Частички бытия...
Быть нищим...
Я далека от того, чтобы идеализировать нищих. Как всякий «профессиональный» мир, этот мир имеет свою некрасивую изнанку. Но, как всякий «профессиональный» мир, имеет и свою светлую сторону...
Привожу здесь несколько моих дневниковых записей, сделанных в разные годы.
Проходя мимо Князь-Владимирского собора, вижу сидящего на скамейке человека лет 50-ти, с красивым, интеллигентным лицом (я бы сказала – геолога-полевика), довольно прилично одетого. Возле него – красноречиво говорящая о цели его сидения кепка… Достаю десятку и молча кладу в кепку, чуть поклонившись ему. «Спаси вас Господь и сохрани, матушка!» – от души, не пропитым и не прокуренным голосом говорит он… «Что с тобой, брат?.. Что с тобой случилось?..» – звучит в душе вопрос, но я его подавляю, следуя когда-то преподанному мне принципу: «Добро есть зло, когда оно кратковременно». (Не всегда, конечно; но мне кажется, что те ситуации, когда проявить добро необходимо, вне зависимости от «срока действия», говорят сами за себя…) Ну, спрошу, расковыряю ему душу, а дальше что? Готова я взять этого человека, его боль на себя? Выслушаю и уйду, а он останется на этой скамейке. Вот то-то и оно…
Воскресными утрами вагоны метро полупустые, и поэтому калекам на тележках удобно ездить по ним за милостыней. Многие из них одеты в камуфляж, голубые береты десантника. Народ наш к увечным воинам жалостлив, чем некоторые и пользуются, прикрывая воинским облачением обыкновенную бытовую травму (ну, скажем, по нетрезвому делу). Но не нам их судить…
Что же до «моего» афганца, он – на все сто процентов настоящий. И сегодня у меня был случай в этом убедиться. Я вот так же сидела воскресным утром, когда он въехал на «Черной Речке» в вагон и, проехав без особого успеха, остановился возле меня, улыбнулся: «Будьте здоровы, мир вам и вашим близким» и, получив от меня десятку, хотел ехать дальше, но тут его остановил сидевший напротив человек лет пятидесяти с военной выправкой. Они начали говорить, а потом человек этот достал из кармана какое-то, видно, удостоверение и протянул «афганцу». Тот тоже достал какое-то свое удостоверение. Они поговорили немного (наверняка о том, кто где воевал), а потом обменялись крепким рукопожатием и «военный» напоследок вручил афганцу сотню.
«Вы сегодня какая-то светленькая…», – сказал мне утром отец К. Сказано это было в минутном общении перед Воскресной службой (он в тот день не был исповедующим священником и коротко принимал лишь своих чад), и я не стала вдаваться в объяснения: за мной стояло к батюшке еще несколько человек. Но вечером, отвечая ему на одно деловое письмо, я сделала приписку: «Светленькая я была, как Вы сказали, знаете из-за чего? Никогда не угадаете. Помните того нищего, сидевшего в жаркий летний день на тротуаре у Техноложки и ослепительно мне улыбнувшегося? Вы еще спросили: "Это ваш знакомый?" Такой же "знакомый" есть у меня и в метро – безногий солдатик-афганец. Давно его не видела, и вот сегодня он вкатывает на своей тележке в вагон – и прямо ко мне: "Рад вас видеть! Как здоровье?" Я достала из кармана приготовленные пятак и две двушки – все, что у меня сегодня было, помимо двух десяток на храм (у нас с сыном случается иногда такое безденежье), и подала ему, а он взял, как-то даже и не обратив внимания: "Главное, чтобы у вас было хорошее настроение!" И, так же ослепительно улыбнувшись, укатил дальше. Понимаете, батюшка, верьте-не верьте – я сразу как-то подумала: "Это Господь через него мне улыбается!" Мне не очень свойственны такие горделивые мысли, но вот... с нею я и пришла в храм».
