II. Западная Азия в эпоху ислама. Д-ра Генриха Шурца

В то время, когда в северных областях Западной Азии возникали и исчезали грандиозные государства, когда персы учреждали здесь свою мировую державу, когда вслед за тем здесь появилась империя Александра Великого, когда наконец победоносный римский орел распростирал свои крылья над Малой Азией и Сирией, массивный Аравийский полуостров оставался в стороне от исторической сцены под верной защитой песчаных пустынь и диких горных кряжей: бедная, но свободная страна, не привлекавшая ничьего внимания и не внушавшая страха. Конечно, везде, где безводное в сердце страны плоскогорье спускается уступами к морю и ветры могут осаждать свою влагу, попадаются плодородные полосы, а на юго-западе, до которого доносится более свежее дыхание Индийского океана, лежат возделанные области «счастливой Аравии». Но эти плодоносные местности на западном и восточном берегу, к которым нужно еще причислить на самом плоскогорье центральную область Неджд, слишком незначительны, чтобы увлечь чужеземного завоевателя в поход по знойным пустыням; а богатый Йемен лежит совершенно в стороне от путей всемирных завоевателей. Скудной природе страны соответствует и незначительность населения; развеянное по обширным областям, оно в течение долгого времени казалось не заслуживающим серьезного внимания.

И все-таки странно, что такая степная и пустынная страна, как Аравия, так долго не оказывала решительного воздействия на плодоносные соседние страны. Вообще там, где подвижный обитатель степи живет по соседству с земледельческими местностями и богатыми поселениями, заманчивая добыча раньше или позже увлекает его к нападению. Возможно, что смелые попытки в течение некоторого времени остаются безуспешными, но приходит наконец время, когда внутренние усобицы или распущенность ослабляют силу народа, подвергающегося нападению, и передают господство сынам степи. История Китая полна войнами с обитателями пустыни, монголами и турками: история Персии сообщает о таких же войнах, и еще в средние века орды кочевников внутренней Азии проникают в Западную Азию и Восточную Европу. Тот факт, что из Аравии сравнительно поздно, но зато, правда, тем стремительнее последовало нападение, в значительной мере объясняется свойствами характера арабского народа.

В населении Аравии существует глубокая рознь, которая проистекает из характера занятий и хозяйственной жизни и едва стирается даже в период завоеваний. Свободный помад, бедуин, который под легким шатром живет у пастбищ пустыни, все богатство которого в его стадах, с презрением и враждой относится к земледельцу, который обрабатывает редкие плодородные местности полуострова, подобно рабу, тянет плуг и толпится в городах вместе с рабочими и презренной чернью; но горожанин, который своим образованием и численностью превосходит бедуина, платит степному разбойнику не меньшей ненавистью. И все-таки Аравия может только тогда с успехом подчинять себе другие страны, когда оба элемента ее населения забывают свою вражду, когда высшая сила приводит их к единению.

Бедуины не могут создать никакой объединяющей силы: все их привычки идут к разъединению. Скудная природа страны мешает им соединяться в большие группы. Живое племенное чувство, которое по силе превосходит все остальные чувства и склонности, препятствует образованию понятия единой народности; постоянные ссоры обостряют противоположности и стоят на пути всякому дружескому соглашению. Незначительна даже возможность, что когда-нибудь сабля честолюбивого и властолюбивого героя соединит разрозненные племена; ведь при всякой попытке в этом роде нужно было считаться с чувством собственного достоинства, очень развитым у бедуина, которому незнакома рабская покорность, и с преобладанием общих племенных интересов, перед которыми личность исчезает. До времен Мухаммеда ни одному бедуину не могла прийти мысль воспользоваться в качестве связующего звена религией и порождаемым ею фанатизмом. Без сомнения, у немногих народностей западной Азии религиозные чувства так сильно отступают на задний план, как у обитателей аравийских степей. В этом отношении они представляют замечательную противоположность своим семитским родичам по племени в Палестине, иудеям, и тому древнему семитскому населению Вавилонии, которое, по-видимому, именно благодаря своему высокому религиозному развитию приобрело в странах сумерийской культуры влияние и наконец добилось преобладания (см. выше, стр. 40). В Аравии не было и речи о разработанной мифологии. Можно доказать существование только культа грубых идолов, восходящего, вероятно, к культу предков, поклонения известным светилам, деревьям, камням, и на ряду с этим смутной веры в высшее существо, Аллаха. Еще и теперь истый бедуин крайне нерадив в делах веры и всего менее отличается фанатизмом; запрещения и постановления корана вряд ли, как кажется, существуют для него.

Это незначительное развитие религиозного чувства, этот ничему не поддающийся индифферентизм является следствием другой особенности араба, скудости его воображения, положившей, бесспорно, свою печать и на позднейшую арабскую культуру. Пылкие страсти, склонность к романтической необузданности, наконец искусство блестящей диалектики легко скрывают в арабе недостаток творческой силы духа, которая является драгоценнейшим свойством арийских народов Европы, украшает их жизнь и дает залог их постоянного прогресса. Здесь лежит сокровеннейшая разъединяющая граница, отделяющая запад от востока: с одной стороны, беспокойная, в вечно возобновляющемся стремлении к земной власти и вечной истине пожирающая самое себя Европа, страна изобретений и открытий, безграничного прогресса, колебаний между гордостью победы и отчаянием; с другой стороны – мусульманский восток в своем нерушимом покое и самодовольстве, который знает труд и борьбу не ради них самих, а только как средство достичь чувственных удовольствий и беспрерывных радостей жизни, страна мечты, но не творческой мечты, которая зовет на подвиги, а грез, представляющих только отзвук испытанных наслаждений. И восток, в особенности степные арабы, скрывает под романтическим покровом трезвую сухость, непреодолимую для него. Единственное искусство, которое принялось в пустыне, – поэзия – не похоже на наше. Арабский поэт никогда не обнаруживает того свободного, полного фантазии вымысла, который, кроме европейца, знают арийцы-индусы и персы. Действительность крепко держит его; представить ее в смелых сравнениях и образах – вот его высшая слава; искусство обращаться с ритмом и рифмой – самое необходимое свойство для поэта. Сила арабского духа лежит в диалектике, и по этой же дороге движется и поэзия. Поэт – борец в духовной сфере; с остроумными сравнениями и образами, с сатирической игрой слов он нападает на своего врага и на врага своего племени; торжественно он воспевает славу своего народа и то похвалой, то насмешкой зовет воинов к геройским делам. В этом смысле поэзия в эпоху Мухаммеда была почти общим достоянием арабов и честолюбцу была необходима так же, как меч и копье; этот расцвет поэзии бедуинов, который уже означал шаг к позднейшему объединению всего арабского народа, начался только за столетие до рождения Мухаммеда.

Среди народа, подобного кочующим бедуинам, нельзя было возникнуть большому, все увлекающему, духовному двпжению; и однако только такое могло сделать арабской мир грозой для соседей. Материальные условия движения были даны. В течение столетий арабские племена вливались в степи Сирии и Месопотамии; и все увеличивающееся запустение этих старых культурных стран способствовало их распространению. На Евфрате, Тигре, Иордане, везде стояли их форпосты – кочующие, а по временам разбойничающие орды, незначительные на первый взгляд, но грозные, когда чей-либо мощный кулак стягивал их в одну все разрушающую массу. Они не оставались непричастными к культуре своих новых селений. Иудейская и христианская пропаганда делала среди них успехи, как и в Йемене после иудейских князей в течение некоторого времени господствовали абиссинские христиане; казалось вполне возможным, что эти влияния со временем усилятся, и в конце концов арабский мир будет стремиться к более тесному сближению с западной культурой. Но этим надеждам не суждено было осуществиться. В том единственном месте, которое могло считаться в некотором роде центром арабского мира, началось движение, сначала только религиозное, но вскоре ставшее национальным, движение, которое призвало народ Аравии к господству над западной Азией в течение столетий. Этим центром была Мекка, и вождем движения – Мухаммед.

Происхождение ислама теснейшим образом связано с природой и историей двух городов, лежащих на уступах плоскогорья Западной Аравии: один – Мекка, не очень далеко от моря, другой – Медина, дальше в глубь страны и ближе к плоскогорью; между ними во всем совершенная противоположность, и они уже по своей природе предназначены к соперничеству. Только в Мекке могло возникнуть учение Мухаммеда, и только благодаря естественной вражде между Меккой и Мединой оно могло спастись от гибели.

Мекка была Римом Аравии, центром слабо пульсирующей религиозной жизни языческих племен. В пустынной, сожженной лучами солнца долине, которую только редко орошает внезапный опустошительный ливень, находится древняя святыня, кубической формы храм Кааба, в котором хранится «черный камень», метеорит. Позднейшее, принятое Мухаммедом сказание считает храм древнейшим домом Бога, который был построен или после потопа восстановлен Авраамом. В течение долгого времени это священное место, подобно многим другим, посещалось, может быть, только случайно жившими окрест бедуинами, до тех пор, пока здесь не возникло небольшое поселение, которое было возможно в этой безводной местности, вероятно, благодаря открытию здесь источника Земзем. Этот источник, ставший впоследствии великой святыней мира ислама, в настоящее время, правда, дает воду, годную для питья, но сильно попорчен минеральными элементами. Быть может, вначале он имел славу целебного источника. Но возможно также, что только теперь, когда источник кругом окружен городом, произошли отложения и в воде появились чуждые примеси, состав которых очень изменчив.

В середине V столетия до Р. X. племя корейшитов, отрасль бедуинского племени Кинана, под предводительством Косая захватило в свои руки надзор за святилищем и поселилось вокруг Каабы, которая уже давно сделалась местом паломничества многих арабских племен. Из этого беспокойного, хищнического бедуинского племени постепенно вышло то население, которое извлекало большие выгоды, оказывая гостеприимство паломникам, и которое своим кочевническим привычкам сумело найти полезное применение в торговом деле. Обстоятельства благоприятствовали дальнейшему процветанию города. Путешествия паломников в Каабу, в которой 360 родов поставили свои родовые святыни под защиту черного камня, очень скоро повели к тому, что несколько месяцев года (первый, седьмой, одиннадцатый и двенадцатый) стали считаться священными месяцами: в это время все распри должны были стихать, и пилигримы могли безопасно совершать свой путь к священным местам; в это время являлась возможность торговых сношений и духовного взаимодействия для разрозненных племен. Задолго до основания Мекки, паломники собирались в святое время в определенных местах,чтобы здесь обмениваться не только предметами торговли, но и духовными приобретениями. В Оказе происходила знаменитая ярмарка. Если процветание Мекки и наносило ущерб здешней торговле, то сюда еще в дни Мухаммеда стекались со всех аравийских племен храбрейшие и красноречивейшие, чтобы декламировать свои стихотворения, в благородном соревновании петь славу своего племени и подвиги своих соотечественников или добиваться награды за пылкие любовные стихи; старейшины племени под председательством царя поэтов были судьями в этом состязании, которое в месяцы мира сменяло кровавые ссоры; их решения с нетерпением ждала вся Аравия.

Таким-то образом в месяцы паломничества внимание всего полуострова было обращено на область священных центров; кроме Мекки обыкновенно посещали и некоторые другие. Но когда впоследствии город Мекка собрал все лучи в одном фокусе, когда сами обыватели воспользовались благоприятными обстоятельствами и нажили торговлей значительные богатства, тогда Мекка на самом деле стала сердцем Аравии, единственным пунктом, из которого могло и должно было выйти объединение крайне разрозненного арабского народа. По некоторым признакам можно предполагать, что с течением времени монотеистическая религия, иудейская или христианская, постепенно обосновалась бы в священном месте и придала бы паломничествам, не уничтожая их, новое содержание. То обстоятельство, что этого не произошло и что вместо чуждой веры в Мекке развилась выросшая из чужеземных влияний, но по своему существу настоящая арабская религия, это обстоятельство было причиной того резкого переворота, который отдал в руки бессильных сначала арабов власть над огромным государством.

Совершенно другую физиономию имел город Медина; самый глубокий антагонизм арабской жизни, антагонизм между кочевником и земледельцем, точно воплотился в этих двух городах. Мекка была поселением, которое основали бедуины в бесплодной местности; у ее обитателей к прежнему бедуинскому высокомерию присоединилось еще горделивое сознание, что им принадлежит охрана святыни, и хвастовство своими быстро растущими богатствами. Они не были горожанами обычного типа, но все еще принадлежали к той племенной группе, которая первоначально включала настоящих кочевников и является в истории под названием ма’аддитов. Мединцы наоборот представляли часть враждебной группы оседлых арабов, йеменитов, как они назывались по важнейшей области своих поселений. Округ Медины был богатый источниками оазис на внутреннем уступе плоскогорья, обильно орошаемый с окрестных гор, с довольно плодородной почвой, которая приносила лучшие финики во всей Аравии и во многих местах была пригодна для культуры ячменя и пшеницы. Эта плодородная страна искони представляла богатство города и обусловливала его существование; мединцы были трудолюбивыми крестьянами, которые сами шли за плугом, орошали свои финиковые рощи и очень мало занимались скотоводством и торговлей. За этой чисто материальной противоположностью мекканцам выступала и другая, духовная, обострявшая антагонизм. Несколько осевших по соседству с Мединой арабских племен обратилось в иудейство; и хотя главная масса мединского населения все еще держалась своих старых анимистических верований и принимала участие в паломничестве в Мекку, все-таки ревнивые в благочестии мекканцы относились с тем большей подозрительностью к соседнему городу, что даже в своей среде находили следы иудейской пропаганды. Правда, мединцы оказывались истыми арабами хотя бы в том, что между двумя главными племенами, населявшими город, происходили частые распри, делавшие невозможным согласный образ действий; только влияние Мухаммеда прекратило эту вражду, что уже предвещало будущее объединение Аравии.

Начавшееся с появлением Мухаммеда религиозное воинственное движение сводилось первоначально к борьбе этих двух городов, причем настоящие бедуины оставались только зрителями-разбойниками или же появлялись на сцене, как вспомогательные силы, но никогда не брали в свои руки решения вопроса. Отчасти это объясняется тем обстоятельством, что вся высшая интеллигенция объединялась в городах, которые поэтому должны были сделаться духовными вождями страны; но также важно принять во внимание число их обитателей, которое современным европейцам покажется просто до смешного незначительным, но по отношению к разъединенным ордам бедуин оно обеспечивало за тесно сплоченными горожанами безусловное преобладание. Судя по численности ополчения, которое при нападении мекканцев собралось под знаменами Мухаммеда, население Медины и непосредственно примыкавшего к ней округа едва ли превосходило 16000: это приблизительно соответствует тому числу, которое может прокормить годная для обработки земля города; и в наше время, несмотря на выгоды паломнических караванов, в этом городе едва ли наберется более 20000 жителей. Мекка, которая даже в то время была обязана своим существованием исключительным обстоятельствам, по-видимому, была населена немного больше. Из других городов Хиджаза, по-видимому, только Таиф на юго-восток от Мекки еще имел некоторое значение. Сначала он даже был выбран Мухаммедом, как место убежища, вместо Медины; но его план не удался, благодаря враждебному отношению обитателей Таифа.

Мухаммед родился приблизительно в 570 г. По своему происхождению он принадлежал к одной из именитейших фамилий мекканской знати; но в это время род Мухаммеда пришел в упадок и обеднел. Отец Мухаммеда Абдаллах, умерший через два месяца после рождения сына, оставил после себя очень скромное состояние; а когда спустя несколько лет умерла и мать будущего пророка, Амина, мальчик остался на попечении своих родственников, из которых лучше всех относился к нему его дядя Абу-Талиб. Долгое время Мухаммеду не удавалось добиться более благоприятных условий жизни. Он был и пастухом и, по-видимому, занимал сначала очень скромное место, когда позже поступил на службу к богатой купеческой вдове Хадидже. По вопросу о более ранних коммерческих путешествиях Мухаммеда в Сирию и южную Аравию в обществе дядей мнения расходятся, но не подлежит никакому сомнению, что с 25 года своей жизни он совершил по поручению Хадиджи несколько караванных путешествий, которые, может быть, дали ему возможность сходиться с поклонниками более развитых религий. Но главнейшие мотивы своего учения Мухаммед, по всей вероятности, нашел в самой Мекке, где не было недостатка в иудеях-прозелитах, и куда торговцы и рабы из южной Аравии и Эфиопии заносили семена христианства, конечно в очень искаженной форме. И как купец, Мухаммед, у которого не хватало некоторых необходимых свойств, не мог, по-видимому, удачно устроиться до тех пор, пока неожиданное событие не освободило его от материальных забот: хотя Хадиджа и была значительно старше Мухаммеда, но выбрала его в свои мужья и, несмотря на противодействие родни, привела в исполнение свое намерение. С этих пор до сорока лет Мухаммед жил в Мекке, как мирный буржуа; при его управлении имущество Хадиджи, по-видимому, не умножилось. Как мало в это время он думал о борьбе с арабским многобожием, видно уже из того обстоятельства, что одному из сыновей он дал имя Абд-Менâфа, т. е. раба (идола) Менафа. Здесь кстати отмечается, что многочисленные дети, которых имел Мухаммед от своих жен, все за исключением одной дочери умерли до его смерти и в истории ислама не имеют никакого значения.

Тем временем в Мухаммеде, мечтательный ум которого с жадностью воспринимал и разрабатывал иудейские и христианские впечатления, укоренялось сознание, что он призван уничтожить арабское служение идолам, превратить в храм единого Бога Каабу, которой он, как истый мекканец, поклонялся с непоколебимой верой, и из случайно ставших ему известными отрывков иудейского и христианского учений создать новое, приспособленное к лишенному фантазии арабскому духу религиозное учение – чистый монотеизм. Его деятельность была направлена скорее на упрощение и диалектическое обосновние данного, чем на творческое созидание, на которое он, как все арабы, был неспособен. Его учение в целом сухо и ясно, как воздух пустыни; но все фантастические рассказы о путешествиях Мухаммеда в блаженные места рая, об ужасах ада, являются смутным отголоском рассказов и мифов других народов, которые Мухаммед принял отчасти для того, чтобы дать корану до известной степени историческую основу, в роде той, которая есть в Ветхом Завете. Любопытны насмешливые утверждения неверных мекканцев, будто видения Мухаммеда только неискусные подражания тем сказочным персидским историям, которые позже составили ядро собрания «Тысячи и одной ночи» и уже в то время проникли в Аравию. В остальном откровения пророка большею частью касаются предметов практического обихода и буржуазной морали; на деле простое нравственное учение корана – лучшая и важнейшая по своим последствиям часть мусульманского вероучения.

Когда Мухаммед на сороковом году жизни имел решительное видение, в котором архангел Гавриил открыл ему его миссию, часть мекканского населения, благодаря сношениям с иудеями и христианами, была уже приготовлена к религиозным реформам; но личность нового пророка вначале внушала мало доверия. Его род – важнейший факт в жизни каждого араба – правда, имел хорошую славу, но в это время обеднел. У самого Мухаммеда при импонирующей наружности и доброжелательном характере не хватало тех качеств, которые производят сильнейшее впечатление на арабов: он был плохой поэт, а как мало он мог прославлять себя за воинские доблести, достаточно показали последовавшие события. «Разве Бог не мог послать пророка получше тебя?» – говорили ему, когда он выступил в первый раз в Таифе. Своей окончательной победой он обязан единственно мистическому настроению своей души, которое в своей основе можно свести на физическое страдание, в роде эпилепсии. Сам Мухаммед, несомненно, с искренним убеждением принимал это настроение, как ниспосланное небом, и в этом смысле объявлял о нем. Он первый поверил в свои призраки и видения, в которых пластически воплощались его мечтательные размышления о правой вере. При помощи постов и длившихся целые часы молитв он умел приводить себя в такое состояние, из которого его слабая сама по себе природа черпала упорство и непоколебимую уверенность; эти свойства делали его неотразимым и всегда собирали под его знамена новых приверженцев. В начале не может быть и речи о каком-либо сознательном обмане, но потом внутреннему голосу довольно часто приходилось удивительным образом приспособляться к внешним видами пророка; при этом он попадал часто в очень неприятное положение, отказываясь от своих собственных изречений. Но было бы все-таки несправедливо видеть в Мухаммеде позднейшей эпохи отъявленного обманщика. В это время он был не пророком только, а повелителем мирского, все растущего царства; и изменчивые злобы дня заставляли его наполовину бессознательно допускать смешение искренности и притворства. Такое смешение у всех вождей массы в конце концов становится второй природой. Его видения и позже сопровождались серьезными припадками, которые ему трудно было бы симулировать. Его жена Аиша рассказывает об одном таком припадке: «Внезапно Божий посланник потерял сознание, как это обыкновенно бывало при откровении; покрыли его его одеждой и положили ему под голову кожаную подушку... Когда наконец Мухаммед пришел в себя, он сел прямо и вытер капли пота на своем челе, которые катились как перлы, хотя это было в зимний день».

Кожаная, набитая пальмовыми нитями подушка часто упоминается, как важная часть домашнего скарба пророка, как признак его простоты или вернее скудости, в которой он жил добровольно до конца дней своих. На самом деле у пророка совсем не было никаких потребностей, если не брать в расчет его необыкновенной чувственности, которая заставляла его постоянно увеличивать число своих жен и приносила ему некоторый позор. По счастью, арабы, как большинство восточных народов, в этом пункте снисходительны. И в то время, как простота в пище и питье, которой они придают гораздо больше значения, чем северные европейцы, всегда импонировала им, воздержание в половых отношениях или даже безбрачие вызывали в них скорее подозрительность, чем доверие; мало симпатичны им и христианские монахи.

Когда Мухаммед выступил в первый раз, у него, конечно, не было готового учения. Долгое время он нерешительно относился к христианству и иудейству (ни того, ни другого он основательно не знал) или считал их учения тождественными со своим; по чисто внешним соображениям он некоторое время даже был склонен признать главных богов мекканцев, по крайней мере, чем-то в роде промежуточных духовных существ; от этой уступки он, правда, скоро отказался. В действительности зерном его учения с самого начала был чистый монотеизм, связанный с несложным, но производящим сильное впечатление учением о бессмертии; без сомнения, яркие описания райских радостей и адских мук производили глубочайшее впечатление на арабских язычников, имевших о будущей жизни крайне скудное представление. Со своими рассказами о видениях Мухаммед теснейшим образом связывал свое нетрудное для выполнения нравственное учение и те необходимые обрядовые постановления, которые прекрасно способствовали тому, чтобы держать его приверженцев в постоянном напряжении и вызывать среди них сильное чувство солидарности. Благодаря этому ему удалось создать религию, которая по своей простоте и определенности превосходно была приспособлена к тому, чтобы привлечь мало цивилизованные народы и до некоторой степени дисциплинировать их. Коран, возникавший мало-помалу и ставший прочной опорой религиозного здания, не был написан самим Мухаммедом; сомнительно даже, умел ли пророк писать; только после его смерти отрывки были собраны в одну книгу.

В своей семье Мухаммед, которого врожденная боязливость долго удерживала от открытого выступления, нашел своих первых приверженцев. Его жена Хадиджа, его дочери и его племянник⁸ Алий, потом его раб Зейд и, наконец, друг пророка, честный Абу-Бекр, были первыми обратившимися; впоследствии к ним примкнули и другие прозелиты, как будущий халиф Осман и главное Омар, главный представитель боевой политики ислама. Только на четвертый или на пятый год после своего первого откровения Мухаммед решился проповедывать своим родичам, правда, с крайне незначительным успехом; однако, по арабскому обыкновению, род или семья охраняли пророка, по крайней мере, от побоев, которыми постоянно угрожали смелому новатору, который нападал на поклонение идолам и следовательно боролся с жизненными нервом города. Тем хуже было положение большинства его приверженцев, которые набирались, по большей части, из нижайших слоев общества и рабов, своим дерзким выступлением пробуждали в мекканцах гнев и были, кажется, одной из причин, что знатные сословия города относились к учению Мухаммеда холодно и пренебрежительно. На некоторое время часть новообращенных переселилась в христианскую Абиссинию, и это обстоятельство, быть может, не осталось без влияния на позднейшее учение и взгляды Мухаммеда. Сам пророк, охраняемый от худшего, находился все-таки в неприятнейшем положении; особенно тяжелы были ему требования насмешников, чтобы он чудесами доказал свою миссию, или как бы дружеские предложения обратиться к известному врачу и полечиться от своего безумия. Смерть Хадиджи и его дяди Абу-Талиба сделали, наконец, его положение невозможным; он должен был подумать о городе, который мог бы приютить его, и население которого не относилось бы так враждебно к его учениям.

После того, как искания в соседнем городе Таифе не увенчались успехом, выбор Мухаммеда пал на завистливого соперника Мекки, город Ятриб, который позже получил от него название Медины. И из Ятриба, как и из большинства других местностей Аравии, ежегодно направлялись паломники к Каабе. Мухаммед, имевший в Медине родственников с материнской стороны, вошел в сношения с некоторыми паломниками и нашел дружеский прием у них, которые благодаря иудейскому влиянию отчасти уже чуждались идолопоклонства и не находились, подобно мекканцам, под влиянием корыстных интересов, исключавших беспристрастие. В Медине образовалась мусульманская община, которая вскоре далеко превзошла по численности мекканскую; наконец, сам пророк принял решение переселиться со своими наперсниками в этот город, обыватели которого прежде и ему, как всякому истому мекканцу, были ненавистны и подозрительны. Этим переселением был сделан первый большой шаг к объединению арабского мира. Религия взяла верх над родовым и племенным чувством; и с тех пор, как ма’аддиты и иемениты стали рядом под знамена пророка, с этих пор начинается период арабского мирового владычества. Мухаммедане правильно оценивают значение этой эпохи, когда начинают свое летосчисление с года бегства (622).

Число всех способных носить оружие эмигрантов, постепенно прибывавших в Медину, едва ли могло превысить сотню; но присоединение многих мединцев, которые становились под начало Мухаммеда, как «помощники» (ансары), сразу увеличило его власть и должно было стать залогом окончательной победы, если только он искусно воспользуется раздробленностью вражеских сил. Едва ли он мог найти принципиальных врагов в Медине, но столь же мало мог немедленно получить в свое распоряжение все силы связанной только внешним образом общины, которая не имела настоящего главы. На первых порах он должен был ограничиться тем, что благодаря своему влиянию прекратил вражду двух племен, на которые делилось население города, и, построив большую мечеть, создал первый центр мусульманской религиозной жизни. Но ему не удались его попытки обратить в новую веру окрестные иудейские племена, от которых он ждал многого; даже сделанная вначале уступка, по которой молящиеся могли обращаться лицом не к Мекке, а к Иерусалиму, осталась без всяких результатов; наконец пророк преложил милость на гнев и решился на уничтожение иудейских племен.

На первых порах война с Меккой заняла все внимание Мухаммеда. Он должен был какой угодно ценой подчинить Мекку, духовный центр Аравии, если хотел приобрести решительное влияние на далеко рассеянные арабские племена, которые только на время паломничества в Мекку за стенами священного города забывали свою вражду (стр 232). То обстоятельство, что искусственно созданная Мекка находилась в зависимости от своей торговли и доставления жизненных средств, давало Мухаммеду возможность вполне в духе арабских хищнических инстинктов тревожить своих неверных соотечественников разбоями и нападениями на караваны и этим причинять им ущерб. Сначала ему не очень повезло, и когда он решился предпринять разбойничий набег в один из священных месяцев, он вызвал у своих приверженцев чувство негодования, которое ему удалось успокоить только при помощи новых откровений. А когда Мухаммед попытался было отбить сирийский караван корейшитов, он наткнулся на мекканское ополчениe, высланное для защиты торгового транспорта. У источника Бедр произошло кровопролитное сражение. Несмотря на свою сравнительную малочисленность правоверные победили, и Мухаммед, который осторожно издалека следил за битвой, отправил в Медину богатую добычу и торжественное посольство с вестью о победе (624).

Почет и добыча, доставшиеся Мухаммеду после сражения при Бедре, с этих пор дают ему возможность решительно упрочить свое положение в Медине и около нее и прежде всего расправиться с окрестными иудейскими бедуинскими племенами, которые никак не соглашались обратиться к новой вере. Сначала гнев пророка должно было испытать на себе племя Кейнукâ, которое могло выставить около 700 вооруженных и владело сильной крепостью недалеко от Медины; напрасно ссылались они на то, что по договору находились под защитой одного из мединских племен; они выговорили себе только свободное отступление в Сирию, и все их владения перешли к мусульманам. Осенью 624 г. удалось, наконец, перехватить мекканский караван, направлявшийся в Вавилонию. Но уже весной следующего года в Медину пришло тревожное известие о том, что корейшитское войско, подкрепленное некоторыми бедуинскими племенами и считавшее в своих рядах около 3000 человек, идет на город во главе с именитым мекканцем Абу-Суфьяном, которого его соотечественники молча признавали своим вождем. Говорили, что он твердо решил омыть позор поражения при Бедре в крови мусульман. Хотя Мухаммед решил ждать грозного нападения за стенами города, но нетерпение обывателей, которые смотрели, как опустошают их поля, скоро заставило его во главе 1000 вооруженных выступить против мекканцев. У горы Охода пророк, которого оставила часть его приверженцев при виде многочисленности неприятеля, встретил врага. Сражение кончилось полным поражением мусульман, и пророк, который в своем двойном панцире и железном шлеме на этот раз сам рискнул кинуться в свалку, только благодаря счастливому случаю спасся от плена. «Битва» стоила жизни 70 правоверным и 20 корейшитам, но, несмотря на незначительность результата, сильно поколебала ореол пророка. Мекканцы удовольствовались своим торжеством и сейчас же вернулись в свой город.

Мухаммед, которого в это время постигли и другие напасти, попытался восстановить упавшее мужество своих сторонников нападением на иудейское племя недыр. Под незначительным предлогом начал он войну, и так как он самым неблагородным образом приказал уничтожить фруктовые деревья вражеской общины (у тогдашних арабов это считалось неслыханным злодеянием), то недыры должны были решиться на переселение в Сирию. Теперь пророк был в состоянии наградить верных «участников бегства» (мухаджиров) земельной собственностью; они имели время устроиться в своих владениях, так как на следующий год по причине необыкновенной засухи мекканцы не могли совершить задуманного ими похода. Но эта отсрочка дала только неутомимому Абу-Суфьяну возможность устроить опасный союз против Медины, в котором приняли участие даже бедуинские племена внутренней Аравии, отчасти под влиянием верного сознания опасности, грозившей их свободе, отчасти под влиянием жаждавших мести иудеев. Несомненную пользу принесло корейшитам и религиозное влияние Мекки. Корейзе, последнее иудейское племя под Мединой, точно также приняло участие в союзе. На этот раз намерение Мухаммеда обороняться и охранять только город не встретило противодействия; единственная доступная сторона Медины, по совету одного персидского вольноотпущенника, была окопана широким рвом; здесь сидел Мухаммед с 3000 своего ополчения. Этого примитивного укрепления, подобного которому в средней Аравии еще никто не видел, было совершенно достаточно для того, чтобы втрое сильнейшее вражеское войско отказалось от более серьезных попыток и при наступлении зимы бесславно отступило. Лишь только скрылись неприятельские полчища, Мухаммед выступил и напал на иудейское племя корейзе, которое очень скоро было вынуждено покориться; на этот раз пророк приказал мужчин, около 700 человек, перебить, а женщин и детей продать. Религиозный центр Медины становится теперь силой, грозной для языческого арабского мира, объединенные силы которого должны были отступить от мусульманского города.

Но Мухаммед в глубине своего сердца был и оставался мекканцем. Конечно, его целью было содействовать победе чистого учения о Боге, но он прекрасно сознавал, что для будущности его дела гораздо лучше не разрушать данных в святилище Мекки начал общего арабского культа, а дать им другое толкование и воспользоваться ими для своей цели. Из патриотического чувства он отступал перед мыслью уничтожить Мекку и сделать центром новой веры Медину, что само по себе казалось довольно естественным. Этими соображениями объясняется его всегдашнее стремление овладеть Меккой мирным путем и прежде всего добиться права принимать вместе со своими мусульманами участие в общем паломничестве всех арабских племен в Каабу. В начале 628 г. в мирный месяц Мухаммед появился с маленьким войском под стенами враждебного ему родного города и потребовал допустить его к святыне, на этот раз безуспешно. Все-таки поход дал решительные результаты: мекканцы, которых утомили вечные притеснения их торговли, заключили с пророком мир на десять лет и дали ему разрешение, под условием отступления от стен города, посетить в будущем году со своими поклонниками Каабу. Таким образом был сделан первый шаг к мирному подчинению Мекки, сломивший сопротивление гордых корейшитов в самом важном пункте.

Мухаммед воспользовался перемирием для дальнейшего распространения своего могущества. Была завоевана богатая, лежавшая в оазисе в 100 км. к северу от Медины область Хейбер, где нашла пристанище часть изгнанных евреев; плодородная земля была поделена между приверженцами Мухаммеда, к которым вновь присоединились выселившиеся в Абиссинию. С этих пор число верующих постоянно увеличивалось, и все возраставшая гордость пророка нашла внешнее обнаружение в том, что он счел момент подходящим для того, чтобы отправить всем значительным властителям соседних стран письма, в которых он требовал от них подчинения ему и признания ислама. Послы встретили различный прием, но призыв к исламу не нашел, понятно, отклика. Тем важнее для настоящего момента оказалось то, что паломничество в Мекку в 629 г. действительно состоялось. Корейшиты на несколько дней оставили город, в котором Мухаммед совершил торжественные обряды, чтобы потом спокойно вернуться в Медину. Все яснее и яснее становилось, что все возраставшей силе Мухаммеда никто в Аравии не мог противостоять продолжительное время; бедуинские племена покорялись ему одно за другим, и пророк уже обратил свои взоры на Сирию: арабские племена, сидевшие здесь поблизости от греческого государства, приобрели лоск высшей культуры и кое-где объединились в маленькие государства. Против одного из мелких арабских князьков к югу от Мертвого моря было выслано войско, но оно при Муте понесло тяжкое поражение, так как на помощь подвергшимся нападению пришли греческие войска. Время завоеваний за пределами Аравии еще не пришло.

А Мекка, как созревший плод, упала в руки неутомимого пророка без всякого спора и борьбы. Незначительный случай дал ему повод внезапно нарушить перемирие, заключенное с корейшитами; в короткое время он собрал из своих приверженцев необыкновенное по своим размерам для арабских обычаев ополчение и в январе 630 г. появился перед стенами города, застигнутого врасплох. О сопротивлении нельзя было и думать; очень скоро знатнейшие мекканцы с мольбами о милости предстали перед победителем и произнесли обычную формулу, которой они признавали себя последователями ислама. Некоторые разумные соображения и нерушимая любовь к родине заставили пророка поставить мягкие условия покорившимся. У предводителя мединцев, который с криками радости провозглашал, что настал день мести и никто не получит пощады, Мухаммед сердито отнял знамя и приказал пощадить всех корейшитов за исключением нескольких лично ему ненавистных врагов. Кааба раскрылась теперь перед победителем, который разбил своим посохом идолов и оставил на своем месте только черный камень, служивший до некоторой степени символом единого Бога; толпами стекались сюда мекканцы, чтобы здесь произносить формулу исповедания веры и становиться в ряды последователей пророка. Теперь они могли уже сообразить, что Мухаммед имеет в виду не уничтожение, а возвышение священного города.

С захватом и очищением Каабы пророческая миссия Мухаммеда была закончена; было обеспечено дальнейшее существование его учения, по меньшей мере, в Аравии, так как Мухаммед центр древне-аравийской религиозной жизни превратил теперь в святыню новой веры; раньше или позже, но все племена его народа должны были пристать к нему, и даже его смерть не могла остановить движения.

После падения Мекки Мухаммед, теперь уже с помощью мекканского ополчения, подчинил своей власти и окрест лежавшие местности. В борьбе с бедуинским племенем хевазинцами, борьбе, исход которой долгое время был сомнительным, корейшитские полчища вели себя довольно двусмысленно, потому что у большинства мекканцев не было и мысли о настоящем обращении; но Мухаммед снова пристыдил своих старых товарищей по племени своим великодушием, когда при дележе добычи он одарил их щедрее, чем всех остальных участников. Город Таиф, который уже однажды причинил пророку обиду упорством своих обитателей, и на этот раз храбро противостоял всем нападениям и требованиям; только в следующем году изолированное положение среди соседних племен, принявших ислам, заставило жителей Таифа покориться. Их послы всячески старались добиться от Мухаммеда особенно благоприятных условий и выразили замечательное желание получить разрешение еще на год оставить свою богиню Лату и поклоняться ей. Пророк совсем уж было подписался под этими унизительными условиями, если бы только Омар, самый энергичный и пылкий его сторонник, не вмешался в переговоры и не помешал заключению позорного договора; жители Таифа не добились своего, и идол их богини был разбит под жалобные вопли женщин и детей.

В своей жизненной борьбе пророку приходилось отражать не только оружие своих врагов, но и сатирические стрелы их поэтов. А как тяжело задевали его нападения этого рода, показывает смертный приговор, который он произнес при взятии Мекки певице Саре, разжигавшей ненависть корейшитов своими насмешливыми песнями. Дело иногда доходило даже до того, что состязание певцов предшествовало обращению того или другого племени. При этом за Мухаммеда, у которого не хватало голоса и поэтического дара, должны были выступать лучшие поэты из его приверженцев. Такое редкое состязание имело место в 630 г. Послы племени Бену-Тамина подошли к жилищу пророка и формально вызвали его на поэтическое состязание. И когда певцы Мухаммеда в своих панегириках превзошли их напыщенностью и перекричали, пристыженные послы воскликнули: «твой оратор лучше нашего, твой поэт выше нас, и их голоса громче наших». Они тотчас произнесли формулу признания новой веры, и их племя подчинилось пророку. Мало-помалу все певцы страны соединили свои голоса для прославления Мухаммеда, и только из шатров живших далеко бедуинских племен раздавались еще по временам ядовитые слова песни, которые причиняли больше боли, чем удары кинжала и уколы копья.

Старческие немощи пророка, который снова поселился в Медине, позволили ему еще только раз принять участие в походе. Замечательно, что он снова обратился против области, соединяющей аравийский полуостров с остальной частью западной Азии и являющейся собственно первой дверью из страны, против южной Сирии. Поход, который был предпринят еще в 630 г., не имел никаких значительных результатов, если не считать покорения некоторых пограничных племен. В следующем году паломничество в Мекку было совершено под руководительством Абу-Бекра, а не Мухаммеда, но все же оно означало дальнейший шаг в распространении ислама: пророк приказал торжественно провозгласить в Каабе, что ни один язычник не может больше принимать участия в паломничестве, и всякий, кто пожелает подойти к святыне, должен предварительно произнести исповедание веры. Это приказание отмечает степень уверенности Мухаммеда в своем деле. На самом деле в это время вся Аравия, за исключением отдаленнейших областей, признавала, по меньшей мере внешним образом, его власть; точно также мелкие князья «счастливой Аравии» и персидский наместник, который после изгнания персидским войском абиссинцев управлял здесь почти самостоятельно, признал свою зависимость; многочисленные начальники племен по сирийской границе сделали то же.

В 632 г. Мухаммед предпринял свое последнее паломничество в Мекку, церемонии которого стали образцом на будущее время. Торжественно, во главе многочисленных верующих обошел он Каабу, тщательно совершил все остальные обряды и наконец обратился к народу с проповедью, в которой он подвел итоги нравственным предписаниям ислама и подтвердил их. Чреваты последствиями для дальнейшей истории арабов были также немногие слова, которыми он рекомендовал своим спутникам своего племянника и любимца Алия, на которого предъявлялись всевозможные жалобы: «кто меня любит, пусть Алия берет в друзья (maula). Бог будет с тем, кто охраняет его, и покинет того, кто враг ему». Так как слово maula имеет два значения: друг и господин, то на этом изречении главным образом основаны утверждения шиитов, которые считают только Алия законным преемником пророка.

Через три месяца после своего возвращения из Мекки пророк захворал, кажется, лихорадкой; обильная источниками местность Медины располагает к заболеваниям малярией, и ее воздух, вредный обитателям сухой Мекки, уже стоил жизни многим из «участников бегства». Он подорвал в корне и здоровье пророка, тело которого и без того было ослаблено волнениями, связанными с его деятельностью, продолжавшейся уже 24 года. Недолго боролся больной с крадущейся болезнью; 8 июня 632 г. или в 12 день третьего месяца 11 г. хиджры, умер Мухаммед в доме своей любимой жены Аиши. Приверженцы раньше считали его бессмертным; вероятно, он и сам питал некоторое время такую надежду.

Смущение охватило поклонников пророка, и очень скоро вспыхнуло восстание; но дела покойного нельзя было уничтожить; место ясновидца заняли арабы в своей юношеской силе, и страны, в которых никто не слыхал ничего о пророке при его жизни, стали добычей его наследников.

Той прочной опорой, к которой прикреплены были слабые ростки нового вероучения, были изречения пророка, которые были записаны вернейшими учениками его, сначала распространялись только в отдельных отрывках и списках и только по приказанию первого халифа Абу-Бекра были собраны и приведены в порядок писцом Мухаммеда. 114 глав или «сур» корана, как теперь стала называться эта священная книга (см. прилагаемую здесь таблицу «Первая половина 1 суры корана»), распадаются, если только привести их в хронологический порядок, на два отдела: сур мекканских и сур мединских. По своему содержанию, которое часто связано с событиями в личной жизни пророка и имеет в виду разрешить недоумение приверженцев, по многочисленным противоречиям и повторениям, суры корана дают в высшей степени замечательные комментарии к истории тернистого поприща пророка и его заключительного триумфа. Стиль и самая сущность откровений значительно меняются с течением времени; самые ранние, составленные короткими, рифмованными строчками и неясным языком пророка, иногда достигают поэтической силы и являются свидетельством искреннего воодушевления составителя; позднейшие написаны более растянутыми, вялыми, длинными строчками и очевидно под влиянием чисто рассудочных соображений. Причину такой разницы легко понять: в мекканский период своей жизни пророк борется с многобожием и выступает в защиту единства божеского начала с ясными и серьезными доказательствами, как они непринужденно льются в его душу, несложную, неразвитую, но пылкую и богатую силами ума; в Медине он берется за тяжелую полемику с иудеями и христианами и должен обратить все силы своего духа на то, чтобы упорядочить и руководить той воинственной общиной, что собирается вокруг него.

Как раз эта последняя задача заставила его взяться за упрочение и утверждение своего этического и правового учения, которое на ряду с ритуальным, с его молитвами, омовениями, заповедями воздержания, образует прочную опору и является, до некоторой степени, скелетом мировой мусульманской религии. Несложное, не всегда глубокое, но все-таки в общем достойное уважения моральное учение ислама есть наиболее ценный дар, который преемники Мухаммеда вручили нецивилизованным народам. В существенном своем содержании это учение покоится на старо-арабских обычаях, которые впрочем облагорожены под влиянием иудейско-христианских заповедей. Некоторые очень важные предписания основываются на личных склонностях пророка; так напр. то неблагоприятное положение, которое он отводит женщине и которое, собственно, не соответствует арабским воззрениям, вышло из настроений его чувственной и ревнивой души. Более достойно похвалы то, что он немедленно запретил глубоко вкоренившийся у бедуинских племен обычай детоубийства. Даже в чисто хозяйственных соображениях он имел право так поступить. Убийство лишних детей первоначально являлось результатом стремления предупредить перенаселение в скудной пастбищами стране арабов; но когда Мухаммед указал своим соотечественникам путь в богатые соседние страны, опасность перенаселения была устранена на долгие времена.

Положение пророка в Медине объясняет другую, очень важную для последовавших событий черту его религии; именно, тесную связь, в которую он сумел поставить свое учение о бессмертии с проповедью религиозной войны, и резкий фатализм, который при других обстоятельствах едва ли был бы им выдвинут в такой степени и который даже находится в прямом противоречии с древнейшими местами корана. Пылкие рассказы, которые обещали воину за веру все блага рая, правда, не помешали тому, что впоследствии не одно мусульманское войско обращалось в постыдное бегство, но они оказались превосходным средством наполнить фанатизмом простые души и особенно возбудить горячее одушевление для борьбы у новообращенных, которым ислам в целом еще мог быть очень неясным. А это было тем важнее, что арабы при своем незначительном числе очень скоро были вынуждены выставлять на войну способных носить оружие жителей завоеванных стран и щадить свои собственные силы.

Первая половина первой суры корана

Оборотная сторона 2-го листа из великолепной рукописи корана, относящейся к XVI столетию, имеющей 295 листов в большой лист и находящейся в королевской библиотеке в Берлине.

Вторая половина первой суры, этого «Отче наш» мухаммедан, в исполнении, очень мало уступающем нашему по отчетливости и изяществу, приложена к 1-у тому сочинения Мюллера (1885 г.) «История Ислама» (Онкен II, 4). Рукопись точнейшим образом описана В. Альвардтом в первом томе его «Описания арабских рукописей» под №371 (Описание рукописей королевской библиотеки в Берлине, 7-й том, Берлин, 1887).

***

Таким образом мало-помалу коран стал тем общепризнанным знаменем, около которого собирались верующие, и центром духовной жизни для всех народов, которые подчинялись его предписаниям. Влияние корана не сказалось непосредственно; можно даже утверждать, что мусульманский мир сохранял свою юношескую свежесть и содействовал прогрессу человечества до тех пор, пока коран не внедрился окончательно в плоть и кровь и не уничтожил всякой возможности самостоятельного мышления. Но чем больше ученые посвящали времени на изучение корана, тем значительнее должно было становиться несогласие во мнениях о двусмысленных местах и очевидных противоречиях, и раздробление верующих на всевозможные секты было необходимым следствием. Конечно, этому раздроблению, которое обнаружилось очень рано, содействовали с самого начала и другие обстоятельства, и прежде всего вопрос о том, кого считать за истинного наследника пророка.

