Земле нужен святой...
Иван Калита взял на свои плечи бремя власти, не ради золота и богатств, не ради славы и почета, но ради собирания Русской земли. Его не любили соседи-князья, его не понимали, ему не верили. Все. Пожалуй, кроме одного человека, его крестника Елевферия, сына Бяконтова, а ныне – митрополита Московского Алексия, будущего святого. Судьба Руси, раздробленность, зависимость от ханской ордынской воли мучила и крестного, и крестника. На ключевой вопрос князя, что должно произойти, чтобы пришло избавление, митрополит ответил:
– Нужен святой...
Кто? Не ты ли? – невысказанный вопрос...
– Не я. Хотел, но не возмог. Но святой уже родился. Надо ждать...
У ростовского боярина Кирилла и жены его Марии в д. Варницы, что под Ростовом Великим, родился сын Варфоломей. Младенец удивил всех своим трехкратным возгласом, славящим Пресвятую Троицу, еще во чреве матери. С чужих слов люди бы и не поверили, что такое возможно, но свидетели...
Мальчик рос, мечтал, молился. Со старшим братом Стефаном они надеялись построить церковь, пустыньку, служить Богу и увидеть Фаворский свет. Но была одна проблема – Варфоломею не давалась грамота.
Отрок Варфоломей – это будущий святой Сергий Радонежский.
Художник М.В. Нестеров в позапрошлом веке создал такую картину...
Видение отроку Варфоломею, 1889-1890
Нестеров – человек очень верующий. Сергий Радонежский – его любимый святой. Художник читал древнейшее Житие преподобного Сергия», написанное его учеником Епифанием Премудрым. Мальчик очень любил книги, но наука чтения не давалась ему, оставалось только молиться. Но отрок безмерно верил в силу молитвы. Как-то отец послал его искать лошадь. Под дубом на поле мальчик увидел некоего черноризца, святого старца, «светолепна и ангеловидна», прилежно со слезами творившего молитву. Старец взглянул на Варфоломея и прозрел внутренними очами, что перед ним сосуд, избранный Святым Духом, и спросил его: «Да что ищеши, или что хощещи, чадо?» Отрок отвечал: «Возлюби, душа моя, паче всего учитися грамоту сию, еже и вдан бых учитися, и ныне зело прискорбна есть душа моя, понеже учуся грамоте и не умею». Он просил святого отца помолиться за него Богу, чтобы он «умел грамоту». Старец, «сотворя молитву прилежну», достал из карманной «сокровищницы» частицу просфоры и подал ее отроку со словами: «Прими сие и снешь, се тебе дается знамение благодати Божия и разума Святого Писания». А когда отрок съел просфору, старец сказал ему: «О грамоте, чадо, не скорби: от сего дне дарует ти Господь грамоте умети зело добре» (из Епифания Премудрого).
Эту картину столько раз видела в Третьяковке, но ведь должны были пройти годы, по крайней мере у меня, чтобы один образ слился с другим. И тут увидела еще такое объяснение картине:
В картинах Нестерова нет случайностей, все подчинено смыслу, идее. И совсем не случаен тот элемент, который заметил я после многих-многих знакомств с «Видением отроку Варфоломею». Тихий пейзаж без четкой перспективы, мягкие полутона приближающейся осени, придающие всему своеобычную умиротворенность, спокойствие, и только единственное живое существо – подросток – стоит, окаменев от увиденного. Лицо отрока, как и сама природа, в великом спокойствии, но чувствуется за этим покоем мятущийся дух подростка, ненайденность им пути своего к святости, чистоте и добру остро сквозит в сознании отрока Варфоломея. И вот я обнаруживаю для себя новую линию в картине, как второй план в художественной литературе. Рядом с подростком тихая беззащитная елочка, ее зеленый трезубец вершинки не готов еще к будущим бурям, к открытой борьбе за существование, она скромно прячется в увядающей траве и как бы с боязнью озирается окрест, где живет, дышит, движется большой, не осознанный ею сложный мир. За плечами отрока стоит молоденькая, голенастая, тоже не окрепшая березонька, всего несколько зеленых веточек обрамляют ее ствол. Все это – олицетворение молодости, беззащитности, неистребимой тяги к будущему, интересному, неведомому.
