сказала: «Санька, если ты хочешь, я тебя сейчас буду крестить. ТЫ ЭТОГО ХОЧЕШЬ?» Больше всего я боялась, что он ответит что-то невнятное, что трудно будет истолковать как согласие, как ясно выраженную волю. Но он… сказал неожиданно светлым и глубоким голосом: «Хочу. Очень хочу».
Когда все было сделано, я сказала: «Ну вот, поздравляю тебя!» «Спасибо, Люда, большое спасибо!» – сказал мой воспитанный брат. «Да, я забыла тебе сказать, что меня отец Константин на это благословил!» – «И ему тоже большое спасибо!»
Он прожил еще пять дней, в течение которых мы с Леной по очереди дежурили около него. Первые дня два он был ясен, собирался сделать, когда отсюда выйдет, то-то и то-то, потом все чаще впадал в забытье. Время от времени я обтирала ему лицо крещенской водой, и он слепо и жадно, как малое дите, ловил стекавшие ему в рот капли… Оставшаяся ему жизнь укладывалась в дни, если не в часы, и я читала над ним потихоньку, благо палата была отдельная, подобающие случаю последования.
На пятый день меня попросили сопроводить его на какое-то обследование на второй этаж. Когда, через несколько минут, из кабинета вышел врач, я сразу поняла, что он хочет мне сказать. Это он и сказал. А потом прибавил: «Из него вышла вся кровь». «И вместе с ней – душа», – продолжила я про себя.
Я поднялась наверх. Его койку уже перестлали. По коридору везли каталку, на которой, накрытый с головой одеялом, лежал мой бедный брат. Я видела, что каталку ввезли в санитарную комнату. «Можно, я посижу с ним немного?» – спросила я у сестры. «Посидите…» Я села возле него и, положив руку на одеяло, под которым угадывалось еще не остывшее плечо, стала читать Последование на исход души из тела. Страшно не было, только очень его жалко... «Ты только ничего не бойся! Все будет хорошо!» – сказала я, уходя.
Племянница моя и рада была, что успели дядю Сашу окрестить, и была в сильном смущении. Мне стоило большого труда уговорить ее не открывать обстоятельств этого крещения свечнице часовни, которая оформляла отпевание. Слава Богу, удалось, и брата отпели, как всякого другого христианина, и гроб выносили наружу под медленный, низкий удар колокола. Но, хотя я и уверяла Лену, что отец Константин, выслушав все обстоятельства Крещения, признал его действительным (хотя и не завершенным) и благословил подавать о нем прошения в алтарь, она оставалась в сомнении.
А потом ей приснилось, что она входит в какой-то домик, а там ее встречают дед, бабушка и дядя Саша. Отец же ее, Юрий, тоже живет в этом домике, но в другой комнате. Но это и понятно: у него с родителями и с братом были сложные отношения. «Я спрашиваю у них, – говорила Лена, – может быть, вам что-нибудь нужно? А они: нет, нам ничего не нужно, у нас здесь всё есть»...