Основателя ислама из всех его детей пережила только одна его дочь Фатима, жена Алия, который издавна пользовался особенным расположением пророка, как его племянник и, может быть, самый первый его последователь. Неясное изречение пророка (стр. 241), по-видимому, указывало на него, как на его преемника. Если бы одержал верх этот соискатель, тогда тотчас основалась бы наследственная монархия, тогда как в другом случае прежде всего должно было возникнуть государство с выборным главой, которое больше соответствовало старому арабскому духу. Обстоятельства складывались довольно благоприятно для Алия, но он не был человеком, который сумел бы воспользоваться ими; в течение своего жизненного поприща Алий всякий раз снова доказывал, что он при всей своей храбрости на поле битвы – человек с недалеким умом и слабой волей, что он постоянно находился под чужим влиянием, когда думал, что сам руководит движением. И на этот раз Алий из-за ничтожных дел упустил время и потерял совсем из виду цель, в достижении которой был слишком уверен.

Так как выбор преемников пророку зависел от положения дел в Аравии, как оно сложилось в момент его смерти, то нелишне взглянуть на это положение дел. Хотя Мекка и была снова в милости, и ее храм признавался главной святыней; хотя большая часть арабов, по крайней мере хоть внешним образом, обратилась к новой вере, все-таки не подлежало никакому сомнению, что Медина является центром мусульманского могущества и следовательно тем пунктом, где должно было иметь место избрание преемника. Таким образом тот резкий антагонизм, который разделял весь арабский народ, хоть отчасти не оказывал на этот раз влияния на решение, так как на деле выбор взяли в свои руки самые ранние и самые верные приверженцы пророка; но эти «участники бегства» и «защитники» не были бы истыми арабами, если бы в них с возобновленной силой не проявилось то враждебное отношение, которое существовало между отдельными группами и было только поверхностно заглажено Мухаммедом.

Лишь только пророк сомкнул свои глаза, как уже эмигрировавшие мекканцы с одной стороны и мединцы с другой начали подумывать о том, чтобы самовластно избрать преемника, халифа, и таким образом забрать власть в свои руки. Алия, который получил бы, быть может, большинство голосов, не было в это время, и «эмигранты» выставили старого друга Мухаммеда и отца его любимой жены Аиши, Абу-Бекра, в то время, как мединцы имели в виду своего влиятельного вождя Са’д-ибн-Обаду. Благодаря решительности и хитрости Абу-Бекра, который искусно воспользовался старой враждой между двумя мединскими племенами, опасное соперничество было устранено и очень кстати: если уж одних известий о болезни пророка было достаточно, чтобы там и сям начались восстания, то при известии о его смерти вся Аравия запылала ярким пламенем мятежа, и дело жизни Мухаммеда казалось безвозвратно погибшим. Из всех местностей полуострова спасались бегством в Медину приверженцы пророка, которые посланы были в провинции на должности наместников и военачальников, но здесь с самого начала не хватало войска, так как Абу-Бекр, следуя последнему приказанию Мухаммеда и, быть может, также желая отвязаться от части недовольных мединцев, тотчас после своего избрания отослал войско на сирийскую границу.

Восстания в Аравии, во всяком случае, отразили то глубокое впечатление, которое произвело появление Мухаммеда на родной его народ. Восстававшие против него и его преемников не были уже чистыми язычниками; опаснейшие повстанцы группировались вокруг новоявленных пророков, которые имитировали и старались превзойти Мухаммеда, псевдомухаммедов (самого Мухаммеда можно, в свою очередь, назвать Псевдохристом). Еще при жизни Мухаммеда пришло известие о том, что в Йемене Абхала Темный выступил, как пророк: благодаря своему пылкому красноречию и с помощью своих богатств он собрал сильное войско и подчинил своей власти почти всю область. Вскоре после этого в Иемаме поднял знамя восстания другой пророк Мусейлима, а в Неджде племена собрались точно также около своего пророка Тулейхи. Даже в окрестностях Медины вспыхивали мятежи, так что опасались нападения на город; ведь даже там, где не находилось вождя, подобного вышеуказанным, для восстания достаточно было просто враждебного отношения к новым порядкам и, прежде всего, к налогам, которые, по приказанию Мухаммеда, должны были платить все правоверные.

Самой выдающейся особенностью Абу-Бекра была непоколебимая вера в будущее ислама. Он был единственным человеком, который никогда не сомневался в пророке и именно потому теперь мог противостоять всем опасностям, тогда как даже самые мужественные из его приверженцев обнаруживали робость. Счастье было на его стороне. Само собой было понятно, что различные группы повстанцев не действовали сообща, но, наоборот, враждовали еще между собой; опаснейший противник, пророк в Йемене, был убит своими поклонниками, которые после этого признали халифа. Небольшие предприятия Абу-Бекра против повстанцев в окрестностях Медины сопровождались успехом; когда вернулось в Медину войско, успокоившее под предводительством Усамы арабские племена на сирийской границе, Абу-Бекр мог думать о новом покорении Аравии. Халид, которого сам Мухаммед называл мечем Бога (Сейф-Аллах), человек необычайной энергии, но сомнительной нравственности, получил главное начальство и прежде всего бросился на Тулейху, пророка в Неджде. После кровопролитного сражения Халид обратил своего противника и его войско в бегство и с беспощадной жестокостью избил всех, кто осмелился оказать ему сопротивление или попал в его руки после бегства. Потом он направился в область Иемаму в южном Неджде, где около Мусейлимы собралось еще более грозное войско, которое уже разбило два мусульманских отряда. Борьба была крайне жестока, и Халид, по всей вероятности, не избег бы гибели, если бы ему не удалось нечестным образом отделить пророка от главной силы его приверженцев и заставить отступить в обнесенное стенами укрепление. Здесь, разрушив ворота, Халид устроил кровавое и жестокое избиение врагов в тесно скученной массе. Никогда еще не проливалось так много арабской крови в одной битве, как теперь. И мусульман так много пало в этой битве, что в это время Абу-Бекр возымел намерение распорядиться составлением корана прежде, чем сойдет в могилу еще большее число бывших наперсников пророка, которые хранили в памяти его изречения.

Пока Халид снова покорял аравийское плоскогорье, другие отряды полчищ халифа приводили к послушанию области по Персидскому заливу, Бахрейн и Оман; было снова восстановлено мусульманское владычество в Йемене и Хадрамауте. Мечи правоверных без всякой пощады разили отпавших: истреблялись целые племена до тех пор, пока ужас не сковал всю Аравию. Ислам одержал окончательную победу. Но лишь только Абу-Бекр снова крепко зажал в своей руке поводья, он сейчас же вспомнил о той задаче, которую поставил себе уже Мухаммед в последние годы своей жизни: распространение ислама и арабского могущества на пограничные страны и мировое господство новой религии.

В начинающемся с этих пор периоде завоеваний снова стали сказываться и проявляться те силы и те тенденции, которые в эпоху Мухаммеда, казалось, были устранены или ослаблены. Спор старых и новых отношений так сильно заполняет последующий период, что всякий, для кого неясны эти часто скрытые действующие силы, не может понять великих событий героической эпохи ислама.

Мухаммед, правда, отодвинул на второй план старые арабские племенные отношения и раздоры, но не уничтожил их. Отдельные племена все еще сохраняли свои воспоминания и свои антипатии, и великий антагонизм между земледельцами и пастухами, между йеменитами и ма’аддитами, который казался прекратившимся после побратимства мекканских эмигрантов и мединских земледельцев, очень скоро проявился вновь самым решительным образом. Ведь даже сам Мухаммед только с большим трудом преодолел свою врожденную антипатию и еще в Медине при взгляде на плуг обмолвился словами: «этот снаряд никогда не входит в дом, не принося вместе с собою позора».

К этим старым причинам вражды присоединились еще новые. Родовая арабская знать внезапно увидала над собою новую знать, которая заявляла притязания на верховное господство и только что подавила всякое сопротивление: это были наперсники пророка, «участники бегства» и «помощники», те отборные из правоверных, у которых отнюдь не было недостатка в религиозном высокомерии и жажде власти. Мы уже упоминали о том, что они не находились в согласии даже между собой и собирались почти начать войну из-за добычи: притязания Алия и обоюдная зависть эмигрировавших мекканцев и мединцев были источником непрерывных волнений.

Понятно, что воинствующие святоши пользовались небольшим расположением у свободолюбивых бедуинов. И их опаснейшими противниками явились вскоре обитатели Мекки, гордые корейшиты, которые, будучи хранителями Каабы, пользовались непоколебимым влиянием на весь арабский народ и постепенно начали оправляться от того унижения, которое причинил им Мухаммед. С тех пор, как они прекратили борьбу против ислама, они тем успешнее стали стремиться стать во главе религиозного движения. И если первые халифы очень старались не пускать вперед мекканской знати, которой руководила семья Омейядов, и совершенно лишить ее доли в управлении государством ислама, то все-таки старый авторитет мекканцев и их священного города неудержимо проявлял свое значение и вскоре во главе мусульманских войск и провинций мы видим тех людей, которые при жизни Мухаммеда относились к пророку презрительно и насмешливо. Для народа благородные и щедрые мекканские аристократы, которые не совсем уж тщательно соблюдали религиозные заповеди и хранили идеалы древне-арабской жизни, были гораздо симпатичнее мрачных фанатиков из Медины: в то время, когда эти правоверные чистейшей воды выражали притязание на мировое господство, над их головами уже собрались грозные тучи, и благословение пророка превратилось для них, наконец, в проклятие. Но на первых порах перед глазами правоверных открывались необозримые перспективы побед и добычи. Полчища Абу-Бекра оставили Аравию, умиротворенную потоками крови, для того, чтобы подчинить себе богатые владения персов и византийцев, которые не в состоянии были противиться их сплоченным силам продолжительное время.

Когда после смерти Мухаммеда арабы основали мировую державу, центр которой находился в западной Азии, им посчастливилось на некоторое время объединить под своей властью почти все области этих стран таким же образом, как это раньше удалось повелителям древнего персидского царства и потом их победителю и наследнику, Александру Великому. Но между исходом александровской эпохи и началом арабских завоеваний протекли совсем другие времена. В то время, как страны по Средиземному морю, Малая Азия и Сирия, благодаря влиянию греческой культуры и успехам римского оружия были тесно связаны с европейскими и африканскими берегами Средиземного моря и почти утратили своеобразную жизнь, тем временем народы Ирана вновь отвоевывают себе право на самоопределение, принимают великие традиции эпохи Ахеменидов и противопоставляют религиозное учение Заратустры греческому миру богов и христианству, персидские отряды всадников – римским легионам. Вражда между Персией и Римом в течение многих тысячелетий наполняет историю западной Азии: с другой стороны, область, которая когда-то видела возникновение культуры в такое время, когда еще вокруг лежала ночь варварства, область, которая в течение долгого времени считалась житницей западной Азии, бассейн Тигра и Евфрата, охватывающий Месопотамию и Вавилонию, все больше и больше подвергается запустению и после уничтожения всякой самостоятельной жизни, становится ареной вечно возобновляющейся борьбы между римскими императорами и династиями Арсакидов и Сасанидов, до тех пор, пока в эпоху халифов она еще раз переживает период расцвета.

Эта печальная история страны древней вавилонской культуры есть только один эпизод той грандиозной всемирно-исторической картины, которую дает цельное представление судеб западной Азии: это – борьба между кочевниками и земледельцами, дикой свободы с культурой, связанной с местом, тяжелого созидательного труда с внезапным разрушением, которая вечно повторяется. И то, что как раз западная Азия должна была стать ареной этой борьбы, является результатом естественных условий и противоречий в физической природе страны. Большая часть всего пространства принадлежит к той степной и луговой зоне, которая тянется от Средней Азии через Персию, Сирию и Аравию до Африки, – этому великому полю скитаний кочующих племен с неизмеримым горизонтом, месту появления идущих с войной и разрушением народов; кочующим номадам обречена, по-видимому, и западная Азия, и они все снова и снова старались посредством диких нападений осуществить свои притязания. Но не везде простираются степи и луга. Горы с глубокими долинами и зеленеющими лесами обрамляют иранское плоскогорье и степные области внутренней Малой Азии; они наполняют армянскую страну, они поднимаются до линии вечного снега на краю той глубокой впадины, которая проходит через Сирию и оканчивается соленым озером, носящим название Мертвого моря; с этих гор реки и потоки стремятся вниз в сухие равнины, а там, где они появляются, там все зелено по берегам, и земледелец пользуется живительной влагой для своих полей или проводит каналы по высохшим местностям и его заботы вознаграждаются урожаями в тысячу крат. Среди плодородных нив вырастают цветущие города, и под защитой их стен делает свое дело промышленность, и развиваются наука и искусство. Область номадов, таким образом, перерезается культурными полосами, чем кладутся преграды их любви к бродячей жизни, надламывается их сила. Но вот по временам внезапно грозно растущая волна народов смывает все преграды; копья и сабли степных всадников сверкают над головами оседлых жителей, города гибнут в огне и крови; снова превращается в дикую, степную местность страна, где раньше гнездились тысячи трудолюбивых людей, и стада кочующих пастухов ищут своего скудного корма в пустынных пастбищах.

Эти вечно возобновлявшиеся опустошения имели своим результатом то, что западная Азия, бывшая некогда колыбелью культуры, ныне в состоянии печального упадка лежит перед цветущей Европой, не будучи в состоянии подняться своими силами. Очевидно, нужно было много времени и грозных ударов, чтобы привести ее к этой судьбе; можно, пожалуй, даже сказать, что ни одна страна земли не перенесла столько ударов, как западная Азия; но эпоха величайших страданий страны начинается все-таки только со времени арабского завоевания, которое надолго сломило национальную силу персидского народа и вместе с тем открыло степным народам Средней Азии доступ в богатые страны запада, которые часто, но без всяких результатов подвергались раньше нападениям. Истощавшаяся сила восточных римлян не выдержала их натиска, и выродившиеся халифы позднейшего времени не могли уже заставить скрыться злых духов, призванных их предшественниками. Правда, персидское государство даже в эпоху своего расцвета принесло довольно вреда западной Азии; все-таки значение Ирана в эпоху после Александра Великого и диадохов лежит главным образом в том, что он является могущественной преградой перед беспокойной Средней Азией и защитой для лежащих на западе областей. Правда, персидский народ мог выполнять эту задачу только при том условии, что он сам до некоторой степени соединялся с миром кочевников, пользовался грубой силой степных племен и воспринимал в свой этнографический состав все новые и новые среднеазиатские элементы, так что в конце концов персидский мир римской эпохи иногда походил на настоящую хищническую орду внутренней Азии: сопровождаемые разбоями и убийствами походы арсакидских и сасанидских конных ополчений на Сирию и Малую Азию живо напоминают ужасные подвиги монгольских и тюркских шаек, и туранская кровь и темперамент не раз сказывались в том или другом властелине из Арсакидов. Но все-таки главная масса персидского народа принадлежала к земледельцам, в процветавших городах (по большей части ведущих свое начало из эпохи Александра) развивалась культура, и светлая религия Заратустры была по своей форме и своим последствиям религией оседлого, трудолюбивого народа, который не распространял своей власти дикими завоевательными походами, но приобретал все новые области своим плугом и своей культурой.

Если мы остановим свои взоры прежде всего и наиболее внимательно на плоскогорье Ирана, то от нас не ускользнет, что этот географический термин охватывает области с весьма различными свойствами, и, во-вторых, что положение Ирана по отношению к окрестным странам должно было иметь глубочайшее значение для истории родины зороастровой религии. Внутри Персии расстилается необитаемая область пустынь и степей, которая исключает всякую возможность земледельческого труда и с северо-востока отделяется от туранской степной области только горами, сравнительно незначительными. Но эта низкая горная страна имеет очень важное значение для Ирана: здесь, куда кочевники непрестанно обращали свои вторжения, между южным берегом Каспийского моря и афганскими горами, лежит провинция Хорасан, настоящий бастион Ирана. Отсюда в счастливые периоды иранская держава выставляла свои форпосты на Оксус и даже на Яксарт, но этому же бастиону довольно часто приходилось падать под ударами степных хищников. Восток Ирана с высокими горами Афганистана резко отделялся от западных провинций диким и пустынным плоскогорием: это обстоятельство сообщало востоку самостоятельность, которая часто проявлялась в политической истории; с другой стороны, с востока не грозили внешние опасности: там, по ту сторону горной цепи, лежала невоинственная Индия, обитатели которой довольно часто видели, как спускались завоеватели с иранских горных кряжей в их чудесную страну, но сами никогда не отваживались на нападение. Только завоевательные походы, имевшие в виду Индию, по необходимости всегда касались и восточного Ирана, который господствует над проходами в долину Инда.

Почти никакого значения для Ирана не имеет южная граница, скудный гаванями, отделенный крутыми горами от континента берег Индийского океана и Персидского залива. Но большие горные отроги, которые начинаются здесь и заполняют запад Персии, являются собственно ядром страны, местом пребывания наиболее крепких элементов населения и по временам оплотом со стороны запада против Месопотамии, на равнины которой они грозно спускаются. Воинственные племена этой страны всегда были опасными соседями вавилонско-ассирийской культуры. Как некогда эламиты спускались с западно-персидских гор и утверждали на целые столетия свою власть в Вавилонии (стр. см. 21 и 92), как позже Кир отсюда повергнул в прах нововавилонское царство, точно также и с таким же успехом оспаривали у римлян парфянские и сасанидские властители месопотамскую низменность. Старая культурная область на Евфрате и Тигре после своего окончательного падения в течение долгого времени является только привеском к персидскому царству.

Для Персии тягостнее были те отношения, что сложились на северо-западе. Здесь иранская горная область не обрывается круто, становясь равниной, но переходит в гористую местность Армении; последняя в свою очередь находится в тесной связи с мало-азиатской и кавказской горной системой. Здесь отсутствует какая бы то ни было естественная граница; кроме того армянский народ, который образовался из весьма разнообразных первоначально элементов под влиянием арийского воинственного племени, правда, добровольно принял иранскую культуру, но сумел сохранить свою особенность и свой язык; а на юге Кавказа гнездился целый ряд свободолюбивых и воинственных народцев, о продолжительном подчинении которых врядъ ли можно было мечтать. Таким образом Армения и вместе с нею южно-кавказские государства, из которых самым значительным была Иверия, являлись то самостоятельным или только номинально зависимым буферным государством, то яблоком раздора между Римом и Персидской империей; один раз, прежде чем римское завоевание окончило свою работу, Армения даже заняла положение великой державы, но конечно, скоро была окончательно низвергнута из этого состояния. Особенные причины заставляли персов обращать свое внимание на ряду с Арменией также и на кавказские обстоятельства. Ведь не только Хорасан был местом вторжения азиатских кочевников, но и через кавказские проходы переливались иногда волны переполненного волшебного котла, и грозили сердцу иранского государства. Очень вероятно, что от персидских воинов-колонистов, которые были поселены у Казбека для охраны проходов, ведет происхождение народец осетины, которые до сих пор верно хранят свое иранское наречие.

Северную границу по большей части защищает Каспийское море. Здесь, между высокими горами Эльбруса и берегом тянутся провинции Гилян и Мазендеран, плодородные и густозаселенные области. А горные области Эльбруса, Дейлем и Табаристан принадлежат к коренным областям иранского элемента, который здесь держался наиболее упорно⁹. Внутри страны области по уступам гор, спускающиеся с западных гор и с Эльбруса в степи и получающие свою долю из горных запасов влаги, с давних пор были приобретены для земледельческой культуры. Здесь лежали и лежат столицы и важнейшие города Ирана: Пасаргады, Персеполь и Экбатана, Тегеран, Испагань и Кашан. Только, когда Персия в своих завоеваниях переходила границы Ирана, то и резиденции правительства переносились на запад: в Сузу на западном склоне Хузистанских гор в эпоху Ахеменидов, в Ктезифон на Тигре при Арсакидах и Сасанидах.

Благодаря походу Александра Великого, персидский народ неожиданно был низвергнут из своего владычествующего положения, глубочайшим образом был потрясен в своей национальной исключительности и победоносными греками был совершенно отодвинут на задний план. Даже владычество Селевкидов, которые получили наследство Александра в Западной Азии, покоилось на эллинистическом основании и находило опору главным образом в подчинившихся греческому влиянию городах Месопотамии и Сирии: но в Иране обнаружилось необыкновенное явление: греческая культура в восточной горной стране у ворот в Индию, в Бактрии бросила корни более прочные, чем в коренных персидских областях запада. Селевкиды очень скоро поняли невозможность сдерживать в одних руках все свое громадное царство. Они приняли роковое решение перенести центр тяжести своей державы на Запад (см. в IV томе), и упустили таким образом случай привлечь на свою сторону вновь пробуждавшийся иранский мир и воспользоваться им для своих целей. И форпост греческой культуры в Бактрии принес им мало пользы, так как наместники этой области пытались найти себе опору не в союзе с далекими Селевкидами, а в своих собственных силах.

Но все-таки иранская культура и религия, которые теперь снова победоносно выступили, даже в самые тяжелые времена не были лишены убежища. В гористой местности северо-запада, там, где лежит в горах озеро Урмия, держалось небольшое иранское государство, Атропатена. В бурю Александровского времени эту область или упустили из внимания, или намеренно пощадили, так как она по всем признакам не была светским государством, а являлась только священным владением, предоставленным персидскому жреческому сословию, в некотором роде иранской церковной областью, которую Александр не отважился разрушить. И позже страна оставалась в покое. Предполагавшееся к 220 году нападение Антиоха III было счастливо предотвращено чисто внешним подчинением; в тишине и мире жрецы могли поклоняться священному огню и верно хранить для лучших времен дорогие предания своего народа.¹⁰

Эти времена наступили с падением царства Селевкидов. Характерно то обстоятельство, что начало новому государству парфян положил по-видимому, не человек иранского происхождения, а туранец, отпрыск бродячих орд, некоторые из которых уже рано поселились в степных областях внутренней Персии. Кочевники – прирожденные повелители народов. В них живы организаторские способности, – сила, перед которой стираются незначительные пограничные преграды раздробленных земледельческих областей; у них и в духовном смысле есть широкий кругозор, к которому приучает неизмеримый степной горизонт. Но только в качестве фермента, они совершают великие дела, как это доказывает история парфян; там, где они врывались в бесчисленном множестве, там их действия были разрушительны, и Западная Азия позднейшей эпохи испытала это на себе в ужасных размерах. Впрочем туранский правящий дом, который стал теперь во главе иранцев, скоро или, быть может, еще до своего возвышения перенял иранские нравы и культуру; он даже сознательно пошел по следам своих великих иранских предшественников, выводя свое происхождение от Ахеменида Артаксеркса II.

Незначительны, незаметны начала парфянского царства, так незаметны, что греческие историки того времени едва обратили на них внимание и оставили нам только скудные известия. Кроме того, так как все парфянские цари при восшествии на трон принимали имя Арсака, то благодаря этому имели место случаи смешения лиц, ошибка, которая и теперь вряд ли может быть исправлена. Весьма вероятно, что первый Арсак, основатель династии (в 250 году по Р. X.), наслаждался достигнутой властью недолго. В 248 г. он уступил свое место своему брату и преемнику, Арсаку II Тиридату I, который с этих пор мог подумать о расширении своих владений, так как селевкидские цари в это время не обращали почти никакого внимания на восточные провинции своего царства. К сожалению, нельзя даже с достоверностью установить первоначальную область парфян. Нет сомнения только в том, что она находилась в северо-восточной Персии; а то, что она должна была принадлежать, по меньшей мере, в значительной части к степной зоне, это доказывается составом парфянских войск, главная сила которых была в коннице. Парфяне во всяком случае не были настоящими иранцами, в них по меньшей мере можно предполагать сильную примесь туранской крови, но язык и культура их государства все-таки иранские.¹¹

Тиридат I прибавил к своему царству провинцию Гирканию, которая охватывала большую часть теперешнего Хорасана, и жители которой особенно близко стояли к парфянам. Нельзя было миновать того, чтобы наместники соседней Бактрии, этого замечательного греческого государства на иранской почве, не заняли по отношению к новому царству того или другого положения. С первых пор оно не было дружелюбным. С помощью бактрийского наместника или, вернее, царя Диодота I (см. в IV томе) Селевк Каллиник выгнал в 238 году Тиридата из его страны; но Диодот II, преемник Диодота I, изменил свою политику, соединился с Тиридатом и принудил Селевка к отступлению. С этих пор парфянское царство почти могло считать свое существование упроченным.

Парфянам принадлежала отчасти и гористая область на западе; в их владение попала и старая мидийская столица Экбатана. Теперь государство жрецов, Атропатена, могло стать в близкие отношения к новому национальному государству, но не сливаясь с ним вполне; позднее случалось даже так, что это своебразное государство по временам становилось в резко враждебные отношения к персидским властителям (которые никогда не считались истыми иранцами) и присоединялось к римлянам. И то обстоятельство, что по прекращении неурядиц, вызванных восстанием мидийского наместника Молона (222–220 гг. до Р. X.), Антиох III задумал поход против Атропатены, служит доказательством того, как опасно казалось ему это раньше столь безвредное маленькое государство после того, как иранский мир вступил в борьбу с эллинизмом, и первоначально чисто религиозное влияние атропатенских жрецов начало превращаться в политическое. Тогдашний властитель Атропатены Артавазд в 220 до Р. X. предупредил бурю своевременным подчинением (см. в IV томе). И парфянский царь, в это время Арсак III Артабан I (214–196), должен был снова признать верховное владычество Селевкидов, когда Антиох в 209 году с сильным войском вторгнулся в недра Ирана и сломил сопротивление парфян и бактрийцев, так что проник даже до Индии (см. в IV томе); но это признание власти было немного больше простой формальности, этот поход Антиоха был в течение долгого времени последней попыткой Селевкидов восстановить свой авторитет на востоке.

Во всяком случае эта энергичная политика Антиоха с одной стороны, расцвет бактрийского царства с другой помешали дальнейшему расширению парфянского государства. Только при Арсаке VI Митридате I, который вступил на престол в 174 году, обстоятельства сложились благоприятнее, а Митридат был из тех людей, что умеют пользоваться обстоятельствами. В то время, когда в империи Селевкидов царствовали бесконечные раздоры, он во главе своей конницы бросился на западные пограничные области Ирана, на Мидию и Персиду, проник через проходы, покорил элимейцев, которые жили на юго-западном склоне иранских горных цепей вплоть до самого Тигра, и появился в первый раз в далеких равнинах Месопотамии, которым еще не раз предстояло быть ристалищем для парфянских конных полчищ. И на востоке падение бактрийского царства дало повод к счастливым походам, результат которых, по-видимому, состоял в том, что Бактрия потеряла несколько провинций и признала верховное владычество парфянского царя. Попытка Селевкида Димитрия II Никатора снова вырвать у Митридата западный Иран после первоначальных успехов кончилась пленением царя (139 г. до Р. X.).

А какие смелые планы уже в это время решались составлять парфянские государи, можно видеть из того, что Митридат женил Димитрия на своей дочери и имел намерение посадить его на престол Селевкидов, как вассала парфян. Правда, эта попытка не имела успеха, но так же мало успеха имели Селевкиды, когда они пожелали вернуть обратно потерянные провинции; огромное войско, которое набрал в 130 году Антиох VII, подверглось нападению на своих зимних квартирах в Месопотамии со стороны населения и по большей части было уничтожено почти без помощи парфян (в 129 году до Р. X.). Этим событием кончилась эпоха войн между Селевкидами и парфянами. Первые довольствовались своими западными провинциями до тех пор, пока они не подчинились римлянам (см. в IV томе); вторые должны были вступить в борьбу с новыми противниками.

Выше мы уже упоминали о тех границах иранского государства, которым грозила опасность; о западных, лежавших насупротив европейского и позже арабского культурного мира, и о северо-восточных, на которых иранский народ стоял на страже против степных кочевников внутренней Азии. Теперь снова грозная буря ворвалась в ворота народов в Хорасане. Арсак VII Фраат II, который в качестве преемника Митридата получил в наследство войну с Антиохом VII, для усиления своего войска завербовал скифских, т. е. вероятно тюркских наездников¹², но так как они слишком поздно прибыли на поле сражения, то им приходилось возвращаться в свою туранскую родину без денег и добычи. Это совсем не улыбалось жадной до войны шайке; буйно бросилась она на парфян, которые в свою очередь попытались пополнить свое войско плененными во время похода против Антиоха. Эта неудачная мера дала плачевные результаты. В разгаре боя военнопленные перешли к скифам; парфянское войско рассеялось в диком бегстве, и царь Фраат пал на поле битвы (127 год до Р. X.). Теперь скифы, правда, вернулись с добычей к своим родным пастбищам; но на горизонте появились вскоре новые, еще более грозные тучи.

В Средней Азии как раз в это время происходило одно из тех великих передвижений, которые наполняют всю историю этой безграничной страны. Кочевой народ юэ-чжи, вероятно, смешанного тюрко-монгольского происхождения¹³ в начале II-го столетия до Р. X. были вытеснены хунами из своих жилищ на севере Китая и по большей части направились в современную Джунгарию, но отсюда были снова прогнаны дальше на юг усунями, также бежавшими от хунов. Пройдя равнины Туркестана, юэ-чжи бросились на восточный Иран, где бактрийское царство в своем падении представляло легкую добычу для жадного до грабежа степного народа (в 126 году до Р. X.). В их лице появился опасный и грозный для парфян сосед, и все их силы должны были направиться отныне на борьбу с ним.

На этот раз опасность не прошла так быстро, как скифский натиск, который снес Фраата II, так как юэ-чжи сумели укрепить свою власть; завоевав Седжестан на юге, северную часть долины Инда на западе и часть Туркестана на севере, они с пользой для себя эксплуатировали силы населения обширных областей. Для Арсака IX Митридата II или Великого, быть может, самого значительного из всех парфянских царей, задача жизни состояла в том, чтобы отвести от своего царства грозу их нашествия и сильной, мощной рукой снова и снова отражать все попытки скифских завоевателей покорить и запад Ирана. Поэтому он на западе не мог проявлять большой деятельности; но в пользу его политического искусства свидетельствует его стремление подчинить парфянскому влиянию усиливавшуюся в то время Армению. Он не вмешался в войны понтийского царя Митридата VI Эвпатора с римлянами, перед легионами которых постепенно пало могущество Передней Азии. Юэ-чжи, не желая и не зная этого, были ценными союзниками римского государства.

Когда в 76-ом году до Р. X. деятельный Митридат II сошел в могилу, тогда роковым образом обнаружилось, как сильно ослабили парфянское царство войны на востоке и какой опасности они подвергли западные границы. Цари Армении, опираясь на свой, в то время еще воинственный народ, энергично распространяли свои владения, захватили северную Месопотамию и овладели даже священной областью Атропатены и вместе с ней тем влиянием, которое распространялось отсюда на весь Иран. Тигран Армянский (см. 4-ю фиг. на таблице, приложенной к 129 стр. IV тома) чувствовал себя в то время достаточно сильным предъявить претензии на титул царя царей, который, как ценное наследие, перешел из эпохи Ахеменидов к парфянским Арсакидам; другими словами, Армения намеревалась принять в свои руки руководительство всей иранской народностью, заняв место парфян (ср. ниже, 273 стр.). Но позволив себе вмешаться в войны Митридата Понтийского, Тигран Армянский довел до гибели свое царство, конечно, на радость парфянам, которые на время явились даже союзниками римлян. Когда затем Помпей стал приводить в порядок дела в передней Азии, то несколько раз возникали недоразумения с парфянским царем Арсаком XII Фраатом III, который желал считать Евфрат границей своего государства. Умеренность римлян, а также и те неурядицы, которые начались после убиения Фраата (60 год до Р. X.) его сыновьями Митридатом III и Ородом, на время устранили опасность столкновения в более обширных размерах. Точно также не привели к разрыву нападения парфян на Армению, имевшие целью возвращение отнятых провинций. В 54-м году прекратились споры за парфянский престол, с поражением и смертью Митридата; но Ороду, ставшему отныне единым владыкой, выпала тяжелая задача первому вступить в вооруженную борьбу с мировой державой Рима.

То обстоятельство, что Рим не мог на продолжительное время победоносно закончить войну, что римские легионы не сумели найти дороги в Индию через пограничные горы Ирана, дороги, намеченной македонским войском Александра, – факт огромного исторического значения. Западная культура, знамя которой Александр Великий донес до Инда, в течение более, чем тысячелетия, ничего не получая и не принимая, не соприкасалась с совсем иначе сложившимся миром востока, после того как загас маленький огонек греческого духа, который одиноко теплился в Бактрии. Конечно, возбуждения, данные греческим искусством, продолжали еще в течение некоторого периода жить в Индии до тех пор, пока они не выродились и не были подавлены безмерной и беспредельной фантазией обитателей долин Инда и Ганга; конечно, на западе находили отголосок учения индийской мудрости в идеях мистических сект и философских школ. Но общая культурная работа была прервана. Персия не была одним из тех чисто физических препятствий, которые дают проход по крайней мере лучам духовной жизни; между миром Запада и Востока широко и тяжело раскинулась страна, гордая своим своеобразием и прежде всего своей религией, поклонники которой могли видеть только заслуживающих ненависти врагов в язычниках-греках и позже в христианах, точно так же, как в брахманах и буддистах. Персидскому народу, правда, не послужила на пользу эта исключительность: расцвет персидской поэзии наступил лишь после того, как арабское завоевание уничтожило резкие преграды и объединило на время под знаменами пророка Западную Азию.

Даже торговля, которая своей живучестью умеет преодолевать столько противодействий в государстве парфян не могла с надлежащей полнотой выполнять свои великие культурные задачи. Повинно в этом, конечно, не отсутствие коммерческих способностей у персов, которые наоборот с давних пор славились, как торговые люди, и даже в парфянскую эпоху напр. с большой цепкостью удерживали в своих руках монополию на торговлю китайским шелком; повинен в этом скорее избыток этого торгового духа: персы предпочитали играть выгодную и верную роль посредника, который умеет устранять непосредственный обмен между отделенными друг от друга народами, чем выступать в роли вождей караванов, которые среди лишений и опасностей ищут далеких, новых рынков. Таким-то образом и выходит, что хотя на месопотамских рынках и находили сбыт произведения Индии, Средней Азии и даже Китая, но только в самых редких случаях римские купцы проходили через Парфию и приносили на родину вести о лежащих за ней странах; так же редко и персы посещали запад.

Когда парфянское государство стало подготовляться к войне с римлянами, никто, вероятно, не мог предвидеть, что римская держава потерпит крушение на Тигре и что впоследствии даже Евфрат станет границей римского влияния. Страна, которая подчинялась великому царю, была велика и населенна, но она представляла отнюдь не сплоченное единое государство, а конгломерат лишь внешним образом связанных маленьких владений, которые держались вместе только железным кулаком великого царя, может быть еще единой религией; ведь «царь царей» был в то же время верховным жрецом всех поклонников Заратустры. Везде, в особенности в горных областях, сидели мелкие династии, которые отчасти вели свое происхождение еще из эпохи Ахеменидов; из них многие счастливо выдержали все бури александровского периода, так как каждый завоеватель должен был считаться и с ними и довольствоваться их формальным подчинением. Эти маленькие князья, к которым их народ относился с гораздо большими симпатиями, чем к далекому великому царю, занимали часто очень самостоятельное положение и в борьбе Селевкидов с парфянами за западно-иранские горные области им нередко принадлежало решающее значение; в римских войнах они отступили на второй план, так как театр военных действий по большей части находился на месопотамской низменности.

Самым значительным княжеским домом, нередко совершенно освобождавшимся от подчинения Персии, был армянский. Здесь, как и в некоторых других случаях, Арсакидам удалось посадить на престол членов собственной фамилии и образовать новые арсакидские династии. Родственные связи этих владетельных домов с парфянским царством служили до некоторой степени залогом их верности, хоть и не вполне. В высшей степени примечательно то, что и в восточном Иране, после того как он был разгромлен юэ-чжи, скоро появились вновь арсакидские династии и признали верховную власть великого царя. К сожалению, у нас мало подробных известий об этих происшествиях, недостоверно, кажется, то, что здесь повторилось то же самое, что так часто происходило в других странах и в особенности в Китае: оседлые туземцы благодаря превосходству своей культуры сначала отняли у завоевателей их типические особенности, их своеобразие, а в конце концов и верховную власть, до тех пор, пока наконец парфяне, войны которых с юэ-чжи достоверно засвидетельствованы, не свалили гнилого здания и не приобщили Востока снова к остальному Ирану, поставив на престол отрасль арсакидского правящего дома. Этот результат мог быть также причиной того, что парфянские великие цари могли противопоставить римлянам объединенные силы своего царства.

В Персии были еще другие арсакидские мелкие царства, о которых, правда, до нас дошли лишь неопределенные сведения. По-видимому, члены семьи Арсакидов при достижении царской власти вступили в соглашение по вопросу о делении добычи, и в то время как одной ветви досталось наследственное царское достоинство, другие вознаградили себя приобретением полусамостоятельных государств, которые по большей части, соответствуя первым владениям парфян, лежали в северной Персии. Точно также некоторые наследственные должности, по-видимому, были оставлены за царскими родственниками; как напр. титул Сурена, носитель которого (Σουρήνας) выступает в 53 году до Р. X. как полководец в войне с Крассом и обладание которым налагало и другие важные обязанности, по-видимому, был одновременно и названием должности, и фамильным именем; таким же образом название Арсак принималось всеми великими царями, как в виде титула, так и в качестве личного имени. В общем все эти родственники господствующей династии могли давать хорошую поддержку великому царю, лучшую во всяком стучае, чем принцы царской линии, около которых так соблазнительно близко стоял трон, что они должны были пытаться нередко и по временам с успехом прогнать сидевшего на этом троне.

Шаткому строению парфянского царства совершенно отвечало то, что и порядки в войсках были плохи и все войско едва вышло из той стадии развития, на которой оно уже находилось в эпоху Ахеменидов. Уроки александрийских войн упали на неподготовленную почву, все еще в случае войны призывались отдельные народы царства и собирались в неуклюжих массах, различаясь и по роду вооружения и по способу боя, связанные только поверхностно влиянием главнокомандующего или великого царя, всегда готовые со смертью военноначальника развеяться в диком бегстве. И об иранской пехоте немного хорошего приходится сообщить. Ядро войска образовали парфянские наездники, которые часто усиливались туранскими наемниками; перед ними-то и должны были все снова и снова обращаться в бегство римские легионы, несмотря на их единообразное вооружение, их превосходную тактику и дисциплину. Стрельцы, которые своими стрелами засыпали врагов, составляли главную силу этой конницы, а за ними стояли тяжеловооруженные всадники с копьями, готовые вторгнуться в расстроенные ряды противника. Счастьем было для парфян, что решительные битвы происходили в месопотамских степях, на которых иранские рыцари находили бесконечное ристалище и при их способе сражаться превосходнейшее поле для битв. Тяжелый натиск испытанной римской пехоты бесполезно терялся в огромной равнине: неуклюжее копье и короткий меч римского солдата были бессильны против развевающихся парфянских эскадронов, которые во время битвы осыпали градом метких стрел легионы римлян и, возвращаясь, со всех сторон обступали тяжелые на ходу массы, как морские волны, вздымаемые бурей, – обреченный гибели корабль. Зной раскаленного солнца в этой безводной пустыне был лучшим союзником парфян, который не раз отдавал им в руки почти без сопротивления отряды войск и наносил мало вреда их собственным степным наездникам. Итак оружие, с которым парфяне в созданной для таких битв стране вступали в бой и побеждали, было то же, которое мы встречаем у всех истых кочевников.

Однако нельзя сказать, чтобы у римлян совсем не было ни друзей, ни союзников в старой месопотамской культурной стране, которая теперь мало-помалу снова переходила в руки кочевников. На берегах полноводных рек еще держались остатки древнего плодородия и изобилия. Во время Александра здесь возник целый ряд цветущих, населенных греками городов, жители которых только против своей воли склонялись перед грубыми великими царями парфян. В то время, когда Селевкиды распоряжались Месопотамией, эти города служили вернейшей опорой их могущества; тогда казалось уже, что всей стране предстоит эллинизироваться и на продолжительное время вступить в союз с культурой запада. После падения Селевкидов представителями западного мира стали римляне: конечно, они были менее симпатичны грекам, чем родственные им Селевкиды, но все-таки они в их глазах стояли далеко выше ненавистных иранцев. Если римляне могли стать твердой ногой по крайней мере в северной Месопотамии, то этим они обязаны в большой мере греческим городам.

Когда римляне и парфяне стали соседями, их столкновение становилось с этих пор только вопросом времени: ведь уже Юлий Цезарь считал войну неизбежной; но только посторонние обстоятельства дали повод к первой войне. М. Лициний Красс в 55 году был избран консулом и получил от сената предложение привести в порядок дела в восточных провинциях. Эта важная, но сравнительно скромная задача отвечала честолюбию 60-летнего Красса так же мало, как мало добычи обещало его алчности это назначение; да и без того его командировка в Азию была собственно, ничем иным, как вознаграждением, которое давали ему его союзники Цезарь и Помпей за то, что ему приходилось играть такую жалкую роль в других отношениях. Он думал использовать свою миссию в самых обширных размерах. Великие подвиги Лукулла, который возвратился из Азии с бесчисленными сокровищами, побуждали тщеславного человека к соревнованию, и его алчная фантазия скоро нарисовала перед ним второй александровский поход для разграбления далекой Индии.

Когда Красс в Азии высадился на берег, обстоятельства складывались для него вовсе не неблагоприятно. Неурядицы и споры за престол между Арсаком XIII Митридатом III и Арсаком XIV Ородом I были только что прекращены убийством первого, и новый великий царь едва успел укрепить за собой колеблющийся трон; царь Артабаз (Артавазд) армянский добровольно принял сторону римлян, месопотамские города приветствовали Красса, как своего освободителя. Но неспособный консул не сумел воспользоваться выгодами своего положения. Правда, не гоняясь за предлогами, он перешел в 53 году Евфрат, одержал ряд успехов над застигнутыми врасплох парфянами и захватил несколько городов, которые едва пытались оказывать сопротивление; но осенью он обратно перешел реку, чтобы поискать спокойных зимних квартир, и предоставил завоеванные города защите слабых гарнизонов. Таким образом он дал великому царю время собрать боевые силы своего государства и перенести театр военных действий в Месопотамию, где он мог развернуть силы своих конных масс. Ему в высшей степени на руку было высокомерное ослепление Красса, который презрительно отвергнул совет армянского царя идти вперед через гористую Армению и западный Иран, и решил предпринять поход против Селевкии-Ктесифона, этого двойного города на Тигре и резиденции Орода; он решил идти туда прежде всего потому что расчитывал разграбить здесь сокровища Арсакидов. Другим счастливым обстоятельством для парфянского царя было то, что Красс в своей неразумной доверчивости следовал советам арабского князя, который находился в тайном соглашении с парфянами и обещал провести римское войско кратчайшей дорогой через Месопотамию к Селевкии. Путь, по которому, правда, могли двигаться мелкие караваны, никуда не годился для большого войска, которому нужно было большое количество провианта и воды, и шел к тому же по голой степи, которая как будто была создана для подвигов парфянской конницы. Ород разделил свое войско: большую часть пехоты с незначительным отрядом конницы он повел сам на Армению и помешал таким образом царю этой страны послать Крассу на помощь обещанное вспомогательное войско: главную же массу конницы он отправил под предводительством Сурены в месопотамскую низменность, чтобы здесь дождаться удобного случая для битвы с римлянами.

Около города Карры (Харран) на реке Билик парфянский полководец напал на войско Красса, которое в уверенности в победе ожидало атаки парфянской конницы. Но римский меч был бессилен перед дождем стрел и метательных копий, который прямо лился на тесно сомкнутые легионы, когда они шли вперед под зноем раскаленного солнца; Красс отправил вперед для атаки своего сына с легковооруженным войском и конницей; отряд был тотчас же окружен и вырезан, и торжествующие парфяне показали доведенному до отчаяния отцу голову павшего сына. Полнейший упадок духа, в который поверг этот удар несчастного полководца, довершил поражение. После двухдневного боя остатки римского войска спаслись за стенами Харрана; когда потом Красс сделал попытку продолжать отступление, он изменническим образом был убит во время переговоров, а его войска, те которые еще не пали, сложили оружие (9 июня 53 года до Р. X.). Этот несчастный поход обошелся римлянам больше чем в 30000 лучших солдат; из них 10000 живыми попались в руки парфян и были поселены в восточном Иране.

Победа парфян произвела огромное впечатление на всю Западную Азию, и только то обстоятельство, что великий царь не воспользовался достигнутой победой, спасло римлян от тяжелых затруднений. Царь Ород в духе чисто восточного деспотизма находил более удобным устранить с дороги Сурену и лишиться своего лучшего и именно вследствие этого подозрительного полководца, вместо того чтобы собрать свои силы для нового нападения на римлян. Таким образом первоначально только Месопотамия отошла к парфянам. Только в 51 году сильное парфянское войско под предводительством наследника престола Пакора перешло через Евфрат для похода на Антиохию; но первое впечатление поражения Красса уже сгладилось, Антиохия удержалась и на возвратном пути Пакор понеси еще чувствительное поражение. А то обстоятельство, что царь относился подозрительно к собственному сыну, окончательно сделало невозможными дальнейшие военные действия и помешало парфянам воспользоваться для своих целей войной между Цезарем и Помпеем, хотя помпеянцы и вступили с ними в союз. Убийство Цезаря помешало осуществлению планов этого гениального человека повторить с большей обдуманностью предприятие Красса. В вспыхнувшей в то время войне приняли участие и парфяне, так как мелкие князья Сирии обратились к ним за помощью против Антония, и Кв. Лабиен, который бежал ко двору великого царя, побуждал его воспользоваться благоприятным случаем. Как саранча, бросилась парфянская конница на Сирию под предводительством Пакора, на Малую Азию под предводительством Лабиена; Пакор дошел до Финикии и Палестины, Лабиен – до Лидии.