Непосильная дань, наложенная на ростовчан московским князем Иваном Калитой во спасение Русской земли от татарского разорения, привела к исходу этой семьи из Ростовского удела. Они ушли к Москве. Город с небесным именем Радонеж становится их домом, а отрок Варфоломей принимает монашество с именем Сергий и со временем становится Игуменом земли Русской.
О преп. Сергии говорится в акафисте, что он «во плоти жил духовно, на земли небесно, с человеки пребывал ангельски, в мире – премирно». Нам, может быть, этого очень не хочется, но каждый из нас должен в меру своих сил жить «в мире премирно», «на земли небесно». (С. Фудель)
Сергей Иосифович в своей книге «У стен Церкви» несколько раз возвращается к преподобному Сергию. Мне кажется, что у него было свое, личностное отношение к этому святому. Наверное, так случается с каждым, кто задумывается о судьбе своей страны. Своей веры.
Святой Сергий Радонежский. 1891–1899
Это опять Михаил Васильевич Нестеров. Те же размытые краски, легкая дымка окутывает святого. Или это отблеск Фаворского света? Сквозь нее проступает обитель. И та же елочка. Только и она возросла вместе с Преподобным. Она превращается в мощное дерево. Монах еще молод. Но люди уже называют его Старцем.
...Лавра. Сегодня опять Лавра, а во время войны и после – просто город Загорск. Попытка развести по сторонам Святителя, заступника, молитвенника и землю, освященную его присутствием.
Но С.И. Фудель свидетельствует:
Мне рассказывали, что во время наступления немцев на Москву три мальчика г. Загорска, лет 10-11, Боря, Миша, Сережа пошли под вечер 27 августа, т.е. под Успенье, в сторону Черниговской в лес за дровами. Скоро стало темнеть, и они обнаружили, что заблудились. Долго они ходили, не видя выхода. Кто-то из них сказал: “Ну что ж, надо помолиться”. Это было поручено Мише: “Миша, ты помолись, ты умеешь”. Миша несколько раз перекрестился. После этого они опять пошли искать дорогу, но все же не находили. И тут они увидели, что сквозь ветви уже темного леса показался мигающий огонек. “Наверно, сторож или лесник”, – сказали они и пошли на огонек. На открывшейся небольшой поляне они увидели человека “в шапке, какую носят батюшки”. В правой руке у него был большой крест, а в левой “что-то. чем он все время помахивал” (так они, очевидно, восприняли кадило). Тут мальчиков охватил страх, но уже другого рода. Миша оказался в середине, и они начали его толкать локтями с той же просьбой: “Молись, молись”. И, как только он “замолился”, человек “в шапке, как у батюшки”, начал осенять крестом. И тогда они увидели светлую дорогу в направлении крестного осенения и побежали по ней. И,когда они вышли из лесу и шли по знакомому лугу, они поняли, что никакой дороги, собственно, под ними не было, а шли они по дороге света. И, подходя к своим домам, они решили: “Завтра, в шесть утра, пойдем в церковь”. Взрослые, сопоставив их рассказ с направлением этой их обратной дороги, поняли, что преподобный Осенял не только их, но и всю Лавру, свой “град”, и некоторые, уже решившие эвакуироваться, остались на месте, успокоенные в том, что город их под небесной защитой.