Наверное, при каждом храме есть свои, «штатные», нищие. Во всяком случае, при нашем соборе они есть. Или были. Одним из таких «штатных» года два был некий Валентин, человек лет пятидесяти со страшной черной бородой и разбойничьими черными глазами. У него, как и у многих нищих, была своя «легенда»: восстанавливает потерянный паспорт. Вот получу паспорт, и уж тогда… В те недалекие годы нищим обычно жертвовался пятак. И Валентин, получая от меня свой пятак, обычно благодарил: «Помоги тебе Бог, матушка!» И вот однажды случилось так, что я пришла в храм вообще без копейки (у нас с сыном был тяжелый период: он перешел на новую работу и всё должно было как-то устроиться, но пока еще не устроилось). Увидев после службы стоящего на своем обычном месте Валентина, я подошла к нему и сказала: «Валя, вот честное слово, сегодня ничем не могу тебе помочь! Впору самой просить!»
И открыла перед ним свой кошелек. «Матушка! – сказал он, прижав руку к сердцу: – Ты, если что, всегда у меня проси! Всегда выручу!»
Придя в следующий раз, я подала ему два пятака: «Это тебе за прошлый раз и за сегодня!»
(К слову сказать об этом «ты». Я не так-то легко перехожу с людьми на «ты». Особенно если человек намного моложе тебя и так же обращаться к тебе не может себе позволить. Или если за этим односторонним «ты» стоит некое социальное или вообще любое превосходство. Но в общении с нищими действуют свои законы, там слишком близко Господь Бог, стирающий многие барьеры между людьми... И если тебе говорят: «Ты, матушка, если что...» – как же ты-то скажешь «вы»?..)
Потом Валентин надолго пропал. Потом появился вновь, похудевший, уже без бороды. Сказал, что был на Валааме и снова собирается туда. Больше я его не видела. На Валааме? Или сгинул где-то?
На «ты» звал меня (и я его ответно) и Сережа, другой наш «штатный» нищий. Этот молодой еще и довольно красивый, аккуратно и даже щеголевато иногда одетый человек стоял у нас на паперти, опершись на костыли: у него был врожденный вывих тазобедренного сустава. Беря подаяние, он всегда говорил: «Храни тебя Господь!» Было время, когда он даже изредка исповедовался и причащался. Потом уже постепенно начал сдавать: стал меньше следить за собой, приходил «на работу» нечесаным, не очень чистым, иногда подвыпившим. Я не сужу и вам не советую: давайте попробуем пожить на паперти хотя бы неделю…
Но в ту пору, когда произошла вторая история, Сережа еще был «в форме» и у него даже была девушка. И вот однажды, подавая ему, я открыла кошелек и из него посыпались монеты. «Кошелек-то у тебя рваный!» «А ты возьми да подари!» – в сердцах вдруг сказала я. Вот, ему подаешь, а он над кошельком, из которого подаешь, смеется... Но в храме тут же об этом забыла. Когда же я пришла в храм в следующий раз, увидела улыбающегося Сергея, издалека протягивавшего мне… кошелек. Новенький, страшненький, под черепаховую кожу… Я оторопела… «Сережа, ты что, с ума сошел?! Я же пошутила!!!» «Это тебе, матушка, мой подарок. За всё. Четыреста рублей стоит!» Я была в трансе. Но обратного хода не было, дурацкую шутку обратно не возьмешь, кошелек не бросишь.
Так я стала с этим кошельком ходить. Потом у меня появился другой, более удобный и не такой неуклюжий. Но как-то раз я подумала, что нехорошо это – человек подарил от чистого сердца (хотя, наверное, и не без примеси гордыни), к тому же это ведь кошелек не простой, а от нищего… Словом, в один прекрасный день перед тем, как идти в храм, я снова переложила всё в этот кошелек. И, подходя к паперти, вдруг увидела Сергея. Говорю «вдруг», потому что давно его не было. Поздоровавшись с ним, я стала доставать из кармана куртки мелочь. «А где мой кошелек?» – вдруг спросил он, пристально на меня глядя. «Да вот он!» – на голубом глазу сказала я, мысленно поблагодарив за подсказку своего Ангела Хранителя… Теперь уж с этим кошельком и помирать буду. Если только до того не потеряю...