Но этим видимым успехам не отвечало их внутреннее значение. Стоило только в 38 году¹⁴ появиться на поле битвы римскому полководцу Вентидию Бассу, как Лабиен с поспешностью, походившей на бегство, должен был очистить Малую Азию, а Пакор, который опасался быть отрезанным, столь же стремительно вернулся за Евфрат. Везде, где они сходились в сражениях с римлянами, везде парфяне несли чувствительные поражения. Когда на следующий год Пакор возвратился, Вентидий при Гиндаре в Сирии вовлек его в необдуманное нападение на римский лагерь, которое кончилось смертью Пакора и полнейшим поражением его войска (в 38 году до Р. X.) Смерть наследника парфянского престола была тяжелым ударом для дела великого царя: ведь покойный не только обнаруживал способности военачальника, но он владел редким у парфян даром привлекать к себе сердца подчиненных, так что многие сирийские князья были искренно ему преданы. Вскоре после этого (37 г. до Р. X.) сошел со сцены убитый царь Ород, а Арсак XV Фраат IV, его сын и убийца, взошел на престол; он постарался обеспечить его за собой, перебив своих ближайших родственников.

Против этого нового властителя был направлен задуманный в больших размерах поход Антония в 35 году; на этот раз он снова кончился печальными результатами. Антоний очевидно имел намерение избегать сражения на равнине и совершить поход на иранскую горную область, чтобы воспользоваться преимуществами своей пехоты, но он забыл принять необходимые меры для снабжения провиантом своего огромного войска. Когда он дошел до Атропатены, то он с недостаточными силами начал осаду города Фрааспы¹⁵, но должен был довольствоваться тем, что после тяжелых потерь ему удалось снова выйти из горных стран в Армению. Измена армян, которые не послали условленной помощи, сыграла большую роль в неудачах римлян, которые вскоре после этого увели пленником армянского царя Артавазда (30 г. до Р. X.). Так как вскоре после поражения Антония царь Мидии разошелся с великим царем, то поражение, нанесенное римлянам, не имело дальнейших последствий. Антоний мог даже заключить союз с мидянами.

В следующие годы Фраат IV должен был употребить все усилия, чтобы, удержаться на престоле против мятежников, и потом по отношению к римлянам был уступчив; в 20 году ко всеобщему удовольствию римского народа император Август даже получил обратно все трофеи и всех пленных, захваченных парфянами при Харране. Даже в те войны, которые римляне вели с Арменией, почти не вмешивались ни Фраат (умерший во 2-м году до Р. X.), ни его ближайшие преемники; многие парфянские царевичи получили воспитание в Риме, конечно, не на свое счастье. Потом, когда один из них, Вонон I вступил на престол, его пристрастие ко всему римскому сделало его скоро столь ненавистным, что он должен был уступить свое место сопернику, Арсаку XIX Артабану III (16 год по Р. X.). Но Артабан немногим был счастливее своего предшественника; его стремления снова поставить Армению в зависимость от парфян, рушились, могущественная партия его народа выступила с помощью римлян против него и заставила его в конце концов бежать в восточные провинции. Возвратившись, он заключил мир с императором Калигулой, потом еще раз был вынужден бежать, но умер он все-таки в сане великого царя в 40 году по Р. X. И при его преемниках продолжались междоусобные войны; неурядицы в Армении и на Востоке потрясали государство. В 58–60 годах еще раз дошло до борьбы между римлянами и парфянами, пока наконец не удалось мирно разрешить армянский вопрос: парфянский князь Тиридат отправился в Рим (62 г.) и здесь император Нерон торжественно пожаловал его Арменией.

Не имея возможности, да и не видя надобности перечислять отдельные события, достаточно сказать, что парфянское царство в последующее время совершало дальнейшие шаги к своему падению. Очевидно, сила парфянского народа была сломлена, и отдельные иранские провинции и княжества приобрели самостоятельность, так что по временам, кажется, царство распадалось на несколько самостоятельных частей. Пресыщенный завоеваниями Рим, который не мог уже из среды постепенно уменьшавшегося населения Италии – этого ядра государства – высылать народ для основания колоний, в других случаях всюду содействовавших упрочению политического и культурного влияния римского государства; Рим, который уже начал прозревать в германцах своих опаснейших противников, долгое время не выказывал никакой охоты воспользоваться этими неурядицами в Персии для своих целей. Только император Траян в 114 году вернулся к завоевательной политике времен Цезаря и повод к действиям в ее духе должны были дать опять-таки отношения в Армении. Как сильно было ослаблено парфянское царство, видно из совершенно слабой обороны тогдашнего великого царя Арсака XXVI Хосроя I; почти только одни мелкие князья на границах оказали сопротивление, когда Траян, завоевав северную Месопотамию, перешел Тигр; потом он с помощью наскоро построенного флота проник до Ктесифона, где в его руки попал золотой трон парфянского царя, и дошел даже до Персидского залива (116 г.). Опасные беспорядки во вновь завоеванной области, впрочем, скоро заставили опьяненного победой императора предусмотрительно отступить, после того как он торжественно, но понятно безрезультатно, провозгласил одного парфянского князя великим царем.

Смерть Траяна в 117 году положила сейчас же конец его бесплодному предприятию, ибо его преемник Адриан поспешил вывести обратно римские войска из Армении и с той стороны Евфрата и таким образом восстановить старые границы (см. карту Западной Азии при стр. 309). Адриан вполне верно сознавал, что времена великих завоеваний прошли. Только когда во время Марка Аврелия парфянский царь Арсак XXVIII Вологез III (148–191) снова возмутился против Рима, но после первоначальных успехов потерпел жестокое поражение и даже должен был очистить Ктесифон, Месопотамия была занята на долгое время и граница римской империи была выдвинута вперед до верхнего Тигра. На свое горе позже некоторые из мелких пограничных князей парфянского царства вмешались в римские раздоры из-за престола и вызвали походы императора Севера («парфянского»), которые увенчались вторичным завоеванием и разграблением Ктесифона в 198 году. Жалкое положение распадающегося парфянского царства соблазнило наконец императора Каракаллу пожать дешевые лавры благодаря коварному нападению на ничего не подозревавшего великого царя Арсака XXXI Артабана V (216); его преемник Макрин должен был удовольствоваться удержанием Месопотамии (217). Немного спустя произошел полный переворот в иранском государстве, династия Арсакидов должна была очистить место дому Сасанидов.

Нельзя не пожалеть, что мы видим Парфию освещенной слабым светом истории всегда лишь в ее западной стороне, тогда как ее середина и восточная сторона лежат в глубокой темноте. Мы можем только делать предположения о том, какие глубже лежащие причины, независимые от «великих царей» и от потерь в людях, которые понес парфянский народ во время беспрестанных войн, могли повести к перемене династии. Без сомнения, новая династия Сасанидов, как она показала впоследствии, была более законным и более подходящим представителем иранского племени, чем династия Арсакидов, туранское происхождение которой всегда должно было делать ее чуждой истинным арийским иранцам. А что падение Арсакидов действительно было связано с более или менее сознательной реакцией иранского элемента, об этом, как нам кажется, свидетельствует то внимание, с которым Сасаниды, в противоположность своим предшественникам, отнеслись к религиозному вопросу и подняли знамя единства веры; ведь религия Заратустры была чистейшим порождением иранской духовной жизни и истинным палладиумом той ветви арийской расы, которая в незапамятные времена населила Персию. Парфянские великие цари в их отношениях к римлянам никогда не показывали ни малейшей склонности к религиозной пропаганде; Сасаниды, напротив, были фанатическими поборниками своей веры.

Если иранцы с возрастающим воодушевлением теснились вокруг знамени своей древней религии, то этим они показали только, что и они не остались чужды тому веянию времени, которое все больше выдвигало на первый план в римской империи религиозные вопросы и делало их влиятельными политическими факторами. Христианство начинало уже тогда расшатывать до основания духовную жизнь античного мира, и волны движения уже перекатились через границы Ирана; если бы новая религия прочно утвердилась и здесь, как на западе, и в конце концов победила, тогда исчезли бы замкнутость и своеобразие Ирана и он стал бы членом западного культурного мира, как позже он действительно стал при посредстве ислама частью мусульманского мирового государства. Уже раньше в Иран проникло иудейство, в Вавилонии находились многочисленные иудейские колонии и даже около 57 года после Р. X. государь Адиабены, занимавшей часть древней Ассирии и находившейся в зависимости от Парфии, перешел в Моисееву веру (см. выше); к концу I столетия в Месопотамии распространилось христианство; возможно, что в это же время появились и на иранском плоскогории первые проповедники христианского учения (см. в IV томе стр. 204). С ненавистью смотрели жрецы культа огня на это движение вперед нового учения, которое с запада вторгалось в их владения, тогда как на востоке уже несколько столетий происходило вытеснение религии Заратустры буддизмом. Падение парфянских государей, с равнодушием смотревших на эти события, нельзя, быть может, приписывать непосредственному влиянию жрецов, но что оно было им в высшей степени приятно, это не подлежит сомнению. Уже в первом государе из дома Сасанидов мы видим религиозного фанатика, воцарение которого наполнило ужасом особенно евреев и который, действительно, тотчас же выступил с несколькими суровыми эдиктами, направленными против еврейской религии. В последующие времена религия огня все больше становится неразрушимым цементом единства государства, ее распространение является величайшей обязанностью государей и священные огни пылают, как отличительные приметы истинной, отрезанной от внешнего мира иранской национальности, пока они не потухнут, залитые волнами мусульманского завоевания.

Основатель династии Сасанидов, Ардашир Папакан (Артаксеркс, сын Папака), был родом из коренной области древнего Ирана, Персиды; он принадлежал к семье, выводившей свой род от мифического предка Сасана¹⁶ и, как кажется, обладавшей наследственным жреческим достоинством. Его отец Папак, как кажется, основал уже небольшое государство в Персиде и захватил владения других мелких князей, что при тогдашнем положении парфянского государства не было чем-то неслыханным. Даже и тогда, когда Ардашир с повышенной энергией продолжал эту завоевательную политику, Артабан V (умер в 224 году) долго предоставлял ему полную свободу действий, пока все увеличивавшаяся сила его и в особенности надежды, которые возлагала на восходящее светило иранская жреческая партия, не заставили наконец великого царя принять враждебные меры против слишком самостоятельного вассала. Но было уже слишком поздно: Ардашир победил и убил последнего Арсакида Волагаза V на равнине Гормуян (в 227 году).

В короткое время Ардашир был признан западными провинциями Ирана и Арменией царем царей; потом вскоре покорился и восток; последние представители дома Арсакидов, оказавшие здесь сопротивление, бежали в Индию. Другие отрасли этого дома примирились с новым государем и сохранили свои владения. С выступлением первого Сасанида персидская история оживляется новым, свежим веянием, старые традиции могущества Ахеменидов снова пробуждаются, усиливается национальное чувство. Едва только Ардашир основал свое государство, как он уже направил свой взор на запад, потребовал через пышное посольство от римлян уступки всей передней Азии и пытался с военной силой прежде всего возвратить потерянные владения в Месопотамии (230 г.). Император Александр Север принужден был волей неволей вступить в борьбу с персами, как снова стали звать иранцев по старой, достигшей новой силы, господствующей национальности; это первое столкновение не привело, впрочем, ни к каким решительным последствиям (231 г.). Но внутри Персидского государства пробудилась к новой жизни иранская культура, поддерживаемая победоносными жрецами; были основаны новые города, всюду построены храмы огня и школы, заново организованы правосудие и военное устройство; видно, как настоящая иранская народность теперь только снова получает возможность вполне развернуться. Скоро иранцы почувствовали себя достаточно сильными, чтобы снова энергично возобновить свои старые притязания на верховное господство в западной Азии.

Великую эпоху персидско-римской борьбы открывает Шапур I (Сапор, Сабур), взошедший на престол после смерти своего отца Ардашира в 241 году. Уже в 242 году он выступил в поход, проник до Антиохии и только после кровопролитной борьбы был оттеснен к Тигру. Император Гордиан, как кажется, уступил ему Армению и Месопотамию, чтобы избавиться от опасного врага в виду замешательств в Риме. Мир соблюдался до 258 года. В этом году великий царь опять вторгся в Сирию, взял в плен вместе с войском императора Валериана, выступившего против него в 260 г., завоевал Антиохию и ушел наконец с триумфом и с громадной добычей назад в свою страну. Только возрастающая сила Пальмиры, царь которой, Оденат, предпринял войну против персов и со своими наездническими полчищами проник до Ктесифона, защитила несчастную Сирию от дальнейшего разорения, так как Шапур теперь не решался повторить свой поход.

Внутреннее состояние Ирана, может быть, также отвлекло в то время внимание Шапура, как ревностного приверженца Заратустры, от дел внешней политики. Как все великие мировые религии на границе их распространения вызывают появление подражаний и смешанных форм, как, например, вслед за выступлением Мухаммеда произошло сейчас же выступление других пророков и соперников, так и в персидском государстве нашелся основатель религии, сделавший попытку слить в новое целое древне-иранское религиозное учение и христианские и иудейские элементы. Это был Мани, основатель манихейской секты, первое выступление которого, по-видимому, относится к 238 году. Об отношении Мани, который скоро приобрел многочисленных последователей, к Шапуру сохранились очень различные свидетельства; вероятно, Шапур (умер в 272 году) сначала оказывал реформатору некоторое благоволение, пока вмешательство жрецов не принудило его к строгим мерам и не заставило Мани бежать на восток. Когда Мани вернулся оттуда в 274 году, царствовавший тогда сын Шапура, Варахран I (Бахрам или Варан), велел его схватить и казнить; его приверженцы принуждены были бежать. Этим была счастливо отвращена для Ирана опасность религиозного раскола. Иран был возвращен самому себе, но в то же время изолирован на будущее время и предоставлен собственным силам.

Относительно ближайших преемников Шапура I, которые иногда оставались на троне только на короткое время, немного можно сообщить. Поход, который предпринял император Кар в 283 году, вероятно только потому, что смуты в государстве Сасанидов казались ему благоприятными для нападения, быстро окончился благодаря внезапной смерти императора, после того, как римское войско уже дошло до Ктесифона. Успешнее был поход Галерия в 297 году, окончившийся после поражения римлян блистательной победой их над великим царем Нарсесом (Нарсахе) и доставивший римлянам в 298 году очень выгодный мир: Армения стала римским вассальным государством, и были уступлены победителям некоторые округи по ту сторону Тигра.

Запутанные дела персидского государства снова оказались в более благоприятном положении только тогда, когда стал править Шапур II, который был облечен царским достоинством в совсем младенческом возрасте и царствовал в течение 72 лет, с 309 г. по 380 г.; в его лице во главе государства стал снова типичный восточный властелин, прирожденный полководец. Без важных последствий окончились войны с императором Констанцием, первый период которых завершился в 350 году неудачной осадой города Нисибиса, главного оплота римлян в восточной Месопотамии; когда затем война возобновилась (в 359 году), Шапур взял крепкий Амид после продолжительной, сопровождавшейся большими потерями осады. Смерть Констанция снова поставила во главе государства личность, решившуюся еще раз приняться за осуществление традиций Александра Великого, – возобновителя язычества, Юлиана. В 363 году он двинулся с испытанным войском из Антиохии и без затруднений достиг Ктесифона; но здесь недостаток провианта принудил его к отступлению, при котором его теснили главные силы Шапура. Когда Юлиан во время одной стычки был смертельно ранен, его преемник, Иовиан, которого солдаты выбрали из своей среды, принужден был заключить унизительный мир, чтобы только спасти себя и свое войско. Шапур получил восточную Месопотамию с Нисибисом и мог теперь, владея благоприятной стратегической позицией, снова посвятить свое внимание армянским делам.

Именно Армения была главной ареной религиозно-политической борьбы, которая тогда возгорелась на всей западной границе персидского государства, борьбы между христианством и культом огня, между римским и персидским влиянием. Когда с восшествием на престол Константина Великого в римской империи окончательно победило христианство, тогда и государи Армении и Иверии поспешили открыто принять христианство, конечно, не без сопротивления со стороны приверженцев старины, которые сейчас же попытались приобрести поддержку персов, тогда как христиане находили опору в Риме. То исключение, которое представляет Юлиан Отступник, не может ввести в обман относительно того, что борьба между Римом и Персией все больше становится вместе с тем религиозной войной, и также ясно вследствие этого, что персидское государство до самого падения выступало всегда, несмотря на блистательные внешние успехи, только как обороняющаяся сторона, а не как наступающая. Победа христианства на западе совершенно уничтожала возможность на продолжительное время установить там преобладание иранской религии вместе с персидским верховным господством; великие цари должны были удовлетвориться отвращением опасности по крайней мере от собственной страны при помощи кровавых преследований христиан, преследований, начало которым положил Шапур II. В этом заключается в сущности причина, почему победоносные походы персов в римские владения остаются столь бесплодными: это – вылазки из осажденной крепости, разбойничьи набеги в крупном масштабе, но не завоевательные войны. В Армении Шапуру удалось после продолжительной борьбы и больших усилий, почти совершенно наполняющих остаток его жизни, провести признание верховной власти персов; но устранения христианской религии он не достиг. При одном из его преемников пришли наконец к соглашению относительно разделения Армении на римскую и персидскую половины, из которых каждая должна была управляться местным князем (388 г.). Относительно тяжелых войн, которые вел Шапур на другом угрожаемом фронте своего государства, на северо-востоке, сохранилось немного точных сведений; они показывают все-таки, что население Ирана там постоянно должно было стоять на страже против тех номадов средней Азии, беспокойные приливы и отливы которых все снова и снова устремляли грозные волны народов на плотину персидского культурного мира.

Между преемниками Шапура следует прежде всего упомянуть Ездегерда I (399–420), «Злого», как его назвал его народ; этот в начале, по-видимому, склонный к христианству государь в последние годы своей жизни снова стал верующим приверженцем религии огня и фанатическим преследователем христиан. Как эпилог этого преследования, вспыхнула при преемнике Ездегерда Варахране V (420–438) война с римлянами, которая окончилась в 422 году. С другой стороны представляются сказочными восточные известия о борьбе Варахрана с китайским императором¹⁷, так как здесь вряд ли идет речь о чем-нибудь другом, как об одной из столь часто упоминавшихся пограничных войн с туранскими номадами. Во всяком случае можно допустить, что тогда граница иранского влияния была отодвинута дальше вглубь Трансоксании и что вообще иранцы в этом опасном месте энергично работали над распространением своей культуры и религии между туранцами и укрощали их тем же способом, который с таким успехом был применен Китаем по отношению к своим кочевым соседям. Во время арабского завоевания существовало государство с религией Заратустры в нынешней Бухаре, государство, которое оказало арабам сильное сопротивление и раньше, очевидно, представляло передовой пост персидской культуры против кочевых элементов.

Постепенно великие цари были также принуждены направить свое внимание на кавказские проходы; уже вторглись через них в Иран аланские и гуннские полчища, так как кавказцы не всегда могли или хотели помешать им пройти. Было важным делом Ездегерда II (442–459), что он овладел Дербентским проходом на берегу Каспийского моря и запер его сильными укреплениями; к сожалению, он увлекся несчастной мыслью подавить христианство в Армении, что повело к пагубной борьбе и все-таки не дало никаких прочных успехов. Во всяком случае персидские государи сознавали важность кавказской позиции; великий царь Пероз даже требовал от византийцев субсидии на поддержание укреплений в проходах, так как, по его мнению, запереть Кавказ важно было обоим народам. Пероз счастливо боролся с наступавшими на западе от Каспийского моря кочевниками, но в то же время принужден был вести тяжелые войны с государством кушанов и эфталитов, которое возникло тогда в Туране, и нашел в этих войнах свою смерть (484 г.).

Замечательное явление на троне великих царей представляет Кавад I (Кобад), правивший от 488 по 531 год. При нем, и даже сначала под его покровительством, развилась новая реформаторская секта религии огня, внесшая в государство тяжелые смуты. Конечно, подавление манихеев могло на первых порах помешать преобразованию старой религии, но пример христианства и недовольство жрецами продолжали оказывать влияние в тишине и, как почти везде, точно также и здесь с религиозными реформаторскими замыслами связались наконец планы переворота самого радикального сорта, и обе эти стороны нашли себе самое решительное выражение в учении Маздака. Чисто религиозные пункты учения реформатора, являющиеся в главном дальнейшим развитием манихейских взглядов, имеют меньшее значение сравнительно с проектированным им социальным переворотом, который сводился к основанному на религиозных началах требованию общности имуществ и даже жен и нашел среди народа восторженных приверженцев. Кавад, как кажется, одно время надеялся найти в новом учении средство борьбы против феодализма в своем государстве и против чрезмерного влияния жрецов; что всякое коммунистическое осчастливливание народа в стиле Маздака может действовать только разрушительно, но ни в каком случае не созидательно, он узнал, к своему вреду, только гораздо позже. Сам Маздак был, как кажется, одним из тех идеалистов, которые всегда хотят добра и всегда делают зло; его учение, которое было расчитано на идеальных людей, страшно выродилось среди его приверженцев, и враги религиозной реформы, благодаря этому, быстро нашли повод возбудить в народе обратное движение. Сам великий царь Кавад был взят в плен и на несколько лет лишен власти. С помощью одного северного кочевого народа он наконец опять заставил признать себя, но должен был отменить все законы, изданные в духе учения Маздака.

Второй период правления Кавада посвящен главным образом войне с римлянами, в которой он мог видеть хорошее средство отвлечь внимание своего народа от внутренних дел, и к которой ему давал достаточный предлог отказ римлян платить обычную субсидию на укрепление кавказских проходов. После улажения этого первого спора последовал скоро второй, и уже на исходе своей жизни Кавад принужден был еще раз обнажить свой меч, чтобы сохранить для персидского влияния важное южно-кавказское государство Лазистан, государь которого обратился в христианство и вследствие этого примкнул к Византии. Война, главным событием которой была победа Велизария в 531 году, в общем прошла без важных последствий, однако, персам удалось наконец овладеть Иверией.

После смерти Кавада произошли обычные столкновения из-за престолонаследия, пока наконец не взошел на трон в 531 году Хосрой I Ануширван (Хусрау, Χοσρόης; «с бессмертной душой»), которого Кавад признавал самым дельным из своих сыновей и которого он даже хотел видеть усыновленным римским императором, чтобы обеспечить для него трон. Он был представителем настоящего старо-персидского элемента, другом жрецов и самым решительным врагом все еще сильных маздакитских реформаторов, кандидатом которых был другой сын Кавада. При нем персидское государство достигло апогея внешнего блеска; и во внутренних делах правление Хосроя I, «Справедливого», было счастливым и сильным. Но вместе с тем этот период означает решительную и окончательную победу застывших консервативных взглядов, прекращение всякого прогрессивного развития, и никакие ослепительные внешние успехи не могут скрыть этого факта, последствия которого проявились неожиданно и роковым образом сто лет спустя.

Хосрой заключил прежде всего мир с римлянами, которые заплатили значительную сумму на укрепление кавказских проходов, начатое Хосроем в крупном масштабе, но Лазистан получили обратно. Кроме кавказских ворот, новый великий царь попытался запереть и другие, более опасные, на северо-востоке своего государства, постройкой по китайскому образцу большой стены; одновременно с этим он поддержал силою оружия свои старые притязания на некоторые области северо-западной Индии. Но скоро он с возраставшим беспокойством направил свои взоры на запад, где при императоре Юстиниане I византийское государство приобрело в поразительной степени новые силы, ниспровергло господство вандалов в Африке и уничтожило готов в Италии. Уже впечатление, которое должны были произвести эти события на христианских обитателей его вассальных государств, принудило Хосроя к мерам защиты, а самой лучшей такой мерой он на основании опыта считал внезапную наступательную войну, которой не предшествовало даже объявление войны (весной 540 года). Римляне не могли противопоставить персам никакого войска. Хосрой, который не стремился ни к каким прочным завоеваниям, разграбил во время своего похода очень много сирийских городов, у других вынудил огромный выкуп, взял наконец плохо защищенную Антиохию и только тогда отступил, когда ему была заплачена Византией большая сумма денег и обещана ежегодная дань. В следующие годы успехи Хосроя были менее значительны, и в 545 году было заключено продолжительное nepeмирие.

Только в Лазистане продолжалась борьба с переменным успехом, потому что Хосрой придавал большое значение обладанию этим понтийским прибрежьем и даже мечтал о том, чтобы построить здесь флот и напасть на Византию с моря; римляне же считали себя естественными союзниками христианского горного населения, а на Лазистан смотрели, как на оплот своего государства против беспокойных кавказских племен и притаившихся по ту сторону горного хребта аланов и гуннов. Борьба кончилась не в пользу персов: Лазистан был уступлен византийцам (в 556 году). Хосрой в последнее время мог уделять этой войне мало внимания, так как события в Средней Азии принимали снова угрожающий вид: государство эфталитов в Трансоксании было завоевано турками, которые, выступив из Восточного Туркестана, около 555 года основали сильное государство. Только благодаря ловкой политике Хосроя Персия не была затронута этой бурей и даже сама могла принять участие в дележе добычи.

На западной границе мир продолжался довольно долго. Но духовная борьба между культом огня и христианством не прекращалась. Как энергично Хосрой защищал в этом смысле дело персов, показывает его вмешательство в дела Йемена, куда христианство победоносно проникло с помощью абиссинцев: при содействии персидского войска абиссинцы были изгнаны (около 575 года), и тень персидского господства сохранялась в одной части страны до времен Мухаммеда. К концу царствования Хосроя снова вспыхнула война с римлянами, персидская войска проникли до Антиохии, и в Армении происходила борьба без решительных успехов с той и с другой стороны.

При преемнике Хосроя Хормизде IV (578–590) пограничная война тянулась целыми годами; следствием постоянного военного положения явилось то, что наконец один из полководцев мог решиться низвергнуть в высшей степени нелюбимого, по-видимому, душевно больного Хормизда и на его место посадить его сына Хосроя II, который однако же сам на первых порах принужден был бежать из страны, благодаря восстанию другого полководца, Бахрама. С помощью византийцев, которая, конечно, дана была не даром, Хосрою II удалось наконец прогнать узурпатора. Дружба с Византией, правда, продолжалась не долго; смуты в Константинополе дали даже Хосрою, после того как он укрепился на своем троне (Апарвез, «Победоносны»), желанный предлог объявить себя на стороне побежденной партии и совершить опустошительное нападение на Месопотамию и Сирию. Эти хищнические походы, которые начались в 604 году и принимали все бо́льшие размеры, принесли персам мало пользы и неисчислимые потери в людях, но они имеют решающее значение для судеб западной Азии в последующий промежуток времени; ими сломлена была сила сопротивления сирийских и месопотамских владений римлян, а степные арабы, оказывавшие помощь, по своему капризу, то одной, то другой стороне, были приучены к войне и грабежу, и среди них вызвано состояние постоянного брожения, пока, наконец, учение Мухаммеда не объединило этих разбросанных сил для нанесения сокрушительного удара.

Своего апогея персидские успехи достигли в 614–622 годах. Дамаск был взят и разграблен в 614 году, Иерусалим (см. приложенное здесь изображение «Хосрой II на своем художественном троне») и вся Палестина в 615-м, Египет – в 616-м; затем персидские войска обратились против Малой Азии, и наконец, полчища персов расположились лагерем в виду Константинополя на Босфоре, в то время, как войско аланов¹⁸ одновременно теснило город с европейской стороны. Тогда наконец император Гераклий решился сделать отчаянную попытку, нанести встречный удар. План удался превосходно: через Армению император проник в священную область Атропатену, разрушил храмы огня и принудил Хосроя к поспешному бегству (623 год), держал персов и в ближайшие годы под постоянным страхом опасности, угрожал в 627 году Ктесифону и достиг наконец того, что Хосрой был покинут своими собственными подданными, раздраженными неслыханными военными тягостями. Войско, которое до тех пор все еще угрожало Константинополю, вернулось теперь в полном возмущении в Персию, но нашло Хосроя уже низложенным и убитым (весна 628 г.). То обстоятельство, что великий царь увидел себя вынужденным под конец принимать даже женщин в свое войско, показывает ясно, какие ужасные потери в способных к оружию мужчинах привели за собой честолюбие и ненасытная жадность Хосроя, потери, которые еще не были возмещены, когда началась борьба на жизнь и на смерть с полчищами ислама.

Преемник Хосроя Кавад II (Кавад с добавочным именем Широя), который царствовал только семь месяцев (с февраля по сентябрь 628 г.), сейчас же заключил мир с Гераклием. Ему наследовало в короткое время много государей (Ардашир III и др.), среди них, вследствие отсутствия прямого мужского потомства, даже две дочери Хосроя и, наконец, внук этого царя, последний из Сасанидов, Ездегерд III (632–651 гг.). Уже в первые годы царствования Ездегерда началась борьба с арабами и вместе с тем неудержимое падение государства.

Хозрой II персидский на своем художественном престоле, украшенном крестом и голубем

Над верхним изображением надписано имя «Cos-draς», над нижним слева: «Heraclius» (с и i соединены в виде лигатуры), справа «Cosdras»; надписи сделаны почерком второй половины ХIII столетия, т. е. современны рукописи.

***

Мы уже говорили о том, как много истощение персидского государства, следствие непрерывных войн с византийцами, способствовало победе арабов; но то обстоятельство, что Персия так быстро и так основательно покорилась сторонникам нового учения, объясняется главным образом тем сознательным обособлением, в которое пожелали поставить себя народ и государи страны, тем упорством, с которым они оставались верными отжившей религии и культуре. Блестящие военные предприятия Шапура II или Хосроя II заставляют тем ярче выступать духовное убожество Ирана. Все те прогрессивные идеи, которые проявились в учениях Мани и Маздака, были насильственно раздавлены и устранены; в эпоху глубочайших религиозных движений религия Заратустры оказалась совершенно окостенелой, способной, правда, окружить Иран китайской стеной, но бессильной привлекать новых сторонников вне своей страны и совершать завоевания в духовной борьбе. Состояние наук и искусств было крайне печально; когда Хосрой II решил построить город, который должен был превзойти своим блеском полуразрушенную Антиохию, он мог воздвигнуть только карикатурное сооружение из обломков римских зданий; а языческие философы, искавшие при персидском дворе убежища и сочувствия, возвратились, горько разочарованные, обратно в римские владения. Величайшим несчастьем в истории западной Азии является то обстоятельство, что Персия не присоединилась к западному культурному миру, как живой член, а упрямо охраняла свою своеобразность, чтобы наконец под давлением насилия заменить ее менее ценной религией и культурой. Как широко могло бы распространиться христианство, если бы его не задержали иранские преграды, показывают значительные успехи единственной христианской секты, которую терпели и которой даже иногда покровительствовали великие цари, именно, секты несторианцев, в Средней Азии и в Китае. Именно то обстоятельство, что несторианцы отделились от великой церковной общины и были угнетаемы и преследуемы в римском государстве, привлекло к ним симпатию персидских государей, но по той же самой причине результаты несторианской пропаганды в Средней Азии, так как за ней не стояла политическая власть, были недолговечны; отделенные персами, а потом приверженцами ислама от христианского мира, несторианские общины в глубине Азии постепенно погибли (см. в IV томе).

В нашем изложении персидской истории, поскольку она касается отношений к римскому государству, мы уже дали значительную часть истории римской западной Азии, которая после имевших решающее значение походов Помпея потеряла свое право политического самоопределения. Но отдельные судьбы западной Азии и в особенности Сирии все-таки не так незначительны, чтобы не заслуживать отдельной обрисовки, а что касается «буферных государств» Армении и Иверии, то эти своеобразные политические образования ни в каком случае нельзя оставить без внимания, так как их состояние как перед началом периода ислама, так и после имеет большую важность для истории западной Азии.

Обе области, Малая Азия и Сирия, составляли ядро римских владений в Азии, не уменьшавшееся до самого вторжения арабов; к этому ядру в благоприятные времена были присоединяемы части Месопотамии Армении и южно-кавказских стран. Между ними Малая Азия является областью самой спокойной, наилучше защищенной от нападений и с наиболее единообразной внутренней организацией. От самостоятельных государственных единиц почти ничего не осталось; но в деревенских общинах и городах господствовало то ограниченное самоуправление, которое римляне охотно предоставляли подвластным им народам. Более значительные поселения полуострова были почти все греческого происхождения; густо рассеянные на западном берегу и в речных долинах, спускавшихся к этому же берегу, и напротив, немногочисленные и возникшие во многих случаях уже под римским влиянием на возвышенных равнинах и в горах внутри страны, они являлись исходными пунктами той эллинизации, которая началась уже раньше, сознательно поощрялась Атталидами и при римлянах могла беспрепятственно идти вперед. Когда Рим овладел полуостровом, целые провинции не обнаруживали никакого следа греческого влияния, другие же, как Ликия и Памфилия, развили на греческой основе своеобразную культуру; но в самом сердце страны жил настоящий кельтский народ, галаты, сохранивший свой язык и воинскую доблесть и во времена императоров поставлявший лучшую часть малоазиатских рекрутов. Тем не менее эти особенности все больше отступали на задний план, повсюду распространялись язык и образование греков, которые, с легким оттенком итальянского элемента, составляли отличительную черту восточных частей Римской империи, и в конце концов даже крестьянская Каппадокия посылала в Афины жаждавших знания молодых людей, грубый диалект которых, правда, приводил в отчаяние утонченно образованных афинских учителей.

На время первых императоров приходится исчезновение немногих политически обособленных небольших государств, сохранивших свое существование и после времени завоеваний или, как некоторое число маленьких княжеств в районе прежнего государства Митрадата, только в это время образовавшихся в качестве временных учреждений. Галатское государство перестало существовать уже в 25 году до Р. X. и стало римской провинцией; Тиберий положил конец самостоятельному существованию Каппадокии вскоре после своего воцарения (17 г. после Р. X.), область ликийского союза городов была включена в империю при императоре Клавдии (43 г.), понтийские княжества – в 63 году. Самым больным местом римской Малой Азии оставались страны Тавра – Исаврия и Киликия, со своим необузданным населением, почти непобедимым на своей дикой родине, населением, которое там, где богатые лесом возвышенности его страны примыкали к морю, занималось также с неискоренимой любовью морским разбойничеством и страна которого являлась излюбленным местом убежища всех потерянных и отчаявшихся личностей. Предприятия римлян против морского разбойничества всегда были направлены прежде всего против киликийских хищнических гнезд, но ни республика, ни первое время империи не прекратили его и не обуздали горных жителей, к которым в этом смысле нужно причислить часть писидийцев. Увеличивавшееся заселение страны смягчило, наконец, нравы и здесь и принудило горные племена сохранять мир. Но стоило только наступить эпохе политических смут, чтоб эти племена возвратились к своему старому образу жизни. В самом деле, исаврийцы снова выступали при позднейших императорах и в византийской империи, как опасные разбойники и пираты, а лучшие бойцы из дикой шайки иногда достигали чести в качестве телохранителей окружать восточно-римского императора, и наконец даже двое из них (Зенон и Лев III) взошли на византийский императорский трон.

Остальная Малая Азия была при римских императорах цветущей страной отчасти с очень густым, высоко цивилизованным населением. Управлялась эта область сенатом и распадалась на 4 наместничества, из которых только два (Азия в тесном смысле и Понт с Вифинией) лежали на материке, тогда как Кипр и Крит, с которым соединена была также африканская Кирена, из чисто административных соображений были отнесены к Малой Азии. Позже деление часто изменялось; в византийское время, когда и Малой Азии постоянно угрожали нападения, страна распалась на массу округов (тэм) очень различного размера с военным управлением. Нападения извне начались во время войн с персами: в 609 году персы появились в первый раз в Каппадокии, в течение следующих десятилетий много раз проходили через весь полуостров и, наконец, по целым годам угрожали с восточного берега Босфора Константинополю. Это были первые из тех уничтожающих ударов, под которыми наконец должна была пасть великолепная культура Малой Азии.

Совершенно иной вид, чем на мало-азиатском полуострове, имели условия жизни в Сирии. Если Малая Азия только в своей восточной части составляла пограничную страну римской империи и даже здесь была прикрыта буферными государствами, Арменией и Иверией, Сирия, напротив, граничила частью с теми месопотамскими областями, из-за обладания которыми кипела вечная борьба между римлянами и персами, частью с безграничной аравийской пустыней с ее свободолюбивыми бедуинскими племенами, над которыми никогда нельзя было приобрести прочного господства. Но сама страна по своим свойствам чрезвычайно благоприятствует существованию этнографических и политических особенностей, как и теперь она представляет убежище неслыханному числу национальных элементов и религиозных форм.

Две самых замечательных политических формы возникли уже очень давно на сирийской почве: финикийский союз городов на узком, далеко растянувшемся прибрежье Средиземного моря и израильское теократическое государство в горах Палестины. Время обоих прошло, когда Рим наложил свою руку на Сирию, в особенности время финикийской свободы, если не финикийской культуры, поскольку она касалась производства и обмена. Еще лежали на берегу цветущие, промышленные города, еще процветала торговля и скоплялось богатство в кладовых купцов; но духовное господство принадлежало греческому элементу, который при Селевкидах под покровительством государей распространился повсюду и создал себе в городе Антиохии все затмевавший центр своей культуры. Северная Сирия, как ни мало были оттеснены или совершенно эллинизированы первоначальные слои населения, во время римского господства была преимущественно греческой страной. Настоящему эллинизму, правда, мало полезно было его смешение с восточной роскошью и изнеженностью, Антиохия была в полную противоположность выросшей на египетской культурной почве Александрии не чем иным, как городом наслаждений и чувственности, и ее изнеженные насмешливые обитатели до ничтожества мало сделали для развития цивилизации; но все-таки именно в Сирии долго находился центр тяжести восточной половины римской империи.

Если северная Сирия, благодаря господству Селевкидов и эллинизации, досталась римлянам, как довольно сплоченная, цельная область, управление которой не причиняло больших затруднений и которая впоследствии совершенно не жила самостоятельною жизнью, то южные области, напротив, представляли образцовую карту многочисленных мелких государств, политические стремления которых многообразно перекрещивались. В Ливане, который всегда был местом убежища отделенных от своих соплеменников национальных элементов, существовало довольно много более или менее самостоятельных владений, на границе пустыни лежало государство набатейцев, арабские небольшие государства продолжали существовать в степи и на границе Месопотамии.

Всего запутаннее были отношения в Палестине. Римляне сначала находили даже выгодным для себя увеличивать еще больше число небольших государств, чтобы помешать сплоченному сопротивлению области. Политические, национальные и религиозные стремления причудливо действовали здесь друг против друга. Иерусалимская теократия, всегда стремившаяся к независимости, но не имевшая сил осуществить это притязание, не могла быть рассматриваема, как бессильное небольшое государство, так как римляне должны были считаться с еврейским народом, уже тогда широко распространенным, во многих местах опасным по своей многочисленности и естественно видевшим в каждом оскорблении своей древней святыни покушение на свое собственное существование. К тому же религиозное влияние евреев постоянно возрастало, потому что начинавшееся распадение язычества приводило в их ряды многочисленных прозелитов, которые охотно принимались; временно могло даже казаться, что иудейству удастся победить греческую языческую религию, пока расцвет христианства не дал ходу эволюции другого направления. Но при всей осторожности, с которой римское правительство относилось к иудейскому теократическому государству, противоречие между требованиями политической жизни и узким формализмом иудейского духовенства неизбежно приводило все к новым усложнениям. Цезарь предоставил идумейцу Антипатру, какъ наследнику маккавейского царского дома, господство над Иудеей под такими благоприятными условиями, какие только могли быть предложены, но совершенно не удовлетворил этим многочисленных представителей еврейского национального царства: когда новая династия, при нападении парфян, принуждена была бежать на некоторое время из страны, Ирод, сын и наследник Антипатра, увидел себя вынужденным после своего возвращения подчинять силой оружия своих собственных возмутившихся подданных. Период великой борьбы между Августом и Антонием Ирод пережил счастливо, но любви еврейского народа он не приобрел (см. стр. 202); его суровая энергия, с которой он распоряжался прежде всего в своей семье, повредила ему при этом меньше, чем его чужеземное происхождение и его склонность к эллинизму.

После смерти Ирода (4 г. после Р. X.) его государство, которое благосклонность Августа значительно расширила посредством прибавления маленьких княжеств, было поделено между его тремя сыновьями: Галилея и Перея перешли к Ироду Антипе, батанейская область, к югу от Дамаска, к Филиппу; юг, Иудею, Самарию и Идумею получил Архелай. Оба северных княжества существовали довольно долго, были соединены Агриппой II, правнуком Ирода, в одно государство и продержались до царствования Траяна. На юге же евреи сейчас же подняли открытое восстание. Архелай оказался неспособным к правлению, и Август был вследствие этого принужден уже через 2 года после смерти Ирода обратить Палестину в римскую провинцию и назначить Кесарею местопребыванием наместника. Очевидно, и на этот раз он хотел пощадить еврейскую щекотливость, но об искреннем примирении с приверженцами еврейского Божественного государства, требования которых по мере возрастания неосуществимости их надежд скорее увеличивались, чем уменьшались, нечего было и думать. Зарождавшееся христианство показало выход из этого положения, которое неизбежно должно было привести к гибели; но между настоящими евреями оно нашло немногих приверженцев. У этих последних в начале проявляются в сильной степени национальные надежды; но эти приверженцы были мало-помалу уничтожены. В этом отношении христианство вообще долго еще не имело никакого значения для политической истории Палестины.

Постепенно взаимное неудовольствие между римскими императорами и евреями возростало; что и эмигрировавшие евреи приобрели себе мало симпатий, показало направленное против них ужасное возмущение в Александрии в царствование Калигулы, первый антисемитический взрыв в римской империи. К несчастью, императорское правительство не приняло заранее мер, которые сделали бы возмущение в Палестине невозможным или могли бы подавить его в зародыше, но в беззаботном равнодушии предоставило событиям идти своим чередом. Инсургентские отряды появлялись все в большем количестве уже с 44-го года, убийства римских солдат и чиновников повторялись беспрестанно, глухое беспокойство овладело еврейскими крестьянами и горожанами. В 66 году разразилось открытое восстание в Кесарее, вскоре затем в Иерусалиме, ужасные избиения показали серьезность возмущения; скоро вся Иудея была охвачена открытым мятежом. Посланный Римом императорский легат Веспасиан должен был заново завоевывать всю страну в многолетней тяжелой войне, причем смуты в римском государстве, которые наконец посадили на трон самого Веспасиана, были, конечно, очень полезны евреям, но слепой фанатизм и разъединение в собственном лагере делали напрасными все преимущества; в 70 году сын и наследник Веспасиана, Тит привел Иерусалим к падению, и пожар храма осветил борьбу не на жизнь, а на смерть последних защитников еврейского теократического государства.

Иерусалим остался лежать в развалинах, пока император Адриан не основал на его месте римской колонии. В большом восстании евреев в царствование Траяна Палестина собственно принимала сравнительно мало участия; интересно, что последнее большое возмущение евреев в святой земле было вызвано благожелательным основанием нового города на развалинах Иерусалима по повелению Адриана. Под предводительством священника Елеазара и бандита Бар-Кохбы поднялось тогда еще раз еврейство на упорное отчаянное сопротивление: но следствием его было только полное опустошение страны, которая теперь даже свое имя Иудея должна была заменить новым обозначением: Сирия Палестина.

Спокойным соседом и позже подданным римлян было набатейское государство, которое к северу от Красного моря занимало большую часть расположенных к востоку от Иордана областей и во время своего процветания владело даже Дамаском (см. выше, стр. 216). Набатейское племя возникло по всей вероятности из смешения арабских и хамитских или по крайней мере сирийских элементов. Побуждаемое своим положением на северо-восточном заливе Красного моря и на перекрестке важных, предписанных природой караванных дорог, это племя рано начало заниматься торговлей и достигло такой культуры, которая делала его гораздо более способным образовать государство, чем бедуинов соседних степей их любовь к свободе и воинская доблесть. Центром набатейского государства и резиденцией государей была Петра, находившаяся на скалистом плоскогории между Мертвым морем и Акабским заливом. Государство это подчинилось Августу и оставалось, несмотря на незначительные недоразумения, незатронутым до царствования Траяна, между важнейшими политическими действиями которого следует назвать уничтожение большей части сирийских мелких государств. В 106 году набатейское государство было уничтожено, Дамаск присоединен к Сирии, остальная область под именем «провинции Аравии» была поставлена под непосредственное римское управление; не к ее вреду, как доказывают еще теперь остатки ее цветущих городов. Провинция охватывала только часть северного края аравийской пустыни, но была окружена венцом полунезависимых бедуинских государств, влияние и размеры которых увеличивались, по мере того как в позднейшее время римская власть стала ослабевать.