И вот еще:
А в начале войны немцы были недалеко от Загорска. После ночной смены на заводе одна жительница этого города шла домой. Это было как раз в день преп. Сергия. Солнце только поднималось, освещая траву, цветы. Но ни цветы, ни солнце не замечались от великого страха перед приближением фронта: в доме у этой женщины были маленькие дети. И вот ее встречает незнакомая женщина, они идут вместе, и незнакомая ей говорит: “Ничего не бойтесь. Мы под защитой преподобного. Он сказал, что “град его будет во веки цел”. А чтобы вам это было понятно, я расскажу. В 20-х годах здесь жил Зосимовский старец о. Алексей. Здесь он и умер в конце 20-х годов. Когда начали открывать мощи, старец очень страдал об этом и много молился, недоумевая – почему Господь попускает такому делу? Однажды вечером, когда он встал на молитву, рядом с ним стал преподобный и сказал: “Молись три дня и постись, а после этого я скажу тебе то, что нужно”. В следующие два дня, когда о. Алексей вставал на молитву, снова вставал с ним рядом преп. Сергий. О. Алексей эти дни питался просфорой. На третий день преподобный сказал: “Когда подвергаются такому испытанию живые люди, то необходимо, чтобы этому подвергались и останки людей умерших. Я сам отдал тело свое, дабы град мой во веки был цел”. “И тогда, – добавила рассказчица, – думали, что это о сыпном тифе, который в те годы свирепствовал, а вот теперь поняли, о чем он говорил”. Женщина, выслушавшая этот рассказ, пришла к своему дому, еще спящему, села на крыльцо – потрясенная и успокоенная, – и тут впервые за это утро увидела и цветы, и солнце.
...Впервые мы побывали в Лавре семь лет назад, когда за один день по Ярославской дороге доехали до Ростова. Ничего не зная, «узкими вратами» вошли в монастырь, ощущая неизбывную радость и желание приобщиться. К чему – было не совсем понятно. До тех пор, пока ноги сами не привели к монастырскому приделу, где под сенью покоятся мощи Преподобного. Пятница, утро, народу никого. Пожилой монах читает акафист. Я подходила к раке несколько раз. Похожу, похожу по церкви – и снова...Молиться не умела, кроме «Господи, помилуй» и «Отче наш», а уткнешься лбом в стекло, отделяющее молящихся от Преподобного, и даже слова не нужны. Полное ощущение, что старец слышит твое сердце. И так хорошо, спокойно, даже просить ничего не нужно. Господь управит, а старец помолится.
Мы очень хотели приехать еще раз, переночевать в Лавре, чтобы ранним утром вместе с братией отслужить молебен Преподобному.
Господь управил. У нас получилось. После Переславля дорога в 140 км показалась легкой, необременительной. Мы въехали в Сергиев Посад. Нужно было найти Старо-Лаврскую гостиницу. Кстати, она расположена на центральной площади , перед входом в Лавру, но дорогу к ней теперь перекрывают шлагбаумы и нужно объехать всю Лавру вокруг, чтобы найти въезд. Охранники. Пропуска. Мне становится страшно, что сейчас нас обругают, как это иногда бывает, но охранник, улыбаясь(!) , спрашивает фамилию, на которую заказан номер, сам связывается с гостиницей и приветливо нас пропускает, показывая дорогу. Это элементарно, но сегодня мы, особенно в Москве, не избалованы радушием и приветливостью, поэтому такая реакция. Мы въехали на Территорию Любви. Кстати, никакой сахарной приторности. Просто приветливый персонал, доброжелательные улыбки, великолепное размещение.
И номер такой хороший! И батюшки, встречающиеся в коридоре, здоровающиеся, приветливые, и их улыбчивые матушки. Наверное, собрание добрых людей происходило в это время и в этом месте. А, может, у Сергия невозможно вести себя иначе.
Братия жаловалась, что за водой к реке ходить далеко, тяжело, да зимой и небезопасно. Вздохнув, помолясь, Сергий воткнул свой посох недалеко от обители и принялся копать. Место было сухое. Монахи сомневались. Но вскоре забил ключ чистой и целебной воды...
Мы тоже можем набрать этой воды. Вечером свободно. Толпы паломников схлынули.
Солнце садилось. День заканчивался. Непрестанной оставалась только молитва монаха.
Просыпаться в пять утра очень тяжело. У моряков это время называется «собачьей вахтой». Только представить себе, что нужно вылезти из теплой постели в рассветный холод и темень... Сразу становится зябко и неуютно. Третья стража...
