…«Молодую мать охватил ужас, эти слова прозвучали для неё как зловещее предзнаменование. В памяти вертелись мысли о душевной чистоте детей, о том, что устами младенца глаголет истина…».
Мерно постукивали колеса поезда, за окном в поздних синеющих сумерках то появлялись, то исчезали редкие разноцветные огоньки. В плацкартном вагоне в это время было более-менее тихо: пассажиры, из тех, кто не спал, разговаривали вполголоса, только у самого туалета на боковушке оживлённо гоготали о чем-то подпившие дембеля.
Мария возвращалась вместе со старшей дочерью и двухлетним сыном из Симферополя. Девочка, утомившись в дневной духоте поезда, уже мирно посапывала на второй полке, в то время как её непоседа-братик никак не хотел засыпать.
Вдруг в вагоне резко запахло гарью. Для Марии время в этом удушающем пространстве тянулось медленно, как резиновое. Когда прошло минут десять, среди пассажиров началось волнение.
– Может быть, это с улицы? – сказал седой полнощёкий мужчина из соседнего купе, ещё недавно безмятежно спавший, уткнувшись головой в стенку.
– Ну как же с улицы? – раздался возмущенный бас откуда-то с верхней полки, – окна ведь все закрыты!
Мимо стремительно пронеслась проводница вагона, за ней спешно проследовали ещё несколько сотрудников поезда.
– У них там срочное собрание в 15-м вагоне! – объявил всем юркий демобилизованный паренек: в чрезвычайной ситуации из него быстро вышел весь хмель.
– Да кто-нибудь объяснит нам, что происходит! – взмолилась в голос Мария.
В томительном ожидании время остановилось. Наконец появилась проводница, к её лицу была приклеена растерянная улыбка, черные как уголь глаза тревожно бегали по сторонам. Очевидно, понимая, что проскочить мимо, как в прошлый раз, не удастся, она, остановившись, объявила:
– Не волнуйтесь, ничего страшного. В вытяжку попал запах: сломался бойлер в соседнем вагоне, его чинят, скоро запах развеется.
Отовсюду глядели десятки испуганных глаз: охали женщины, плакали дети. Услышанное никак не вязалось с окружающей картиной, но ему так хотелось верить.
– Вы что-то чувствуете? Наверное, вам кажется. По-моему, ничем не пахнет. – Подытожил расплывающийся в дежурной улыбке проводник соседнего вагона, и оба вновь куда-то скрылись.
От их наигранного равнодушия к ситуации, от поспешности, с которой они удалились стало ещё тревожней. Вдруг из глубины вагона донёсся прежний густой мужской бас:
– Морочат нам голову! Я бывший пожарный, столько пожаров повидал. В вагоне дети, старики. Отравление угарным газом – это вам не шутки! Кто за это будет отвечать?
Эти слова подействовали как сигнал к действию: юркий паренек из демобилизованных спешно и деловито куда-то удалился. Полнощёкий пожилой мужчина последовал за ним.
Мария сидела сама не своя от страха за детей. Как ни пыталась она бодриться, оба ребенка поняли, что вокруг и с их мамой происходит что-то ужасное.
В тот момент, когда отчаяние, казалось, готово было достигнуть последнего предела, двухлетний сынишка, стал довольно отчётливо произносить: «смерть», «смерть» и что-то ещё, что Мария не могла разобрать.
Молодую мать охватил ужас, эти слова (и откуда он их вообще взял?) прозвучали для неё как зловещее предзнаменование. В памяти вертелись мысли об душевной чистоте, о том, что устами младенца глаголет истина. И от этого становилось ещё страшней, ещё нестерпимей…
– Смерть, смерть…
– Сыночек, миленький, да что же ты такое говоришь? – сквозь слезы твердила Мария, сама почти уже не верившая в чудо избавления. Обреченность представлялась ей теперь почти зримой, почти осязаемой: стоит протянуть руку, и она тут же схватит тебя за горло.
В это время шустрый дембель вместе с проводницей уже открывали окна. Через несколько минут опасность стала стихать: свежий воздух спешно изгонял запах гари из вагонных закоулков, и все стали потихоньку успокаиваться, укладываться.
– Мы всё-таки уснули той ночью, доехали до Москвы и благополучно вернулись домой, –рассказывала потом Мария. – Но из головы никак не выходил вопрос: откуда малыш мог услышать это страшное слово «смерть», ведь ни в одном мультфильме его нет?
Разгадка пришла сама собой. Через пару дней я услышала, как мой Пашенька напевает, сидя в песочнице: «Смертию смерть поправ!», и всё сразу стало ясно.
Несколько дней назад, ещё в южных краях, мы возвращались вечером в домик, где жили. Дорога вела мимо стройки, где работают гастарбайтеры – выходцы из стран бывшего Союза, таджики и узбеки. В кромешной тьме (на юге темнеет довольно рано) доносились их резкие голоса, вперемешку с гавканьем собак, и на душе стало отчего-то жутко. «Почему за все время мы ни разу не слышали здесь христианских молитв или колокольного звона? Отчего каждый вечер доносится здесь лишь мусульманский намаз?» – подумала я с тенью страха и возмущения и начала петь во весь голос:
– Христос Воскресе из мертвых смертью смерть поправ…
В этот момент по дороге, которой мы поднимались, один за другим стали включаться фонари, разгоняя страх и даруя почти неотмирное ощущение защищённости. От радости Пашенька захлопал в ладоши…
По всей видимости, он запомнил «чудо», которое подарил нам тропарь Воскресения, потому, что в момент паники и страха в вагоне вновь захотел его спеть… И чудо опять произошло: после слов ребенка пожар угас, и люди начали с радостью открывать окна…
Комментировать