Но несомненно самым важным и наиболее замечательным по внезапным переменам судьбы из сирийско-арабских пограничных государств была Пальмира (ср. стр. 217). Очень рано, еще до перехода Сирии во владение римлян, в оазисе Пальмиры развилась цветущая община, которая являлась посредником в караванной торговле между Сирией и средним Евфратом, имевшей более широкое значение, как важное звено в торговле с Индией. В эпоху первых императоров город присоединился к римской империи, но уже благодаря своему положению – между парфянскими и римскими владениями – сохранил известную свободу и вместе с тем не незначительную силу. Необходимость охранять караванные пути принудила к развитию военной силы; столкновения с разбойничьими бедуинскими племенами всегда в конце концов кончались в пользу пальмиранцев и имели следствием постоянное расширение пальмирских владений, которые наконец охватили большую часть угла между средним Евфратом и сирийской границей. Это был один из случаев, когда стройно организованное население оазиса приводило в зависимость от себя народы пустыни; в Пальмире господствовал не язык кочевых арабов, а сирийский диалект земледельческого и городского класса. Вначале город, вероятно, был организован республикански; но влияние римлян, которые имели обыкновение назначать из одного из туземных родов верховного начальника, создало княжескую власть, которая в конце концов начала становиться наследственной. В руках такого князя сосредоточивалась далеко не незначительная власть: военная сила, получившая опытность в непрерывных мелких войнах, ополчение племен пустыни, богатства, накопленные в хорошо укрепленном, защищенном пустыней городе оазиса – все это должно было раньше или позже возбудить честолюбие одного из этих князей и внушить ему желание взять на себя решающую роль в пограничной войне между Римом и Персией и на счет враждующих сторон основать новое могущественное государство.

Никогда не было более благоприятного случая для осуществления таких планов, чем при первом государе из дома Сасанидов, Шапуре I. Император Валериан после проигранного сражения попал в руки персов, Антиохия отворила свои ворота опустошителям, страна, за исключением немногих укрепленных мест, была открыта персидским полчищам, которые, ища добычи, рыскали по цветущим полям. Пальмира продолжала спокойно оставаться в стороне; но когда Шапур слишком поспешно начал отступление, появились всадники пальмирского князя Одената (стр. 218), изрубили массу народа из нестройной армии и увезли громадную добычу в свой город, находившийся среди пустыни. Оденат сумел очень искусно воспользоваться тем влиянием, которое он приобрел благодаря этому смелому нападению; в споре за римский императорский трон он решительным образом стал на сторону Галлиена, победил его противника на востоке, всюду заставлял признавать нового государя, благодаря этому стал фактически верховным главой Сирии и был признан благодарным Галлиеном в качестве наместника востока. Немедленно энергичный князь восстановил всюду порядок, усилил свои войска обломками римских легионов и сирийскими вспомогательными отрядами и предпринял в свою очередь поход против персов; после того как он очистил от неприятеля римскую часть Месопотамии и освободил осажденную Эдессу, он дважды появлялся поде стенами Ктесифона.

Когда Оденат был убит одним своим родственником, бразды правления захватила его жена Зеновия (Бат Заббаи) от имени своего несовершеннолетнего сына. По энергии новая правительница не уступала своему мужу, но ей недоставало того тонкого чувства такта, с которым Оденат поддерживал внешний вид римского верховного господства и успешно удержал за собой свою опасную позицию. В качестве «правительницы востока» она потребовала Малой Азии и Египта, оружием завладела нильской долиной и послала войска на малоазиатский полуостров; таким образом для нового императора Аврелиана было достаточно оснований начать борьбу, прежде чем стало бы поздно и улетучились бы последние остатки центральной власти на востоке. Египет был отвоеван в 270 году, правда, только после упорной борьбы, а в следующем году Аврелиан явился лично с испытанными легионами запада в Сирию. При Антиохии и Ганезе войско Зеновии потерпело решительные поражения; но у правительницы оставалась еще твердыня Пальмиры, которую трудно было достигнуть и еще труднее осадить. Когда Аврелиан решился и на это, правительница пала духом: под защитой ночи она убежала к Евфрату, чтобы спастись в персидские владения и, быть может, с помощью персидского войска освободить свой город. Но скоро римские всадники устремились по ее следам; она была схвачена. После этого и Пальмира перестала сопротивляться. Так пало государство Пальмиры; вскоре за ним должен был последовать и город. Восстание граждан в 273 году окончилось полным разрушением Пальмиры, которая никогда уже не поднялась больше из своих развалин. Как мираж пустыни, показалось вдруг это чудесное царство на восточном горизонте римского мира, чтобы затем быстро и бесследно исчезнуть навсегда.

Долговечнее, но и вместе с тем незначительнее были те мелкие государства в Месопотамии, которые были спасены от гибели соперничеством между Римом и Персией, так как обе державы были заинтересованы в существовании небольших промежуточных государств. Сравнительно важнее всех других Эдесса, которая под властью арабской династии всегда сохраняла известную долю самостоятельности и даже еще во время крестовых походов является своеобразной, в значительной степени сохранявшей свою независимость общиной.

Еще остается бросить взгляд на дикую горную страну, посылающую вниз от себя на равнину рек – близнецов Евфрата и Тигра, на разорванные долины и ледяные снежные горы Армении. Из старых алародских элементов вследствие примеси иранских завоевательных полчищ развилось воинственное свободолюбивое племя; в начале этот народ мало был объединен, его территория была раздроблена на бесчисленное количество мелких феодальных владений и являлась родной страной для разбойников и беглецов, страной вечных мелких войн и хищного рыцарства, со своими неприступными замками, ущельями и лесными чащами. Влияние иранской культуры и религии смягчило с течением времени дикие нравы, пример персидского великого царя призвал к жизни армянских царей, но вместе с тем пробудил армянское национальное сознание к неожиданно сильному развитию. Падение царства Ахеменидов и вскоре после этого конец мировой монархии Александра Великого отдали опять самой себе мало привлекательную страну и совершенно избавили ее от эллинизации, которая тогда таким коренным образом преобразила Сирию и Месопотамию.

Одно время казалось, что Армении суждено взять на себя верховенство над иранскими племенами. С ошеломляющей быстротой и силой расширялось при Тигране (см. фиг. 4 таблицы к стр. 129 тома IV) армянское государство. Казалось, что как парфянам восток, так армянам должен достаться в наследство запад государства Селевкидов. Но соперничество трех иранских «великих царей», которые стояли тогда рядом друг с другом и скоро должны были вступить в борьбу с Римом, принесло свои горькие плоды. С холодным равнодушием Тигран оставлял истекать кровью в безнадежной борьбе своего великого западного соседа, Митридата понтийского, и с таким же равнодушием смотрел парфянский царь, как государство Тиграна пало под ударами римских легионов и сам он, низверженный со всех небес своего раздутого высокомерия, на коленях подавал свою корону Помпею.

С тех пор с мечтами Армении о могуществе было все кончено. Если страна не сделалась вполне римской или персидской, то этим она была обязана только тому обстоятельству, что оба враждующие государства предпочитали оставлять негостеприимную горную страну под охраной туземных князей, чем пытаться держать ее в непосредственном подчинении при помощи несоразмерных усилий. Часто Армения распадалась на восточную и западную часть, так на некоторое время уже при Селевкидах и снова позже, когда восточная римская империя и персы пришли к соглашению относительно разделения сфер их влияния, но вообще Армения была наполнена владениями мелких дворянских родов, которые по произволу то признавали царя, то противились ему в своих скалистых замках и не пренебрегали чужой помощью против своего собственного государя.

Едва ли нужно перечислять беспрестанные перемены военного счастья и постоянные перемены границ ленного господства Рима и Парфии, наполняющие историю Армении; но все-таки следует сказать, что во всем этом хаосе армянское национальное сознание не заглохло, а напротив, все сильнее работало над тем, чтобы сделать свою народность духовно самостоятельной и прежде всего посредством выработки чисто армянской культуры лишить значения попытки иранцев при помощи учения Заратустры и его служителей приобрести верховенство в стране. Наиболее действительным оружием против иранского влияния является с начала IV столетия христианство, которое стало в 323 году государственной религией Армении благодаря открытому принятию его царем Тиридатом (ср. в IV томе). Сасаниды делали самые напряженные усилия, чтобы искоренить новое вероучение, пока оно не укрепилось прочно, но совершенно безуспешно. Рядом со светской княжеской властью возникла в Армении духовная, представителям которой мало-помалу удалось внушить народу страстную ревность к христианской религии, отождествить ее с ним до известной степени, так что все попытки обращения, сделанные иранскими жрецами, которые в числе 300 человек однажды вступили в Армению во главе персидского войска, потерпели такую же неудачу, как позже все обольщения ислама. Святой Георгий²⁰, полусказочный миссионер и просветитель Армении, был первым «католикосом» и основателем этой духовной династии. Когда затем в тот спокойный период, который начался со смертью Шапура II, был изобретен армянский алфавит и библия была переведена на армянский язык, отделение армянского народа от иранства можно было считать окончательным.

Пример Армении действовал и дальше на севере. Здесь, на юго-западе Кавказа, жили иверийцы, которым прибрежные греческие города и долголетняя принадлежность к ионийскому государству привили некоторую культуру, восточнее же более грубые албанцы (или аланы); первые были преимущественно земледельцами и горными пастухами, а последние – владельцами стад на широких равнинах на нижней Куре, причем эти хищные, легко передвигавшиеся соседи причиняли много вреда персам. Иверийцы рано объединились в государство и в своей политике охотно примыкали к более могущественной Армении; но будучи слабее ее и подвергаясь опасности нападений с моря, они обыкновенно принуждены были признавать себя вассалами римлян. Эта связь с Римом стала еще теснее, когда почти одновременно с армянскими князьями и иверийские перешли в христианство; противодействие персов и здесь явилось слишком поздно, только на короткое время удалось им в VI-м столетии оттеснить на задний план влияние римлян. С тем бо́льшей энергией распространяли персидские государи свою власть на востоке до самых кавказских проходов, потому что в самом деле владение этими воротами для вторжения врагов являлось вопросом жизни и смерти для их страны. Пока персидские войска владели горными воротами, до тех пор через горы могли переходить в самом худшем случае как-нибудь случайно в качестве наемников небольшие отряды из живших на севере Кавказа кочевых орд. Но как только в минуту слабости ключ от ворот выскальзывал из рук великих царей, пламя деревень и стоны народа напоминали им очень скоро об их обязанностях.

Положение дел в Армении и Иверии показывает, что в борьбе между Римом и Персией, продолжавшейся целые сотни лет, дело шло всегда лишь о незначительном расширении территории. Духовно-религиозная борьба, происходившая рядом с военными столкновениями, имела в будущем более важные последствия, чем все сражения, остававшиеся без прочных результатов как для одной, так и для другой стороны. Только одного достигли в конце концов воюющие, именно того, что их силы были истощены до крайности и сила сопротивления их стран была разбита. Едва переводя дыхание, с изрубленным оружием, истекая кровью из зияющих ран, стояли друг против друга римская империя и Персия в момент смерти великого опустошителя Хосроя II, готовые наконец протянуть руку для примирения. Но тут появился на арене борьбы новый враг, который с одинаковой ловкостью действовал оружием войны и духа и бурным нападением низверг на землю обоих истощенных до смерти противников.

Не одно только крайнее обессиление восточных римлян и персов обеспечило победу приверженцев ислама: если бы было одно только это основание, то вряд ли новое царство веры могло удержаться на долгое время, вряд ли был бы уничтожен культ огня и вырваны у христианства целые провинции; напротив, тогда скоро встречный удар вновь усилившихся врагов положил бы конец владычеству арабов. В действительности победа арабов является открытым провозглашением всемирно-исторического факта, на который до тех пор обращали мало внимания, не говоря уже о том, что важность его совершенно не сознавалась: арабы овладевают теми странами, в которых они еще раньше постепенно достигли численного преобладания, и, выходя из этой прочной основы, преобразуют политические и религиозные отношения всей западной Азии. Если бы в самом деле за оружие взялись только племена собственной Аравии, племена немногочисленные и к тому же еще ослабленные междоусобными войнами в момент смерти пророка, победа ислама была бы в высшей степени загадочна. Но область поселения арабов уже давно не ограничивалась полуостровом.

С незапамятных времен подвижные номады выдвинулись в сирийскую пустыню, являющуюся только широким продолжением Аравии; уже давно арабские стада паслись в долине Иopдана, вблизи Дамаска и на Синайском полуострове стояли палатки бедуинов, набатейское царство было по существу государством арабского типа. Падение Вавилонии и Ассирии открыло затем новые области: Евфрат не мешал арабским племенам выдвигаться в пустынную степную страну между его средним течением и течением Тигра. Повсюду, где война разрушила города, уничтожила культурные страны, появлялись номады в качестве ликующих наследников; они проникли уже за Тигр и наполнили юго-западный угол Персии, который и теперь еще носит имя Арабистана. Столь же мало, как и на родном полуострове, бедуины стремились на новых местах поселения к государственному объединению, никогда не выступали они сплоченными на всемирно-историческую сцену. Когда римляне и парфяне шли на борьбу друг против друга, борьбу, никогда не кончавшуюся полной победой одной стороны, отдельные отряды, правда, шли на службу к одному из противников; но масса арабских племен уходила в свои недоступные нападению пустыни, вполне довольная возможностью наслаждаться счастьем убогой свободы и в крайнем случае посредством бессистемного грабежа выхватывать добычу из общего хаоса то в одном месте, то в другом.

Во всяком случае оказалось, что все сильнее возраставшее арабское население Месопотамии и Сирии, которое постепенно начало образовывать и оседлые колонии в более плодородных местах, не было совершенно ничтожной политической силой. Пример соседних государственных организаций не остался без влияния на арабов. Еще больше могло подействовать на них слияние с оседлым населением плодородной страны, так что наконец начали образовываться и арабские государства. Набатейское царство в восточно-иорданской стране уже названо выше: ему соответствовало в южной Месопотамии царство Хира, которое в 614 году было, правда, захвачено персами, точно так же, как набатейское государство было обращено римлянами в провинцию Аравию. Затем, во времена Траяна, бедуины восстали в северной Месопотамии под предводительством какого-то Манна. Арабским царством было также одесское царство, первоначально основанное, по всей вероятности, набатейцами: оно сохранилось во всех бурях персидских войн, а царь армянский Тигран насильственным поселением арабских племен еще более укрепил это царство и усилил его национальный характер.

Во всех этих государствах военное дело было лучше организовано и стояло на более высокой ступени, что вполне понятно, чем в собственной Аравии. В особенности после последних ожесточенных войн между Хосроем II и Гераклием не было недостатка, конечно, в опытных воинах, которые принимали участие в борьбе в качестве наемников той или другой стороны и были знакомы с боевым строем римлян и персов. Ведь уже большая часть войск Пальмиры состояла из арабов! Вождям мусульманского движения стоило только воодушевить в пользу новой религии арабов в Сирии, Ираке (древней Вавилонии) и Месопотамии, чтобы разом получить в свое распоряжение многочисленные, частью даже хорошо обученные и хорошо вооруженные толпы воинов; и жители городов и культурных стран не могли противостоять вдруг хлынувшей со всех сторон волне. Мухаммед сам очень хорошо понял это, с удивительной настойчивостью все вновь и вновь посылая отряды правоверных в область Мертвого моря, центральную провинцию древнего набатейского царства, и подготовляя еще в последние дни своей жизни новый поход в эту страну.

После того как Абу-Бекр усмирил восстание в Аравии, он решил всеми силами продолжать политику пророка. Что он, однако, первый натиск на этот раз решил направить не против Сирии, а против Персии, является вполне естественным. Поле зрения Мухаммеда оставалось ограниченным главным образом западной Аравией; Сирия была единственной страной, в которой положение дел было ему в известной мере знакомо. Напротив, взор Абу-Бекра охватывал весь полуостров с его пограничными странами, и он ни в каком случае не мог не видеть, что необыкновенно плотное арабское население в Ираке, которое, конечно, с напряженным вниманием следило за событиями в Аравии, представляло совершенно иную почву для успешной пропаганды, чем жители сирийской границы. Иракийцы, хотя они благодаря своему положению во время прежних войн непосредственно меньше пострадали, давно уже тяготились персидским господством; их страна, все еще плодородная, обогащенная торговлей с Индией, преимущественно перед другими подвергалась разорению, всякий раз, когда государственная касса была истощена, особенно с тех пор, как персидский сатрап заменил царя Хиры. Нужен был только повод, чтобы ниспровергнуть здесь владычество персов.

В марте 633 года мусульманский вождь Халид выступил со своим испытанным войском из внутренней Аравии против Двуречья, а вперед еще раньше было послано в качестве авангарда ополчение одного арабского племени. Навстречу мусульманским войскам, число которых скоро достигло 18000, выступил только Гормуз, главный начальник Оболлы в Ираке, во главе быстро собранного войска, ответивший на увещание Халида принять ислам вызовом на поединок. Так как Халиду удалось повергнуть своего противника на землю в виду обоих войск, персы по пагубному старому восточному обычаю разбежались почти без всякого сопротивления («Битва цепей»). Без всякого плана выводились затем против арабов отдельными предводителями другие отряды, чтобы вскоре претерпеть подобную же участь. Крепкие города оказали мало сопротивления. Хира (вблизи современного города Хиллы) и другие места были взяты, область к западу от Евфрата была очищена от персов; перейти реку Халид не решился еще, когда он был в следующем году отозван и поставлен во главе сирийского войска.

В Сирию Халид прибыл как раз во время. Абу-Бекр, получив возможность образовать из отрядов, вернувшихся с театра арабской междоусобной войны, новое войско, приказал немедленно сделать нападение на палестинские пограничные области и довел численность сирийской армии, посылая несколько раз подкрепления, до 36000 человек. Но и сопротивление, которое повсюду встречали отдельные отряды, было неожиданно велико, и сверх того раздоры вождей, заранее поделивших между собою наместничества в Сирии, но неспособных ни к какому общему делу, совершенно парализовали все предприятия. Халиду удалось прекратить раздоры и разбить на голову в необыкновенно кровопролитной битве при Ярмуке, недалеко от Генисаретского озера, превосходившее по числу его силы греческое войско.

Вестники победы должны были передать свои донесения и трофеи уже новому халифу. Только два года (632–634) нес свои тяжелые обязанности старый друг и преданнейший приверженец пророка, получивший власть вследствие неспособности и раздоров партии Алия и партии мединской; Абу-Бекр и в это время остался тем, чем он был – простым, добрым человеком примерного благочестия, образцом правоверного совершенно в духе Мухаммеда и слепым почитателем всех изречений и приказаний пророка. Все его действия в продолжение его короткого правления были только продолжением того, что начал Мухаммед; дух пророка отбрасывает еще через него свою тень в этот мир. Гораздо более важным, чем все, что сделал Абу-Бекр по своему собственному соображению, является то, чему помешал его выбор: партия Алия, которая стремилась к наследственной монархии, потерпела благодаря ему свое первое поражение, от которого она никогда не оправлялась, и халифат остался и при его ближайших преемниках избирательной монархией со всеми преимуществами и недостатками этой формы правления.

Пока еще преобладали преимущества: Абу-Бекр перед своей смертью настоял на том, чтобы наиболее энергичный из всех приверженцев Мухаммеда, созданный быть вождем завоевательного государства Омар, был признан его преемником. Выборы произошли не без противодействия. Но как только Омар захватил в свои руки бразды правления, о каком-нибудь серьезном противодействии больше не могло быть речи; Алий, сознававший сам свою неспособность, поскольку его не подстрекала его партия, покорно перенес свое вторичное отстранение. В действительности Омар только открыто начал играть роль верховного вождя, которую он фактически играл уже при жизни Мухаммеда и Абу-Бекра; военная политика пророка была главным образом его делом, большая часть законов и изречений корана возникла под его влиянием. Для обрисовки его личности нет ничего характернее следующих слов, сказанных им окружавшими его при вступлении во власть: «Клянусь Богом, слабейший между вами будет для меня сильнейшим, пока я не возвращу ему его права, с сильнейшим между вами я буду поступать, как со слабейшим, пока он не подчинится праву». Он доказал, что он говорил это с полной серьезностью. При всей авторитетности единодержавия, которую он строго охранял, его поведение никогда не теряло тех чисто демократических черт, которые были унаследованы первыми представителями ислама от времени бедуинского свободолюбия и составляли тайну их успеха. Так же недвусмысленно, как в первые дни своего правления, он высказал это настроение позже в том письме, в котором он приказывает своему наместнику Саду сломать выстроенный этим последним по образцу персидского царского замка дворец в Куфе: «Я слышал», пишет он, «что ты хочешь построить дворец по образцу замка династии Хосроя и даже употребить для этого его ворота. Не хочешь ли ты также по их примеру поставить возле ворот стражу и привратников, которые преграждали бы доступ к тебе людям, пришедшим с просьбой к тебе? Хочешь ли ты таким образом отступить от обычая нашего пророка и пойти дорогой персидских царей, которые пошли в ад, несмотря на все великолепие их увеселительных домов?»

Так же, как любовь Омара к справедливости, были важны его дарования, как государя, и неоспоримый талант, проявленный им в качестве организатора военной силы Аравии. Из пятой части всей добычи, что составляло долю халифа, была образована общественная сокровищница. То, что Омар принудил всех еще живших в Аравии христиан и евреев к переходу в ислам или к выселению, не было вовсе следствием слепого фанатизма, но вытекало из желания сделать полуостров вполне надежным операционным базисом. Его дальнейшая забота должна была состоять в том, чтобы по возможности увеличить арабские войска, положение которых сначала было трудно, особенно по отношению к персам. Это было нелегко, так как о рекрутировании, в нашем смысле слова, не могло быть и речи и при всей ревности к войне за веру старые мусульманские страны не могли и не хотели доставлять неограниченное число воинов; в течение трех дней в первый год своего царствования Омар вызывал с проповеднического места в Медине добровольцев для войны с персами, но только на четвертый день его призыв увенчался некоторым успехом. Все благочестивые сомнения должны были при этом исчезнуть. Все отпавшие племена, с трудом снова присоединенные Абу-Бекром, все прежние приверженцы ложных пророков, которых Абу-Бекр строго исключил из своих войск, теперь были посланы в поле, хотя бы для них лакомая персидская добыча имела больше значения, чем сомнительные блаженства рая. Но Омар позаботился о том, чтобы не исчезло религиозное настроение войска вследствие этого увеличения числа нетвердых в вере: он послал в войска большее число проповедников, которые должны были в пылу сражения повторять изречения пророка и воспламенять энтузиазм бойцов. В остальном Омар оставил неизмененным естественное разделение войск на ополчения отдельных племен и только назначил вождей для больших отрядов, так как в самом деле изменение этой организации уже имевшейся на лицо и вполне соответствовавшей характеру арабов, не было ни желательно, ни возможно.

Война с персами долго требовала всего внимания Омара. После отъезда Халида его преемник Мусанна был поставлен в необходимость только защищаться, так как внутренние смуты в Персии, столь благоприятствовавшие нападению арабов, до известной степени уладились и в лице Рустема во главе персидского войска стал один верховный полководец. Правда, арабам удалось, когда прибыл Абу-Обейд с вспомогательными войсками, разбить два передовых отряда персов; но когда они, опьяненные победою, перешли через Евфрат и, имея с тылу реку, вступили в бой с персами, они потерпели кровавое поражение, при чем пал сам Абу-Обейд с большой частью войска. Однако споры за трон в Ктесифоне помешали победителям воспользоваться своей победой, так что Мусанна мог удержаться на Евфрате, в 634 году уничтожить часть персидского войска и предпринимать набеги в страну между Евфратом и Тигром. Только когда Ездегерд III вступил на престол и вместе с Рустемом собрал все силы своей страны, арабы должны были отступить до границы пустыни; гонцы за гонцами появлялись в Медине, прося о помощи; казалось, что все прежние завоевания были потеряны.

Но Омар между тем неутомимо ставил на ноги новые толпы бойцов за веру и для поднятия воодушевления решил было сам стать во главе войска, но в конце концов назначил главнокомандующим Сада, старого товарища пророка. На этот раз сражение произошло при Кадисии, на правом берегу Евфрата вблизи нынешнего Багдада²¹. В продолжение трех дней происходил хаос отдельных стычек, чередовались нападения и отступления, еще на четвертую ночь, «ночь воплей», как ее называют арабские летописцы, боролись друг с другом там и здесь арабские и персидские толпы; случай, смерть полководца персов Рустема, может быть, также помощь ветра, осыпавшего ряды персов едкой пылью, решили наконец судьбу сражения в пользу арабов, которые здесь завладели персидским царским знаменем (636). Победа дала им в руки страну к западу от Тигра, и они поспешили посредством основания города Басры на Шат-эл-Арабе запереть для персов плавание по рекам и индийскую торговлю.

В следующем году Ездегерд III оставил свою столицу Ктесифон, вокруг которой уже появились apабские наездники, и отступил на свою вторую оборонительную линию, в мидийско-персидскую горную страну, причем во время бегства потерпел от преследовавшего его неприятеля тяжелые потери. Но к несчастью у него не было в это время войска, чтобы защитить проходы, и арабам удалось овладеть при первом же набеге важнейшими горными дорогами и частью провинции Хузистан. На зов Ездегерда еще раз стеклись толпы иранцев в Мидию, чтобы вступить в решительную борьбу за свою столь долго оберегаемую самостоятельность и веру. Южные провинции, отрезанные арабами, Хузистан и Фарсистан, точно также продолжали сопротивляться. Гормуз²², наместник Хузистана, угрожал только что основанной Басре; понадобился трудный поход, чтобы его наконец запереть в Шуштере и взять в плен после полугодичной осады (640). Хитростью он обеспечил себе прощение Омара. Войско царя пришло слишком поздно, чтобы извлечь еще пользу из сопротивления хузистанцев; в течение двух месяцев оно стояло в горной стране к югу от Хамадана при Нихавенде против арабского войска, которое пошло ему на встречу, пока наконец стратегическая ошибка персидского главнокомандующего Фируза не принудила его войско сражаться при неблагоприятных условиях (641). Поражение персов окончательно определило судьбу царства Сасанидов. Несмотря на это, для покорения отдельных провинций понадобилась еще многолетняя борьба. Ездегерд ушел в Хорасан, где он мог надеяться еше раз набрать войско из турецких наемников. Но счастье отшатнулось от Сасанидов. Под кинжалами жалких тайных убийц погиб в ноябре 651 года последний великий царь славного персидского царства, лишенный счастья («Вадбахт», несчастный: таков был его эпитет) как в жизни, так и в смерти.

Еще плачевнее было сокрушено между тем владычество византийцев в Сирии и Палестине. После того как после битвы при Ярмуке сирийское ополчение разбежалось, сопротивление оказывали почти одни только более значительные города, конечно, безуспешное; осталось без большого влияния на ход этой осадной войны то обстоятельство, что Омар, как мусульманский пуританин, сейчас после вступления во власть отозвал победоносного Халида, который был мечем ислама, но вместе с тем отчаянным развратником. В 635 году пал Дамаск. Так как часть сирийских войск была вскоре затем обращена против персов, император Гераклий, лично поспешивший в Иерусалим, выиграл короткую отсрочку, которая однако только убедила его в том, что с силами его совершенно истощенного государства нельзя удержать врага и набрать новое войско в Сирии. Когда он оставил страну в 636 году, безнадежно больной уже в то время император взял с собой из Иерусалима величайшую святыню христианского мира, Крест Господень: потрясающее доказательство печального положения его страны и его веры (см. изображение к стр. 266). Все-таки понадобилось еще несколько лет, чтобы сломить сопротивление сирийских городов; многие из этих средоточий христианизированного эллинизма боролись до последней крайности, тогда как арамейское деревенское население пассивно подчинялось ходу событий. Сначала пали города на севере, Эмеса, Халеб, Антиохия, потом палестинские крепости. Нелегко досталось мусульманам завоевание Иерусалима, который в конце концов отворил свои ворота только самому халифу, не неохотно прибывшему лично для триумфального въезда. Еще упорнее защищался портовый город Кесарея, падение которого последовало, вероятно, в 640 году. К этому времени была завоевана также северная Месопотамия, взята Эдесса, и только у гор Армении и у Тавра движение арабов должно было приостановиться.

К этим сказочно быстрым успехам присоединился новый, еще более значительный. Незначительная сила сопротивления Египта внешним нападениям уже раньше обнаружилась самым ясным образом, когда в 616 году всю страну прошло и разорило персидское войско, а население, в основах своего быта враждебное грекам и совершенно отчужденное от них, благодаря распространению среди него различных христианских сект (см. в IV томе), не соединилось с византийскими полководцами для отражения врага империи. Опасность от арабов там хорошо сознавали: египетский наместник был единственный, ответивший с предусмотрительной вежливостью на послание Мухаммеда. Нигде церковные раздоры, это проклятие восточной римской империи, не укоренились так глубоко и не срослись так тесно с национальными антипатиями, как в нильской долине; напрасно Гераклий еще раз сделал попытку посредством примиряющего символа веры примирить монофизитических египтян с «монофелитами» греками; национальная ненависть, кипевшая под религиозным покровом, сделала тщетной доброжелательную попытку. Уже персидские цари сознательно покровительствовали монофизитам и несторианцам и извлекли из этой политики в своих войнах с византийцами очень большие выгоды; халифу Омару, пошедшему по той же дороге, удалось с ошеломляющей быстротой – в то время, как еще шла борьба в Персии и Сирии, подчинить Египет. Только с 4000 человек полководец халифа, Амр-ибн-Ас, вторгся в нильскую долину. Несколько счастливых схваток передали во власть арабов правый берег Нила, прибытие подкреплений позволило им затем перейти через реку; христиане в сущности еще немного успели потерять, когда массовое отпадение туземцев-монофизитов сделало невозможным всякое сопротивление со стороны византийских военачальников: блестящий успех дипломатии Амра и вообще арабской политики, основным законом которой была предусмотрительная пощада побежденных.

Все, что могли собрать греческие вожди из гарнизонов крепостей, они двинули против арабов, но довольно скоро они увидели себя ограниченными стенами столицы эллинизма, Александрии. Умирающий Гераклий сделал еще все, чтобы послать с моря помощь этому последнему оплоту византийского могущества, и в самом деле казалось, что арабское войско должно будет изойти кровью перед стенами сильной морской крепости. Но когда после смерти Гераклия византийский императорский двор был охвачен жалкими династическими раздорами, желанные корабли с вспомогательными войсками и провиантом так и не прибыли совсем, пока наконец сила осажденных после четырнадцатимесячной осады не была сломлена. Кто только выдавался богатством или образованием, оставил на корабле несчастный город; остальная часть населения сдалась арабскому вождю (декабрь 641 г.). И на этот раз с побежденными обошлись сравнительно милостиво; беспорядки, конечно, бывали, но мнимая систематическая ярость мусульман, направленная против сокровищ искусства и науки, как давно доказано, есть не больше, как басня. Столицей страны не была выбрана, по греческому образцу, Александрия, но на правом берегу Нила недалеко от начала дельты был основан Фустат, позднейший Каир, по своему географическому положению приблизительно соответствующий древнему Мемфису. Уже по одной этой черте можно заключить, что новые властители страны совершенно другим образом, по-домашнему думали устроиться в Египте, в противоположность римлянам и их преемникам, которые не могли или даже не пытались это сделать.

Впрочем, завоеванием Нильской долины арабы не удовлетворились; для них, как для истинных сынов степей, бесплодные области северной Африки составляли ничтожное препятствие; быстрым нападением Амр покорил Пентаполис, и даже Триполи был сдан захваченным врасплох гарнизоном.

Во время всех этих войн халиф Омар почти непрерывно оставался в Медине. Это устранение себя должно было быть не легко пламенному, энергичному человеку. Но это была самая правильная политика, какую только он мог вести в своем положении, и она принесла самые лучшие плоды для будущности ислама, который в своем бурном юношеском возрасте не мог обойтись без надежного средоточия. Вместо того, чтобы самому отправляться в поход, Омар довольствовался более скромной задачей подготовлять победы, доставлять подкрепления и наполнять государственную кассу награбленными деньгами и данью побежденных стран. Далее он организовал вновь приобретенные области, в особенности Ирак, где он приказал построить город Куфу на границе пустыни недалеко от правого берега Евфрата, как средоточие мусульманского населения, тогда как и без того полуарабский Дамаск стал главным городом Сирии; характерно, как эти города, к которым нужно причислить также и Фустат, уже и по своему отношению к аравийскому полуострову, пограничными городами которого они до известной степени являются, вместе с тем свидетельствуют о значении центральной власти. Поселения арабских войск в завоеванных странах Омар, впрочем, не одобрял, так как он считал задачей своей жизни непрерывное продолжение войны за веру до полного покорения язычников и христиан, а военный лагерь считал истинной родиной своих соплеменников.

В последние годы жизни забота Омара о государственных финансах приняла преувеличенные формы, как доказывает его замечательная переписка с Амром, денежные присылки которого из Египта не соответствовали ожиданиям халифа. Если Омар по отношению к заслуженному полководцу был несправедлив и невежлив, то и в отношениях к покоренным неприятно поражает его скупость; эта мелочность была причиной того, что властитель западной Азии и величайший из преемников Мухаммеда в концов концов погиб самым жалким образом. Один христианин – ремесленник из Куфы, который напрасно приехал в Медину, чтобы испросить уменьшения возложенного на него непосильного налога, сгорая жаждой мести, поразил халифа в мечети, когда тот хотел начать утреннюю молитву (ноябрь 644 года). У Омара хватило еще сил, чтобы высказаться относительно выбора преемника себе; так как Абд-ар-Рахман, которого он прежде всего имел в виду, не согласился принять тяжелую обязанность, он назначил избирателям шесть старейших товарищей Мухаммеда, которые из своей среды должны были выбрать нового халифа; этот способ выхода из затруднительного положения должен был привести к печальным последствиям.

Опять во главе списка кандидатов стоял Алий, принадлежавший вместе с Османом, Абд-ар-Рахманом, Зубейром, Тальхой и Сад-ибн-Ваккасом к избирательной коллегии, и опять он пережил горькое разочарование. Рядом с ним к верховной власти стремились Зубейр и Тальха; взаимная зависть мешала всякому разумному соглашению, и в результате выбор пал на самого неподходящего из 6-ти, семидесятилетнего добродушного старика Османа, который был одним из самых старых приверженцев Мухаммеда, но во всех остальных отношениях представлял из себя в полном смысле слова нуль. Когда он в первый раз в своем новом сане должен был говорить с народом, пришлось увидеть печальное зрелище: Осман после тяжелой паузы пробормотал: «Всякое начало трудно» и вздыхая сошел с проповеднического места. Он вовсе не был человеком, способным укротить бушующую вражду партий, которая была подавлена сильным кулаком Омара и теперь, пенясь и волнуясь, стремилась пробить себе дорогу, но также мало могли удасться и его слабые попытки примирить враждующие и глубоко раздраженные группы арабского народа. На место чисто личных влияний при нем снова выступили неразрушимые антагонизмы племен и стран, только еще более возросшие благодаря новой вражде и соперничеству, которые развились в эпоху завоеваний; действующие лица того периода, который начинается вместе с царствованием Османа, должны считаться с этим антагонизмом или, часто не сознавая этого, сами подчиняются его влиянию.

Власть еще находилась в руках старых товарищей Мухаммеда, «участников бегства» и «помощников» (см. стр. 245); из их среды выходили полководцы и наместники провинций, и больша̀я часть сумм, награбленных во время войн, хранилась в их ящиках и сундуках. Что их не любили, они знали хорошо, но пока они могли требовать, как своего права, чтобы халиф был выбираем из их среды, казалось затруднительным поколебать их влияние. Но теперь несогласие их вождей, поставившее во главе государства слабого Османа, нанесло им роковой удар, который должен был привести их к гибели. Осман, правда, был один из людей их направления, «участник бегства», как и они; но он был слишком слаб и слишком добродушен, чтобы совершенно порвать со старыми традициями и без всяких оговорок войти в новое общество фанатических правоверных, которое сгруппировалось около Мухаммеда. Его сердце слишком было расположено к его старым мекканским единоплеменникам, уже при Мухаммеде он охотно вступался за них и при взятии Мекки многие из наиболее скомпрометированных были обязаны своей жизнью его ходатайству. Когда к нему перешел халифат, он скоро увидел себя окруженным, как голодными мухами, устраненными прежде знатными мекканцами; они сумели один за другим выхлопотать себе, кто пост наместника, кто офицерское место, кто другое какое-нибудь теплое местечко; с растущим раздражением смотрели старые приверженцы Мухаммеда на водворение этих выскочек, отцы которых еще боролись оружием с пророком и ранили его стрелами ядовитой сатиры, этих мекканцев, твердость веры которых и образ жизни к тому же были более, чем подозрительны. С мрачным гневом направляли они свои взоры на халифа и теснее группировались вокруг Алия, время которого наконец-то, казалось, пришло, но который даже в этот благоприятный момент не мог установить полного единения в своей партии.

Вражда между «участниками бегства» и мекканцами была не единственной трещиной в арабском мире. Еще тлела под пеплом старая вражда между кочевниками и земледельцами, ма’аддитами и йеменитами (стр. 233), чтобы позже опять вспыхнуть ярким пламенем; но важнее были в данный момент большие географические контрасты, созданные завоеваниями Омара и впервые ясно вышедшие на свет уже после смерти этого сильного властелина. Для Омара Аравия была еще сосредочием и сердцем мусульманского царства, все его мероприятия были направлены к тому, чтобы усилить это центральное положение и развить военную силу страны. Но после того, как большие соседние страны, Сирия и Ирак были исламизированы, эту политику нельзя было продолжать: по числу народонаселения новые области далеко превосходили пустынный полуостров, более высокая культура их обитателей медленно, но верно обеспечивала им перевес. И в самом деле, можно заметить, забегая несколько вперед, Аравия очень скоро и, собственно говоря, без настоящего сопротивления лишилась своего господствующего положения и стала почти совершенно не имевшим значения придатком к остальной части западной Азии. Но оба главных теперь члена ислама, Сирия и Ирак, сейчас же вступили в борьбу за власть. Их обитатели не любили друг друга: серьезный решительный бедуин Сирии смотрел с ненавистью и презрением на изнеженных, неспокойных ираканцев, в особенности на куфанцев, которые, казалось, соединили в себе все дурные свойства народов слишком дряхлой культуры, на этих настоящих жителей больших городов с бойким языком и страхом перед мужественными делами. Кто привлекал на свою сторону одного из этих соперников, тот мог с уверенностью рассчитывать найти другого во вражеском лагере; то обстоятельство, что Омейяды опирались во время междоусобных войн на сирийцев, обеспечило им победу над Алием и его приверженцами, которые доверились непостоянным ираканцам.

Но прежде всего во время правления Османа новое мировое царство укрепилось и расширилось. Попытка греков из Александрии, которую им удалось отвоевать, вновь завоевать Египет оказалась тщетной, и Александрия была жестоко наказана; точно также и волнения в Персии были усмирены. В это время возник также с поразительной быстротой на финикийском берегу мусульманский военный флот, который вскоре стал в высшей степени опасен византийцам и прежде всего завоевал Кипр. В северной Африке точно также война продолжалась с успехом и греки потеряли карфагенскую область; на другой стороне Омейяд Муавия, которому Осман вверил войско, совершил опустошительное вторжение в Малую Азию. В смысле завоевательной политики время Османа было таким образом достойным продолжением победоносных годов господства Омара.

Само собой понятно, что эти внешние успехи не примирили с правлением Османа ропщущих старых «правоверных», которые напротив все с большим раздражением смотрели на приобретение воинских лавров и богатой добычи такими людьми, как Муавия, сын Хинды, которая была смертельным врагом пророка. К своему несчастью Осман дал им наконец в руку оружие, в котором нуждались эти святые мужи, самовольно предприняв пересмотр корана и пытаясь навязать правоверным новое издание; вместо трагикомической печали о потерянном влиянии, теперь из среды «участников бегства» и «защитников» поднялся против Османа крик ярости, обвинявший его в искажении слов пророка. Алий на этот раз решился действовать; во всех провинциях мутили умы его посланцы, они пускали в ход золото, в изобилии собранное племянником пророка в качестве утешительного вознаграждения за свое политическое ничтожество, и неутомимо прославляли Алия, единственного истинного представителя мусульманской традиции. Но идол ненавистной партии ханжей, несмотря на все это, не стал популярен; восстания, вспыхивавшие то в одном, то в другом месте, не приводили к цели. Тогда вдруг появились на улицах Медины подозрительные личности, шайки продажных бедуинов, которые собирались вокруг дома Османа и с дикими угрозами требовали его отречения. Когда слабый старик на этот раз оказал энергичное сопротивление, они взяли приступом его дом и умертвили несчастного (656).

Знатные мекканцы, которые одни пытались его защищать, бежали из города, и мединцы, из которых ни один не поднял руки в защиту Османа, охотно признали халифом Алия. Таким образом наконец-то Алий набросил давно желанную мантию халифа на свои плечи, но она была грязна и забрызгана кровью; буря возмущения и омерзения охватила мусульманский мир. Даже между участниками этого кровавого дела не было согласия, потому что снова выступили со своими требованиями Зубейр и Тальха, энергично поддержанные любимой женой покойного, хитрой и властолюбивой Аишей, которая давно уже была смертельным врагом Алия. Скоро стало ясно, что спор между двумя группами старых «правоверных» может решить только меч. На провинции обе группы пока не могли рассчитывать, в особенности на Сирию, где Омейяд Муавия достиг наместничества в последние годы жизни Османа и теперь, как казалось, готов был с помощью преданных ему сирийцев отомстить за смерть халифа; новый наместник, посланный Алием, чтобы сменить его, принужден был возвратиться уже с границы провинции, Алию ничего не оставалось, как только броситься в объятия ираканцев, которых он привлек на свою сторону главным образом обещанием перенести резиденцию халифов в Куфу и сделать таким образом Ирак центром мусульманского государства.

Мятежники также обратились к Ираку, так как для них в Сирии так же мало на что бы то ни было можно было надеяться, как и для Алия, и заняли Басру. Когда к Басре подошел Алий из Куфы с более значительными силами, они начали переговоры; но по недоразумению завязалась битва, которая кончилась смертью Зубейра и Тальхи и пленом Аиши. До самого последнего момента фанатическая вдова Мухаммеда, сидя в носилках на спине верблюда, побуждала своих к отчаянному сопротивлению, так что это сражение арабские летописцы называют «битвой верблюда». Алий был теперь господином всего Ирака. И Аравия была за него, и в Египте был он признан, по крайней мере, формально; но битва стоила жизни многим из его лучших приверженцев. А в Сирии Муавия, который теперь начал открыто стремиться к халифату, готовился к решительной борьбе.

Муавия был самым типичным представителем партии мекканской знати, ласковый с народом, с рыцарской отвагой, прирожденный вождь народа, которым он умел руководить смело и мудро, к тому же воодушевленный пылким честолюбием и непримиримой ненавистью к проникнутым ханжеством друзьям пророка. Последние отвечали на его антипатию еще более ядовитой злобой: ведь Муавия был сын той самой Хинды, которая после битвы при Оходе бросилась на труп борца за веру Хамзы и в фанатической ярости растерзала зубами печень мертвеца, той женщины, которая всем добрым мусульманам должна была казаться образцом всего, достойного омерзения. И этот «сын пожирательницы печени» стремился к халифату. Его имени было достаточно, чтобы еще раз соединить вокруг Алия всех друзей Мухаммеда вместе с их приверженцами.

В ираканцах Алий также мог быть теперь до известной степени уверен, раз дело шло о борьбе с сирийцами. Всегда нужен был только предлог, чтобы направить оба народа друг против друга; ведь уже роковой пересмотр корана был предпринят Османом только потому, что ираканцы и сирийцы в мусульманских войсках были готовы разбивать головы друг другу из-за различных чтений священной книги. Но, несмотря на все это, войско, поставленное Муавией на ноги в Сирии, было проникнуто совершенно иным духом, чем ополчение вялых ираканцев, и Алий, у которого неповоротливость и отсутствие знания людей никогда не проявлялись так ясно, как в этом случае, не был человеком, могущим воодушевить своих приверженцев. Привыкши всегда подчиняться руководству других, вместо того, чтобы руководить самому, он был избранной жертвой тех беззастенчивых честолюбцев, которые хотели в начинавшейся борьбе продать себя возможно дороже и, теснясь вокруг близорукого халифа, уже простирали жадную руку к золоту Муавии. Благодаря этому битва, которая после долгих переговоров и стычек наконец произошла на правом берегу Евфрата у Сиффина и благодаря фанатической воодушевленности старых «правоверных» почти была выиграна приверженцами Алия, получила неожиданно трагикомический конец. В то время как конница Алия с победным криком преследовала бегущих сирийцев, в палатке Алия вспыхнуло открытое возмущение: партия, находившаяся в тайном соглашении с Муавией, принудила беспомощного халифа отозвать свои войска от преследования и отдать дело на решение третейского суда, члены которого совершенно открыто выступали против требований Алия. Бо́льшая часть его войска после этого разбежалась; ядро его сил совершенно отделилось от Алия, выбрало нового халифа, и Алию с трудом удалось рассеять по крайней мере этих мятежников, к которым мы возвратимся. Что он их не окончательно уничтожил, он убедился очень скоро: 21 января 661 года он пал от удара кинжалом одного из этих фанатиков.

Со смертью Алия потерпело полное крушение и без того уже наполовину потерянное дело старых «правоверных», которые теперь, после того как неутомимый Муавия отнял у них Египет и Аравию, видели себя угрожаемыми и в Ираке и не имели даже вождя, которому они могли бы вполне довериться. Так как Алий был одним из представителей наследственного халифата, то вполне естественно, что его притязания перешли к его сыну Хасану. Но продолжение борьбы как между мекканцами и союзниками, так и между сирийцами и ираканцами не могло быть передано в более неспособные руки. Трусливый сластолюбец, каким был Хасан, не мог ничего предпринять с тем войском, которое было в его распоряжении; чтобы освободиться наконец от наиболее ревностных защитников его дела, он послал их под предводительством храброго Кайса против сирийцев. Когда они, разбитые, вернулись и осыпали его в раздражении упреками и угрозами, он поспешил заключить с Муавией мир.