Еще даже не предрассветный сумрак. Чернота бездонного неба. Облачность. Не видно звезд, не проглядывает луна. Мы нащупываем дорогу во мраке. Над калиткой чуть моргает красноватым отблеском лампада. Славянский шрифт: Внидите узкими враты. К этому «переходу в иной мир», по Фуделю, торопятся люди. Нас много. В монастырской предутренней тишине слышен только шорох ног торопящихся семинаристов, монахов, мирян. Сейчас в церковь все заходят отдельно – мужчины и женщины. Соблюдается старинный чин. Открывается рака с мощами. Церковь вздыхает «едины усты». Тишина, потрескивают свечи, оплывают. По стенам двигаются тени. Черные куколи. Мантии. Старцы читают молитвы. Молебен идет своим чередом. Свет от свечи шевелится, плывет, выхватывает сосредоточенные лица. От дыхания колышется лампада. В ее отблеске мерцают глаза, двигаются губы, творящие молитву. Старики. Юные. Мужчины. Женщины. Народ, практически не дышит. Тонкие, одухотворенные лица монахов. Трепетные, натянутые, как струна, фигуры семинаристов, горящие глаза. И не глаза – озера у простого мирского люда. Нас тут тьма. И ведь никто не заставлял приходить, вставать в такую рань, мерзнуть по дороге. Не заставлял. Но звал. И зов этот каждый слышит в разное время. Собравшиеся в это утро услышали сегодня.
Апогей. Нервы натянуты до предела. Преподобный позвал, мы пришли, и он позволил прикоснуться к себе. Стекло уже не отделяло молящихся от старца. От этой близости щемило сердце. Он жил так давно, но был с нами, здесь, и сейчас, и всегда.
На улицу выходили потрясенные люди. Чернота и безысходность ночи сменилась ласковым утром. Солнце все-таки пробилось сквозь облака и торжествующе засияло над миром. Правда, ненадолго в этот день.
Мы оглянулись вокруг.
Палаты Патриарха. Отсюда, с этого балкона, он обращается к пастве с Пасхальной речью.
Народ позвали к исповеди. Принимают ее в надвратной церкви. Нам пора было уезжать.
Монастырь провожал нас мелодичным говором колоколов и запахом свежеиспеченного хлеба. Мы купили теплый хлеб с собой в монастырской лавке. Он очень дешев. И фантастически вкусен! А просфорки в церкви можно взять и бесплатно. И вообще монахи не брали деньги ни за сорокоуст, ни за молебен. Нужно было очень попросить, чтобы хоть что-то им оставить. На все вопросы отвечают: «сколько можете». Не можете – возьмите так, мы все равно будем молиться за вас. Дух нестяжательства, привитый Сергием в своем монастыре, продолжает жить уже шесть веков.
Преп. Сергий был святой в XIV веке, о. Алексей Зосимовский в XX веке. В Церкви всегда есть святые.
“Каждый из нас, – говорил Хомяков, – постоянно ищет того, чем Церковь постоянно обладает”.
Святость Церкви не аллегорическая, т. к, она живет в реальных людях или для реальных людей, сколько бы их ни было, хотя бы только “два или три, собранных во имя Мое”.
Но входим ли мы в это число “двух или трех”? Ищем ли мы, как надеялся Хомяков, благодати Святого Духа, воцерковляющей нас, освящающей нас, т.е. делающей нас святыми? Знаем ли мы хотя бы о том, что надо молиться о стяжании Святого Духа, то есть и своей святости?
“Утешителю, моего смысла, яко благ, скверну очистив, святости Твоея покажи (мя) исполнена”.
“Святый Душе... святость всем подаждь в Тя верующим”. “Прииди к нам. Душе Святый, причастники Твоея содеявая святости, и света Невечерняго, и Божественныя жизни, и благоуханнейшего раздаяния. Ты бо река Божества, из Отца Сыном происходящий” (Канон Святому Духу, глас. 1, песни 1, 8, 6).