Они разные.
Один молодой человек с бородкой приезжал к паперти на маршрутке…
Как-то раз, выйдя из храма, я увидела даму лет пятидесяти, сидевшую на стульчике, держа на коленях... раскрытый ноутбук...
Выйдя одним зимним днем из храма с сестричкой моей Любовью, мы, как обычно, поздоровались с нашими «девочками» (Ларисой и двумя Людмилами), подали им, а отойдя достаточно далеко, чтобы нас не услышали, рассмеялись и сказали: «Все трое в дубленках!» Конечно, принесенных в храм «с барского плеча». Но обе мы были в куртках на рыбьем меху, и нам эта ситуация была забавна…
Идя домой из храма, я вижу старушку, стоящую на одном и том же месте, держа в руках кусочек картона с корявой надписью: «Сгорела квартира». Стоит она так уже года два.
Просят много. Просят везде. Молодые и старые. С детьми и без. Поэтому «всякому нищему» – если только он не просит лично у тебя, глядя тебе в глаза – я подавать просто не в состоянии. Приходится выбирать. «Пусть пятак запотеет в руке твоей, прежде чем ты решишь, кому его дать», – сказал кто-то из отцов. Лично у меня «пятак» в руке не запотевает. У меня давно уже определились критерии выбора. Но я не стану их называть и тем навязывать…
...Примерим к себе, черезо что пришлось переступить душе, прежде чем однажды она согласилась прийти с тобой на паперть... или встать на углу... или в вагоне, или на переходе в метро... и протянуть к людям твою руку...
Быть нищим...
Почему надо «подавать» всякому нищему, не входя
в рассмотрение его достоинств, и даже, если знаешь,
что он недостойный человек: кроме того, что дающий
обогащает себя духовно, а запирающий свое сердце и кошелек
– грабит самого себя, – кроме этого, отказывая в милостыне,
особенно у самых врат церковных, мы наносим тяжкий вред
просящему, поселяем в нем злобу, убиваем веру,
возбуждаем ненависть к богатым, сытым, религиозным.
Священник Александр Ельчанинов
в рассмотрение его достоинств, и даже, если знаешь,
что он недостойный человек: кроме того, что дающий
обогащает себя духовно, а запирающий свое сердце и кошелек
– грабит самого себя, – кроме этого, отказывая в милостыне,
особенно у самых врат церковных, мы наносим тяжкий вред
просящему, поселяем в нем злобу, убиваем веру,
возбуждаем ненависть к богатым, сытым, религиозным.
Священник Александр Ельчанинов
Я далека от того, чтобы идеализировать нищих. Как всякий «профессиональный» мир, этот мир имеет свою некрасивую изнанку. Но, как всякий «профессиональный» мир, имеет и свою светлую сторону...
Привожу здесь несколько моих дневниковых записей, сделанных в разные годы.
Проходя мимо Князь-Владимирского собора, вижу сидящего на скамейке человека лет 50-ти, с красивым, интеллигентным лицом (я бы сказала – геолога-полевика), довольно прилично одетого. Возле него – красноречиво говорящая о цели его сидения кепка… Достаю десятку и молча кладу в кепку, чуть поклонившись ему. «Спаси вас Господь и сохрани, матушка!» – от души, не пропитым и не прокуренным голосом говорит он… «Что с тобой, брат?.. Что с тобой случилось?..» – звучит в душе вопрос, но я его подавляю, следуя когда-то преподанному мне принципу: «Добро есть зло, когда оно кратковременно». (Не всегда, конечно; но мне кажется, что те ситуации, когда проявить добро необходимо, вне зависимости от «срока действия», говорят сами за себя…) Ну, спрошу, расковыряю ему душу, а дальше что? Готова я взять этого человека, его боль на себя? Выслушаю и уйду, а он останется на этой скамейке. Вот то-то и оно…
Воскресными утрами вагоны метро полупустые, и поэтому калекам на тележках удобно ездить по ним за милостыней. Многие из них одеты в камуфляж, голубые береты десантника. Народ наш к увечным воинам жалостлив, чем некоторые и пользуются, прикрывая воинским облачением обыкновенную бытовую травму (ну, скажем, по нетрезвому делу). Но не нам их судить…
Что же до «моего» афганца, он – на все сто процентов настоящий. И сегодня у меня был случай в этом убедиться. Я вот так же сидела воскресным утром, когда он въехал на «Черной Речке» в вагон и, проехав без особого успеха, остановился возле меня, улыбнулся: «Будьте здоровы, мир вам и вашим близким» и, получив от меня десятку, хотел ехать дальше, но тут его остановил сидевший напротив человек лет пятидесяти с военной выправкой. Они начали говорить, а потом человек этот достал из кармана какое-то, видно, удостоверение и протянул «афганцу». Тот тоже достал какое-то свое удостоверение. Они поговорили немного (наверняка о том, кто где воевал), а потом обменялись крепким рукопожатием и «военный» напоследок вручил афганцу сотню.