С силой и влиянием старых приверженцев пророка было теперь совсем покончено, когда самая гордая из знатных фамилий Мекки, Омейяды, завладела халифатом, как наследственным достоинством. Вместе с новой династией могли быть довольны победой сирийцы: ненавистный Ирак был повержен на землю, и Дамаск стал к огорчению честолюбивых куфанцев столицей мусульманского мирового государства.

Но спокойным это мировое государство все еще не стало: тогда как старый антагонизм если не исчез, то по крайней мере на время был отодвинут на задний план, благодаря решительной победе одной стороны, возникла новая, проникнутая дико-фанатическим духом партия, которая только что перед тем в убийстве Алия и одновременном покушении на Муавию дала устрашающее доказательство своего существования, партия, какая, впрочем, должна была почти неизбежно возникнуть при тогдашних условиях: она воплощала в себе не что иное, как демократический исламизм, выступивший в религиозной оболочке против аристократического. Истинный бедуин Аравии в сущности не знает ни господства знати, ни монархического режима; он, может быть, раб своей племенной традиции, но не привык склоняться перед лицами, которые требуют безусловного подчинения. Между тем все совершавшееся до тех пор развитие мусульманского движения было насмешкой над бедуинской любовью к свободе; мединская олигархия с суверенным произволом выбирала из своей среды халифов, не спрашивая даже ради исполнения формальности всю массу правоверных, и если со вступлением во власть Муавии прекратилось ненавистное господство старых правоверных, то вместе с тем только новая знать заняла место свергнутой. Но и с религиозной точки зрения у демократов была причина жаловаться, при виде все растущей пышности и любви к роскоши со стороны стоящих во главе групп и при сравнении с простыми обычаями и определенными предписаниями пророка. Таким образом секту, которая образовалась во время борьбы Алия с Муавией, противопоставила Алию нового халифа и была виновницей, по крайней мере косвенно, покушений на убийство обоих соперников, можно назвать демократически-пуританской партией. Самое опасное для лиц, власть имеющих, требование ее было следующее: чтобы каждый араб имел право участвовать в выборе халифа и сам добиваться халифата. Главным местопребыванием новой партии хариджитов, как ее обыкновенно называют, был город Басра; ее ядро образовали заслуженные бедуинские ветераны, может быть, наиболее высоко стоявшие в нравственном отношении исповедники ислама. Омейядским халифам эти самоотверженные фанатики готовили еще много тяжелых часов.

И по другому направлению Муавия должен был смотреть во все глаза: Алий, который при жизни всюду приходил слишком поздно, оказался после смерти опасным противником. Пока он стоял во главе партии «старых правоверных», его упрямый и слабый характер приводил к гибели его сторонников, его собственные приверженцы безнаказанно обманывали его и изменяли ему; теперь же, когда он жил только в воспоминании, его имя стало боевым кличем «старых правоверных» и их союзников ираканцев, а его печальная судьба – источником фанатизма. Пышно разросшаяся легенда позаботилась о том, чтобы храброго, но умственно незначительного человека окружить ореолом и чтобы не было вперед никакого сомнения в его чистоте, добродетели и благородстве. Но если сам Алий был взят с грешной земли, то жил еще его сын, казавшийся достойным своего отца, Хусейн, пламенный брат недостойного Хасана; на него, как на последнюю надежду, направились взоры старых друзей пророка и недовольных ираканцев. Между тем Муавия нашел человека, который мог расправиться с обитателями Ирака и прежде всего с фрондировавшими куфанцами, своего сводного брата 3ияда. Этот железный человек пробыл еще сравнительно недолго наместником недовольной провинции, и уже куфанские герои на словах едва осмеливались брюзжать потихоньку, а все насмешки и сатиры по адресу господства Омейядов жалким образом погибали в зародыше. Даже после смерти 3ияда, которого Муавия, по-видимому, хотел сделать своим преемником, страх так глубоко проникал ираканцевъ, что выступление Хусейна не могло пробудить настоящего воодушевления. Все-таки наследственный халифат династии Омейядов ни в каком случае не был обеспечен. Муавии стоило необыкновенного труда добиться еще при жизни своей признания своего сына Езида законным наследником достоинства халифа. Легкомысленный, безрассудный характер Езида заставлял однако в будущем ожидать много различного рода усложнений и затруднений и только то обстоятельство, что за него с воодушевлением стояли сирийцы, обеспечивало ему власть.

Сравнительно с внутренним состоянием война с неверными, хотя она во все время правления Муавии не прекращалась, имела меньше значения; важнее всего она была на востоке, где арабские войска проникли за Оксус и в долину Инда и впервые пришли в соприкосновение с тюркскими племенами, которые в будущем должны были играть столь важную роль в истории ислама. В Африке также продолжались завоевания, и на древне-карфагенской почве был основан город Кайруван, как центр арабского владычества. Наконец после смерти Алия было совершено нападение на византийцев на суше и на море, была опустошена часть Малой Азии, и арабские корабли доходили до Константинополя, впрочем, без особенно важных успехов; все-таки эти битвы имели то преимущество, что Езид, который по желанию отца принужден был принимать в них участие, мог при случае отличиться и привлечь на свою сторону сердца своих солдат.

Когда Муавия умер в 680 году, династия Омейядов была уже достаточно прочна, чтобы подавить сейчас же поднявшееся против нее восстание. Это были прежде всего старые друзья Мухаммеда, теперь по большей части почтенные старцы, но окруженные многочисленным честолюбивым потомством, которые настаивали на требовании, что преемник халифа должен быть выбран ими и из их среды, и в легкомысленном, беззаботно нарушавшем положения корана Езиде могли видеть только дерзкого узурпатора. В Мекке недовольные группировались вокруг Хусейна – партия, богатая громкими именами, но бедная солдатами. С тем большей радостью получил Хусейн объемистую, покрытую бесчисленными подписями просьбу куфанцев, приглашавших его в свой город и предлагавших ему халифат. Старая связь между друзьями пророка и ираканцами опять угрожала стать опасной Омейядам. Но раньше, чем Хусейн успел прибыть в Ирак, Езид уже послал туда нового наместника – Обейдаллаха, сына страшного 3ияда, а Обейдаллах от своего отца научился, как нужно обращаться с куфаицами. Когда Хусейн приближался к воротам Куфы, ни одна рука не двинулась в пользу его в перепуганном городе: только войска Обейдаллаха вышли ему навстречу; так как он отказался сдаться без всяких условий, его слабая свита была рассеяна, и сам он с большею частью его сторонников был убит (10 октября 680 года).

Убийство родного внука пророка показало друзьям Мухаммеда, что их ожидает; хотя старая Apaвия внешним образом твердо держалась ислама, но стояла под оружием против партии благочестивых. Только священные города казались еще несокрушимым прибежищем правоверных. Перед их стенами волна должна была отступить; и, может быть, из них могла бы удасться попытка восстановить первоначальное царство веры. В Мекке Абдаллах, сын бывшего когда-то кандидатом в халифы Зубейра, заявил претензии на верховное достоинство и оказывал сопротивление посланным от Езида под защитой неприкосновенной Каабы. Когда вскоре после этого посольство из Медины, с негодованием наблюдавшее при дворе Езида легкомыслие халифа и близких к нему людей, со страстным неудовольствием отдавало отчет в своей поездке своим согражданам, и в этом городе пророка вспыхнуло открытое возмущение. Об Абдаллахе-ибн-Зубейре здесь не хотели и слышать, но зато вступило во власть временное правительство, чтобы помешать по крайней мере в первое время проявиться несогласиям. Дальнейшее должно было прийти со временем; что Езид выступит с оружием против старых друзей пророка или против священных городов, этого не считали возможным при всем отвращении к его безбожию.

Несчастных ждало ужасное разочарование. Сирийское войско вторглось в западную Аравию под предводительством человека, который как будто создан был для того, чтобы отомстить за все те кровавые победы, при помощи которых пророк и его преемники принудили сопротивлявшихся сыновей пустыни принять новую религию и признать их своими господами; Муслим, полководец Езида, был по своему настроению и суеверию настоящим язычником, человеком сурового, дико-энергичного характера, одним словом, настоящим бедуином старой школы, без всякого следа почтения к священным преданиям о временах пророка и к тому же с решимостью, в качестве родственника умерщвленного халифа Османа, отомстить за его смерть. Чего можно было ожидать от бывших под его предводительством грубых сирийских номадов, которые, исповедуя ислам только чисто внешним образом, были в глазах верных Медины немногим лучше язычников и на презрение «старых правоверных» отвечали непримиримой ненавистью? Мединцы поняли наконец, когда сирийское войско появилось у стен их города, что им угрожало. Едва ли где-нибудь раньше сражались с такой фанатической яростью, как этот раз перед воротами Медины, где произошла решительная битва. Уже пал знаменосец Муслима под ударами разъяренных мединцев, уже поколебались сирийские ряды, как вдруг впущенный изменниками отряд сирийцев проник в город и напал на мединских бойцов с тылу (26 августа 683 года). Судьба побежденных была ужасна: бо̀льшая часть мужского населения, способного носить оружие, пала под ударами омейядских войск, женщины были обесчещены, город разрушен; со ступеней мечети Мухаммеда текла кровь его седых друзей, и святое место послужило варварам-сирийцам конюшней для их лошадей.

Из Медины, где тяжелобольной Муслим изнемог под тяжестью своих страданий, сирийское войско пошло против Мекки. Уже метательные машины осаждавших бросали громадные камни на город, уже летели горящие головни на крышу Каабы, и святилище было охвачено пламенем, как волнения, следовавшие за смертью Езида, спасли на этот раз осажденных и даже дали Абдаллаху-ибн-Зубейру еще раз возможность надеяться на осуществление своих надежд. Для Медины мимолетная перемена пришла слишком поздно. Кто остался в живых из мужчин, искал убежища в Африке; большинство из них вошло в состав того войска, которое под предводительством Мусы покорило Испанию, и эта страна была впоследствии последним убежищем для друзей пророка и их потомков, для которых в их отечестве больше не было места.

Ислам сделал большие успехи. Он не водворился еще прочно в сердцах арабов, еще масса бедуинов хорошо не знала даже основ вероучения, а уже могло показаться, что дело Мухаммеда в борьбе партий должно было погибнуть самым жалким образом. По-истине, то, что должен был видеть взор правоверных, было в достаточной мере ужасно и безотрадно. Почтенные старцы, некогда группировавшиеся вокруг пророка, умерли или блуждают, лишенные отечества, священная Кааба и мечеть в Медине наполовину разрушены и осквернены, народ распался на партии и секты, наконец, во главе государства халиф, который даже внешним образом не хочет следовать законам Мухаммеда и как будто тщеславится своим безбожным образом жизни. Кто ясно представлял себе эту картину, не мог сомневаться, что мусульманство неизбежно обречено на гибель. Но ничто не может доказать более неопровержимо силу духа и мысли над земным миром, чем история этой удивительной формы религии: как блеск солнца на морской волне, веет дыхание идеализма и религии над пустынными волнами политики и войны; часто оно кажется совершенно исчезнувшим в диком прибое, и только отдельные искорки сверкают там и сям, – но как только буря уляжется и волны успокоятся, они опять горят отражением бессмертного света. Ислам может стоять ниже других мировых религий, но, несмотря на это, он представляет идею и тем самым силу, которую не может разрушить никакое земное оружие.

Внезапная смерть Езида в ноябре 683 года спасла Мекку и халифа Абдаллаха, но она повергла государство в крайнее замешательство. Сын Езида, Муавия, который умер уже несколько месяцев спустя, вообще фактически не вступал во власть, а после его смерти омейядская партия увидела себя на известное время совершенно без вождя; этого было вполне достаточно для того, чтобы между сирийскими арабами снова ожили старые дикие племенные раздоры, которые в эпоху завоеваний отступили на задний план и Муавией I самым тщательным образом обходились и предотвращались. Во мгновение ока иеменитские и ма’аддитские племена, вооруженные с ног до головы, стояли во враждебной позиции друг против друга; и кто решался выступить претендентом на халифат, должен был приготовиться к тому, что его будут судить не по его личным достоинствам, а по степени родства с той или с другой племенной группой. Ираканцы, вместо того, чтобы извлечь выгоду из спора между сирийскими соперниками, доставляли себе другое удовольствие. Вместо племенных несогласий, которые у них меньше выдвигались, у них бушевали споры сект, между которыми выдавались хариджиты и партия приверженцев Алия, приобретавшая постепенно под влиянием иранских элементов совершенно своеобразный, неарабский вид. Нигде не было и речи о единстве. Но все-таки во всех провинциях возникло сильное движение против сирийских наместников и чиновников, которые, как раньше друзья пророка, держали себя, как господа, и повсюду возбудили неудовольствие.

Во всеобщем хаосе взоры большинства обратились наконец на мекканского претендента Абдаллаха-ибн-Зубейра, последнего представителя старо-мусульманской партии, который, правда, показал себя лицемером и болтуном, но все-таки должен был быть приятнее каждой из споривших сторон, чем кто-нибудь из числа ее противников. Если бы Абдаллах был истинно умным человеком, а не мелким хитрецом, он на этот раз мог бы выиграть в опасной игре. Едва только известие о смерти Езида получилось в лагере войска, стоявшего под Меккой, как уже предводитель его Хусейн пожелал вступить в соглашение с Абдаллахом; ма’аддитские племена Сирии в своей ненависти к йеменитам стали на его сторону, Египет также объявил себя за него, наконец, и в Ираке он мог рассчитывать с уверенностью на сильную партию. Но первый же политический шаг Абдаллаха показал всю его неспособность воспользоваться благоприятным положением: он решительно отказался обещать Хусейну и его войскам безнаказанность за разрушение Медины. Считаясь только со злобой клонившейся к упадку партии благочестивых, он упустил возможность вторгнуться во главе сильного войска в Сирию и быстро привести свое дело к победе в этом наиболее важном пункте.

Хусейн таким образом без Абдаллаха отправился со своим войском в Сирию и там нашел наконец одного Омейяда, Мервана, который готов был самым энергичным образом защищать права своей фамилии, находившиеся в крайне опасном положении, и стать халифом. Так как ма’аддиты или кайситы, как они чаще всего назывались тогда по имени их важнейшей сирийской ветви, сначала объявили себя за Абдаллаха, а потом выставили кандидатом Даххака, наместника Дамаска, то Мервану пришлось искать поддержки у йеменитов или кельбитов, которые стали на его сторону только после продолжительных колебаний и под очень тяжелыми условиями. Сначала они имели в виду другого Омейяда, Халида, у которого в жилах текло больше йеменитской крови, чем у Мервана. После этого Мерван во главе кельбитских племен разбил на голову кайситов на равнине Рахит близ Дамаска в крайне кровопролитной битве (684 г.). Даххак убежал к Абдаллаху, которого он теперь признал халифом; кайситы отступили в северо-восточную Сирию. Мерван недолго наслаждался своей победой. Одним из условий договора с кельбитами было, что он женится на матери избранного первоначально ими Халида и объявит своим преемником ее сына; когда же он после своей победы нарушил свое слово и провозгласил своим наследником своего сына Абдальмелика, он пал от кинжала пылавшей местью женщины (в апреле 685 г.).

Убийце нисколько не принесло пользы ее преступление; Абдальмелик наследовал своему отцу почти без сопротивления со стороны сирийцев и увидел себя лицом к лицу с тяжелой задачей – победить Абдаллаха и восстановить порядок в до крайней степени дезорганизованном государстве. Прежде всего важно было вновь приобрести Ирак. В этой густо-населенной богатой стране между тем разыгрался самый ужасный бесовский шабаш, дикий хаос ожесточенной борьбы различных сект и племен. Умеренные отреклись от Омейядов и признали своим повелителем мекканского халифа; но Абдаллах не двинулся из своего мнимо безопасного убежища и только посылал своих наместников, которые первоначально боролись с различными мятежниками с крайне незначительным успехом.

Всего ужаснее было восстание хариджитов. Эти пылкие демократы долго держали себя спокойно. Но одного их пребывания между изнеженными ираканцами было совершенно достаточно, чтобы привлечь на них всеобщую ненависть; уже при последнем наместнике Муавии началось преследование еретиков в широких размерах. Хариджиты со спокойствием мучеников позволяли массами избивать себя, но и их терпению пришел конец. Во время смут, последовавших за смертью Муавии, они вдруг восстали. Теперь они доказали своим мучителям к их ужасу, что они умеют так же хорошо сражаться и разорять, как и умирать. В своем безвыходном положении правоверные ираканцы окончательно бросились в объятия халифа Абдаллаха; но посланный им наместник сейчас же пал под ударами разъяренных сектантов. Ужас перед этими неумолимыми бойцами был так велик, что однажды две тысячи ираканцев отступили перед сорока хариджитами; казалось, как будто все пламенное воодушевление и презирающее смерть мужество, которые Мухаммед хотел внушить своим последователям теперь можно было найти только в рядах сектантов. Борьба бушевала главным образом вокруг города Басры, которому постоянно угрожали восставшие и который был спасен от самой ужасной участи только благодаря геройскому сопротивлению вождя Мухаллаба.

Если жители Басры дрожали перед хариджитами, то куфанцы испытывали не меньший ужас перед приверженцами Алия, шиитами (сектантами), как их обыкновенно называют. Выступление этой новой секты в высшей степени замечательно; в ней впервые проявляется вновь возрождавшийся дух иранского народа. До сих пор персы своими случайными восстаниями показывали только, что они склонны сбросить арабское иго вместе с навязанной им новой религией; теперь они, напротив, как приверженцы Алия и Хусейна и как представители схизматического направления в исламе стремились приспособить новое вероучение к своим национальным воззрениям и основать иранскую форму мухаммеданской религии. Верные своему старому пристрастию, шииты в противоположность хариджитам, с которыми их часто неосновательно смешивали, были приверженцами наследственного деспотизма: как некогда они в своих арсакидских и сасанидских великих царях выше всего ценили и ставили главным условием своей покорности законное происхождение от окруженного мифическим ореолом предка царствующего дома, так и теперь они требовали наследственного халифата потомков Мухаммеда и объявили Алия, племянника и зятя пророка, первым истинным халифом, а его предшественников так же, как и Омейядов и мекканского халифа – узурпаторами. Но эти религиозные и политические требования только прикрывали национальную основу шиитского движения, которое нашло самых пламенных приверженцев между персидскими вольноотпущенниками и рабами и имело связи в областях далеко вглубь Персии.

Под предводительством хитрого и честолюбивого араба, Мухтара, шииты овладели самым городом Куфой и основали здесь правление террора. Благодаря их отчаянному сопротивлению и измене кайситских вспомогательных войск, оказалась безуспешной первая попытка Абдальмелика вновь овладеть Куфой, пока наконец не удалось вместо него брату халифа Абдаллаха, Мусабу, убить предводителя шиитов и занять Куфу именем Абдаллаха (687 г.). В действительности Мусаб только проложил дорогу сирийскому халифу. Абдальмелик, заключивший между тем мир с кайситами, повел новое войско на Ирак; быстрым набегом он разбил на голову войско ираканцев, не смотря на вторичную измену кайситских вождей. Мусаб пал в битве, и Куфа без сопротивления открыла свои ворота, так же, как и Басра, где Мухаллаб, несмотря на всю свою отвагу, проявил непостоянный характер, свойственный его единоплеменникам. В короткое время таким образом самая значительная провинция государства была вырвана из руки мекканского халифа, который с своей стороны был достаточно жалок, чтобы найти в смерти своего храброго брата тайное удовлетворение, и вместо энергичных мер ограничился произнесением в честь павшего хорошо составленной похоронной проповеди. Но теперь должен был прийти черед и этому бездеятельному болтуну.

Хотя значение Аравии для светской власти халифата уже пало очень глубоко, тем не менее не нужно оценивать слишком низко то нравственное влияние, которое мог все еще оказывать Абдаллах, как владетель святых мест, на стекавшихся в большом числе в Мекку пилигримов. Уже ради этого Абдальмелик должен был решиться уничтожить своего соперника. Полководец, которого он послал против Мекки, Хадджадж, был достойным преемником ужасного Муслима, полчища которого разорили священную Медину; в ноябре 691 года он осадил со своими войсками Мекку и начал беспощадно обстреливать город своими метательными орудиями, мало заботясь о том, пощадят ли бросаемые камни Каабу с ее святынями. В течение нескольких месяцев мекканцы сопротивлялись, а затем, так как ждать помощи нельзя было, они начали толпами убегать из города. Халиф Абдаллах умер благороднее, чем жил: с остатками своих воинов он бросился на осаждавших и нашел смерть во главе своих приверженцев.

Смерть последнего халифа «старых правоверных» прошла почти незаметно для мусульманского мира; только на самом далеком северо-востоке, в Хорасане, один из назначенных им наместников оказывал еще сопротивление, пока он не был устранен силой и хитростью. С 693 года все мировое государство халифов было подчинено дому Омейядов²³. Однако же о настоящем спокойствии не было все-таки и речи. Как в кратере гейзера, постоянно что-то кипело и клокотало в Ираке и в Персии, и все снова повторялись ужасные взрывы, действие подземного огня; даже деспотическое правление Хадджаджа, которому халиф передал наместничество в вечно неспокойной провинции Ирак, не могло вполне подавить те возмущения, которые все снова и снова вспыхивали в хаосе народов старой, приведенной в полное расстройство культурной страны. Но сам халиф должен был употребить весь свой ум и в случае нужды свою ужасную энергию, чтобы ослабить непримиримый антагонизм между кельбитами и кайситами, который разделял его вернейших сирийских приверженцев на два враждебных, проникнутых ядовитой ненавистью друг к другу военных лагеря. Между его собственными родственниками и потомками были друзья как одной, так и другой партии; случалось, что приверженцы расположенного к кельбитам родственника халифа под предлогом сбора дани перебивали всех бедуинов-кайситов, каких только могли схватить, за что кайситы жестоко мстили. Абдальмелик сам по себе был расположен к кельбитам и много раз показывал это. Но заносчивость его партии принудила его постепенно стать ближе к кайситам и употребить их, радостно воспользовавшихся благоприятным случаем для того, чтобы подняться против кельбитов; и фанатически преданный халифу Хадджадж, которому он предпочтительно перед всеми другими вверил защиту своего преемника и династии, принадлежал к племени кайситов.

Так произошло то, что после смерти Абдальмелика (октябрь 705 г.) влияние кайситов стало преобладающим и новый халиф Велид нашел в них свою лучшую опору. Если Абдальмелик почти беспрестанно имел дело с внутренними беспокойствиями и даже в начале своего правления временно принужден был заключить унизительное перемирие с византийцами, то Велид мог опять возобновить завоевательную политику, наиболее соответствовавшую первоначальной сущности халифата. В солдатах недостатка не было: в особенности из Ирака и Персии, где Хадджадж железной рукой сдерживал бушевавшие страсти, стремились беспокойные элементы под знамена халифа, чтобы искать во внешней войне славы и добычи. Точно также и в выборе своих полководцев Велид был положительно счастлив.

В виду этого время Велида – самое блестящее время омейядского халифата. При нем мусульманское мировое государство достигло своих наибольших размеров (см. карту к стр. 309) и своего наибольшего блеска. На северо-восточной границе Ирана Кутейба получил предводительство в войне, имевшей целью завоевание Трансоксании и подчинение живших там иранских и тюркских народов: после тяжелой борьбы посчастливилось здесь завоевать в 709 году город Бухару, три года спустя – Самарканд, и в 715 году арабские силы проникли до Кашгара, когда смерть Велида помешала дальнейшим предприятиям. Одновременно с этими войнами был предпринят поход на Индию; под предводительством Мухаммеда-ибн-Касима сирийское войско проникло в долину Инда и овладело после продолжительной осады городом Мультаном в центре Пятиречья, но не воспользовалось достигнутыми успехами. Полководец даже был вынужден сделать индусам ту уступку, что их религия должна была быть терпима рядом с исламом наравне с христианской и иудейской.

В то время, как на востоке сражались так победоносно, византийцы также увидели себя теснимыми до крайности войсками халифа, не без их собственной вины, так как споры из-за трона в столице снова подрывали силы государства, которые и без того были до крайней степени истощены болгарскими войнами. Таким образом не удивительно, что арабские войска беспрепятственно прошли Малую Азию и наконец явились перед самым Константинополем, тогда как одновременно флот халифа вошел в Мраморное море; но если Велид думал, что конец восточной римской империи близок, то он ошибался относительно живучести этого удивительного государственного образования, которое еще много раз должно было показать почти неистощимую жизненную силу.

Тем решительнее были успехи в северной Африке, где Муса в жестокой борьбе с берберскими племенами, которые вначале помогали арабам против византийцев, а теперь боролись за свою собственную свободу, овладел северным берегом вплоть до Атлантического океана и с африканской стороны Гибралтарского пролива бросал жадные взгляды на Пиренейский полуостров. Как потом Тарик нанес уничтожающее поражение готскому королю в 711 году, как сам Муса последовал за ним со свежими силами, как в короткое время вся Испания была подчинена халифу и арабские полчища проникли через Пиренеи глубоко во Францию, об этом рассказано в другом месте (см. том IV, отдел VIII). Тогда Европа дрожала перед, по-видимому, неотразимым победным шествием врагов христианства, которые одновременно стучались в ворота Константинополя и поили своих лошадей водой из Луары, в то время как их флот угрожал островам Средиземного моря. Но оказалось, что лук был слишком натянут. Довольно скоро дальнейшее расширение приостановилось, и распадение колоссального государства было только вопросом времени.

Велид был одним из тех редких государей, которые меньше отличаются собственными достоинствами и многосторонней деятельностью, чем умелым использованием гениальных и энергичных людей, и при этом обладают даром стоять в центре всего и обеспечивать себе преданность своих помощников. Его брат и наследник, Сулейман (715–717 гг.), человек слабого, недоверчивого характера, не обладал этим даром, и какое жалкое зрелище ни представляет его грубая неблагодарность по отношению к великим полководцам и государственным людям его отца, все-таки приходится в оправдание его сознаться, что он ничего другого не мог сделать, как отбросить в сторону те орудия, с которыми ничего не могла предпринять его слабая и неловкая рука. Хадджадж, в котором была воплощена душа внутренней политики Велида, давно предвидел будущее и желал только одного – умереть раньше Велида; то, что ему действительно было суждено это счастье, избавило его от постыдного конца. Полководцев, которые в момент смерти Велида частью еще стояли во главе своих войск, ожидала худшая участь: Муса, обвиненный в растрате государственных денег и присужденный к уплате невозможных сумм, умер нищим; Мухаммед, завоеватель Пенджаба, в цепях был привезен в Дамаск и замучен до смерти в тюрьме. Кутейба, которого могла ожидать такая же судьба, напрасно старался побудить свои войска к восстанию и пал очень скоро под ударами приверженцев нового халифа, которые отослали его голову в Дамаск.

При всей низости характера Сулеймана жестокость его поведения, для характеристики которой приведено только несколько примеров, едва ли была бы объяснима, если бы его восшествие на престол не обозначало вместе с тем новой перемены во влиянии великих арабских племенных групп: кайситы, золотой век влияния которых был при Велиде, потерпели неудачу в своей попытке посадить на престол приятного им родственника халифа. Так как в противовес им Сулейман естественно принужден был опереться на кельбитов или йеменитов, то вместе с тем он должен был удовлетворить кровавой жажде мести своих свирепых сторонников. Во главе йеменитов стоял в то время Езид, сын прежнего ираканского полководца Мухаллаба и смертельный враг Хадджаджа. Он достиг почти безграничного влияния, вел также счастливую войну в Персии против последних защитников иранской свободы, которые держались в горах на юго-восточном берегу Каспийского моря, но вошел в самую дурную славу вследствие своей неслыханной любви к роскоши и своего корыстолюбия.

Внешние предприятия Сулеймана были не особенно счастливы: византийцы, создавшие благодаря изобретению знаменитого греческого огня грозную артиллерию, нашли теперь в лице императора Льва Исаврянина энергичного предводителя (717 г.). Арабское войско, осаждавшее Константинополь, потерпело ужасное поражение. Арабский флот также был рассеян, и Малая Азия на этот раз осталась во власти византийцев. Как кажется, Сулейман не дожил до этого поражения. Но и его преемник Омар II, простой и благочестивый человек в старом стиле, не мог поправить беды и правил слишком мало времени (717–720 гг.), чтобы достигнуть чего-нибудь значительного или сделать решительные успехи на пути к осуществлению своего излюбленного плана – посредством систематического обращения людей других вероисповеданий увеличить число мухаммедан в покоренных странах. В особенную заслугу нужно поставить Омару II то, что он не стал ни на сторону кайситов, ни на сторону кельбитов, а стремился стать выше враждовавших. При его преемнике, Езиде II, который душой и телом принадлежал кельбитам²⁴, сейчас же снова возгорелась внутренняя борьба. Тезка Езида, сын Мухаллаба, укрепился в Басре и призвал ираканцев, старая ненависть которых к сирийцам нисколько не уменьшилась в племенных спорах, к борьбе против халифа, но был побежден; одновременно вспыхнуло восстание в Африке, и испанские арабы, по-видимому имели большое желание устроиться совершенно самостоятельно на своей новой родине. Короткое правление легкомысленного Езида II (720–724 гг.) составляет большой шаг назад в развитии государственного могущества и верховной власти халифата.

При следующем халифе, Хишаме, который серьезнее понимал свои задачи, это движение назад в первое время не продолжалось. Не без искусства Хишам умел оставаться нейтральным между кельбитами и кайситами; можно было видеть при этом правлении даже нечто, напоминающее о парламентской качели Англии, возносящей на вершину государства то либералов, то консерваторов. Сравнение это не так натянуто, как может показаться. Именно, в виду того, что с течением времени поочередно получали власть то кайситские, то йеменитские полководцы и государствеиные люди, у этих обеих партий развилось известное искусство править государством, искусство, которое уже заранее позволяло с некоторой уверенностью предсказывать, по каким принципам будут править те или другие сановники. Кайситы принадлежали к школе Хадджаджа, усмирителя ираканцев; тугое натягивание поводьев, чрезмерный гнет налогов, исключительное покровительство арабам и пренебрежение к вновь обращенным других рас – таковы были основные принципы их политики. Было известно, что никто не может извлечь из провинции столь большой суммы налогов, как кайситский наместник. В противоположность этому, йемениты представляли более либеральные воззрения, придавали больше цены дипломатическому и благосклонному обхождению с покоренными и не стремились, как это любили делать кайситы, взыскивать с вновь обращенных все еще тот поголовный налог, который они платили до их обращения, как лица другого вероисповедания; одним словом, кайситской политике насилия они противопоставляли политику примирения. Вряд ли в основе этих воззрений лежали твердые принципы: для настоящего кельбита было достаточно видеть, что кайситы делают что-нибудь, чтобы в своих действиях стремиться к противоположной цели.

Хишам, который хотел поднять финансовую силу государственной власти или, как обыкновенно смотрели на это при чисто личной форме правления, был одержим ненасытной алчностью, быстро нашел в кайситах людей, наиболее пригодных для его целей; повсюду кельбитские наместники, к которым вначале Хишам относился благосклонно, были замещены кайситскими дельцами. В первый раз испанские арабы, состоявшие почти исключительно из йеменитов, получили кайситского наместника, а в Африке Обейда и после него Обейдаллах выжимали огромные суммы. Следствием было ужасное восстание берберского населения северной Африки, в котором вместе с тем хариджитские миссионеры наконец нашли людей себе по сердцу, так что и здесь возмущение против безмерного гнета налогов было смешано с религиозно-демократическими идеями и достигло фанатической высоты. Берберы не сделали ничего великого под предводительством вождей своей собственной расы; напротив, под духовным руководством чужих мыслителей они обнаруживают замечательное самоотвержение и мужество, которым трудно противостоять. В 740 году вспыхнуло волнение в окрестностях Танжера. Полководец Халид, которого Обейдаллах послал против мятежников, был убит и вместе с ним громадное число арабской знати («битва благородных»). Теперь халиф должен был волей-неволей вынуть большую горсть денег из своих любимых сундуков и образовать войско из лучших сирийских сил. Это войско отправилось под предводительством Кольсума и Бальджа в Африку; там присоединилось к нему ополчение арабов. Тем не менее борьба с берберами снова кончилась неудачей; пехота арабов была большей частью истреблена, и Кольсум пал. Только Бальдж с конницей спасся в Танжер; отсюда он после многих приключений добрался до Испании, где играл большую роль, как сообщено в другом месте (том IV, отдел VIII). Хишам не дожил до конца африканского восстания.

И в Ираке, который с трудом успокоился при йеменитском наместнике Халиде, вспыхнуло возмущение после присылки кайсита. Еще больше смут было в Хорасане, где кельбиты и кайситы открыто сражались друг с другом, так же, как в соседней Трансоксании, население которой ни за что не хотело подчиняться участи побежденных. Так как кайситские наместники обыкновенно начинали исполнение своих обязанностей с заключения в тюрьму и разграбления своих йеменитских предшественников, то достаточно было прибытия в Хорасан кайситского губернатора, чтобы возбудить кельбитов к открытому восстанию и заставить их соединиться с турками; только присылка кельбитского наместника и всеобщая амнистия восстановили до некоторой степени спокойствие в важной пограничной области. Если Хорасан, обнимавший тогда весь северо-восточный Иран вместе с Трансоксанией, как и при персах, имел громадное военное значение в качестве пограничной страны с кочевыми племенами Средней Азии и напоминал до некоторой степени пограничные области Римской империи, защищенный всегда готовыми к бою легионами, то и из горных областей, расположенных к югу от Кавказа и господствовавших над входом в кавказские ворота, образовалась важная военная провинция, в которой не прекращалась борьба то с армянами, аланами и иверийцами, то с проникавшими через проходы хазарами. Наконец, с византийцами шла борьба с переменным счастьем. Арабы все еще надеялись решительным ударом в сердце империи кончить войну; Малая Азия снова подверглась нашествию, пока наконец блестящая победа императора Льва при Акройноне во Фригии не положила предела опустошениям.

Когда Хишам в 743 году умер, он оставил своему племяннику и преемнику Велиду II государство, которое, правда, было несколько поколеблено неусмиренным африканским восстанием, но благодаря бережливому финансовому хозяйству халифа и его ловкому обращению с арабскими партиями, все еще было полно жизненной силы. Правда, внутренние противоречия никоим образом не изгладились. Конечно, с течением времени старые арабские племенные раздоры должны были отступить на задний план, и не было уже недостатка в людях, которые видели истинную цель своей жизни в абсолютной преданности халифу и образовывали ядро чисто династической партии; племя Рабиа, которое с давних времен было нейтральным в спорах между ма’аддитами и йеменитами и члены которого вследствие этого охотно употреблялись в качестве посредников в затруднительных дипломатических случаях, могло послужить центральным пунктом кристаллизации. Но соперничество между сиро-арабами и подвергнувшимися иранскому влиянию ираканцами покоилось на слишком глубоких противоречиях, чтобы легко исчезнуть. Напротив, можно сказать, что ираканцы, чем больше персидский народ выступал вперед и приобретал влияние, все решительнее отделялись от сирийцев и, благодаря своему численному превосходству, возраставшему вследствие прилива исламизированных персов, должны были в конце концов получить преобладание.

В этом заключалась наибольшая опасность для дома Омейядов: возведенные на трон сирийцами, Омейяды связали свою судьбу с судьбой этих своих вернейших приверженцев. Как только центр тяжести государства был перенесен в Ирак, с халифами Дамаска было кончено. Вследствие простого хода событий, вследствие застоя в Сирии, арабские обитатели которой постоянно участвовали в войнах, веденных халифами, и потому, разумеется, не увеличивались в числе, и наконец, вследствие роста численности и богатства ираканцев положение Омейядов было окончательно подорвано. Уже в течение правления Хишама могильщики династии прилежно совершали свое дело, и вопрос состоял только в том, кто получит приз в состязании из-за благосклонности ираканцев и других жителей восточных провинций.

Что и в этом случае национальные движения выступали в религиозной оболочке, понятно само собой. Можно было спорить относительно того, по-праву ли первые халифы получили свое достоинство, Абу-Бекр ли или Алий был законным наследником пророка; относительно того, что Омейяды – недостойные узурпаторы, между всеми сектантами царствовало самое идеальное согласие; только кто их должен заместить, было не так легко сказать. Потомками Алия, выступавшими время от времени и всегда находившими приверженцев между ираканцами, по-видимому, были унаследованы неспособность и неудачливость вечного кандидата в халифы, а немногие, оставшиеся еще в живых из потомков старых друзей пророка, удалились на самый далекий запад, в Африку и Испанию. Таким образом могло произойти, что мекканская знатная фамилия, находившаяся в более близком родстве с пророком, чем Омейяды, Аббасиды, известные народу, как стражи священного источника Земзем, могли наконец стать во главе недовольных. Уже при Хишаме их происки стали проявляться в возбуждавшей опасения форме; при его слабых преемниках они выступили открыто.

Велид II поспешил растратить сокровища, собранные его предшественником, но своей безграничной щедростью он совершенно не приобрел себе истинных друзей и оттолкнул от себя остальных членов омейядского дома своей попыткой заставить признать своими преемниками своих малолетних сыновей. Уже через год после его восшествия на трон он был низвержен и убит Езидом III, вождем пострадавшей при нем йеменитской партии. Немедленно поднялись глухие волнения в Ираке и Хорасане. Но Мерван, омейядский наместник Армении и Азербейджана, направился во главе своих отважных пограничных войск против Дамаска, который принужден был признать его после внезапной смерти Езида и тяжелого поражения собранного йеменитами войска регентом от имени сыновей Велида II. Этих событий было достаточно, чтобы окончательно поколебать господство Омейядов: Мерван II, хотя и действительно способный государь, не был в силах отсрочить гибель. Раздраженные своими тяжелыми потерями, все йемениты были его врагами, и благодаря этому сирийский народ снова безнадежно разделился как раз в тот момент, когда весь восток ждал только сигнала, чтобы подняться против Омейядов и сирийцев. Алиды в Персии уже открыто развернули знамя восстания. В Ираке опять вооружились хариджиты. Со стороны западных провинций нельзя было ждать помощи: в Африке еще не кончилось восстание берберов, а в Испании свирепствовала гражданская война между кайситами и кельбитами, которые и в этой далекой стране не могли забыть своей племенной ненависти.

Решительный удар разразился в Хорасане. Здесь весной 747 года Абу-Муслим развернул черное знамя Аббасидов и выгнал из его провинции омейядского наместника Насра, которого еще раньше непрестанно теснили другие мятежники. Напрасно Наср старался найти точку опоры по крайней мере в западной Персии; и эти местности оказывались потерянными. Летом 750 года аббасидские полчища появились перед Куфой, которая сейчас же открыла свои ворота мятежникам. Мервану нисколько не помогло то, что он велел арестовать и убить тогдашнего главу фамилии Аббасидов, коварного Ибрагима. Место Ибрагима заняли его сыновья, и все движение, корни которого в сущности лежали не в честолюбии фамилии Аббасидов, а в ненависти иранцев и ираканцев к сирийцам, неуклонно шло своим путем. Мерван собрал свое войско на южной границе своей прежней провинции недалеко от Мосула, и здесь, при Большом Забе, войска Аббасидов вступили в жаркую битву с превосходившими их по числу войсками халифа 25 января 750 года. Даже и в этот решительный момент не улеглась бедуинская племенная ненависть: йеменитские племена изменнически оставили халифа, когда битва уже, казалось, была выиграна Омейядами. Следствием было полное поражение Мервана. Убегая, халиф напрасно старался удержаться в Дамаске, затем бежал в Египет и пал здесь, тщетно пытаясь организовать сопротивление Аббасидам. Победоносно развевалось на стенах Дамаска вместо белого знамени Омейядов черное знамя Аббасидов, и вместе с тем торжествовал, наконец, ираканский народ над ненавистными обитателями Сирии, восток над западом.

Для государства халифов начинается вместе с тем новая эпоха короткого блеска и продолжительного жалкого упадка. Многие перемены, пробившие себе дорогу в тиши, теперь выступают на свет, и многое, что определяло в омейядский период судьбы государства, исчезает. Теперь вполне своевременно бросить ретроспективный взгляд на внутреннее состояние государства, которое со столь сказочной быстротой расцвело из ничего и границы которого простирались от Пиренеев и волн Атлантического океана до Инда и Яксарта. Громадные приобретения эпохи завоевателей немыслимы без широкой хозяйственной основы; с другой стороны, успехи ислама непонятны без знакомства с культурой, которая одновременно с новой религией распространилась по западной Азии и северной Африке и не осталась без глубокого влияния даже на арийские народы Европы.

Бедуины, пришедшие из внутренней Аравии, конечно, немногому могли научить старокультурных жителей западной Азии, но одно они принесли с собой: простоту жизни и бесхитростное величие характера и воли. В них снова увидели изнеженные сирийцы и персы людей, которые, презирая чувственные наслаждения, умели бороться и умирать за идею; лучший, мужественный, часто героический дух в первый раз после длинного промежутка снова веет над историей западно-азиатских стран, гордое дыхание бедуинской любви к свободе рассеивает на время удушливый болотный воздух вялого деспотизма, все снова и снова поднимающийся из этих плодородных полей, как из своей родной почвы. Этот подарок, принесенный Аравией соседним странам, был недолговечен: никогда не будет в состоянии завоеватель изменить на продолжительное время природу побежденных стран и соответствующий ей дух обитателей этих стран, напротив, он сам подпадет под влияние этой природы и этого духа; но этого было все-таки достаточно, чтобы вызвать новые цветы из почвы, ставшей неплодородной, и создать волшебную картину свежей и сильной жизни.

Но было бы несправедливо в арабах времени пророка видеть только грубых бедуинов, как бы ни заслуживала масса народа этого названия. Прилежные земледельцы Медины и в особенности много путешествовавшие богатые купцы Мекки стояли на более высокой степени культуры, чем простые степные племена; в Йемене оставались еще значительные следы прежнего процветания торговли и цивилизации, и наконец арабы, полуоседло жившие на границах римского и персидского государств, не остались совершенно безучастны по отношению к более высокому образованию своих соседей. Из всех этих более культурных арабов набирались жители арабских городов, частью заново основывавшихся халифами и являвшихся фокусами мусульманской культуры в отдельных провинциях. Настоящие бедуины мало участвовали в прогрессе цивилизации этих групп арабов, их страстная любовь к ничем не стесненной жизни степей была непреодолима. Никто не высказал этого так убедительно, как мать халифа Езида I, которая убедила наконец посредством стихотворения своего мужа отпустить ее назад, к ее племени, в пустыню. «Палатка», говорит она там, «сквозь которую проходит ветер, милее мне, чем высокой замок... Кусок хлеба в углу моей палатки вкуснее для меня, чем самые тонкие лакомства. Я тоскую по моей родине, никакой царский дворец не может ее заменить для меня».

Конечно, в первое время завоевательные войны арабских халифов не могли содействовать развитию культуры; но опустошения и уменьшение населения были сравнительно невелики, по крайней мере в тех странах, которые прежде всего подверглись нападению и быстро были подчинены, хотя вообще в религиозных войнах, какими были и войны арабов, как известно из опыта, свирепствует самая безжалостная и бесчеловечная ярость. Терпимость, которую Мухаммед желал видеть применяемой к христианам и иудеям, легкость перехода в ислам – посредством простого произнесения формулы верования, так же как и забота о государственных финансах по большей части устранили массовые истребления населения. Правда, большая часть приверженцев Заратустры, считавшихся язычниками, волей-неволей была принуждена принять ислам²⁵. Это является причиной, почему культ огня исчез почти бесследно, за исключением немногих жалких остатков. Напротив, христиане и иудеи продолжали спокойно оставаться в Сирии, Ираке, северной Африке и Испании, как и до тех пор. И так как поголовный налог, который должны были платить иноверцы, составлял главный источник государственных доходов, у халифов не было никакой причины самим затыкать этот источник ревностной пропагандой ислама. Благочестивый Омар II, считавший единство веры в своем государстве более важным, чем обильное поступление налогов, стоит совершенно изолированно. Уменьшение подати с христиан и евреев, которое все-таки естественно наступило с течением времени, было тем опаснее, что в таком случае приходилось сильнее облагать мухаммедан, что̀, разумеется, не способствовало популярности правительства. Сначала Мухаммедом на его приверженцев был наложен только так называемый налог для бедных, который должен был служить только для целей общественной благотворительности и повести за собой известное уравнение собственности внутри мусульманской религиозной общины, но, разумеется, очень рано постепенно перестал играть эту роль. Пятая часть всей военной добычи, притекавшая в государственную кассу, была в начале эпохи завоевателей очень важной частью государственных доходов, но не могла служить основой солидного финансового хозяйства.

Большие средства, которыми располагали фактически халифы, притекали главным образом из самых цветущих в хозяйственном отношении провинций их государства, именно из Ирака и Египта, которые, правда, пали с их старой культурной высоты, но все еще отличались величайшим плодородием и под арабским управлением на первых порах пережили эпоху нового подъема. Демократический склад арабского характера повсюду помешал возникновению латифундий или 6лагоприятствовал исчезновению крупного землевладения и появлению здорового крестьянства. Рабство существовало в столь мягкой форме, и число вольноотпущенников было столь велико, что это развитие крестьянства нисколько не было задержано существованием рабства. Таким образом эпоха первых халифов была для большой части покоренных стран новым периодом процветания. Старые приспособления для орошения, необходимое предварительное условие мелкого крестьянского хозяйства на востоке, были во многих местах восстановлены, многие уже потерянные для культуры страны вновь заселены, кое-где, например в Испании, впервые настоящим образом введена интенсивная обработка земли. Между богатыми людьми мало замечалось склонности обращать накопленные сокровища на скупку земли²⁶; наличные деньги, которые по крайней мере в случае нужды можно было закопать или взять с собой, спасаясь бегством, охотнее оставляли лежать без всякого дохода или приобретали, посредством щедрой раздачи, благосклонность толпы. Кто думал об увеличении своего имущества, того прежде всего должна была привлекать торговля, которая после завоевания важнейших частей западной Азии в руках арабов и их новых подданных начала сильно развиваться.