(С.И. Фудель)
Иван Калита взял на свои плечи бремя власти, не ради золота и богатств, не ради славы и почета, но ради собирания Русской земли. Его не любили соседи-князья, его не понимали, ему не верили. Все. Пожалуй, кроме одного человека, его крестника Елевферия, сына Бяконтова, а ныне – митрополита Московского Алексия, будущего святого. Судьба Руси, раздробленность, зависимость от ханской ордынской воли мучила и крестного, и крестника. На ключевой вопрос князя, что должно произойти, чтобы пришло избавление, митрополит ответил:
– Нужен святой...
Кто? Не ты ли? – невысказанный вопрос...
– Не я. Хотел, но не возмог. Но святой уже родился. Надо ждать...
У ростовского боярина Кирилла и жены его Марии в д. Варницы, что под Ростовом Великим, родился сын Варфоломей. Младенец удивил всех своим трехкратным возгласом, славящим Пресвятую Троицу, еще во чреве матери. С чужих слов люди бы и не поверили, что такое возможно, но свидетели...
Мальчик рос, мечтал, молился. Со старшим братом Стефаном они надеялись построить церковь, пустыньку, служить Богу и увидеть Фаворский свет. Но была одна проблема – Варфоломею не давалась грамота.
Отрок Варфоломей – это будущий святой Сергий Радонежский.
Художник М.В. Нестеров в позапрошлом веке создал такую картину...
Нестеров – человек очень верующий. Сергий Радонежский – его любимый святой. Художник читал древнейшее Житие преподобного Сергия», написанное его учеником Епифанием Премудрым. Мальчик очень любил книги, но наука чтения не давалась ему, оставалось только молиться. Но отрок безмерно верил в силу молитвы. Как-то отец послал его искать лошадь. Под дубом на поле мальчик увидел некоего черноризца, святого старца, «светолепна и ангеловидна», прилежно со слезами творившего молитву. Старец взглянул на Варфоломея и прозрел внутренними очами, что перед ним сосуд, избранный Святым Духом, и спросил его: «Да что ищеши, или что хощещи, чадо?» Отрок отвечал: «Возлюби, душа моя, паче всего учитися грамоту сию, еже и вдан бых учитися, и ныне зело прискорбна есть душа моя, понеже учуся грамоте и не умею». Он просил святого отца помолиться за него Богу, чтобы он «умел грамоту». Старец, «сотворя молитву прилежну», достал из карманной «сокровищницы» частицу просфоры и подал ее отроку со словами: «Прими сие и снешь, се тебе дается знамение благодати Божия и разума Святого Писания». А когда отрок съел просфору, старец сказал ему: «О грамоте, чадо, не скорби: от сего дне дарует ти Господь грамоте умети зело добре» (из Епифания Премудрого).
Эту картину столько раз видела в Третьяковке, но ведь должны были пройти годы, по крайней мере у меня, чтобы один образ слился с другим. И тут увидела еще такое объяснение картине:
В картинах Нестерова нет случайностей, все подчинено смыслу, идее. И совсем не случаен тот элемент, который заметил я после многих-многих знакомств с «Видением отроку Варфоломею». Тихий пейзаж без четкой перспективы, мягкие полутона приближающейся осени, придающие всему своеобычную умиротворенность, спокойствие, и только единственное живое существо – подросток – стоит, окаменев от увиденного. Лицо отрока, как и сама природа, в великом спокойствии, но чувствуется за этим покоем мятущийся дух подростка, ненайденность им пути своего к святости, чистоте и добру остро сквозит в сознании отрока Варфоломея. И вот я обнаруживаю для себя новую линию в картине, как второй план в художественной литературе. Рядом с подростком тихая беззащитная елочка, ее зеленый трезубец вершинки не готов еще к будущим бурям, к открытой борьбе за существование, она скромно прячется в увядающей траве и как бы с боязнью озирается окрест, где живет, дышит, движется большой, не осознанный ею сложный мир. За плечами отрока стоит молоденькая, голенастая, тоже не окрепшая березонька, всего несколько зеленых веточек обрамляют ее ствол. Все это – олицетворение молодости, беззащитности, неистребимой тяги к будущему, интересному, неведомому.