«Вы сегодня какая-то светленькая…», – сказал мне утром отец К. Сказано это было в минутном общении перед Воскресной службой (он в тот день не был исповедующим священником и коротко принимал лишь своих чад), и я не стала вдаваться в объяснения: за мной стояло к батюшке еще несколько человек. Но вечером, отвечая ему на одно деловое письмо, я сделала приписку: «Светленькая я была, как Вы сказали, знаете из-за чего? Никогда не угадаете. Помните того нищего, сидевшего в жаркий летний день на тротуаре у Техноложки и ослепительно мне улыбнувшегося? Вы еще спросили: "Это ваш знакомый?" Такой же "знакомый" есть у меня и в метро – безногий солдатик-афганец. Давно его не видела, и вот сегодня он вкатывает на своей тележке в вагон – и прямо ко мне: "Рад вас видеть! Как здоровье?" Я достала из кармана приготовленные пятак и две двушки – все, что у меня сегодня было, помимо двух десяток на храм (у нас с сыном случается иногда такое безденежье), и подала ему, а он взял, как-то даже и не обратив внимания: "Главное, чтобы у вас было хорошее настроение!" И, так же ослепительно улыбнувшись, укатил дальше. Понимаете, батюшка, верьте-не верьте – я сразу как-то подумала: "Это Господь через него мне улыбается!" Мне не очень свойственны такие горделивые мысли, но вот... с нею я и пришла в храм».
Наверное, при каждом храме есть свои, «штатные», нищие. Во всяком случае, при нашем соборе они есть. Или были. Одним из таких «штатных» года два был некий Валентин, человек лет пятидесяти со страшной черной бородой и разбойничьими черными глазами. У него, как и у многих нищих, была своя «легенда»: восстанавливает потерянный паспорт. Вот получу паспорт, и уж тогда… В те недалекие годы нищим обычно жертвовался пятак. И Валентин, получая от меня свой пятак, обычно благодарил: «Помоги тебе Бог, матушка!» И вот однажды случилось так, что я пришла в храм вообще без копейки (у нас с сыном был тяжелый период: он перешел на новую работу и всё должно было как-то устроиться, но пока еще не устроилось). Увидев после службы стоящего на своем обычном месте Валентина, я подошла к нему и сказала: «Валя, вот честное слово, сегодня ничем не могу тебе помочь! Впору самой просить!»
И открыла перед ним свой кошелек. «Матушка! – сказал он, прижав руку к сердцу: – Ты, если что, всегда у меня проси! Всегда выручу!» Придя в следующий раз, я подала ему два пятака: «Это тебе за прошлый раз и за сегодня!»
(К слову сказать об этом «ты». Я не так-то легко перехожу с людьми на «ты». Особенно если человек намного моложе тебя и так же обращаться к тебе не может себе позволить. Или если за этим односторонним «ты» стоит некое социальное или вообще любое превосходство. Но в общении с нищими действуют свои законы, там слишком близко Господь Бог, стирающий многие барьеры между людьми... И если тебе говорят: «Ты, матушка, если что...» – как же ты-то скажешь «вы»?..)