В самом деле, в высшей степени благоприятное положение по отношению к мировой торговле, занятое государством халифов, было чрезвычайно значительным источником его могущества и блеска. Важнейшие пути великого торгового обмена между востоком и западом, Индией и Европой, одним ударом были захвачены преемниками Мухаммеда, ни одно зернышко индийских пряностей не могло впредь проникнуть в западный мир, не пройдя через таможни халифов, определение цены зависело от воли этих властителей. Раньше торговля, смотря по обстоятельствам, направлялась то по одному, то по другому пути; чрезмерные пошлины в Египте прогнали ее с Красного моря, и путь через Персидский залив и долину Евфрата в Сирию возродился. Неверности моря можно было избежать, отправляя товары караванами через Персию и Месопотамию. Товары с крайнего востока, прежде всего китайский шелк, шли через Иран или через Трансоксанию по Каспийскому морю в южную Россию, или плыли морем до Цейлона и примыкали к потоку индийской торговли. Теперь все эти ворота и лазейки принадлежали одному народу, и доход таможен в Басре и Александрии, так же, как в Бухаре и Мультане, стекался в государственную кассу в Дамаске.

Музыканты и знаменосцы сарацинского войска в походе. Из арабской рукописи, принадлежащей Карлу Шаферу в Париже.

Вместе с богатством возрастала духовная культура, которая впрочем достигла своего процветания только при Аббасидах. Пока господство в государстве принадлежало сирийским бедуинам, арабский дух со всеми своими достоинствами и недостатками сохранял решающее значение, и поэзия пользовалась большим вниманием, чем ученость. Сирийцы никогда не обнаруживали особенной склонности к теологическим сомнениям, которые все снова и снова волновали самым живым образом жителей Ирака. Учиться у побежденных у них было мало охоты; положение столицы Дамаска на краю пустыни, сохранение арабскими жителями страны их полукочевого или совершенно кочевого образа жизни благоприятствовали этому настроению. Сами халифы из дома Омейядов были частью слишком благочестивы, частью слишком эпикурейцы, чтобы находить удовольствие в серьезных научных занятиях. Только победа ираканской части населения и ее народности совершенно изменила положение.

То же самое можно сказать и об устройстве войска, которое в общем при Омейядах осталось таким же, как в первое время халифата. Постоянных войск почти совершенно не существовало, гвардия халифов, выучкой которой Хадджадж впервые привлек на себя взор Абдальмелика, редко упоминается и ни в каком случае не имела особенного значения, в полную противоположность времени Аббасидов. Завоеванные страны обеспечивались военными колониями; ибо обыкновенно войска, завоевавшие известную страну для ислама, оставались в ней в качестве колонистов, и ополчение, состоявшее из всего их мужского населения, способного носить оружие, находилось в распоряжении наместника. Политическая незначительность Аравии, проявляющаяся столь поразительно скоро после первых халифов, есть естественное следствие этого массового выселения. Крепкая племенная организация арабов обусловливала образование из воинов одного племени отдельного отряда, который должен был непременно стоять под предводительством своих естественных вождей, если от него ждали чего-нибудь полезного; все попытки образовать полки из членов различных племен или по крайней мере поставить племя под начальство вождя чуждого происхождения, кончились очень печально. Таким образом организация, как она ни была превосходна при простых условиях жизни, совершенно не была способна к развитию, создание постоянных войск из арабов было почти совершенно невозможно. В этом лежит корень той несчастной судьбы, которая должна была в конце концов постигнуть арабов и передать верховную власть над мусульманским миром в руки грубых средне-азиатских кочевых племен. Из чужих наемников Аббасиды принуждены были образовывать свою гвардию и постоянные войска, и эти наемники стали в конце концов господами.

Военное искусство арабов в первое время было вряд ли развито, но все-таки его было достаточно, чтобы победить истощенных византийцев и персов. Старая слава арабского коннозаводства легко приводит к ошибочному заключению, будто войска первых халифов состояли исключительно из конницы, но на самом деле число годных для употребления лошадей в Аравии никогда не было очень велико, и вследствие этого главная масса арабских войск складывалась из пехотинцев или из ездоков на верблюдах (см. приложенную здесь картину «Музыканты и знаменосцы сарацинского войска на походе»), которые, впрочем, сражались большею частью пешими. Ядро войск образовали с ног до головы вооруженные всадники в стальных шлемах и кольчугах, с копьями и саблями; но большая часть воинов была вооружена, в особенности вначале, гораздо несовершеннее, и самой желательной добычей для них было оружие побежденных. Стрелки из луков составляли уже при Мухаммеде довольно существенную часть войска. Тактика была очень проста: как правило, выдвигался центр с двумя крыльями и, кроме того, иногда оставлялся резерв; обходные движения и засады, правда, применяются, но чаще битвы состоят из хаоса отдельных стычек, и часто геройский подвиг одного храбреца решает победу. Обыкновение восточных полчищ – разбегаться в разные стороны в случае смерти полководца, не было присуще арабам в той мере как, например, персам, очевидно потому, что племенная организация, дававшая войскам большое число способных и влиятельных низших начальников, мешала быстрому распадению; многие важные успехи арабов объясняются, без сомнения, этим преимуществом. Осадное искусство было плохо развито в дни Мухаммеда, который мог посредством простого рва защищать Медину от всякого нападения; около 60 лет спустя камни, осыпавшие Каабу из метательных машин, показали обитателям Мекки, что сирийские арабы уже многому научились от своих восточно-римских соседей.

О том, что мусульманский флот, очевидно, при помощи принужденных силой к службе халифам сирийских береговых жителей, развился с изумительной быстротой, уже упоминалось выше (стр. 284). К счастью для христианского запада изобретение страшного «греческого огня», тайну которого арабы напрасно старались разгадать, дало византийцам могущественное оружие в руки, оружие, может быть, спасшее Византию от преждевременной гибели.

Эпоха первых халифов и Омейядов – это героический период ислама, суровый, но сильный и со здоровым своеобразием. Тогдашнее существо мусульманского мира походит на твердый и кислый плод, к которому еще в изобилии приливают свежие соки и который еще не вполне отделился от произведшего его материнского ствола. Во времена Аббасидов плод становится зрелым и сладким, и широко распространяется его пряный запах; но в то же время сначала незаметно, а потом все в большей и в большей степени появляются и быстро увеличиваются признаки гнилости и разложения, которое наконец превращает сказочное великолепие в жалкую гниль и бросает к ногам варварских завоевателей его последние остатки.

Ираканцев и персов соединила для борьбы против сирийцев и омейядской династии не любовь к храброму вождю или к преемникам пророка, имевшим больше прав на халифат, чем государи Дамаска, но исключительно ненависть. В кандидатах на вакантный трон отнюдь не было недостатка; но в первой линии снова стояли многочисленные потомки Алия, которые никогда не прекращали своей подпольной работы против Омейядов и за которых, по всей вероятности, сражалась, по ее убеждению, большая часть войска, разбившего Мервана на Забе. Но проклятие, которое, по-видимому, лежало на этом роде вечных претендентов, еще раз проявило свое роковое могущество: на место опьяненных победой Алидов пробились коварные внуки Аббаса, крепко державшие железной рукой, после того, как они могли сбросить маску притворства, желанную добычу.

Аббас был дядей пророка – влиятельный, но с двусмысленным характером человек: с ловкостью и медным лбом он сначала боролся со своим племянником, а потом, когда весы начали клониться на пользу гонимого Мухаммеда, он восторженно признал его посланником Бога. На этом предке, дух которого не был чужд и его потомкам, Аббасиды основывали свои права на халифат, по арабскому праву не без основания, так как и в фамилии Омейядов законным наследником считался не сын, а брат государя, и так как кроме того Мухаммед не оставил мужских потомков, а только одну дочь, родоначальницу Алидов. Чьи интересы возьмут верх, той или другой фамилии, это зависело главным образом от личностей, стоявших во главе их, и в этом смысле Аббасиды далеко превосходили Алидов, совершенно не умевших вести какую бы то ни было решительную политику.

Абдаллах Абуль-Аббас, с почетным, будто бы данным себе им самим прозвищем ас-Саффах («проливающий кровь»), был самым подходящим человеком для того, чтобы содействовать победе Аббасидов хитростью и насилием и характерным образом начать новый период истории ислама. Когда партия хашимитов, как обыкновенно коротко называют противников Омейядов и приверженцев истинных преемников Мухаммеда, овладела Куфой, Абдаллах сейчас же случился поблизости и сумел привлечь на сторону своего дела предводителей войска; предводитель хорасанских инсургентов, Абу-Муслим, был и без того настроен в пользу Аббасидов, другие, настроение которых казалось подозрительным, были устранены открытым насилием или тайным убийством.

Прибыв в Сирию, Абдаллах поспешил распорядиться истреблением всех членов фамилии Омейядов, каких он только сумел заманить к себе или захватить как-нибудь иначе; в бессмысленной жестокости он дошел до того, что приказал открыть гробницы умерших халифов и осквернить их тела. Напрасно подняли восстание в Ираке Алиды, а в Сирии приверженцы Омейядов; когда после четырехлетнего правления «кровопийца» умер, все государство халифов было уже в руках Аббасидов за единственным исключением Испании, которая тогда отпала навсегда от государей востока (см. ниже, стр. 306).

Истинным основателем аббасидской династии был Абу-Муслим, который поднял восстание в Хорасане и овладел этой важной провинцией с ее военными колониями и привычным к войне населением; это был человек, ставший благодаря своему воспитанию кровожадным фанатиком и только незадолго до своей смерти, как доказывает одно замечательное письмо, сознавший ужасные последствия своей слепой ревности к вере и раскаявшийся в ней. Слишком сильный и очень независимый в своем образе мыслей хорасанец не мог не возбудить довольно скоро недоверие халифа, который несколько раз делал тайные попытки устранить его. Когда после смерти Абдаллаха между его братьями возгорелась борьба за наследство, в нее вмешался Абу-Муслим и решил со своими войсками спор в пользу Абу-Джафара Мансура. Но ему не пришлось вернуться в свою провинцию; как только новый халиф почувствовал под собой твердую почву, он поспешил привести в исполнение политическое завещание своего отца; Абу-Муслим был приглашен ко двору и изрублен на глазах Мансура. После его смерти в Хорасане вспыхнуло восстание в пользу Алидов, тогда как тогдашний глава этой фамилии, Мухаммед, одновременно поднялся в Медине; но Аравия перестала быть почвой, из которой могли бы появляться новые династии; Мухаммед пал в борьбе, и восстание хорасанцев также скоро было подавлено.

Во время правления Мансура впервые проявились все те последствия, которые неизбежно должно было повлечь за собою падение Омейядов и сирийского господства. Уже Абдаллах перенес свою резиденцию в Ирак; Мансур же избрал в качестве нового средоточия своей мировой монархии не пограничный город Куфу, но выстроил в самом центре Месопотамии, там, где Евфрат и Тигр подходят ближе всего друг к другу, чтобы затем еще раз разойтись в разные стороны, на берегу Тигра город Багдад (см. карту к стр. 309). В начале в его намерения не входило вызвать волшебством из земли тот громадный город, который вскоре вырос на этом месте; он хотел создать военный город, что-то в роде Потсдама, или, вернее, укрепленный лагерь, который мог бы держать в покорности беспокойный Ирак. Но Мансур не мог освободиться от своих милых ираканцев; впавшая в немилость Куфа быстро опустела; очень скоро стены Багдада не вмещали уже всего приливающего населения, вокруг них возникали предместья, на левом берегу Тигра выросла новая блестящая часть города, словом, волей-неволей халиф принужден был мириться с возникновением перед его глазами мирового города, который, казалось, был отражением блеска древних гигантов – Вавилона и Ниневии.

Попытка основать военный лагерь внутри той страны, которая была поднята аббасидскими халифами на степень центра мусульманского государства, доказывает уже сама по себе, что отношение государей к их подданным начало изменяться. Омейяды жили в Дамаске среди чисто арабского, преданного династии населения, которое только тогда временно являлось опасным для халифа, когда возгоралась злосчастная племенная ненависть; от смешанного населения Ирака, отдельные составные части которого постоянно кипели враждой друг против друга, нельзя было ожидать подобной верности, не исключая и местных арабов, которые давно уже начали вырождаться и впадать в полное расслабление. Поэтому уже Мансур был вынужден преобразовать небольшой отряд телохранителей, имевшийся уже у Омейядов, в гораздо более значительный военный корпус, ядро которого составляли не сирийцы и не ираканцы, а пограничные войска из Хорасана и турецкие наемники. В первый раз дикие, хищные сыны Средней Азии красовались на улицах Багдада в пестрой одежде лейб-гвардии и бросали жадные взоры на неизмеримые сокровища «столицы мира». Скоро в степях Туркестана узнали о сказочном великолепии Багдада, и воинственные номады жадно слушали, сидя вокруг лагерных костров, рассказы вернувшихся домой своих соотечественников о роскоши мирового города и о трусости и разъединенности его жителей. Ненужно было уже вербовать и заманивать турецких наемников на службу халифу, теперь уже они сами являлись в более чем достаточном количестве.

То обстоятельство, что центр тяжести государства халифов передвигался на восток, было в значительной мере следствием притягательной силы, которую постепенно стало проявлять вновь окрепшее, примирившееся с исламом население Ирана. При Омейядах было бы почти немыслимо, чтобы перс достиг важного значения и влияния в государстве; при Аббасидах, напротив, иранцы начали занимать во все большем количестве самые высокая должности. Вместе с ними при дворе получил господство новый дух, чуждый и враждебный истинным арабам. Если арабам было свойственно то своеобразное смешение аристократии и демократии, какое неизбежно должно было возникнуть благодаря простой кочевой жизни, то персы уже раньше показали, что единственной подходящей для них формой правления была деспотическая, что между ними господствовала та склонность к слепому обоготворению монарха, перед которой араб старого закала останавливался в полном недоумении. Аббасиды также подпали влиянию этого нового духа: государи этого дома очень скоро начали все больше и больше устраняться от соприкосновения с народом и прекратили то непосредственное, почти товарищеское общение с подданными, какого постоянно придерживались Омейяды, по крайней мере по отношению к своим верным сирийцам.

Теперь стало также необходимо выдвинуть между обоготворенным халифом и народом посредствующее лицо, визиря, важную должность которого впервые создал Мансур. Уже из этого происхождения визирата следует, что его можно сравнивать с германским канцлерством или с должностью первого министра в европейских государствах только с большими оговорками: визирь не есть прежде всего советник монарха, он является его заместителем при сношениях со всеми другими людьми; он только приводит в исполнение приказания своего господина, халифа, глубокая мудрость которого все решает, но который слишком высоко стоит, чтобы лично входить во все обыденные дела. В виду этого визират является одним из тех положений, истинное значение которых определяется свойствами лиц, занимающих эти положения, или монарха, стоящего над ними; в дальнейшем ходе событий визирь является на сцене восточной истории в меняющемся освещении: то как не имеющий значения статист, то как друг и советник монарха, то, наконец, как истинный господин государства, господин, в руках которого халиф является простой марионеткой.

Если в данном случае Аббасиды охотно подчинились требованиям иранского духа, то, напротив, по отношению к другой черте иранского характера, тесно связанной с только что обрисованной, они были вынуждены к самой крайней осторожности. Уже было упомянуто, что хашимитское движение, которое мощно поднявшейся волной вынесло Аббасидов на вершину мусульманской мировой монархии и главным образом было возбуждено и поддерживаемо персами, имело в виду прежде всего устранить династию Омейядов и вместо нее возвести на трон истинных наследников и преемников Мухаммеда, и что Аббасиды были обязаны получением приза больше своей хитрости и ловкости, чем всеобщему признанию их прав. С ропотом, но нисколько не потеряв надежды на успех, потомки Алия были готовы ежеминутно снова возобновить свои притязания. Насколько больше имели приверженцев в народе внуки обоготворенного зятя и племянника пророка сравнительно с потомками лукавого Аббаса, об этом Аббасиды сами знали слишком хорошо, или, если они этого не знали, то им показали это достаточно ясно все вновь возникавшие восстания Алидов. Таким образом, если Аббасиды и были обязаны своим троном хашимитам и шиитам и вели себя в качестве претендентов, как ревностные шииты, то после своего возвышения они принуждены были волей-неволей отступиться от своей партии и войти в соглашение с правоверными, к которым прежде всего принадлежало ядро арабского населения. Халифу Мансуру, который решительно вступил на этот путь, вероятно, не легко достался первый шаг, и в начале он увеличил опасность его положения. Но на будущее время соглашение деспотизма с представителями государственной религии могло быть только благоприятно для обеспечения будущности его династии.

Именно отношение к ортодоксии имело для Аббасидов величайшее значение. Как халифы, они были не только повелителями громадного светского государства, но вместе с тем и, собственно говоря, прежде всего духовными владыками всех исповедников ислама, они были в такой же степени защитниками и распространителями государства, как и религии. При Омейядах эти две задачи почти целиком совпадали: всюду, где распространялось новое вероучение, признавалось также светское верховенство халифов. Аббасиды, напротив, вскоре увидели, что они не всегда могли поддерживать свое двойственное значение в чрезмерно разросшемся мировом государстве, но что их религиозное влияние все-таки является достаточным средством предотвратить полное распадение государства и утвердить по крайней мере номинально, до лучших времен, их духовный авторитет даже там, где уже больше не боялись их вооруженной силы. С другой стороны, восстававшие против халифов должны были выбирать, хотят ли они посредством выбора нового халифа окончательно порвать всякие связи с властелинами в Багдаде, или, искусно лавируя, отвергнуть только светское значение халифата и, напротив, признать его духовное верховенство. При таких условиях для Аббасидов было чрезвычайно важно иметь на своей стороне ортодокса и, благодаря этому, доверие арабского племени, которое все еще, несмотря на все передвижения центра власти, сохраняло верховное руководство мусульманским миром.

Уже при Мансуре, несмотря на его мудрую политику, единство государства не вполне сохранилось. В то время, как центр государственной власти передвинулся на восток, самая крайняя западная провинция, цветущая Испания, совершенно отпала от государства, и на этот раз светская и духовная связь были порваны одновременно. Напрасно «кровопийца» Абдаллах стремился истребить всю фамилию Омейядов; отпрыск низвергнутого царствовавшего дома, Абд-ар-Рахман, после различных приключений прибыл в Африку и затем в Испанию, где тогда овладел властью после продолжительной борьбы между кайситами и кельбитами кайситский вождь Юсуф, прогнавший аббасидских послов. Когда Абд-ар-Рахман высадился на берег, ему вскоре удалось с помощью кельбитов низвергнуть Юсуфа. После этого он не только основал самостоятельное государство, но вместе с тем принял титул халифа, в качестве члена несправедливо лишенной власти династии Омейядов²⁷ (756 г.). Все попытки Мансура устранить ненавистного соперника были тщетны. Вообще правление Мансура так было наполнено возмущениями Алидов и другими внутренними смутами, что о внешних предприятиях мало могло быть речи: халиф должен был удовлетвориться сохранением границ государства и кое-где незначительным передвижением их вперед. Во всяком случае Мансур основательно укрепил трон Аббасидов. Может быть, нужна была именно такая холодная, рассчетливая и вероломная натура, чтобы утвердить господство в такое время и при помощи ненадежных ираканцев.

Золотой век аббасидской династии начался только с того времени, когда после смерти Мансура достоинство халифа досталось его сыну Махдию (775 г.), к большому неудовольствию дядей нового властелина, которые по арабскому обычаю прежде всего могли предъявить права на наследство. Все вновь проявлявшаяся склонность царствующих халифов уничтожить этот традиционный способ престолонаследия в пользу собственных потомков на этот раз не повела ни к каким серьезным конфликтам. Щедрый и жизнерадостный Махди был полной противоположностью своему отцу, но это был как раз такой государь, какого высоко ставили ираканцы; при нем Багдад начал быть таким, каким он живет еще и теперь в преданиях и сагах, самым блестящим и самым обильным наслаждениями городом в мире и вместе с тем средоточием восточной поэзии и учености.

Принимая во внимание характер народонаселения Ирака, становится само собой понятным, что, несмотря на все сказанное выше, и под кротким скипетром Махдия в Ираке не было спокойствия и старый спор сект и партий вспыхивал то здесь, то там. Точно также воинственный Хорасан, смелые обитатели которого, правда, возвели Аббасидов на трон, но с неудовольствием заметили отпадение династии от шиитского учения, представлял постоянный источник беспокойства. Страшное восстание, поднятое в Трансоксании пророком аль-Муканна («закрытый покрывалом»), могло быть окончательно усмирено только в 780 году. Как будто недовольно было существовавших до тех пор сект, в Ираке поднялись арабские мятежники, которые проповедывали республиканский ислам. В их основных принципах мы, может быть, имеем право видеть самый суровый протест арабского народного духа против берущего верх ирански окрашенного деспотизма Аббасидов. У персов вновь появился на поверхности под мусульманской оболочкой старый коммунизм маздакитов (зендикизм), отравивший жизнь последним сасанидским государям. Иранские приверженцы Алия наконец достигли в обожествлении своего идола крайней степени нелепости; они были готовы и аббасидских халифов, как наследников пророка, точно также объявить божественными существами, но после отпадения Аббасидов к правоверию их обожание превратилось в неистовую ненависть. Не подлежит никакому сомнению, что огромное большинство хаотических сектантских организаций возникало между персами и что в них, как в какой-нибудь болезни, выражался тяжелый переход иранского элемента к исламу и слияние персидского и арабского мировоззрения. Знакомство с индийскими религиозными формами, в особенности с учением о переселении душ, нашедшим в Хорасане много приверженцев, способствовало увеличению хаоса.

Несмотря на внутренние смуты, Махдий мог предпринять несколько счастливых походов против византийцев, хотя, впрочем, ему не удалось утвердиться в Малой Азии. Войско, посланное халифом в Испанию, было уничтожено омейядским халифом. Этот последний уже составил было с своей стороны план высадиться в Сирии и призвать старых приверженцев своего дома к борьбе против Аббасидов, когда к счастью для Махдия нападение Карла Великого на Испанию помешало осуществлению этих планов.

В последние годы своей жизни Махдий почти совершенно подчинился влиянию своей честолюбивой жены Хейзуран, которая добилась и того, что ее сыновья Хади и Харун были признаны наследниками. Но когда Хади взошел на престол в 785 году, ей пришлось пережить горькое разочарование: ее сын с неожиданным упорством восстал против ее стремления к власти и потребовал, чтобы она занималась женскими работами и чтением корана. Когда Хади обнаружил намерение устранить ее любимца Харуна от наследования в пользу своих собственных детей, его судьба была решена: однажды утром его нашли отравленным.

Харун ар-Рашид беспрепятственно овладел властью, которая оставалась в его руках с 786 по 809 год. Он был любим народом уже давно; его приветливый и щедрый характер привлек ему не меньше симпатий, чем его подвиги в войне с византийцами во время правления его отца Махдия. Впрочем, он унаследовал немало дурных качеств Аббасидов; много раз он показал себя коварным и жестоким; похвала его строгой справедливости, щедро воздаваемая ему преданием, подлежит по меньшей мере сильному ограничению. Но, как бы то ни было, он стал любимцем предания, а его резиденция Багдад, достигшая при нем своего наиболее пышного расцвета, – местом сказочной роскоши и того волшебного, пестрого великолепия, которого ждет и нигде не находит современный путешественник по Востоку. Имя Харуна тем теснее связано с Багдадом, что почти непосредственно после его смерти начинается падение мирового города, и вместе с городом год от года бледнеет и исчезает блеск халифата.

В общем можно сказать, что время правления Харуна было временем внутреннего процветания государства и славных внешних войн; пагубные последствия аббасидской системы господства обнаружились только при его преемниках. О полном спокойствии внутри государства, не смотря на это, нечего было и думать. Ираканские и персидские секты ни в каком случае не могли отказаться от своего излюбленного занятия – все вновь выступать в защиту своих стремлений с оружием в руках; а в Сирии кайситы и кельбиты по старому обычаю с прежней ненавистью нападали друг на друга. Вечно неспокойные хорасанцы также не оставались позади других. Наконец, в Африке дело зашло так далеко, что авторитет халифа не признавался больше, по крайней мере в западных областях, и там получила власть династия Алидов, которая не хотела ничего знать ни о светском, ни о духовном влиянии Аббасидов.

Сопровождались громкой славой, хотя и не имели прочного успеха, походы Харуна против византийцев, которые, будучи в то время до крайности теснимы болгарами, с трудом могли отражать полчища халифа и несколько раз принуждены были обязаться платить дань. Эти вторжения в малоазиатские области, которыми несколько раз предводительствовал лично сам Харун, были только большими разбойничьими набегами; государство халифов было уже слишком дряхло и гнило внутри, чтобы можно было думать о прочном приобретении и обращении в ислам новых провинций, и довольно скоро после смерти Харуна византийцы в свою очередь перешли в наступление.

Самым замечательным эпизодом в жизни Харуна является совершившееся по его приказанию уничтожение Бармекидов. Если бы в этом случае шла речь только о низвержении честолюбивых или ставших подозрительными полководцев или наместников, об одной из тех кровавых, отталкивающих сцен, которые бесконечным рядом наполняют летописи восточных государств, то об этом почти не сто̀ило бы и упоминать. В действительности это событие вместе с подготовившими его фактами является характерным прологом будущих отношений; им были устранены на время зачатки «майордомства», обыкновенно поддерживающего и заменяющего династии деспотов в эпоху ее упадка. Уже при предшественниках Харуна фамилия Бармекидов достигла большого значения; но ее влияние неизмеримо возросло, когда одному из них, ловкому Яхье, удалось благодаря своевременному вмешательству обеспечить после смерти Хади трон за Харуном. Когда же Джафару, одному из сыновей Яхьи, посчастливилось своим умом и симпатичными чертами характера приобрести чрезвычайную личную благосклонность халифа и он стал визирем с почти неограниченной властью, тогда могло даже показаться, будто рядом с фамилией Аббасидов появляется новая династия. Капризы Джафара стали уже для придворных важнее капризов халифа, в руках фаворитов накопилось уже громадное богатство, как вдруг внезапная катастрофа разрушила все надежды и привела за собой уничтожение всемогущих временщиков. Если бы Харуна побудило к решительным действиям проникновение в грозящую опасность, то многое можно было бы сказать в его оправдание; но в действительности падение Джафара и его семьи было вызвано грязной гаремной историей, что рисует халифа далеко не в благоприятном свете; этим также объясняется, что это событие возбудило глубокое недовольство в населении Багдада (803 г.). В негодовании и раздражении стареющийся Харун оставил город и жил в последние годы своей жизни в Ракке в Месопотамии, в усердных, но оказавшихся бесполезными заботах о том, чтобы благоразумными распоряжениями относительно престолонаследия помешать взрыву раздоров из-за халифата после его смерти.

Западная Азия в эпоху халифов

С Харуном аббасидское государство достигло апогея как во внешней силе (см. приложенную карту «Западная Азия во времена халифов»), так и во внутренней культуре. Основы государства были те же, что и при Омейядах; но внутренние отношения изменились. Та внешняя перемена, которая выразилась в перенесении центра государства из Дамаска в Багдад, имела чрезвычайно глубокие последствия для жизни и культуры мусульманских народов. Растение, пересаженное из сухого, чистого воздуха дамасской пустыни в влажную и жаркую низменность Ирака, неизбежно погибает; напротив, культура халифата разрослась гораздо роскошнее под новым небом, ее цветы распустились блестящее и душистее. Но в то же время из жаркой, лихорадочной почвы поднялись ядовитые испарения: быстро растущие сорные травы выросли повсюду в подавляющем количестве, цветы поблекли, стебли и корни сгнили, и в конце концов копыта монгольских лошадей втоптали в болотистую почву остатки прежнего великолепия.

После перенесения резиденции халифата в самую богатую и наиболее густо населенную провинцию государства, само достоинство халифа приобрело новый блеск и вместе с тем совершенно утратило прежнюю староарабскую простоту. Если халиф хотел выдвинуться и жить прилично своему достоинству среди бесчисленных богатых негоциантов Багдада, среди всего этого жадного к роскоши и взыскательного населения, он должен был совершенно иначе обставить свой двор, чем это делало большинство Омейядов. Громадные дворцы, мосты и мечети, искусно разбитые сады, водопроводы и фонтаны возбуждали не меньше изумление народа, чем великолепие оружия и одежд, надевавшихся халифом и его свитой в торжественные дни, или изобилие сокровищ, собранных во дворце халифа, и чрезвычайно щедрые дары, уделявшиеся нищим и праздным. Во всем городе господствовала роскошная жизнь; как некогда в Риме времен императоров, в Багдад не только приливало золото из провинции, но благодаря торговле стекались также в изобилии на багдадские рынки самые разнообразные продукты различных климатов; там можно было найти рядом китайский шелк, сибирские меха, пряности Индии и Аравии и цветные кожевенные товары из Кордовы. Здесь было складочное место тех путей мировой торговли, которые вели из Китая в западный мир, из Индии в Византию и дальше на север и запад Европы.

Для торговли тогда было хорошее время, хотя не было недостатка в опасностях и всякого рода трудностях; большая часть дорог была в отличном состоянии, снабжена указателями расстояний и караван-сараями и в опасных местах защищена гарнизонами. Громадные караваны пилигримов, ежегодно отправлявшиеся в Мекку, прекрасно соединяя благочестие с торговым духом (см. картину, помещенную дальше), не мало способствовали оживлению обмена: впрочем и вообще арабский купец то шел по следам мусульманской пропаганды оружием, то предшествовал ей, и действовал одновременно, как торговец и как миссионер. Буря религиозных войн смыла все преграды, которыми, как китайской стеной, были окружены государства западной Азии; всюду теперь мусульманский купец находил соотечественников и соплеменников, которые были готовы приютить его. защитить и по мере сил помогать ему в его деятельности. Море также не было заперто для него. Плавание по Индийскому океану давно уже находилось в руках арабов, которые уже тогда достигали южно-китайских гаваней и совершенно убили процветавшую перед тем китайскую морскую торговлю. В восточной части Средиземного моря военный флот халифов оттеснил византийцев; в 826 году завоевание Крита создало опорный пункт для мусульманской торговли и морского разбойничества, больше столетия дававший отпор всем нападениям доведенных до отчаяния восточно-римских императоров. Столь же мало, как море, останавливала арабского купца пустыня, так как он был знаком с ее ужасами и умел побеждать их. Едва только была покорена северная Африка, как торговля с Суданом, раньше бывшая жалкой и малодоходной транзитной торговлей, получила неслыханные размеры: громадные караваны пересекали исполненную ужасов пустыню, доставляли произведения промышленности Багдада и Египта народам темной расы и возвращались на родину с сокровищами Африки, золотым песком, страусовыми перьями и рабами – неграми. Но повсюду, куда проникал арабский купец, возникали те небольшие поселения и колонии, которые еще в настоящее время обыкновенно являются в Африке предшественниками распространения ислама и арабской культуры.

Если бы благодаря этому торговому обращению, наполнявшему и приводившему в движение все государство, попадали в оборот только материальные блага, то и тогда это явление было бы достаточно значительно и важно; в действительности же духовный обмен и духовное сближение, которые были вызваны этим обращением и установлением государственного единства, были гораздо более значительны и богаты различного рода последствиями. Уже при Омейядах в известной степени имел место этот процесс, но только после того, как халифат был перенесен в громадный этнографический тигель, как можно назвать Ирак, он достиг своего истинного развития.

Население Ирака отличалось уже ко времени завоевательного вторжения арабов удивительно смешанным составом. Правда, первоначальный слой населения, вавилоняне, все еще составляли ядро оседлых обитателей и крестьянского сословия, тогда как в городах замечалась сильная примесь греческой крови и, кроме того, столь значительный прилив евреев, что при Сасанидах по целым годам еврейские шайки могли держать в страхе всю страну. Продолжительное господство парфян и Сасанидов естественно привело к тому, что иранцы переселились сюда в очень большом количестве и в конце концов стали преобладающей силой и в этнографическом смысле; тот тесный союз, который позже мы видим во время восстаний между ираканцами и персами, является достаточным доказательством этого. Как наконец арабы, с незапамятных времен наполнявшие степную область, вследствие мусульманского движения совершенно уничтожили иранское влияние, усилились благодаря новому наплыву и выступили в качестве основателей городов, было описано выше (см. стр. 299). С установлением мусульманского мирового государства была открыта окончательно дорога к ничем не стесненному смешению. Когда Багдад стал средоточием этот государства и вместе с тем средоточием торговли, не было ни одного народа в государстве халифов и граничивших с ним странах, который не имел бы своих представителей в Багдаде, ни одной культуры, которая не оказала бы своего влияния на разноплеменную толпу, теснившуюся в мировом городе. Здесь, на почве древней цивилизации, необходимо должны были расцвести искусства и науки, здесь было наиболее благоприятное место во всем тогдашнем мире для того, чтобы учить и учиться. Если же ученым и поэтам кроме того еще светило солнце благосклонности монарха и привлекало к себе все таланты, какие только можно было найти во всех областях государства, тогда можно было ожидать блестящего времени духовного подъема.

Кто знает только современный ислам и жалкий культурный уровень его последователей, тому трудно будет поверить в возможность столь свободной научной и художественной жизни, какая фактически имела место в первое время правления Аббасидов. Уже то нелепое требование, чтобы каждый «ученый» прежде всего обязательно знал наизусть весь коран от слова и до слова и чтобы вообще почти вся духовная деятельность имела своей целью и в то же время своим пределом проникновение в это в высшей степени фантастическое и в полном смысле слова ненаучное произведение, по-видимому, должно окончательно пресекать возможность всякого прогресса. Но это окостенелое состояние является только результатом продолжительной эволюции. Как большинство европейских народов Библию, так мусульманские народы свой коран усвоили вполне только с течением времени; но они не были в состоянии, подобно европейским народам, отделить нравственную сторону от внешних примесей и смело прорваться сквозь те преграды, которыми церковная узость стремилась и стремится загородить свободный путь духа. Во времена Аббасидов коран не стал еще такой исключительной путеводной нитью жизни, его законы не были еще так неопровержимы и его последователи так фанатически-ограничены, как в настоящее время: без больших колебаний халиф Харун со своими приближенными отдавался наслаждению ненавистным пророку вином, едва задергивая завесу, чтобы скрыть соблазн от посторонних взоров. С такой же свободой от предрассудков он покровительствовал ученым и философам, мнения которых могли заставить встать дыбом волосы у каждого правоверного мусульманина. Халиф, впрочем, и не мог поступать иначе; Ирак ведь был классической страной сект. Халиф принужден был бы прежде всего уничтожить две трети своих ближайших подданных, если бы он захотел помочь победе правоверия. Что, кроме того, Аббасиды были первоначально приверженцами шиитской ереси и всегда подозревались в возможности нового отпадения, в Багдаде и в других местах было хорошо известно. Было бы неблагоразумно слишком раздражать сектантов, которые всегда готовы были к восстанию.

Только против коммунистов, зендиков, было издано нечто вроде «закона против социалистов», и был учрежден настоящий инквизиционный трибунал, который должен был искоренить этих эпигонов старого маздакитского учения. В этом деле халиф мог быть вполне уверен в одобрении имущих классов, которые и в этом случае, как и всегда, были более чувствительны к угрозе их кошельку, чем ко всем другим нападениям еретиков на священнейшие положения корана.

Сектантство, как оно ни нарушало ход экономического развития своими беспрестанными волнениями и восстаниями, было в высшей степени благоприятно для духовной культуры той широкой терпимостью, которую оно вынуждало у халифов. Всякое, даже самое смелое воззрение могло надеяться найти себе сочувствие не только среди изысканно-образованных высших классов Багдада, но и среди народа, а при дворе отыскать защитников. Рядом с непреклонными правоверными и мечтательными мистиками открыто могли проповедовать свои учения сомневающиеся и скептики; многочисленные христиане и евреи принимали с своей стороны живое участие в культурной работе. Но секты и вероучения были в большинстве случаев только одухотворенным выражением расовых различий, которые в действительности являются настоящей основой быстрого расцвета иракской культуры; особенный свойства различных народов, стекавшихся в Багдад, удивительным образом дополняли друг друга. Острый, несколько сухой дух араба соединился здесь в благоприятном сочетании с необузданной творческой фантазией иранца, и смутное чувство гармонии древнегреческой жизни, равно как и чувство мистической глубины индийской мысли пробуждались в душах представителями этих противоположных полюсов арийского культурного развития.

Эллинизм дал в бессмертных созданиях своего золотого века основу для научной деятельности, и в то время, как западная Европа забыла их, произведения Аристотеля стали оракулом мусульманского мира. Правда, плоды греческой духовной жизни не были восприняты так быстро, как можно было ожидать. Переводы греческих текстов с подлинников начались только во время халифата Мамуна (813–833 гг.); до того времени возраставшую жажду знания должны были удовлетворять персидские переводы, восходившие ко времени Сасанидов. В этом отношении правление Харуна ар-Рашида не является высшей точкой развития. Здесь, как и вообще столь часто в ходе исторического процесса, духовный расцвет не совпадает с политическим, но переживает последний и всего блестящее развивается именно тогда, когда уже над почвой, в которой находятся его корни, начинают бушевать вихри нового времени.

Между науками, которые пользовались благосклонностью и попечением халифов, следует назвать прежде всего те, которые в особенности соответствовали арабскому духу и вследствие этого и существовали дольше всего, именно науки диалектические, требующие больше остроумия, чем творческой силы, как, например, филологию и грамматику, логику и риторику, религиозную догматику и юриспруденцию. Что и математика находила у арабов живое сочувствие, понятно само собой. Другая особенность арабской натуры, любовь к племенной традиции и бесконечным родословным нуждалась только в облагорожении под влиянием греческих образцов, чтобы породить историю и вместе с ней географию, которая и без того получила сильный толчек к развитию благодаря обширности торговых сношений. Характерно, что из этих двух самых родственных между собою наук география развивалась относительно свободно и беспрепятственно, тогда как итория никогда не могла освободиться от тех требований, которые предъявляла к ней партийность монархов и сект. Изучениe астрономии и естественных наук в эпоху Аббасидов никогда не могло окончательно сбросить с себя оковы суеверия, которые обыкновенно принижают это изучение к земле и даже у более цивилизованных народов препятствуют беспрмстрастному исследованию. Но если астрономическая наука и тормозилась очень сильно благодаря неизбежной астрологической примеси, всегда находившей себе, что вполне понятно, покровительство у высокопоставленных лиц, то все-таки ее тесная связь с математикой составляла прочную опору здорового развития. Опаснее было то, что химия только в исключительных случаях изучалась ради самой себя, в большинстве же случаев рассматривалась, как путь к деланию золота; все-таки и в этой области мусульманская культура сделала очень много. Наконец, медицина, получившая сильный толчек благодаря переводу греческих образцовых произведений, достигла, может быть, не вполне свободного развития, но все-таки стояла на высокой ступени.

Мысль, что не следует заниматься исключительно одной какой-нибудь наукой, но нужно стремиться к более общему образованию посредством соединения нескольких отраслей знания, не была чужда тогдашней мусульманской культуре; так уже при Мансуре в Багдаде существовала школа, в которой изучались арабский язык, поэзия и астрономия, т. е. род университета. Научные стремления с их основой, общим образованием, не остались ограниченными Багдадом. При дворах наместников и в цветущих торговых городах возникли фокусы интеллигенции, а деятельные сношения между ними способствовали обмену и духовных благ, да, кроме того, большая часть ученых и поэтов вела настоящую странствующую жизнь: – ведь перед ними мир был открыт, и они были уверены, что повсюду будут радостно приняты и что вокруг них будут тесниться жаждущие знания. Только современность с ее колоссальными средствами сообщения опять сделала по крайней мере внешним образом из европейского мира единое целое, какое тогда представляло собою арабское мировое государство; только внешним образом, потому что большое преимущество одного, понимаемого повсюду, языка и письма ставит все-таки государство Аббасидов выше европейского культурного мира.

Между искусствами ревностно разрабатывалась музыка; но ни один из больших народов, принявших ислам, не обладал выдающимися способностями в этой области, величайшие завоевания в которой, как кажется, достижимы только для западных арийцев. Что касается талантов в области пластических искусств, то в виду эапрещения живописи Мухаммедом, они должны были обратиться к архитектуре или к художественной промышленности; может быть, они сделали это тем ревностнее и искреннее, что путь к самым великим целям был закрыт. Любовь к расточительному и все-таки обработанному до мельчайших деталей изобилию орнаментики есть следствие этого запрещения, которое мог сделать только представитель трезвого арабского племени, с его диалектическим умом и скудным воображением. Вполне беспрепятственно в государстве халифов могла развиваться только поэзия, беспрепятственно по крайней мере настолько, насколько легкие создания поэтического духа не допускали, без дальнейших рассуждений, заткнуть себе рот и все еще в качестве внушающего страх оружия в борьбе партий и сект летали взад и вперед. Но старая свобода и непринужденность арабской поэзии ко времени Харуна уже миновали, хотя в его дни стихотворство стало манией и поэты были необходимой принадлежностью придворной роскоши. Поэзия в то время не давала хлеба тому, кто не умел льстить капризам монархов и богачей, а лесть впадала в нелепость и безвкусицу, так как чрезмерную похвалу приходилось одобрять все больше и больше. То обстоятельство, что ко времени Мансура были установлены правила просодии и необузданный огонь бедуинской поэзии вышел из моды, было шагом вперед, который позже должен был принести хорошие плоды, но на первых порах благоприятствовал только бессодержательному версификаторству бесчисленных стихоплетов. Персы, богатая фантазия которых должна была позже создать для них почетное место в истории восточной поэзии, тогда еще не возвысились вновь до самобытной культуры, которая всегда является и будет являться необходимой основой долговечной поэзии, и их подражания арабским образцам делили с этими последними проклятие пошлости и безвкусицы.

Но этого нельзя поставить в серьезный упрек арабской культуре, потому что никогда одна какая-нибудь группа человечества не достигала одновременно высших ступеней во всех областях. Несмотря на некоторые слабые стороны, мусульманская культура времени халифов была в тот период, когда Европа только начала с трудом оправляться от опустошений времени переселения народов, хранительницей преданий лучших дней. Ей мы обязаны тем, что дальнейший ход человеческой цивилизации не был вполне прерван и тогда, когда у народов южной Европы беспомощно опустились руки, а северные варвары с трудом и неумело, хотя и с свежими силами, начали опять восстановлять порядок среди развалин старого, которое они сами разрушили в пылу дерзкой самонадеянности. Процветание Багдада было скоротечным, но не недостойным отзвуком того старого, исполненного чудес времени, когда в течение столетий факел культуры одиноко светил на берегах Тигра и Евфрата.

Европа не осталась незатронутой арабской культурой; жадным к знанию юным народам средних веков не долго оставались неизвестными блеск и изысканные нравы государства халифов, хотя на первых порах столкновение повсюду носило скорее враждебный, чем дружественный характер, как при завоевании Испании или Сицилии сарацинами. Но именно завоевание Пиренейского полуострова повело к непосредственным сношениям могущественнейших государей запада, франкских королей, с Аббасидами. Ведь омейядские халифы в Испании были враждебными соперниками аббасидских государей в области светской и духовной власти, а христианские государства Запада тем самым – естественными союзниками багдадских халифов. Уже при Пипине произошел обмен посольствами. Но особенно глубокое впечатление на западные страны произвели сношения Карла Великого с Харуном ар-Рашидом, хотя реальные результаты этих сношений были незначительны.

Харун мог предвидеть, что отпадение Испании является только началом распадения. Быть может для того, чтобы сознательно по крайней мере направить неизбежное к благу своей династии, он решил незадолго до своей смерти светскую власть в государстве разделить между тремя своими сыновьями, тогда как духовная должна была целиком достаться старшему из них, так что все государство должна была связывать духовная связь. Таким образом Амину должен был достаться халифат вместе с провинциями: Ираком, южной Сирией, Аравией и Африкой; Мамун должен был получить весь Восток; Касим – Месопотамию и северную Сирию. Но едва Харун умер (во время похода в Хорасан, в Тусе²⁸, как все его благие распоряжения были сейчас же нарушены Амином; во главе войск первенец Харуна вернулся немедленно в Багдад и предъявил требование на абсолютную верховную власть, тогда как его брат Мамун сначала тайно, а потом и открыто отделился от него и занял твердую позицию в Хорасане. В действительности за этим династическим спором скрывался племенной антагонизм, который раньше или позже должен был привести к разложению мусульманского мирового государства. Визирь Амина, безгранично господствовавший над своим господином, представлял арабскую партию правоверных; напротив, визирь Мамуна был перс, приверженец шиитского учения.

За кем останется победа, легко можно было предвидеть. Амин, как Аббасид, ни в каком случае не мог расчитывать на помощь сирийцев; напротив, они в свою очередь возмутились против него. Единственной опорой Амина являлись ненадежные ираканцы и наемные войска, которые, к несчастью, состояли по большей части из хорасанцев и турок и благодаря своему все возраставшему преторианскому духу были опаснее для Амина, чем для его противника. Разбитые полководцем Мамуна Тахиром, они в бешенстве вернулись обратно в Багдад, и их можно было побудить только громадной платой продолжать стоять за Амина; но эти своевольные гвардейцы так же мало, как и трусливые ираканцы, могли долго сопротивляться наступавшим дружинам воинственных хорасанцев. После четырехлетней борьбы Амин увидел себя ограниченным своей столицей и доведенным до крайности полководцами Мамуна, персами Тахиром и Хорсамой. Наконец, он сдался Хорсаме, но, прежде чем он мог очутиться в безопасности, он был по приказанию Тахира схвачен и убит (813 г.).