Непосильная дань, наложенная на ростовчан московским князем Иваном Калитой во спасение Русской земли от татарского разорения, привела к исходу этой семьи из Ростовского удела. Они ушли к Москве. Город с небесным именем Радонеж становится их домом, а отрок Варфоломей принимает монашество с именем Сергий и со временем становится Игуменом земли Русской.
О преп. Сергии говорится в акафисте, что он «во плоти жил духовно, на земли небесно, с человеки пребывал ангельски, в мире – премирно». Нам, может быть, этого очень не хочется, но каждый из нас должен в меру своих сил жить «в мире премирно», «на земли небесно». (С. Фудель)
Сергей Иосифович в своей книге «У стен Церкви» несколько раз возвращается к преподобному Сергию. Мне кажется, что у него было свое, личностное отношение к этому святому. Наверное, так случается с каждым, кто задумывается о судьбе своей страны. Своей веры.
Святой Сергий Радонежский. 1891–1899
Это опять Михаил Васильевич Нестеров. Те же размытые краски, легкая дымка окутывает святого. Или это отблеск Фаворского света? Сквозь нее проступает обитель. И та же елочка. Только и она возросла вместе с Преподобным. Она превращается в мощное дерево. Монах еще молод. Но люди уже называют его Старцем.
...Лавра. Сегодня опять Лавра, а во время войны и после – просто город Загорск. Попытка развести по сторонам Святителя, заступника, молитвенника и землю, освященную его присутствием.
Но С.И. Фудель свидетельствует:
Мне рассказывали, что во время наступления немцев на Москву три мальчика г. Загорска, лет 10-11, Боря, Миша, Сережа пошли под вечер 27 августа, т.е. под Успенье, в сторону Черниговской в лес за дровами. Скоро стало темнеть, и они обнаружили, что заблудились. Долго они ходили, не видя выхода. Кто-то из них сказал: “Ну что ж, надо помолиться”. Это было поручено Мише: “Миша, ты помолись, ты умеешь”. Миша несколько раз перекрестился. После этого они опять пошли искать дорогу, но все же не находили. И тут они увидели, что сквозь ветви уже темного леса показался мигающий огонек. “Наверно, сторож или лесник”, – сказали они и пошли на огонек. На открывшейся небольшой поляне они увидели человека “в шапке, какую носят батюшки”. В правой руке у него был большой крест, а в левой “что-то. чем он все время помахивал” (так они, очевидно, восприняли кадило). Тут мальчиков охватил страх, но уже другого рода. Миша оказался в середине, и они начали его толкать локтями с той же просьбой: “Молись, молись”. И, как только он “замолился”, человек “в шапке, как у батюшки”, начал осенять крестом. И тогда они увидели светлую дорогу в направлении крестного осенения и побежали по ней. И,когда они вышли из лесу и шли по знакомому лугу, они поняли, что никакой дороги, собственно, под ними не было, а шли они по дороге света. И, подходя к своим домам, они решили: “Завтра, в шесть утра, пойдем в церковь”. Взрослые, сопоставив их рассказ с направлением этой их обратной дороги, поняли, что преподобный Осенял не только их, но и всю Лавру, свой “град”, и некоторые, уже решившие эвакуироваться, остались на месте, успокоенные в том, что город их под небесной защитой.