Потом Валентин надолго пропал. Потом появился вновь, похудевший, уже без бороды. Сказал, что был на Валааме и снова собирается туда. Больше я его не видела. На Валааме? Или сгинул где-то?
На «ты» звал меня (и я его ответно) и Сережа, другой наш «штатный» нищий. Этот молодой еще и довольно красивый, аккуратно и даже щеголевато иногда одетый человек стоял у нас на паперти, опершись на костыли: у него был врожденный вывих тазобедренного сустава. Беря подаяние, он всегда говорил: «Храни тебя Господь!» Было время, когда он даже изредка исповедовался и причащался. Потом уже постепенно начал сдавать: стал меньше следить за собой, приходил «на работу» нечесаным, не очень чистым, иногда подвыпившим. Я не сужу и вам не советую: давайте попробуем пожить на паперти хотя бы неделю…
Но в ту пору, когда произошла вторая история, Сережа еще был «в форме» и у него даже была девушка. И вот однажды, подавая ему, я открыла кошелек и из него посыпались монеты. «Кошелек-то у тебя рваный!» «А ты возьми да подари!» – в сердцах вдруг сказала я. Вот, ему подаешь, а он над кошельком, из которого подаешь, смеется... Но в храме тут же об этом забыла. Когда же я пришла в храм в следующий раз, увидела улыбающегося Сергея, издалека протягивавшего мне… кошелек. Новенький, страшненький, под черепаховую кожу… Я оторопела… «Сережа, ты что, с ума сошел?! Я же пошутила!!!» «Это тебе, матушка, мой подарок. За всё. Четыреста рублей стоит!» Я была в трансе. Но обратного хода не было, дурацкую шутку обратно не возьмешь, кошелек не бросишь.
Так я стала с этим кошельком ходить. Потом у меня появился другой, более удобный и не такой неуклюжий. Но как-то раз я подумала, что нехорошо это – человек подарил от чистого сердца (хотя, наверное, и не без примеси гордыни), к тому же это ведь кошелек не простой, а от нищего… Словом, в один прекрасный день перед тем, как идти в храм, я снова переложила всё в этот кошелек. И, подходя к паперти, вдруг увидела Сергея. Говорю «вдруг», потому что давно его не было. Поздоровавшись с ним, я стала доставать из кармана куртки мелочь. «А где мой кошелек?» – вдруг спросил он, пристально на меня глядя. «Да вот он!» – на голубом глазу сказала я, мысленно поблагодарив за подсказку своего Ангела Хранителя… Теперь уж с этим кошельком и помирать буду. Если только до того не потеряю...
Они разные.
Один молодой человек с бородкой приезжал к паперти на маршрутке…
Как-то раз, выйдя из храма, я увидела даму лет пятидесяти, сидевшую на стульчике, держа на коленях... раскрытый ноутбук...
Выйдя одним зимним днем из храма с сестричкой моей Любовью, мы, как обычно, поздоровались с нашими «девочками» (Ларисой и двумя Людмилами), подали им, а отойдя достаточно далеко, чтобы нас не услышали, рассмеялись и сказали: «Все трое в дубленках!» Конечно, принесенных в храм «с барского плеча». Но обе мы были в куртках на рыбьем меху, и нам эта ситуация была забавна…
Идя домой из храма, я вижу старушку, стоящую на одном и том же месте, держа в руках кусочек картона с корявой надписью: «Сгорела квартира». Стоит она так уже года два.
Просят много. Просят везде. Молодые и старые. С детьми и без. Поэтому «всякому нищему» – если только он не просит лично у тебя, глядя тебе в глаза – я подавать просто не в состоянии. Приходится выбирать. «Пусть пятак запотеет в руке твоей, прежде чем ты решишь, кому его дать», – сказал кто-то из отцов. Лично у меня «пятак» в руке не запотевает. У меня давно уже определились критерии выбора. Но я не стану их называть и тем навязывать…
...Примерим к себе, черезо что пришлось переступить душе, прежде чем однажды она согласилась прийти с тобой на паперть... или встать на углу... или в вагоне, или на переходе в метро... и протянуть к людям твою руку...