Мамун между тем спокойно оставался в Мерве и даже после смерти Амина не имел намерения, по-видимому, переселиться в Багдад, хотя его присутствие там было бы в достаточной степени нужно, так как, казалось, смерть Амина скорее увеличила смуты, чем прекратила. Арабская партия решительно продолжала борьбу с хорасанцами, Алиды опять предъявили свои права с оружием в руках и овладели Куфой и Меккой. Наконец, возмутилась чернь в Багдаде, которая, вероятно, была больше всего раздражена отсутствием служившего для нее источником дохода придворного штата, но у которой не было недостатка в благозвучных предлогах для восстания. Халиф, вполне находившийся под властью своего персидского визиря Фазля, едва ли даже знал объ этих событиях и предоставили Тахиру, по мере возможности, поддерживать в Ираке его авторитет. По совету Фазля он предпринял наконец запоздалую попытку – посредством слияния аббасидского и алидского родов обеспечить спокойствие надолго: он сделал одного Алида своим зятем и назначил его своим наследником. Но взаимная ненависть вкоренилась слишком глубоко; фамилия Аббасидов, глубоко обеспокоенная возвышением своих смертельных врагов, призвала стать халифом вместо Мамуна другого своего члена. Хотя Мамун, поспешивший наконец в Багдад, быстро победил мятежника, он все-таки оставил опасную попытку: зеленое знамя Алидов, которое уже с торжеством развевалось во главе его войск, снова должно было уступить свое место черному знамени Аббасидов. В то же время Мамун хитростью и насилием избавился от своих персидских советников, чем возвратил себе доверие ираканцев, правда, затем лишь, чтобы вскоре опять дать полную свободу своей любви к персам.

Но национальный антагонизм стал слишком силен, чтобы его можно было затушевать недостойной двойной игрой. Хорасанцы стояли на стороне халифа, пока он жил в их среде и держался шиитских воззрений; напротив, после своего переселения в Багдад он был для них безразличен. Тахиру, который стал наместником в своей родной провинции, легко удалось приобрести почти самостоятельную власть над Хорасаном. В северной Персии в то же время вспыхнуло восстание сектанта Бабека, которое в своей основе точно также являлось прикрытой религиозной оболочкой реакцией иранского элемента против арабов и правоверных и сделалось вдвойне страшным благодаря тому, что византийцы вошли в соглашение с Бабеком и объявили войну Мамуну.

В то время, как Восток таким образом по кусочкам отламывался от монархии халифов, Запад также являлся все больше и больше потерянным для нее. Уже при Харуне ар-Рашиде его верховное господство над северным берегом Африки было только номинальным и не могло помешать тому, что наместник Туниса Ибрагим-ибн-аль-Аглаб стал почти независим и утвердил там наследственное господство Аглабидов (800 г.; стр. 241 в IV томе), после того, как уже раньше (около 790 г.; там-же) в Марокко возникла алидская династия Идрисидов. И в Египте одно восстание следовало за другим, так что Мамуну едва удалось личным вмешательством восстановить на некоторое время спокойствие. Для ислама, как такового, начинавшееся распадение слишком обширной монархии халифов на первых порах было не вполне пагубно: во время Мамуна Аглабидам удалось завоевать Сицилию; в это же время и Крит попал в руки андалузских корсаров. Испания после своего отделения от халифата достигла под властью Омейядов своего наиболее пышного расцвета.

Для культуры мусульманского мира правление Мамуна было очень благоприятно. Как приверженец более свободного шиитского учения, он относился благосклонно к серьезному изучению научных вопросов и своим влиянием значительно способствовал тому, что много греческих произведений было переведено на арабский язык. По-видимому, он особенно ценил старую персидскую литературу, о которой мы кое-что узнаем из вторых рук именно только в этот период. Свое понимание значения астрономии и математики Мамун обнаружил между прочим тем, что приказал вновь определить кривизну эклиптики и сделал распоряжение о градусном измерении. Несомненно, что благодаря его щедрости большое число ученых было избавлено от забот о заработке; одобрение их могло утешить Мамуна в недовольстве поэтов, которых он меньше умел ценить. Безусловно Мамун, у которого впрочем не было недостатка в чисто аббасидских дурных чертах характера, умом превосходил всех остальных представителей династии и как в религии, так и в науке был приверженцем того направления, которое стремилось открыть дорогу для свободного прогресса. Его стремление разбилось о сопротивление арабского правоверия, которое никогда не могло примириться с персидско-шиитским мировоззрением, и о внутреннее противоречие между деспотизмом и независимым исследованием. С тех пор начинается неудержимый упадок как духовного, так и светского могущества халифата.

После смерти Мамуна (833 г.) его преемник Мутасим с решимостью применил крайнее средство: держать в покорности своих ненадежных подданных при помощи постоянного наемного войска чужестранного происхождения, хотя сам он при своем восшествии на престол с трудом усмирил военное восстание. Постепенно войска, состоявшие большей частью из турок, были доведены до 70000 человек. Уже турецкий полководец Афшин был могущественнейшим человеком в государстве, когда его противникам удалось его низвергнуть. Арабы с неудовольствием смотрели на это положение вещей; в арабских кварталах Багдада ни один наемник не мог быть спокоен за свою жизнь. Когда Мутасим во главе своих войск предпринял победоносный поход в Малую Азию, он только благодаря случаю избег опасности от страшного заговора арабских полководцев (838 г.). Вскоре халиф перестал чувствовать себя в безопасности в Багдаде и перенес свою резиденцию дальше на север, в Самарру²⁹; почва, на которой возвышалось гордое здание халифата, становилась все более колеблющейся.

Печальная и неблагодарная задача – рисовать дальнейшее распадение мусульманской мировой монархии, перечислять пустой и однообразный ряд восстаний сект, волнений солдат, богословских споров и изображать в деталях напрасные попытки исцелить больное тело государства. Халиф все больше становится мячиком в руках своих приближенных, в то время как провинции снова пробуждаются к самостоятельной жизни и наместники один за другим основывают наследственные династии. Конечно, нет недостатка в попытках отдельных государей тем или иным способом повернуть в более благоприятную для себя сторону отчаянную борьбу за светское и духовное верховенство. В самом деле иногда удается, благодаря центральному положению халифата и прежде всего, благодаря его религиозному влиянию, возвратить потерянное или по крайней мере временно задержать упадок.

В этом смысле было очень важно, что халиф Мутеваккиль (847–861) снова решительно отвернулся от шиитов и Алидов и присоединился к правоверным или суннитам, как их называли уже тогда. Сунна, дополнение корана достоверными преданиями, возникла в первой половине IХ-го века и стала палладиумом правоверных, тогда как шииты совершенно отвергали сунну, так как их, аллегорически-мистическое толкование корана никак нельзя было согласить с этими прибавками правоверных³⁰. Своим покровительством правоверию Мутеваккиль возобновлял прежнюю политику Аббасидов; он даже пошел дальше их, снова применив к евреям и христианам старые строгие предписания Омара. С этой религиозной переменой естественно была связана попытка – снова начать править с помощью арабов и оттеснить на задний план наемников.

Но злосчастное разделение арабов на две партии и здесь проявило свое роковое влияние: соединение йеменитов с кайситами для восстановления общими силами влияния своего народа было невозможно; охотнее йеменит входил в союз с персами, а кайсит – с турками. Таким образом сила наемников все росла. Она становилась тем опаснее, чем больше суживалось пространство государства и вместе с тем уменьшалась сумма поступавших налогов. Попытка халифа Мухтади (870 г.) организовать жителей Багдада в вооруженную милицию и держать при помощи ее в покорности заносчивых турок, потерпела неудачу, точно так же, как и другая – при посредстве христианских наемников и африканских рабов сломить преобладание турок в войске. Поэтому могло показаться особенно счастливым обстоятельством, что в 930 году из драки между всадниками и пехотинцами заносчивой гвардии разгорелось общее сражение, в котором в конце концов пехота была почти вся изрублена; но, к несчастью, ни один из кандидатов, споривших в то время за трон, не был таким человеком, который сумел бы извлечь пользу из благоприятного положения. Вскоре зло было так же велико, как и раньше.

Впрочем, бывали и лучшие времена. Правление Мутамида (870–892), вместо которого в действительности правил государством его энергичный брат Муваффак, снова подняло уже совершенно упавший халифат в глазах мира и отвоевало многие из потерянных провинций. Этот подъем продолжался до смерти халифа Муктафи (908 г.), чтобы затем уступить место новым смутам. Уже тогда был важнее всего вопрос о том, что происходило в полусамостоятельных или совершенно самостоятельных провинциях, а не о том, что происходило в главном городе и среди лиц, непосредственно окружавших халифа. В конце концов усиление центральной власти казалось еще возможным только при том условии, чтобы она соединилась с каким-нибудь посторонним влиянием или, вернее, подчинилась такому влиянию. Раньше всего и сильнее всего стремление к самостоятельности и самобытному развитию проявилось в Персии (см. ниже, стр. 322). Постепенно Восток стал совершенно независим или, самое большее, признавал только формально духовное верховенство халифа. В 876 году дело зашло уже так далеко, что Саффарид Якуб-ибн-Ляйс выступил в поход против самого халифа Мутамида и не дошел всего нескольких миль до Багдада. Только возвышение более лояльных Саманидов обеспечило по крайней мере столицу от неприятных неожиданностей с востока.

В то самое время, когда Саффариды теснили Багдад, Египет также весь был охвачен возмущением. Здесь утвердил собственное господство наместник Ахмед-ибн-Тулун; казалось вполне вероятным, что династия Тулунидов достигнет прочной самостоятельности. Бунтовщик, которому нельзя отказать в умении правильно понять положение вещей, овладел Сирией и линией Евфрата; он даже сделал попытку захватить в свои руки самого халифа и таким образом основать «майордомство» Тулунидов (883 г.³¹). Вмешательство Муваффака расстроило этот план. После вскоре последовавшей смерти Ахмеда Сирия была потеряна; в 904 году³² Аббасиды получили возможность снова овладеть Египтом, который они удержали в своей власти до выступления Фатимидов.

В провинциях, лежавших ближе к столице, авторитет халифов также был сильно поколеблен. Демократическо-религиозная партия хариджитов, проявлявшая неистощимую жизненную силу, основала в северной Месопотамии, где преобладал арабский элемент и Аббасиды никогда не были любимы, настоящее государство с Мосулом в качестве центрального пункта. Когда к 894 году удалось наконец взять до некоторой степени верх над восставшими, халифат только переменил одну опасность на другую: фамилия Хамданидов получила наместническое достоинство в той же области и не только сумела сделать ее своим наследственным владением, но, кроме того, завладела частью северной Сирии. К счастью для халифов она на первых порах не стремилась к полной независимости и принуждена была по возможности избегать полного разрыва с центральной властью, так как Хамданидам пришлось взять на себя охрану границы против византийцев и в случае необходимости прибегать к помощи центрального правительства. Не смотря на это, Хамданиды иногда бывали в открытой вражде с халифами; так было, например, в 913 и 935 годах.

Блестящее время Хамданидов приходится на вторую четверть X столетия, когда Сейф-ад-даула («Меч государства») овладел Халебом и начал с величайшей энергией войну против византийцев, в то время как его брат Хасан (Насир-ад-даула) оставался в Мосуле. Сейф был истинный идеал араба или сарацина, как тогда начали звать христиане мусульман, человек рыцарской отваги и великодушия, с поэтическими наклонностями, восторженный любитель искусств и наук, но в то же время проникнутый неудержимым властолюбием и способный к самым диким проявлениям жестокости. В нем сирийские арабы, смотревшие с гневом и презрением на ираканцев и их халифов, нашли снова борца и путеводную звезду. Конечно, особенно долго Хамданиды не могли продержаться на своем со всех сторон утрожаемом посту, между византийцами, ираканцами и наступавшими с юга Фатимидами.

Завоевание Египта Фатимидами, последовавшее в начале X века³³, есть только часть, впрочем, наиболее важная, великого религиозно-политического движения, которое в эти смутные времена нашло быстрое распространение и было безусловно враждебно вновь ставшим правоверными халифам. Секта исмаилитов, как ее обыкновенно называют по имени правнука³⁴ Алия, была в сущности только ветвью шиитско-алидской группы и, подобно последней, возникла между персидскими мусульманами; но то, что она сознательно стремилась создать новую мировую религию посредством слияния учений мусульманского, христианского и учения Заратустры, т. е. возобновляла в известном смысле великое дело Мани, обеспечивало за ней особенное значение и доставляло ей бесчисленных приверженцев в то время, когда правоверная форма ислама, казалось, потеряла свою вербующую силу и утратила доверие массы благодаря союзу с столь ненавистными аббасидскими халифами. Аллегорическое толкование корана, которое охотно применялось уже шиитами, благосклонное отношение к мистическим фокусам и утверждение, что истинный духовный глава верных живет в тайном убежище и сносится с народом только через своих послов, привлекали самые различные элементы на сторону нового учения, естественно направившего свое политическое острие против Аббасидов. Его опасность заключалась в том, что оно вследствие своей широты могло привлекать к себе все роды недовольных, а не вело пропаганду исключительно между иранцами, как это делало настоящее шиитство.

Более значительные исмаилитские восстания имели место прежде всего в Ираке и Аравии; обыкновенно называют выступивших там инсургентов, по имени одного из первых их вождей, карматами. На некоторое время священные места в Аравии попали в их руки; были завоеваны Бахрейн и Иемама и из последней провинции посланы послы в Африку, которые должны были вербовать между берберами приверженцев для нового учения. В Сирии и Ираке волнения карматов на время до некоторой степени утихли около 906 г., но искра, перелетевшая в Африку и вначале, по-видимому, почти погасшая, зажгла там гибельное пламя. Около 900 года Аглабиды уже были вынуждены выступить с оружием в руках против исмаилитов, которые после некоторых неудач нашли наконец между берберами пламенных приверженцев и находились под предводительством посланного карматами Абу-Абдаллаха. Но вскоре господство Аглабидов, ослабленное внутренними раздорами, рушилось: в 908 году сдался главный город Кайруан³⁵.

После этого Алид Обейдаллах был провозглашен пророком и поставлен во главе вновь возникшего государства. Абу-Абдаллах мог надеяться, что поставленный им духовный и светский вождь удовольствуется ролью статиста, но горько обманулся; Обейдаллах твердой рукой принял бразды правления, уничтожил всякое противодействие и расширил свое государство посредством завоевания Марокко. Когда он умер (в 934 году), новая династия Фатимидов была им окончательно укреплена. Его преемники овладели в 968 году³⁶ Египтом, где уже раньше (около 933 г.) род Ихшидов стал почти независимым от халифата. С тех пор и в Фустате или Каире жил «повелитель правоверных», который не признавал ни Аббасидов в Багдаде, ни Омейядов в Кордове. Между тем карматами были подняты новые восстания в Аравии, Ираке и Сирии, ослабившие халифат до самой крайней степени; разбитые несколько раз, они все-таки удержались в Бахрейне и Иемаме, всегда готовые к новому восстанию.

Из провинций государства халифов ни одна не находилась больше в непосредственном владении государей: им едва еще повиновались лежавшие ближе всего к столице части Ирака, а в среде, окружавшей халифов, решающее слово принадлежало визирям и турецким полководцам. Наконец дело дошло до того, что Аббасиды принуждены были броситься в объятия вновь возникшей персидской династии и хотя вследствие этого потеряли остаток своей независимости, но все-таки могли продолжать влачить свое существование. Эта династия носит названиe династии Буидов; она происходила из Табаристана и хвалилась родством с Сасанидами. Буиды воспользовались смутами в Персии, чтобы овладеть древним центром иранства, Фарсистаном, а вскоре и Хузистаном (в 934 году), благодаря чему они оказались в опасной близости от Багдада. В столице же в это время все шло вверх дном; казалось, вопрос был только в том, кто овладеет привилегией «защиты» халифа и тем самым поставит себя во главе государства, предводители наемников, Хамданиды или Ихшиды.

Буиды, главой которых тогда был Му’ызз-ад-даула, сумели воспользоваться благоприятным положением: в то время, как Ихшиды и Хамданиды боролись друг с другом и в Багдаде бушевало восстание, которого не могли усмирить турецкие гвардейцы, войско Буидов двинулось против города. Визирь халифа Мустакфи бежал, и Му’ызз поставил себя в качестве светского правителя (амир-аль-умара) рядом с халифом, которому осталось только духовное верховенство. В качестве приданого Буиды принесли в этот новый союз, который для халифов едва ли был хуже, чем прежнее положение, власть над юго-западным Ираном и преданное им войско; можно было предвидеть заранее, что этих средств для обеспечения их положения надолго будет недостаточно.

Самым цветущим временем владычества Буидов было правление Адуд-ад-даула, который захватил бо́льшую часть Персии и владения Хамданидов в Месопотамии и Сирии. Но с его смертью (982 г.)³⁷ начался упадок, который был еще ускорен семейными раздорами. Злополучный обычай делить владения рода вел к постоянным раздорам и переменам государей: сообщать подробности этих событий не стоит труда. Благодаря этому Махмуд из Газны (998–1030) мог отнять у Буидов их владения в Иране, Фатимиды овладели Сирией, в северной Месопотамии и даже в центре Ирака возникли самостоятельные владения, и, наконец, Буиды и Аббасиды вместе опять очутились на той ступени унижения, на которой находился халифат при вторжении Буидов. В Багдаде на всех улицах сражались друг с другом шиитские приверженцы Буидов и суннитские турецкие наемники. Наконец, сельджуки уничтожили остатки владычества Буидов и в свою очередь взяли в свои руки внешнее представительство халифата.

Самолюбию персов был нанесен тяжелый удар, когда их знаменитое государство и вместе с ним их старая вера опустились перед копьями арабов и учением мечтателя-бедуина; этот удар был тем тяжелее, что он разразился совершенно неожиданно и исходил от народа, которому до сих пор дарили очень мало внимания и который даже презирали за его политическую разъединенность и бедность. «Мы всегда ценили вас меньше всех других», говорил еще несчастный Ездегерд III послам Омара; «до сих пор в Персии знали арабов только с двух сторон, как торговцев и как нищих». Вскоре после этого эти нищие стали господами Ирана; большая часть персидского народа, волей-неволей, должна была примириться с новой религией; остальные, кто еще в течение многих лет здесь и там выказывал сопротивление, добились этим только того, что некоторые области почти совершенно лишились населения и мощь иранского народа была значительно ослаблена. В этих битвах больше всех пострадал Фарсистан, старая родовая страна Ахеменидов и Сасанидов; здесь все-таки не удалось утвердить безраздельное господство мусульманского учения. Еще во времена Аббасидов здесь были многочисленные храмы огню, которые усердно посещали поклонники. Но самое жестокое сопротивление оказал грубый горный народ, который обитал по южному берегу Каспийского моря в горах Дейлема и Табаристана; только Харун ар-Рашид мог здесь добиться по крайней мере внешнего признания своей верховной власти.

Если в течение столетий великая и полезная деятельность персидского народа была направлена на охранение ворот из Средней Азии, на возведение неразрушимой плотины против волн кочевников, то отныне государство халифов должно было взять на себя эту важную задачу. На самом деле владыки рано сознали свои обязанности. Они нашли пограничную область Хорасан уже организованной для войны и, освободив пограничное население от уплаты податей и обязав его вместо этого воинской повинностью, поспешили закрепить и увеличить эту ценную туземную милицию. Сверх того, целые арабские племена были переселены в Хорасан, где они отчасти сохранились еще до сих пор почти без примесей³⁸. Наконец, всегда представлялась возможность образовать военные отряды из наемных кочевников и с их помощью разбивать ополчения других кочевых племен и преследовать их вглубь их степей. Военным силам хорасанского наместника отвечали размеры его провинции, которые, правда, были подвержены изменениям, но охватывали большую часть восточного Ирана вместе с Трансоксанией (см. карту при 309 стр.). Нигде для честолюбивого наместника соблазн основать независимую державу не был так велик, как в Хорасане. Если все-таки движения, которые выходили отсюда, долгое время не направлялись прямо против арабов и халифата, как такового, то это объясняется, по-видимому, главным образом влиянием арабских воинов-колонистов.

Но это влияние все более и более должно было терять почву, чем больше жизнедеятельности проявлял в своем возрождении иранский народ, и чем более преуспевал он и в своей хозяйственной жизни благодаря благодетельному воздействию арабского законодательства и арабской земельной политики. Если иранский народ и понес поражение в политическом отношении и на долгое время должен был считать себя бессильным, то отныне он предпринял духовную борьбу с навязанным ему мусульманским учением, конечно не с открытым забралом, а пытаясь приспособить новую религию к своим национальным свойствам и выработать из нее нечто иное, соответствующее иранскому характеру. Простоте и трезвости ислама и его основателя богатый воображением персидский народ, с давних пор находившийся под влиянием индийской и греческой философии, в значительной степепи еще проникнутый великими идеями Мани и Маздака, не мог сочувствовать, так же как он не мог понять и усвоить полу-демократический, покоящийся на родовом строе общества характер настоящих арабов. Поэтому мы уже рано видим, как персы являются опорой всех партий, которые пытаются доставить халифат истинным наследникам пророка, видим их в роли фанатических приверженцев притязаний Алидов, а потом в роли истинных победителей в борьбе, которая привела на трон халифов Аббасидов.

Религиозное разъединение становилось с годами все резче. В то время, когда арабы, собрав воедино сунну, присоединили к корану крепкое здание, построенное в том же стиле, под руками персидских богословов коран все больше и больше превращался в книгу тайны, истолкование которой было по силам только людям, пользующимся особой благодатью, и в мистической глубине которой могли черпать доказательства самые странные учения. Конечно, нечего было и думать о полном единодушии возникавших таким образом иранских сект, но некоторые из них привлекли значительное число приверженцев. Самый грандиозный пример этого рода – секта исмаилитов, которая своей далеко распространенной пропагандой привела династию халифов на трон в Египте, глубочайшим образом потрясла багдадский халифат и дала свой последний отпрыск в лице грозных асассинов (1100–1256).

За религиозным разделением, по мере его развития, последовало раздробление политическое, точно также не вдруг и не стремительно, а постепенно, приспособляясь к данным условиям и вырастая из них. Когда, после смерти Харуна ар-Рашида, с помощью хорасанцев и персидских полководцев Мамун низвергнул с престола своего брата Амина и только после продолжительного промедления решился переселиться из Мерва в Багдад, то причиной, задержавшей его так долго на восточной границе, вероятно было сознание, что только присутствие халифа может еще сохранить для государства Хорасан. Он передал своему заслуженному полководцу Тахиру провинцию (с главным городом Бушенгом³⁹) и позволил ему основать здесь наполовину самостоятельную династию; этим Мамун в таких трудных обстоятельствах выбрал, по-видимому, лучший выход, какой только ему оставался; Тахириды всегда признавали по меньшей мере в религиозном отношении верховное владычество халифата и в течение долгого времени препятствовали возникновению непокорных династий.

Дележ владений и семейные неурядицы ослабили мало-помалу власть Тахиридов; когда в Седжестане появился Якуб-ибн-Ляйс, сначала как атаман шайки разбойников, потом как повелитель провинции и, наконец, как отважный завоеватель. Тахириды должны были покориться обстоятельствам и в конце концов были побеждены выскочкой, который из сына медника возвысился до достоинства независимого государя и основал династию Саффаридов (872)⁴⁰. Новый властитель был грозной опасностью для халифата и, по-видимому, решительно намеревался положить конец Аббасидам. Напрасно халиф Мутамид пустил в ход все средства, чтобы отдалить несчастие. То обстоятельство, что он добровольно предоставил Якубу наместничество над завоеванной областью, принесло ему так же мало пользы, как мало впечатления произвело торжественное проклинание мятежников во всех мечетях царства; а когда войско, которое должно было защищать Багдад, понесло тяжелое поражение, тогда судьба Мутамида казалась решенной. Внезапная смерть Якуба (878) спасла аббасидского владыку⁴¹. Преемник Якуба Амр признал верховную власть халифа и увел обратно войско; но этим был упущен благоприятный случай для Саффаридов.

В это время в Трансоксании утвердился новый правящий дом турецкого происхождения, дом Саманидов⁴²; халифу Мутамиду стоило только заключить с ними союз, чтобы низвергнуть Саффаридов⁴³. Когда в 900 году Амр проиграл и битву, и государство Саманиду Исмаилу, последний, понятно, вступил во владение наследием павшего, не доводя однако дела до разрыва с халифатом. В свою очередь халиф по смерти Исмаила (907) признал его преемником его сына Ахмеда II. Ахмеду удалось окончательно выгнать из Седжестана Саффаридов и отобрать у алидской династии, которая утвердилась в Табаристане, ее область⁴⁴. В это самое время в западном Иране забрал силу дом Буидов или дейлемитов (сравн. выше, стр. 320). Саманиды и дейлемиты около столетия господствовали в большей части Персии, хотя, кажется, наряду с ними не было недостатка и в более мелких самостоятельных государствах. Первоначальная лояльность Саманидов не мешала им позже вступить в открытую борьбу с халифами⁴⁵, тогда как Буиды в общем верно соблюдали свою вассальную присягу и наконец могли выступить в роли светских соправителей в Багдаде, не слишком прибегая к силе. Упадок могущества саманидской династии отдал вскоре им в руки и Хорасан⁴⁶.

Не весь восточный Иран, впрочем, попал в руки Буидов. Еще в то время, когда процветала саманидская династия, в Газне, в Афганистане, возникло незначительное государство под владычеством турецкой династии, которое теперь обнаружило стремление предъявить права на наследство Саманидов. Воинственный султан Махмуд, который в 998 году взошел на престол Газны, без особых усилий низвергнул буидское владычество в Хорасане⁴⁷ и Рее, так что во власти Буидов кроме Ирака оставались только Фарсистан и Керман. На первых порах Махмуд не стал продолжать своих завоеваний на западе, так как счел более выгодным воспользоваться своим господствующим положением у ворот Индии для походов в эту соблазнительную, знойную страну и создать здесь прочную почву для своего господства посредством насильственного введения мухаммеданской религии. В этом, главным образом, заключается то значение, которое Махмуд, владетель Газны, имеет в истории распространения ислама. В то же время его царствование очень важно в истории возрождения иранской национальности: с ним персидская культура подымается на новую ступень развития.

При первых аббасидских властителях индийские владения, которые никогда не простирались далеко за восточный берег Инда, были довольно прочно соединены с государством. В обоих главных торговых центрах, Мультане и Мансуре, влияние халифа никем не оспаривалось, тогда как остальную часть мусульманской области нужно, конечно, считать находившейся во власти плативших дань князей, которые, по-видимому, далеко не все приняли учение Мухаммеда. В эпоху саффаридских и саманидских неурядиц авторитет халифов, понятно, не увеличился. По-видимому, надо предположить, что мухаммедане в Индии были готовы поддерживать каждого представителя своей веры, который вообще казался способным восстановить порядок в стране, раздираемой смутами. Уже отец Махмуда Насир-ад-дин Себуктегин в двух походах победил важнейшего из пенджабских князей, который в то время овладел также иранскими проходами и кабульской долиной, и внес опустошение в долину Инда.

Махмуд вскоре после своего восшествия на престол (998) начал расширять эти завоевания. По огромному количеству войск, которые несколько раз выступали против него, можно было бы предположить, что большая часть северной Индии одновременно взялась за оружие для борьбы с ним; в действительности весьма возможно, что тут каждый раз идет речь только об ополчении сравнительно незначительных областей густо населенной страны. Таким образом нет ничего удивительного в том, что эти наскоро набранные неповоротливые толпы рассыпались перед натиском афганской конницы. Завоевательные походы Махмуда, которые завели его на восток до Джумны и на юг до Сурата, имели для последующей истории Индии важное значение, так как, как выше уже было сказано, Махмуд считал своей главной задачей доставить исламу господство в покоренных областях. И действительно, со времени Махмуда бо̀льшая часть северо-западной Индии приняла учение Мухаммеда.

Деятельность Махмуда в сфере политической и религиозной жизни и в некоторых других отношениях положила основание позднейшей исторической эволюции. Но несмотря на то, что время великого Газневида означает большой шаг вперед в деле возрождения иранской национальности, несмотря на его личное участие в этом деле, все-таки в его поведении всегда сказывалось, что он – не истый иранец, что он не мог совсем освободиться от влияния турецкой крови своего племени. Соединяя в себе величие с простотой (подобный склад характера часто встречается среди сынов степи), Махмуд не любил фантастичного, мистико-аллегорического религиозного учения, в которое превращался ислам в иранских головах, и был непримиримым врагом остатков древней религии Заратустры, представители которой были все еще довольно многочисленны в его владениях. Он всегда высказывался, как решительный приверженец ортодоксии, как суннит чистейшей воды, следовательно, как друг халифата, духовное первенство которого он охотно признавал, чувствуя себя совершенно независимым в светских делах. Он поэтому задержал ход развития шиизма и образования особой иранской церкви, вернул на будущее время всех восточных иранцев под знамя ортодоксии и положил начало тому разделению Ирана, которое продолжается до сегодняшнего дня. Таким образом в личности и судьбе этого государя выразились некоторые стороны того замечательного процесса, который поставил на место сынов аравийской пустыни кочевников среднеазиатских степей во главе правоверного мусульманского мира и все вновь и вновь подвергал Иран тяжким бедствиям.

Весь тот блеск, которым окружила Махмуда в глазах мусульманского мира его ревность к ортодоксальной религии, вся слава его кровопролитных битв и разрушений перед судом истинной человечности не сравняется с бессмертной заслугой, которую стяжал себе Махмуд, при всей своей любви к войнам и при своих турко-суннитских наклонностях, заботясь о подъеме духовной жизни Ирана. Конечно, он не был ни первым, ни единственным, чье имя начертано на вратах царства иранской поэзии; конечно, горькая сатира величайшего из его певцов нанесла ему тяжкий удар; но все-таки за ним никогда не забудется того, что под его покровительством расцвели первые, блестящие цветы персидской поэзии, и что из его уст вышло то спасительное слово, при звуке которого пробудилась от сна старая иранская героическая песня.

В то время, когда могущество арабских завоевателей стало падать на востоке, тогда на ряду с языком победителей начал снова возрождаться язык угнетенных персов, который до тех пор находил убежище только в хижинах простого народа и в ущельях гор; даже при дворах наместников и князей он стал находить друзей. Чем более росла самостоятельность Востока, чем с большей гордостью вспоминал иранский мир о своей прежней славе, тем громче и привольнее раздавался снова арийский язык. Когда владыки начали искать опоры в народе и проявлять сочувствие к его национальному своеобразию, они вскоре обрели сокровище великолепных преданий и саг, которое простые обитатели гор и степей с давних времен с нерушимой верностью хранили и передавали потомкам и которое своей сказочной пышностью и героическим величием производило совершенно иное впечатление, чем длинные повествовательные суры корана. Когда-то сам Мухаммед потерпел неудачу в состязании с персидской героической песней, когда персидский купец рассказал ее корейшитам и собрал вокруг себя всех слушателей, раньше внимавших откровениям пророка, так что Мухаммед в особой суре дал волю своему негодованию. Но как же должны были действовать эти сказания, возникшие из духа своего народа, на перса, который слышал в них и язык родины, и старую богатырскую славу своего племени!

Но если иранская поэзия теперь со свежими силами решила перелить эти старые, сложенные грубым, бесформенным образом сокровища в новые, более благородные формы, то она по справедливости должна была признать, что она не без пользы прошла арабскую школу, и что обилием благозвучия и силы, которое должно было распространить ее славу по земле, она была обязана сочетанию иранской фантазии и живописности с арабской ясностью и точностью. Персидские поэты при багдадском дворе, конечно, вполне поддались арабскому влиянию. Они даже придерживались обычая иракских поэтов бродить некоторое время с каким-нибудь бедуинским племенем по степи, чтобы поучиться чистоте языка и познакомиться с жизнью кочевников, воспеваемой в древних образцовых стихотворениях; образы и формы старой арабской поэзии были их единственной путеводной звездой; язык господствующего народа был также и их языком. Но на востоке Ирана народный язык скоро приспособился к новым размерам и из вульгарного диалекта обыденной жизни стал великолепным орудием поэтов и мыслителей. При дворе Саффаридов новая национальная поэзия уже вступила в состязание с арабской; саманидские владыки также дарили ее своим расположением. Но Махмуд, властитель Газны, который в победоносном шествии забрал земли своих предшественников, получил от них в наследство и благороднейшую обязанность оказать защиту и покровительство подававшим надежду росткам родной поэзии, щедрой рукой награждать поэтов и собирать при своем дворе лучших для радостного состязания. Никто не сравнялся с ним и не превзошел его в исполнении этой обязанности. Число певцов, которые окружали его в Газне, как говорят, скоро дошло до 400; Махмуд, выбирая из их среды царя поэтов и назначая его судьей в поэтических состязаниях, создал центр настоящей и радостной художественной жизни.

Счастливая мысль среди всех соискателей назначить царем благородного и тонкого Унсури и допущенное Махмудом влияние этого превосходного поэта на все решения государя возвысили авторитет поэтов и вызвали тот благороднейший род соревнования, который так редко проявляется в чистом виде, но тогда приносит богатейшие плоды.

Великое создавалось в это время при дворе Газневидов; но величайшим делом было возрождение старой иранской героической песни. Как храбрый и победоносный полководец, Махмуд должен был полюбить героические сказания прошлого с таким же восторженным увлечением, как некогда великий Александр восторгался звуком оружия в песнях Гомера. Ему, герою, гораздо больше всех газелей больных от любви поэтов или сухой афористической мудрости философов был по душе мощный строй старого сказания о героях Ирана; ревностно стал он собирать обломки этого эпоса, разбитые и рассеянные в диком вихре арабского завоевания. Саффариды и Саманиды уже положили основание этому делу. Благодаря объявлению высоких наград и собственным напряженным трудам Махмуд мог дополнить найденное до него; так ему удалось приобрести для своей библиотеки арабский перевод персидской «Книги царей», взятой в добычу при завоевании Ктесифона.

Наконец у Махмуда явилась мысль, достойная основателя могущественного государства, приказать объединить и переработать в одном гигантском труде все эти обрывки, мифы и на половину исторические сообщения. Языком, на котором должна была быть написана эта работа, мог быть только персидский, который при дворе Махмуда уже вытеснил арабский даже в канцелярской сфере. Не так легко было в толпе придворных поэтов найти художника, который чувствовал бы в себе силы для грандиозного труда. Многочисленные попытки не получали одобрения султана до тех пор, пока и здесь счастье Махмуда не пришло ему на помощь и не привело к нему поэта, под рукой которого обрывки сказаний превратились в блестящий, непреходящий памятник иранского героического величия⁴⁸. Этот человек был Абул-Касим Мансур (родился в 939 году в Таберане около Туса в Хорасане, умер в 1020/30 в Тусе), которому было суждено под своим прозвищем Фирдоуси («райский») наполнить мир своей славой.

Фирдоуси был первым и самым блестящим представителем возрождавшегося иранства; он знал арабский и персидский языки и с дней юности был горячим поклонником старого времени и его преданий. Кажется, что он сам принял решение продолжить и закончить обработку героического эпоса, начатую еще при Саффаридах Дакики⁴⁹, приверженцем религии Заратустры, и понял, что в лице Махмуда для его планов имеется естественный покровитель. Фирдоуси был верующим мусульманином, к своему счастью, так как Махмуд вряд ли нашел бы возможным поручить дело поклоннику Заратустры; ведь уже шиитских взглядов Фирдоуси было достаточно, чтобы вызвать между поэтом и его государем, строгим суннитом, продолжительные несогласия, которые в конце концов превратились в открытую борьбу. На 71-м году своей жизни, после двенадцатилетних трудов, Фирдоуси закончил Шах-Намэ, книгу царей (1011)⁵⁰. Махмуд, в недобрый час получив известие об этом, дал поэту только часть условленной платы; но Фирдоуси, огорченный до глубины души, отказался принять деньги, удалился из Газны и отомстил за себя горькой сатирой, возбудившей дикую ярость Махмуда. После долгих скитаний Фирдоуси умер в деревне своих предков, как раз в то время, когда умилостивившийся наконец султан отправил к нему караван с драгоценными подарками. Как ясно сознавал Фирдоуси то значение, которое имел для родины его труд, он сам высказывает в этом дышащем гневом стихотворении, направленном против Махмуда, в следующих словах:

«Старый Иран, покрытый в течение долгого времени прахом,

Я пробудил к новой жизни...

Вот герои, сильные и отважные,

О славе которых я возобновил молву.

Они все давно умерли, но я дал

Вечную жизнь им своей песней»⁵¹.

И та решительность, с которой он в начале этого стихотворения говорит о своей шиитской вере, направлена против суннита Махмуда, турка по происхождению, в котором самый чистый представитель иранской духовной жизни все-таки видел потомка чужой, в своей основе враждебной расы.

В работе Фирдоуси вновь был обретен старый, потерянный когда- то при Кадисии стяг иранского народа, проложен путь к духовному единству и вместе с ним, как казалось, и политическому. В последние годы своей жизни сам Махмуд решил соединить под своим скипетром все области с населением, говорившим по-ирански. Он отнял у Буидов последние владения в Персии. И более чем вероятно, что он положил бы конец и майордомству Буидов и принял бы «охрану» халифов в свои руки, если бы его смерть не оборвала разом все эти начинания (1030). С Махмудом кончается и счастье его династии. Первые тяжелые удары судьбы, которыми началось разрушение газневидского престола, скоро произвели потрясение в иранских частях государства.

И на этот раз беда пришла из своего старого, никогда не иссякавшего источника, из степей Средней Азии. Глухое брожение, влечение на запад началось среди турецких племен Татарии и Туркестана, с тех пор как все новые и новые толпы их соплеменников, в качестве наемников халифа, отправлялись в Персию и Ирак, там в необузданной дерзости обращали повелителей верующих в игрушку своих прихотей и растратили сокровища богатейших провинций. Скоро уже не было больше одиночек, которые по своей воле или в рабском виде переступали укрепленный пограничный вал Хорасана; нет, целые племена пришли теперь в движение, гонимые вперед теснившими их с тылу ордами и готовые оружием добыть себе новые пастбища, или в качестве союзников князей, или на свой собственный риск. Только с трудом мощная рука Махмуда сдерживала все увеличивавшийся поток. Теперь, когда его слабые преемники боролись за престол и с большей любовью обращали свой взор на тучные нивы Индии, чем на пустынные степные области у северной границы, теперь поток прорвал крепкую плотину, которую воздвигла работа столетий, и первая огромная народная волна, за которой последовали все новые и новые, залила Иран.

Сначала охраняющей, передовой стеной Хорасана была Трансоксания, эта страна, возделанная неустанной, продолжавшейся сотни лет работой иранской расы; и еще в доброе время владычества халифов земледелец и городской житель здесь сдерживали бродячего номада. Но когда власть халифов была сломлена, когда наконец пришло к концу и могущество саманидской династии, тогда турецкие орды ворвались сюда из Восточного Туркестана и наводнили богатую страну; наконец Илек-хан из Кашгара завладел Бухарой (в это время Махмуд Газневид был занят индийскими делами); в то же время образовалось еще несколько более мелких турецких княжеств⁵².

Скоро пришли в движение и те турецкие племена, которые на севере бродили по степям у Аральского моря. Вождь Сельджук со своим племенем направился на область Бухары как раз в то время, когда последние Саманиды искали союзников в борьбе с теснившим их Илек-ханом. Как друг Саманидов, Сельджук завоевал себе область в западной Бухаре и по обычаю победоносных вождей кочевников усилил свой народ присоединением других турецких племен.

Махмуд Газневид с беспокойством следил, как при первых преемниках Сельджука росла мощь и численность грозного племени. Сельджуки, в свою очередь, с вожделением обращали взоры к нивам Хорасана, будучи теснимы в Трансоксании своими турецкими родичами в Бухаре и Хорезме⁵³. Едва из руки великого Махмуда выпали бразды правления, как у Мерва уже появились форпосты подвижных номадов; отсюда кочевники опустошительными набегами начали подготовлять завоевание пограничной персидской области. Старший сын Махмуда, по имени Масуд, свергнул с престола своего брата Мухаммеда, назначенного раньше преемником, ослепил и заключил его в тюрьму (1030). Теперь со всеми своими силами он обратился против сельджуков, которые уже теснили Мерв. Но все его предприятия не имели успеха; наконец он сам выступил в поход для нового завоевания Мерва, который к тому времени уже пал, и потерпел жестокое поражение (1039). На обратном пути его войска возмутились и снова возвели на трон слепого Мухаммеда (1040)⁵⁴. К счастью для Газневидов, мировая держава которых была сломлена таким образом одним ударом, сельджуки, заняв Хорасан, что открывало им дорогу и на запад и на восток, не воспользовались своим положением для дальнейших походов на восточный Иран и Индию, а обратились на запад. Но преемники Махмуда оказались совершенно не способными на долгое время сохранить остатки своей державы, все еще довольно значительные. Религиозное усердие их предка Махмуда, который северо-запад Индии обратил в совсем почти мухаммеданскую страну, послужило на пользу потомкам, которым пришлось постепенно перенести центр тяжести своей власти в Пенджаб.

Когда в 1154 году⁵⁵ Газна перешла во власть династии Гуридов, происходившей из горных племен восточного Ирана и уже давно ставшей наполовину самостоятельной в своих долинах, тогда скоро настал конец и индийскому владычеству; в 1186 году Лагор, индийская резиденция Газневидов (см. карту при стр. 309), был осажден Гуридом Мухаммедом, и последний представитель Газневидов, Хусрау-Мелик, был предан смерти. Династия в период своего упадка, в последнее столетие своего существования, все еще имела известное значение для иранской культуры; все-таки можно утверждать, что тотчас после смерти Махмуда начало ослабевать участие востока в духовной жизни Ирана и запад взял на себя руководство, не всегда на пользу национального своеобразия, которое на востоке сохранилось чище и свежее, чем в западной Персии, слишком арабизированной. Религиозное разделение на шиитов-персов и суннитов-афганцев еще резче отделило восточные племена от других; наконец, прежняя простота и грубость нравов горных племен на востоке снова получили полное господство.

Храбрые братья, которые во время Масуда стояли во главе сельджуков, Тогрул-бек (1037–63) и Чагры-бек (умер в 1060 году), после поражения Газневидов и завоевания Хорасана, оградив себя с тылу покорением князей Хорезма, обратили свои взоры на державу халифов, которая, не смотря на поддержку со стороны ослабевших Буидов, снова дошла до последней степени унижения. Быть может, играло известную роль почтительное отношение к духовному авторитету халифата, которое было еще живо в новообращенных сельджуках, быть можетъ, тут имели место и другие причины, но турецкие орды прежде всего обратились на северо-запад Персии, Азербайджан, и отсюда начали свои опустошительные набеги на христиан-армян и Иверию. Византийцы пришли на помощь своим союзникам, но невольно послужили славе сельджукского оружия и проложили честолюбивому Тогрул-беку путь к высшим степеням могущества. Весь мусульманский мир громко выражал свое одобрение, когда Тогрул заставил римского императора заплатить дань. Свирепо враждовавшие между собой партии в Багдаде обратили свои взоры на восходящую звезду сельджуков, вождь которых не замедлил воспользоваться удивительно благоприятным стечением обстоятельств.

После смерти халифа Кадира в 1031 году в Багдаде получил призрачную власть его слабый сын Каим, не имевший сил восстановить порядок хотя бы только в городе Багдаде. Рядом с ним почти столь же жалкое существование влачил буидский султан Джелаль-ад- даула Абу-Тахир (1025–1043); в это же время один из его родственников утвердился в персидских провинциях Буидов, а на улицах главного города сунниты-турки, наемники халифа, безнаказанно дрались с шиитами-дейлемитами, лейб-гвардией Буидов, и при случае иногда выгоняли из Багдада самого султана Джелаля. Правда, после смерти Джелаля на несколько лет настал сносный покой, но скоро разразились новые неурядицы и новые свалки между суннитами и шиитами. Халиф точно так же, как и его буидский султан, был только игрушкой в руках своих визирей. Несчастный владыка правоверных не был в безопасности от нападений даже в своем собственном дворце. Вряд ли можно осуждать его за то, что он с надеждой обратил свои взоры на государя сельджуков; кроме того, правоверные халифы от суннитов-турков с уверенностью могли ожидать более искренней преданности, чем от еретиков-Буидов, с их ни перед чем не останавливавшимися гвардейцами из гор Табаристана. Тогрул-беку, который под предлогом паломничества в Мекку привел свои войска в Ирак, удалось почти без всякого сопротивления овладеть Багдадом и взять в плен буидского султана Мелик-Рахима (в 1055 году). Когда мятежи отозвали сельджуков в Персию, буидский визирь, правда, снова овладел городом, призвал на трон халифов на место аббасидской династии тогдашних фатимидских владык Египта и принудил Кайма к поспешному бегству; но по возвращении Тогрула всякое сопротивление было моментально подавлено (1059). Тогрул получил от вновь возвращенного Аббасида титул «царя востока и запада» и после долгих отпирательств руку принцессы Сеида-Хатун, дочери халифа Каима, но вскоре после этого умер, имея 70 лет от роду (1063).