И вот еще:
А в начале войны немцы были недалеко от Загорска. После ночной смены на заводе одна жительница этого города шла домой. Это было как раз в день преп. Сергия. Солнце только поднималось, освещая траву, цветы. Но ни цветы, ни солнце не замечались от великого страха перед приближением фронта: в доме у этой женщины были маленькие дети. И вот ее встречает незнакомая женщина, они идут вместе, и незнакомая ей говорит: “Ничего не бойтесь. Мы под защитой преподобного. Он сказал, что “град его будет во веки цел”. А чтобы вам это было понятно, я расскажу. В 20-х годах здесь жил Зосимовский старец о. Алексей. Здесь он и умер в конце 20-х годов. Когда начали открывать мощи, старец очень страдал об этом и много молился, недоумевая – почему Господь попускает такому делу? Однажды вечером, когда он встал на молитву, рядом с ним стал преподобный и сказал: “Молись три дня и постись, а после этого я скажу тебе то, что нужно”. В следующие два дня, когда о. Алексей вставал на молитву, снова вставал с ним рядом преп. Сергий. О. Алексей эти дни питался просфорой. На третий день преподобный сказал: “Когда подвергаются такому испытанию живые люди, то необходимо, чтобы этому подвергались и останки людей умерших. Я сам отдал тело свое, дабы град мой во веки был цел”. “И тогда, – добавила рассказчица, – думали, что это о сыпном тифе, который в те годы свирепствовал, а вот теперь поняли, о чем он говорил”. Женщина, выслушавшая этот рассказ, пришла к своему дому, еще спящему, села на крыльцо – потрясенная и успокоенная, – и тут впервые за это утро увидела и цветы, и солнце.
...Впервые мы побывали в Лавре семь лет назад, когда за один день по Ярославской дороге доехали до Ростова. Ничего не зная, «узкими вратами» вошли в монастырь, ощущая неизбывную радость и желание приобщиться. К чему – было не совсем понятно. До тех пор, пока ноги сами не привели к монастырскому приделу, где под сенью покоятся мощи Преподобного. Пятница, утро, народу никого. Пожилой монах читает акафист. Я подходила к раке несколько раз. Похожу, похожу по церкви – и снова...Молиться не умела, кроме «Господи, помилуй» и «Отче наш», а уткнешься лбом в стекло, отделяющее молящихся от Преподобного, и даже слова не нужны. Полное ощущение, что старец слышит твое сердце. И так хорошо, спокойно, даже просить ничего не нужно. Господь управит, а старец помолится.
Мы очень хотели приехать еще раз, переночевать в Лавре, чтобы ранним утром вместе с братией отслужить молебен Преподобному.
Господь управил. У нас получилось. После Переславля дорога в 140 км показалась легкой, необременительной. Мы въехали в Сергиев Посад. Нужно было найти Старо-Лаврскую гостиницу. Кстати, она расположена на центральной площади , перед входом в Лавру, но дорогу к ней теперь перекрывают шлагбаумы и нужно объехать всю Лавру вокруг, чтобы найти въезд. Охранники. Пропуска. Мне становится страшно, что сейчас нас обругают, как это иногда бывает, но охранник, улыбаясь(!) , спрашивает фамилию, на которую заказан номер, сам связывается с гостиницей и приветливо нас пропускает, показывая дорогу. Это элементарно, но сегодня мы, особенно в Москве, не избалованы радушием и приветливостью, поэтому такая реакция. Мы въехали на Территорию Любви. Кстати, никакой сахарной приторности. Просто приветливый персонал, доброжелательные улыбки, великолепное размещение.
И номер такой хороший! И батюшки, встречающиеся в коридоре, здоровающиеся, приветливые, и их улыбчивые матушки. Наверное, собрание добрых людей происходило в это время и в этом месте. А, может, у Сергия невозможно вести себя иначе.
Братия жаловалась, что за водой к реке ходить далеко, тяжело, да зимой и небезопасно. Вздохнув, помолясь, Сергий воткнул свой посох недалеко от обители и принялся копать. Место было сухое. Монахи сомневались. Но вскоре забил ключ чистой и целебной воды...
Мы тоже можем набрать этой воды. Вечером свободно. Толпы паломников схлынули.
Солнце садилось. День заканчивался. Непрестанной оставалась только молитва монаха.
Просыпаться в пять утра очень тяжело. У моряков это время называется «собачьей вахтой». Только представить себе, что нужно вылезти из теплой постели в рассветный холод и темень... Сразу становится зябко и неуютно. Третья стража...
Еще даже не предрассветный сумрак. Чернота бездонного неба. Облачность. Не видно звезд, не проглядывает луна. Мы нащупываем дорогу во мраке. Над калиткой чуть моргает красноватым отблеском лампада. Славянский шрифт: Внидите узкими враты. К этому «переходу в иной мир», по Фуделю, торопятся люди. Нас много. В монастырской предутренней тишине слышен только шорох ног торопящихся семинаристов, монахов, мирян. Сейчас в церковь все заходят отдельно – мужчины и женщины. Соблюдается старинный чин. Открывается рака с мощами. Церковь вздыхает «едины усты». Тишина, потрескивают свечи, оплывают. По стенам двигаются тени. Черные куколи. Мантии. Старцы читают молитвы. Молебен идет своим чередом. Свет от свечи шевелится, плывет, выхватывает сосредоточенные лица. От дыхания колышется лампада. В ее отблеске мерцают глаза, двигаются губы, творящие молитву. Старики. Юные. Мужчины. Женщины. Народ, практически не дышит. Тонкие, одухотворенные лица монахов. Трепетные, натянутые, как струна, фигуры семинаристов, горящие глаза. И не глаза – озера у простого мирского люда. Нас тут тьма. И ведь никто не заставлял приходить, вставать в такую рань, мерзнуть по дороге. Не заставлял. Но звал. И зов этот каждый слышит в разное время. Собравшиеся в это утро услышали сегодня.
Апогей. Нервы натянуты до предела. Преподобный позвал, мы пришли, и он позволил прикоснуться к себе. Стекло уже не отделяло молящихся от старца. От этой близости щемило сердце. Он жил так давно, но был с нами, здесь, и сейчас, и всегда.
На улицу выходили потрясенные люди. Чернота и безысходность ночи сменилась ласковым утром. Солнце все-таки пробилось сквозь облака и торжествующе засияло над миром. Правда, ненадолго в этот день.
Мы оглянулись вокруг.
Палаты Патриарха. Отсюда, с этого балкона, он обращается к пастве с Пасхальной речью.
Народ позвали к исповеди. Принимают ее в надвратной церкви. Нам пора было уезжать.
Монастырь провожал нас мелодичным говором колоколов и запахом свежеиспеченного хлеба. Мы купили теплый хлеб с собой в монастырской лавке. Он очень дешев. И фантастически вкусен! А просфорки в церкви можно взять и бесплатно. И вообще монахи не брали деньги ни за сорокоуст, ни за молебен. Нужно было очень попросить, чтобы хоть что-то им оставить. На все вопросы отвечают: «сколько можете». Не можете – возьмите так, мы все равно будем молиться за вас. Дух нестяжательства, привитый Сергием в своем монастыре, продолжает жить уже шесть веков.
Преп. Сергий был святой в XIV веке, о. Алексей Зосимовский в XX веке. В Церкви всегда есть святые.
“Каждый из нас, – говорил Хомяков, – постоянно ищет того, чем Церковь постоянно обладает”.
Святость Церкви не аллегорическая, т. к, она живет в реальных людях или для реальных людей, сколько бы их ни было, хотя бы только “два или три, собранных во имя Мое”.
Но входим ли мы в это число “двух или трех”? Ищем ли мы, как надеялся Хомяков, благодати Святого Духа, воцерковляющей нас, освящающей нас, т.е. делающей нас святыми? Знаем ли мы хотя бы о том, что надо молиться о стяжании Святого Духа, то есть и своей святости?
“Утешителю, моего смысла, яко благ, скверну очистив, святости Твоея покажи (мя) исполнена”.
“Святый Душе... святость всем подаждь в Тя верующим”. “Прииди к нам. Душе Святый, причастники Твоея содеявая святости, и света Невечерняго, и Божественныя жизни, и благоуханнейшего раздаяния. Ты бо река Божества, из Отца Сыном происходящий” (Канон Святому Духу, глас. 1, песни 1, 8, 6).
(С.И. Фудель)