Таким образом халифат, еще раз искусственно возвращенный к жизни, продолжал влачить свое призрачное существование. В этнологическом смысле эта новая перемена имеет важное значение. Вместе с ней открыто и ярко обнаружился давно уже подготовлявшийся, несчастный по своим последствиям переход власти из одих рук в другие: мелкие турецкие орды, которые в предшествовавший период незаметно пробрались на запад, и точно также турецкие военные колонии халифов приобрели знамя, около которого они могли группироваться, – владыку их расы и их религии; а персы, которые, казалось, уже готовы были взять на себя руководительство в мусульманском мире и своими передовыми бойцами в этом направлении могли считать буидских султанов, вдруг увидели себя низвергнутыми и в своей собственной родовой стране подчинившимися степным кочевникам. Все-таки они в своей возрождавшейся культуре и в особенности в своей поэзии имели оружие, которому труднее было противостоять в течение долгого времени, чем граду стрел турецких наездников. Если бы персам пришлось иметь дело только с сельджуками, этой сравнительно благородной и, пожалуй, самой способной ветвью племен внутренней Азии, то в их победе вряд ли могло быть сомнение; сельджукские вожди скоро приняли довольно живое участие в духовной жизни Ирана и наконец почти сравнялись с величайшим из Газневидов в усердии, с которым они собирали при своих дворах лучших поэтов. Но через хорасанские ворота потянулись вскоре новые, более дикие орды, пока наконец внутренняя степь Азии не извергнула диких монгольских орд; их жестокие разрушительные набеги сокрушили сначала Персию и наконец также и Багдад, этот чудесный город Востока.

Влияние сельджуков, в руки которых перешла теперь охрана халифа, сначала сопровождалось самыми благотворными последствиями для завоеванных стран и в особенности для самой столицы. Сельджуки сделали то, что в это время было нужнее всего; они водворили порядок, быть может, немного на «турецкий манер», но во всяком случае порядок, которого тщетно добивались в течение многих десятков лет все полезные и деятельные элементы государства. Вряд ли достаточно можно оценить одну эту заслугу сельджукских государей. В городах снова ожили ремесла и искусства, освобожденные от тягостного гнета; дороги опять наполнились караванами купцов, земледелец снова вернулся к своей заброшенной ниве и т. д. На улицах столицы прекратилась брань суннитов и шиитов, после того как правоверный турок стал вместо шиита рядом с ортодоксальным халифом; не могло быть более речи о драках между турецкими солдатами и дейлемитами после изгнания Буидов. А о том, чтобы поэзия и наука не были лишены своей доли в этом новом расцвете, достаточно позаботились вскоре сельджукские государи в своем благородном соревновании, которого едва ли можно было ждать от вождей полу-цивилизованного кочевого народа. То, чего им не доставало сначала в образовании, могло заменить великодушное и рыцарское сердце, которое при всей первобытной грубости присуще всем истинным потомкам турецкого племени и позволяет сравнивать их с первобытными степными арабами. В действительности сельджукская эпоха была в некотором смысле эпилогом того времени, когда арабы стали распространяться по странам западной Азии.

Преемником Тогрула в сане «царя Востока и Запада» был его племянник Али-Арслан (1063–72). При нем сельджукское могущество достигло высшей степени. Он отнял у Фатимидов (к их вторжениям в эти области нужно еще вернуться) прежде всего Халеб, потом всю Сирию и Палестину, но самые обильные лавры он пожал в борьбе с византийцами, которые, лишившись при первом нападении исповедников ислама Сирии и африканских провинций, должны были теперь смотреть, как шаг за шагом отнимали у них их последнюю страну в Азии, Малую Азию. Император Роман IV Диоген напрасно старался предотвратить опасность вторжением в Сирию (1068–69); когда в 1071 году он двинулся в Армению, чтобы оказать поддержку находившимся с ним в союзе христианским князьям этой страны, его войско было разбито при Манцикерте, и он сам был взят в плен. С этих пор византийской области грозили уже не только временные хищнические набеги. Во внутреннюю часть Малой Азии прошли целые орды сельджуков; здесь в степях вокруг Икония они нашли подходящие пастбища. Тщетно падающая восточно-римская империя употребляла отчаянные усилия, чтобы вырвать смертельную стрелу из своего тела.

Так как с появлением сельджуков судьба Малой Азии принимает роковой оборот, то мы должны сказать здесь несколько слов о предшествовавших судьбах этого полуострова при византийцах. В течение столетий после арабского завоевания Малая Азия было собственно ядром византийского царства, которое верно платило подати и давало солдат даже в те опасные периоды, когда поток болгар и других варварских племен наводнял европейские владения и доносил свои пенящиеся волны до ворот Константинополя. Когда Омар захватил Сирию, Месопотамию и Киликию, византийцы заняли позицию за горным хребтом Тавра, защищенную с фланга христианами-армянами, а в тылу обеспеченную такими сильными крепостями, как Кесарея в Каппадокии или дальше в глубь страны фригийский Аморий. Пограничные жители, организованные в боевую милицию, все время охраняли проходы Тавра, которым постоянно грозила опасность нападения; туземцам давали подкрепление сильные гарнизоны из тех чужеземных наемников, с помощью которых Византия уже с давних пор вела свои войны. Эта превосходная оборонительная позиция доказала свое значение в эпоху расцвета халифата и спасла малоазиатские владения византийцев. Хотя иногда враги прорывали позицию и толпы арабов наводняли срединную часть полуострова, но прочно завоевать области за хребтом Тавра было невозможно; нередко сарацинские полчища могли быть довольны, если на возвратном пути не находили проходов закрытыми и не должны были беспомощно ждать нападения главных сил врага, приближавшихся из Византии.

Но когда могущество халифата начало клониться к падению, восточно-римские императоры сейчас же стали подумывать о новом предъявлении с оружием в руках притязаний своей империи на Сирию и Месопотамию, от которых они никогда не отказывались. Храбрый Никифор II Фока открыл ряд блестящих войн завоеванием Киликии, которая за это время стала вполне арабской страной и теперь снова должна была согласиться принять христианскую веру (964). Потом он стал твердой ногой в Сирии и завоевал Антиохию (966). Его преемникам удалось снова занять (975) древнюю римскую оборонительную линию Амида-Нисибис-Эдесса и довести свои войска до ворот Тира и Дамаска (995). С тех пор, как пала храбрая династия Хамданидов, халифы и их покровители-Буиды могли оказать этим завоеваниям только ничтожное сопротивление.

В эту эпоху Малая Азия получила возможность оправиться от тяжелых ударов, которые некогда нанесли ей опустошительные набеги персов и потом вторжения арабов. Разделенная на военные округа, Малая Азия, наслаждаясь благами хорошего управления и извлекая выгоды из неистощимого плодородия своей почвы, снова поднялась до культурного состояния, и население ее снова возросло. Если прежний блеск греческих прибрежных городов сильно потускнел, то вместо этого вся центральная область оказалась равномернее населенной и одинаково организованной, а единство управления – лучше обеспеченным. Но пытливому наблюдателю и тогда не все представлялось в самом розовом свете. Предпочтительное внимание, уделявшееся военным интересам, и стремление разбогатевших городских фамилий поместить свои богатства в обширных поместьях благоприятствовали возникновению крупной феодальной земельной собственности, которое и здесь, как везде, сопровождалось последствиями, опасными для культуры страны и экономического благосостояния населения. Напрасно проницательные императоры всеми средствами противодействовали этому роковому процессу и старались подавить новую феодальную аристократию, не безопасную для них самих; опустошительные набеги арабов как раз способствовали тому, что в опустошенных округах состоятельные и влиятельные лица закупали земли и деньгами или силой постоянно расширяли свои владения, в то время как туземное крестьянство обращалось в крепостных, а вместо убитых или уведенных в плен мусульманами жителей в латифундиях поселялись толпы рабов. Рабов в особенно большом числе поставляли мусульманская Сирия и Месопотамия, после того как военное счастье возвратилось к византийцам. Легко понять, что поселение таких элементов в тылу византийской оборонительной линии могло привести к самым опасным последствиям, тем более, что и обремененных долгами и порабощенных крестьян Малой Азии охватило чувство неудовольствия. Сам феодализм лишь в самой незначительной мере мог заменить собой падавшую народную силу, так как ему недоставало главных симпатичных черт западного рыцарства, на которое он походил только своим стремлением к возможно независимому положению и своим противодействием абсолютизму государей.

Император Василий II почувствовал тяжесть такого положения, когда в 987 году его полководец Вардас Фока, опираясь на малоазиатскую аристократию, восстал против него, и на короткое время захватил в свои руки почти весь полуостров. С усиленной энергией старался этот даровитый властитель из дома Комненов сломить силу знати и с этой целью прибегнул даже к помощи церкви, которая сама обнаруживала всегда склонность скоплять для своих целей мирские богатства в опасных размерах. И у чиновничества, которое в своей традиционной деятельности встречало затруднения и препятствия со стороны надменной земельной аристократии, были все основания поддержать стремления императора. Но, несмотря на это, роковой процесс развивался дальше и дальше. Когда сельджуки со своими стадами и шатрами, женами и детьми наводнили степные области в центре Малой Азии, здание византийского владычества, потрясенное в своих основах, рухнуло с неожиданной быстротой.

Особенную важность имело то обстоятельство, что сельджукские полчища ворвались не через горные проходы Тавра, а проникли из Азербайджана через Армению и что при этом вторжении христианская Армения и даже Иверия были жестоко разорены. До сих пор обе эти страны представляли, быть может, не совсем надежную, но необходимую опору пограничной линии византийцев. К ним охотнее всего обращались, когда возникала надобность в новобранцах для императорской армии. Ведь в то время армянский народ, который теперь благодаря игу рабства, кажется, лишился всех воинских доблестей, столь же славился своей храбростью и силой, как и своей непоколебимой верностью христианской религии. О политическом единстве не могло быть речи ни в Армении, ни в Грузии. В конце X столетия в Армении царствовало не менее девяти незначительных династий, которые только с большими оговорками признавали первенство дома Багратидов, могущественнейшего из них; Грузия распадалась на пять маленьких государств.

Итак, сельджукам удалось прорваться в этом месте, тогда как на юге твердыни византийцев стояли еще непоколебимо; конечно, с этих пор они подвергались крайней опасности. Поэтому в Константинополе весьма благосклонно отнеслись к тому, что армяне массой хлынули из своей разоренной родины в Киликию и храбро защищали страну от нападений сельджуков и сарацин. Но новые поселенцы оторванной области, которые не могли ждать от византийцев никакой существенной помощи, порвали наконец и внешнюю связь с восточно-римской империей и основали государство Малую Армению. Первый его князь, армянин Рубен, в 1080 году принял присягу от своих подданных. Вследствие этого для восточных римлян были потеряны также остатки старой оборонительной линии вне Киликии, хотя Антиохии, доступной с моря, удалось продержаться еще несколько лет.

Основание прочного сельджукского государства в Малой Азии не было уже делом Али-Арслана; на восточной границе своей державы этот могучий военачальник пал в ноябре 1072 года, пораженный кинжалом мятежника, осужденного им на смерть. Его сын Мелик-шах, который принял на себя защиту халифа Каима и с 1075 года его преемника Муктади и стал во главе всей сельджукской державы, походил на отца достоинствами правителя и отлично умел способствовать установлению порядка и материального благосостояния в своих обширных владениях. Прежде всего он окончательно уничтожил систему таможенных и дорожных пошлин, – это проклятие мелких владений, – которая сильно развилась в эпоху Буидов. Цветущее состояние финансов дало ему возможность с блестящей щедростью покровительствовать развитию наук и искусств; для ученых и поэтов снова настал золотой век.

Но уже в это время, когда сельджукское государство процветало внутри и продолжало расширять свои пределы, появились первые признаки начинавшегося разложения. Сам Мелик-шах отказался продолжать завоевательную войну в Малой Азии при своем личном участитии и с главными силами государства и доверил это дело своему родственнику Сулейману, дав ему таким образом возможность в степях полуострова основать полунезависимое государство. Таким образом новое сельджукское государство «Рум» (Иконий), которое с 1073 года находилось под управлением Сулеймана, только с оговорками можно было признать частью сельджукско-аббасидской великой державы, имевшей свой центр в Багдаде. В то же время вождь сельджуков Атсыз, столь же мало заботясь о желаниях своего султана, завладел Палестиной и в 1077 году преследовал вплоть до Египта отступавшие войска Фатимидов. Только когда он в свою очередь попал в затруднительное положение и обратился за помощью к Мелик-шаху, то брату последнего Тутушу (умер в 1095 году) удалось устранить полководца, ставшего слишком самостоятельным, и восстановить непосредственный авторитет верховного владыки в Сирии и Палестине.

Малоазиатское государство Сулеймана приобрело вскоре прочное положение благодаря различным обстоятельствам. Прежде всего Сулейман действовал в духе старой испытанной системы мусульманских завоевателей, уничтожая крупную земельную собственность и разделом земли среди народа создавая крепкое крестьянское население, преданное новому владыке. Раньше мы уже упоминали о том, насколько благоприятствовали обстоятельства такому образу действий. Масса сельджуков не препятствовала этому процессу, так как вообще сельджуки не оседали прочно, а занимали только луга и степи и не бросали своей привычной жизни воинственных кочевников. Но в делах религии они проявляли меньше терпимости, чем некогда арабы, и с турецкой энергией занялись обращением страны в ислам; хотя в начале обращения могли иметь только внешний характер, но в результате сельджуки этим все-таки приобрели себе надежных подданных среди туземцев-земледельцев и горожан. Только принимая в соображение такой образ действий, можно объяснить ту быстроту, с которой сельджуки укрепились в Малой Азии, и тщету всех усилий византийцев вытеснить пришельцев из их новых поселений.

Но хотя бы крестьяне Малой Азии в начале наслаждались выгодами нового порядка вещей, хотя бы кое-где земледелие даже получило некоторое развитие, в действительности водворение сельджуков внутри малоазиатского полуострова означает лишь дальнейшее развитие процесса запустения западной Азии, новую победу кочевников над земледельцами, степи над нивой. Чем с большею яростью стремились захватить потерянную землю византийцы и вскоре также их союзники крестоносцы, чем опустошительнее разражались бури войны над малоазийским плоскогорьем, тем быстрее уменьшалось число оседлых жителей, тем большее число плодородных нив покидалось их владельцами и снова становилось частью степной области, у которой они когда-то были отвоеваны посредством неустанного труда, тем беспрепятственнее распространялись стада кочевников по заглохшим пажитям. Сельджуки начали то дело, которое довершили османы и монголы.

Та замечательная свобода, которую Мелик-шах предоставил своим вассалам на западе, достаточно ясно указывает на то, что центр тяжести сельджукской державы в то время лежал в Иране. И в самом деле султан видел свою задачу в том, чтобы укрепить свое государство на востоке и расширять его пределы, пока наконец, после покорения кашгарского владетеля, влияние сельджуков не распространилось до границ Китая. Но единство государства даже в Иране не могло быть долговременным. Сейчас же по смерти Мелик-шаха (19 ноября 1092 г.) начались раздоры из-за престола, которые тянулись много лет и подготовили распадение сельджукской державы. Только с 1104 года воцарилось снова спокойствие при победоносном претенденте Мухаммеде, но этому спокойствию не суждено было долго продолжаться. Все вновь и вновь, как в эпоху независимости Аббасидов, совершались нападения на правившего в Багдаде султана из Хорасана, где сельджуки прочнее всего утвердили свое господство и могли из воинственного населения создавать вспомогательные войска, способные к бою.

В первые десятилетия XII века восстания следовали одно за другим, причем Дубейс, ленный князь Хилле в Ираке, особенно выделился, как неутомимый в своих нападениях враг Махмуда, бывшего тогда сельджукским султаном (1118–1132). В Дубейсе еще раз воплотилась вся сила сопротивления ираканских арабов. Быть может, этому энергичному человеку, побуждавшему отдельных сельджукских царевичей к вооруженной борьбе друг с другом, и удалось бы вновь вернуть своему племени верховную власть, если бы он вошел в союз с тогдашним доблестным халифом Мустаршидом, который, понятно, также стремился отделаться от угнетавшего его верховенства турков. Но совершенно в духе арабского национального характера эти оба представителя своей расы жестоко ненавидели друг друга. В конце концов потерпели крушение планы обоих.

При всем этом процесс распадения сельджукской державы с этих пор продолжался непрерывно. Многие халифы последующей эпохи могли брать на себя смелость держаться самостоятельной политики и далее предпринимать завоевания во главе своих войск. В то время как сельджуки тратили свои силы в междоусобной борьбе и только в Персии сохраняли еще непоколебимо свой авторитет, положение в Сирии подверглось коренному изменению: запад мощными усилиями снова овладел священными местами Палестины и основал ряд феодальных государств, которые мало-помалу, в кровавой борьбе, снова были побеждены и уничтожены поборниками ислама. Но среди этих передовых бойцов ислама не появляются ни багдадские халифы, ни сельджукские султаны; представители других сил взяли на себя тяжелую борьбу и воспользовались ее результатами. В то время, когда в Ираке и Персии бушевали среди сельджукских владетелей смуты из-за престола, Египет принял на себя руководство мусульманским миром в борьбе с западом, после того как оказались недостаточными силы сирийцев. Но тут развертывается совсем новая картина, заставляющая нас снова бросить взгляды на положение Сирии.

Когда при первых халифах получил начало антагонизм между сирийцами и ираканцами и когда в конце концов сирийцы в лице Омейядов возвели на престол приятную им династию, понятно, что в этом политическом состязании выступало не туземное арамейское население Сирии или эллинизированное население городов, а исключительно арабы, которые бродили со своими стадами или возделывали землю в степных областях около Дамаска, в старом государстве набатейцев, в долине Иордана и местами в собственной Палестине. Туземных сирийцев в первое время уже потому нельзя было принимать в расчет, что большая часть их только мало-помалу перешла в ислам; довольно значительные остатки народа, особенно в горах, отдаленных округах и в городах, упорно хранили свою христианскую веру. Из финансовых соображений халифы не стремились обращать этих христианских подданных, обложенных значительными налогами, в мусульман, плативших меньше; кроме того распространять ислам в Сирии было труднее, чем в других областях, потому что здесь никогда совершенно не прекращалась торговля с западом и здесь проходили караваны благочестивых христианских паломников в Иерусалим.

С восшествием на престол аббасидской династии политическое значение Сирии пало тем быстрее, что и тогда не кончились раздоры между арабами, кайситами и кельбитами, раздоры, бывшие причиной падения Омейядов. Хотя мало-помалу эта вражда, конечно, должна была ослабевать, и часть арабов смешалась с коренным населением, но настоящего чувства национальной солидарности среди сирийцев не возникло. Не находилось устоев для существования самостоятельного сирийского государства, возникновения которого должно было ожидать при распадении державы Аббасидов. Причины этого явления и теперь и в течение всей истории, которая не знает чисто сирийского государства, коренятся в разнообразии устройства поверхности страны, которая заключает обширные степные пространства, горы с вершинами, покрытыми снегом, долины и низменности, годные для культуры, и, наконец, длинную береговую полосу, в северной части богатую гаванями и отделенную от сердца страны крутыми горами. Кроме того, на севере и востоке эта страна не имеет точно определенной и защищенной границы, а на юго-западе открыта для могучих государств, развивавшихся на тучных нивах Нильской долины. Поэтому-то при падении сирийского халифата судьбы различных частей Сирии оказались совсем разными.

На севере с начала десятого столетия Хамданиды, главные владения которых находились в северной Месопотамии захватывают соседние области Сирии, в особенности после того, как величайший представитель этого рода Сейф-ад-даула в 944 году завладел Халебом и отсюда открыл наступательную войну против византийцев, в начале с блестящим успехом. Но уже много раньше юг Сирии был вовлечен в различные египетские смуты. Мятежный наместник Ахмед-ибн-Тулун на короткое время распространил свои владения до границ Месопотамии, и еще при его сыне египетские войска доходили до Евфрата и дальше. Однако могущество Тулунидов рухнуло очень скоро: в 904 году, после того как еще раньше была потеряна Сирия, аббасидские наместники снова захватили власть в Египте. Во время этих последних войн полчища карматов, которые в это время захватили в свои руки всю Аравию (см. стр. 319), наводняли Сирию, пока тяжелое поражение 906 года не заставило их удалиться. Слабость халифата, понятно, скоро стала вызывать со стороны египетских наместников все новые и новые попытки добиться независимости, и эти попытки тяжело отражались на Сирии. Мухаммед из Ферганы основал династию ихшидов⁵⁶, тотчас же завладел южной Сирией, и в заключение в 940 году халиф должен был подтвердить за ним право на владение этой областью, а север страны в это время, как мы уже упоминали, после различных перемен отошел по большей части к Хамдамидам. Но этот доблестный род не мог долго противостоять напору ихшидов, византийцев и Фатимидов. Хамданиды, правда, примкнули к ихшидам⁵⁷, когда между последними и Фатимидами началась борьба за обладание Египтом; но этим они добились только того, что после победы Фатимидов нашли в них еще более опасных соседей, и ускорили свою гибель.

Мы уже рассказывали о том крайнем шиитском движении в Иране, отголосками которого являются с одной стороны восстание карматов, с другой – возвышение Фатимидов (см. стр. 319). Оно, понятно, было направлено против халифата, как такового, и всех, кто был в союзе с халифатом; когда оно пустило корни в Египте и стало здесь политической силой, оно сохранило связь с шиитами востока, которые принадлежали к секте исмаилитов. Правда, карматы, которые выросли на той же почве и достигли обладания большей частью аравийского полуострова, не обнаруживали никакой охоты подчиняться Фатимидам; наоборот, они начали с ними борьбу за обладание Сирией. С другой стороны, впоследствии удалось организовать персидских исмаилитов и в тылу противника выдвинуть грозную секту асассинов, как передовой пост фатимидско-исмаилитского движения. С 974 года в течение многих лет тянется борьба за Сирию, причем против Фатимидов, кроме карматов, выступили еще византийцы и турецкий вождь, который пытался в северной Сирии основать самостоятельное государство; кроме того Хамданиды взялись за оружие для защиты остатка своих владений. Фатимиды удержали за собой Сирию, за исключением округов крайнего севера.

При халифе Хакиме в возмущениях отдельных наместников не было недостатка. Но и в его время (996–1021) власть его дома над Сирией осталась нерушимой и простиралась даже на область Халеба, так как Хамданиды добровольно подчинились ему. После отступления сельджукского султана Тогрул-бека в Багдаде вспыхнуло восстание, направленное в пользу преемника Хакима Мустансира (1059), и он, по-видимому, имел все шансы совершенно устранить своего аббасидского соперника, но очень скоро нападения сельджуков показали ему, что он начал борьбу с крайне опасным противником. А так как, сверх того, и в Египте, где хозяйничанье наемников составляло такое же бедствие, как в Ираке, вспыхнула формальная война между негритянскими войсками и турецкими наемниками, то Мустансир должен был примириться с тем, что мало-помалу вся Сирия и Палестина перешли во власть сельджуков. Удержалась только Акка. Когда тамошний наместник Бедр по зову халифа отправился в Египет и с помощью своего войска восстановил здесь порядок, у сельджуков вновь могла быть отнята по крайней мере Палестина, хотя сельджуки уже вторгались даже в Египет. Таким образом, когда в Европе раздался призыв к первому крестовому походу, Иерусалим уже не был в руках сельджуков, суровое обращение которых с христианами-паломниками было, правда, не причиной, а поводом похода западных народов во имя отмщенья. Защита Святой Земли была делом египтян, тогда как сельджуки в Дамаске и Багдаде наблюдали за развитием драмы или сложа руки, или с открытым злорадством. С христианскими войсками вступил в борьбу не правоверный халиф мусульманского мира, а его шиитский соперник.

Когда войска крестоносцев двинулись через Малую Азию на Сирию, вместо Фатимида в Каире в действительности правил его визирь ал-Афдаль, сын Бедра. Малоазиатские сельджуки первые подверглись грозному натиску облеченных в латы рыцарей запада и за свое сопротивление понесли поражение, от которого, впрочем, скоро оправились, так как войско христиан сейчас же двинулось дальше. Князь Малой Армении сумел стать в хорошие отношения к своим единоверцам. Христиане могли точно также рассчитывать на симпатии в северно-сирийском пограничном округе, который был предметом стольких споров, всего лишь несколько десятилетий тому назад был отнят у византийцев и заключал в себе многочисленное христианское население. Таким образом в области старой римской военной границы возникло княжество Эдесса; в береговой полосе Антиохия и позже также Триполис стали центрами небольших христианских государств. В руки христиан таким образом перешли некоторые владения сельджуков. Но, вследствие политического расстройства державы халифов, в Багдаде едва думали о том, чтобы прийти на помощь полунезависимым наместникам северо-западной Сирии, тем более, что теперь силы христиан обрушились на Палестину собственно, принадлежавшую ненавистным Фатимидам. Переговоры между крестоносцами и Фатимидами ни к чему не привели. Пока визирь ал-Афдаль былъ еще занят снаряжением своего войска, христиане осадили и взяли приступом Иерусалим, который был и в то время главной твердыней Палестины. Позднее туземцы-христиане вновь были поселены в этом городе, мухаммеданские и иудейские обитатели которого почти все погибли под мечами победителей. Подоспевшее войско ал-Афдаля в августе 1099 года потерпело решительное поражение. На обломках фатимидской державы в Палестине можно было теперь основать иерусалимское королевство.

Раньше мы упоминали о том, что Фатимиды в своей борьбе против халифата, а отныне и против западных христиан, создали себе грозное оружие в секте убийц – асассинов, оружие, которое, правда, скоро выскользнуло из рук властителей Египта. В эпоху крестовых походов эта секта переживала период расцвета; но возникновение ее относится ко времени, значительно более раннему. Мы уже рассказывали о том, как из смешения ислама с различными вероучениями, главным образом с коммунистическими взглядами маздакитов, возникла секта исмаилитов, и как из этой секты вышли сначала карматы и, наконец, халифат Фатимидов. Мало-помалу исмаилитство развивалось в тайное учение, наиболее способных приверженцев которого постепенно приводили к чистому нигилизму, воззрению, по которому все безразлично, а потому и все позволено, тогда как главная масса приверженцев секты пребывала в мистическом почитании таинственных руководителей. В Каире существовала настоящая академия этого учения, вестники которого отправлялись в страны Аббасидов, чтобы подготовлять владычество Фатимидов над всем мусульманским миром, в то время как персидские исмаилиты с надеждой устремляли свои взоры на Египет и оттуда ждали спасения.

Честолюбивый сектант Хасан-и-Саббах, происходивший из Рея в северной Персии, после неудачной попытки приобрести влияние при дворе Мелик-шаха в Багдаде, появился при дворе фатимидского владыки и здесь задумал утвердить на востоке грозное владычество исмаилитов в грандиозных размерах, при помощи средств, соответствовавших учению его партии и, не признававшей никаких нравственных принципов. Это владычество должно было опираться не на обширные земельные владения и огромные массы войск, а на безусловную преданность и фанатическое презрение к смерти приверженцев; местами их убежища должны были стать отдельные неприступные крепости. Не открытая война, а тайные убийства должны были основать и упрочить власть секты. Первым пристанищем для своей деятельности Хасан избрал ту горную область на юго-запад от Каспийского моря, обитатели которой еще до эпохи Аббасидов были в глазах правоверных мухаммедан воплощением упорного язычества и которая в своих замках и скалах всегда давала приют отважным мятежникам. В 1090 году Хасан и его исмаилиты хитростью завладели крепким замком Аламут в округе Рудбар, на северо-запад от Казвина. С этого события начинается политическая деятельность секты убийц, последователи которой по своему обычаю приводить себя в кровожадный экстаз хашишем и другими наркотиками более всего известны под названием хашашинов или, на языке крестоносцев, асассинов. Два года спустя, как первая серьезная жертва, пал под кинжал асассина Низам-ал-Мульк, визирь первых сельджукских султанов, когда-то друг и товарищ юности Хасана⁵⁸, он открыл собой бесконечно длинный ряд тех несчастливцев, которые должны были заплатить жизнью за попытку уничтожить ужасную секту.

Тот обессиливающий ужас, который вызвал во всеми мусульманском мире кровавые дела асассинов, в новейшее время нашел себе слабое подобие в том страхе, с которым культурные народы Европы останавливаются перед злодеяниями анархистской «пропаганды делом». На самом деле, родство между анархистами и асассинами ближе, чем это может показаться с первого взгляда. В основе учения тех и других представителей политическаго убийства лежит теория о полном нравственном безразличии поступков, теория, которая, странным образом, отлично уживается со слепым послушанием вождям, на стороне которых умственное превосходство; в обоих направлениях мы встречаем одно и то же презрение как к жизни других, так и к своему собственному существованию, презрение, вытекающее из систематически проводимого учителями уничтожения всякого страха и всякой надежды. Эти свойства, которые у современных анархистов достигают наивысшего развития только в редких случаях, систематически прививались вождям асассинов той группе своихи последователей, которая специально предназначалась для совершения убийств. При этом, по-видимому, не было недостатка во всевозможных грубых обманах. Но главное значение имело постоянно и обдуманно проводимое нравственное давление, которое, естественно, должно было быть непреодолимым для детей и подроставших юношей, если их заботливо охраняли от других впечатлений. Слепая преданность сектантов своему владыке доходила до невероятной степени. Если мать впадала в отчаяние, потому что ее сын возвратился после удачного убийства невредимым, вместо того, чтобы умереть за веру, если асассинский воин по одному мановению своего начальника бросался с башни только для того, чтобы доказать свое послушание, то становится понятным, почему все повелители западной Азии и Египта дрожали перед кинжалами презиравших смерть убийц и вступали в переговоры с их главой, как с представителем великой державы.

Хасан-и-Саббах не покидал уже до конца своей жизни крепости Аламут; говорят даже, что он только два раза выходил из своей комнаты. Как «горный старец», верный преданиям исмаилитской секты, он в таинственном уединении руководил убийствами своих приверженцев и заботился о дальнейшем укреплении своей власти. Около 1100 года асассинам удалось завладеть некоторым числом других сильных крепостей Ирана. Их первые послы прибыли в Палестину одновременно с крестоносцами. Пользуясь расположением сельджукского владетеля Халеба, Ридвана, они утвердились в сирийских горах. Хотя по смерти Ридвана против них начались жестокие преследования, изгнать их отсюда не удалось. Их кинжал скоро распространил ужас в среде их врагов. Смерть основателя секты Хасана в конце августа 1124 года не задержала распространения асассинов, так как его преемник Кия-Бузург-Умид продолжал его дело с такой же энергией и хитростью. В 1128 году был взят крепкий Ваньяс в Сирии, а спустя 12 лет Масияф, который с этих пор стал центром асассинского могущества на западе. Асассины в это время давно уже были свободны от влияния Фатимидов. Подобно аббасидским халифам Мустаршиду и Рашиду, от кинжала сектантов-убийц пал и один из фатимидских халифов. Деяния секты произвели сильное впечатление на христиан Святой Земли, в которых асассины в общем не видели безусловных врагов. Нет никакого сомнения в том, что в особенности орден храмовников был доступен асассинским влияниям и даже в некоторых своих чертах являлся подражанием их таинственной организации. Нападения асассинов вносили своеобразное осложнение в драму великой борьбы между крестоносцами и повелителями Египта из-за власти над Святой Землей.

Сельджуки и впоследствии принимали сравнительно незначительное участие в этой борьбе запада с востоком. Во всяком случае только отдельные пограничные князья вмешивались в палестинские дела и теснили те небольшие христианские государства, которые возникли в северной Сирии. Только когда беспорядки начались в самом Багдаде, султан Мухаммед увидел себя вынужденным в 1111 году отправить войско в Сирию. В 1113 году при Тивериаде был разбит Балдуин, иерусалимский король. Но вскоре после этого вождь сельджукского войска пал под кинжалами асассинов, неудовольствие которых он случайно вызвал. Вследствие этого возникли продолжительные раздоры между сельджукскими наместниками и князьями, помешавшие дальнейшим успехам. Только тогда, когда атабегом Сирии и Месопотамии был назначен в 1127 году Зенги и ему была поручена война с христианами, счастье вновь возвратилось к сельджукам, хотя Зенги пришлось биться не только с христианами, но и с другими сельджукскими князьями. До самой своей смерти, последовавшей в 1146 г., он был опаснейшим противником крестоносцев.

Его сын Нур-ад-дин продолжал войну и в 1153 году завладел и городом Дамаском, который Зенги тщетно пытался отнять у своего соплеменника Аназа. Успехи Зенги и его сына вызвали во всем мусульманском мире воодушевление, которое было очень важно для продолжения войны и вынуждало даже недоброжелательных князей помогать деньгами и войсками Нур-ад-дину. Но могущество Нур-ад-дина и его преемников стало непреодолимым только с того момента, когда счастливый случай доставил ему возможность уничтожить владычество Фатимидов в Египте и присоединить к своим владениям безмерно богатую Нильскую долину. В Каире в это время два визиря оспаривали друг у друга влияние на слабого халифа ал-Адыда. Один из них, Шавер, бежал к Нур-ад-дину и неумеренными обещаниями добился того, что в его распоряжение было предоставлено войско под начальством доблестного полководца Ширкуха. Но когда визирь достиг своей цели, он не сдержал своих обещаний и обратился за помощью против Ширкуха к иерусалимскому королю; это было причиной его войны с Нур-ад-дином, которая после различных перемен счастия кончилась тем, что Шавер был изгнан, и с согласия Нур-ад-дина принял на себя достоинство визиря при фатимидских халифах сначала Ширкух, а после его смерти, случившейся вскоре, в 1168 году его племянник Салах-ад-дин Юсуф (Саладин).

Очень быстро удалось Саладину (род. в 1137, умер в 1193 году) окончательно забрать власть в Египте в свои руки, хотя он еще до 1171 г. оставлял на престоле последнего Фатимида, вероятно уже потому, что эта тень халифа давала ему возможность держаться с большею самостоятельностью по отношению к Нур-ад-дину. Но Саладин, соединявший с высоким образованием все хорошие черты турецкого характера, храбрость, благородство и решительность, сознавал, что ему судьбой предопределено быть передовым борцом ислама против христианства. Нур-ад-дин скоро понял, что этот человек ни в коем случае не может быть послушным орудием его планов. Он уже начал готовиться к войне с непокорным вассалом, но его неожиданная смерть освободила от опасности Саладина и даже помогла ему отнять сирийские владения этого по истине замечательного государя у его слабых преемников. Распри между Салихом, сыном Нур-ад-дина, и его двоюродным братом, Сейф-ад-дином мосульским, и раздоры придворных, которые заявляли притязание на сан визиря или вернее на господство над юным Салихом, побудили Саладина вторгнуться в Сирию и занять Дамаск. После продолжительной войны Салих, который вступил в союз с Сейф-ад-дином и христианскими князьями и не гнушался даже содействием асассинских убийц, должен был уступить все свои владения до Халеба. С этих пор Саладин стал носить титул султана (1176 г.). Только после смерти Салиха Саладин в 1183 году завладел и городом Халебом и распространил свое владычество до Месопотамии и границ Малой Армении.

Таким образом вокруг христианских владений собралась грозная сила в руках одного человека, который решился положить конец господству людей запада в Палестине. Судьба иерусалимского королевства была быстро решена. В 1187 году при Хиттине, недалеко от Тивериады, христианские рыцари должны были уступить превосходству сил Саладина. Сам король Гвидо попал в плен. Спустя несколько месяцев вся Палестина вместе с Иерусалимом была во власти Саладина; еще держались некоторые приморские города Сирии, в особенности главные города северных княжеств, Триполис и Антиохия. Прибывшие новые войска паломников под начальством королей Франции и Англии, несмотря на отчаянные усилия Саладина, снова вернули под власть христиан Акку (1191 г.); но по крайней мере Иерусалим он мог удержать за собой. Незадолго до своей смерти он заключил мир, по которому христианам предоставлялась прибрежная полоса от Тира до Яффы и несколько округов внутри страны, а за Саладином оставалась область внутренней Палестины с Иерусалимом (1192 г.).

Как бы ни блестящи были войны Саладина против владений людей запада, и хотя западные историки, понятно, склонны были видеть его только в свете этих подвигов, но в них только часть его деятельности и для истории западной Азии даже, быть может, не самая важная. Христианские государства в Палестине были и оставались искусственно выращиваемым растением, которому не давала жизненных сил скудная почва страны и которое могло с трудом держаться только постоянным притоком свежих соков: христианские государства не представляли серьезной опасности для ислама, для которого именно в это время сабля турков надолго, пожалуй даже навсегда, отвоевала новую область в Малой Азии, область со старинной христианской культурой. Если внутри страны, прилегавшей к находившейся в руках христиан береговой полосе, возникало сильное мусульманское государство, то судьба небольших христианских владений уже этим самым была решена. Что Саладин вообще собрал под своею властью еще раз сильную державу, конечно, составляло его заслугу, хотя бы это дело подготовили уже подвиги Зенги и Нур-ад-дина.

Гораздо важнее для истории ислама было низложение шиитских халифов Египта. Их место заняли потомки Саладина, Айюбиды (Эйюбиды): так их обыкновенно называют по имени отца Саладина, Неджм-ад-дина Айюба. Этим событием была решена победа правоверного суннитства на западе; быть может, в это время перед воображением багдадских халифов, которые с падением сельджукского владычества вновь начинают выступать самостоятельно, стала снова носиться мечта о едином мусульманском государстве.

Из державы Саладина не развилось слишком могущественного, опасного для самих халифов государства; об этом, казалось, заботился сам повелитель, в других случаях столь благоразумный, когда незадолго до своей смерти, по дурному сельджукскому обычаю, разделил свое царство между тремя своими сыновьями и к тому же еще других родственников наделил городами и землями. Следствием такого распоряжения был ряд войн, которые кончились тем, что брат Саладина ал-Адиль соединил под своею властью почти все владения (1200 г.). Но ал-Адиль после продолжительного спокойного правления умер как раз в то время, когда грозное нападение христианских войск на Египет вызвало крайнее смятение (1218 г.); после его смерти держава его тотчас же распалась. Ал-Камиль, который удержал за собой Египет и Палестину, в своем затруднительном положении заключил с императором Фридрихом II договор, по которому город Иерусалим снова отходил к христианам (1228 г.)⁵⁹ Едва ли нужно рассказывать о войнах ближайших десятилетий, которые вызывались, в общем, следующим положением: в северной Сирии вокруг Дамаска созидается самостоятельное государство, а египетские Айюбиды делают отчаянные усилия восстановить и укрепить свою верховную власть над всей державой Саладина, прибегая к помощи христиан и других союзников, которых посылал случай. В 1250 году в Египте снова совершился дворцовый переворот, столь обыкновенный в восточных государствах: вожди гвардии заняли место Айюбидов, сперва не устраняя их совершенно. С этого времени начинается период господства мамлюков, который продолжался с различными перерывами до начала XIX столетия.

События в Сирии и Египте в XI и ХII столетиях развивались довольно независимо от тех происшествий, которые имели место в это время на востоке старой империи халифов. И здесь так-же, как и на западе, сила сельджуков находилась в упадке. Существовавшие в Ираке, Месопотамии и Иране туземные ленные владения снова достигли теперь большей самостоятельности; кроме того в тех же странах возник целый ряд мелких сельджукских государств (Фарсистан, Луристан, Азербейджан), и их князья, называвшиеся по большей части атабегами⁶⁰, часто только номинально признавали своим повелителем халифа и состоявшего при нем султана, своего соплеменника; к тому же и трон султана в Багдаде часто становился предметом жестоких войн. Этим объясняется, что даже халифы снова добились некоторого политического значения и кое-где осмеливались с оружием в руках выступать против своих сельджукских покровителей или незначительных князей неподалеку от Багдада. Власть сельджукских султанов в это время была сконцентрирована в Персии; но уже и здесь им грозили новые опасности. Правда, нетрудно было покончить с Газневидами, приближавшимися к своему падению, и Гуриды, занявшие их место, обращали больше внимания на дела индийские, чем на иранские; но снова начиналось брожение в области на границе средне-азиатских степей.

Трансоксания была захвачена турецкими племенами, тогда как в Хорезме (Хиве) образовалось новое сильное государство, князья которого скоро пошли войной на Персию⁶¹. Синджар, который с 1132 года носил сан багдадского султана⁶², уже должен был вести тяжелые войны с этими врагами, которые грозно стучались в те же ворота, через которые когда-то ворвались и сельджуки на цветущие нивы западной Азии; со смертью его часть Персии отошла к властителям Хорезма (1157)⁶³. Смутное время настало после этих происшествий: багдадские халифы стремились поселить несогласия среди сельджуков, чтобы освободиться от их обременительной опеки; среди самих сельджуков происходили распри за султанский престол, а князья Хорезма бились за богатое наследие их дома⁶⁴.

Когда, наконец, в 1180 году принял власть халиф Насир, последний энергичный Аббасид, то он, правда, в начале воспользовался войнами между сельджуками и хорезмийцами для того, чтобы значительно расширить свои владения, но в конце концов должен был согласиться на признание за победоносным князем Хорезма Текеш-ханом той же роли покровителя, которую раньше играли Буиды, а после того сельджуки (1197)⁶⁵. После смерти Текеша (1200)⁶⁶, Насир попытался стать независимым от его преемника Мухаммеда. Но Мухаммед, который вскоре после своего восшествия на престол⁶⁷ уничтожил в восточном Иране Гуридов и распpостранил свою власть до Инда, решил теперь не только восстановить свое влияние, но совсем устранить Аббасидов и посадить на багдадский трон халифа из рода Алия. Только раннее наступление зимы⁶⁸, которая почти истребила хорезмийское войско, спасло аббасидского властителя. Но прежде чем Мухаммед смог собраться с силами для нового удара, в тылу у него появились призванные Насиром орды монгольского завоевателя Чингиз-хана⁶⁹. С их появлением в трагической истории западной Азии начался новый акт.

Первый натиск монголовъ, самого некультурного из кочевых народов Средней Азии, обрушился на несчастную Персию. Пора расцвета экономической и духовной жизни все еще не миновала для этой страны; скорее можно сказать, что образование стало еще распространеннее, интерес к поэзии, философии и мистике – еще живее. Перед завоевателями – турками пала материальная мощь иранского народа, но не духовная. В то время, как поэзия и язык арабов оказали глубочайшее влияние на персидскую литературу и в поэтический обиход Персии вошло даже слишком много арабских выражений, вряд ли найдется хоть одно турецкое слово в иранских стихах. Истинным чувством образованных людей по отношению к грубым завоевателям всегда оставалось презрение, которое выразил при случае даже льстивый придворный поэт сельджукских государей, Энвери:

«Вас, турки, по справедливости зовут ослами и собаками,

Ведь кроме еды и наслаждения вы не знаете ничего более высокого».

Победоносным султанам сельджуков, которые не привыкли уступать в битве, оставалось только сложить оружие перед мощью и превосходством иранско-арабского духа. Их дворы стали скоро средоточием ученых и поэтов, их речь скоро приспособилась к персидскому языку, их сокровища были открыты поэтам и ученым. Эти иранизированные турки обнаружили остатки варварской безвкусицы только в чрезмерной любви к неумеренным панегирикам поэтов. Это предпочтение панегириков привело к тому, что напыщенные хвалебные песни и гиперболические восхваления государей начали оттеснять на второй план лучшие поэтические произведения; панегиристы, стараясь превзойти один другого, доходили до нелепости и безумия и этим испортили стиль и форму персидской поэзии.

Это излишество в одну сторону сейчас же породило излишество в другую: поэты, которым не по себе было при блестящих дворах государей, которые не хотели принимать участие в недостойном соревновании за княжеские милости, обратились к мистике, издавна процветавшей в Персии и получавшей из соседней Индии все новые и новые питательные соки. Как всюду, так и в Иране мистика рядом с невинными лилиями производила ядовитые цветы и болотные растения с лихорадочными испарениями; ей одинаково были преданы самоотверженные дервиши и коварные исмаилиты. Если мистика подобна зеркалу, которое отражает внутреннее существо человека, то чистых она приведет к высшей чистоте, а порочных низринет в глубочайшие бездны порока: Будда почерпал в мистике свою силу и свою любовь, а асассин свою жестокую, неотразимую ненависть. В группе поэтов-мистиков Персии выдается Джелаль-ад-дин Руми, как величайший и глубочайший из всех; он пережил беды монгольского нашествия, на свое счастье найдя безопасное убежище при дворе сельджукского князя в Иконии. Рядом с мистикой и придворной поэзией, главным представителем которой считается Энвери, расцвела и романтическая поэзия и в лице Низами достигла своего высшего совершенства. Энвери и Низами достигли милостей сельджукских государей и в то же время всеобщего одобрения своего народа.

Хорасан и Трансоксания, несмотря на многочисленные удары судьбы, до монгольской эпохи были главными центрами персидско-мусульманской культуры. Плодородие и торговые богатства страны, девственная сила воинственного населения⁷⁰, влияние индийской и даже китайской духовной жизни и некоторые другие счастливые обстоятельства содействовали тому, что Бухара и Самарканд сделались сборными пунктами ученых и в известном смысле могут быть названы грандиозными университетами всего мусульманского мира. Даже князья соседнего Хорезма не могли избежать влияния трансокеанской культуры и, когда они на короткое время приняли наследие сельджуков в Иране, тоже стали покровительствовать наукам и поэзии. Их народ, конечно, вряд ли чем-нибудь отличался от самых диких степных кочевников внутренней Азии; персидские летописцы этого времени колебались, чьи поступки признать более отвратительными: поступки хорезмийцев или поступки монголов⁷¹.

Отсутствие в Иране воодушевления в пользу государей Хорезма, наверное, много способствовало победе монголов, быть может больше, чем то обстоятельство, что халиф Насир сам призвал на помощь против своих притеснителей грозного Чингиз-хана. На хорезмшахе Мухаммеде (1200–1220) лежала обязанность защиты западной Азии в тот тяжелый момент, когда монгольские полчища направились на Трансоксанию; но он не мог опираться даже на народные силы Ирана во всей их совокупности, не говоря уже о других западно-азиатских землях, когда собирал свои войска для спасения старой культуры этих областей; сверх того он, к несчастью, обнаружил, что не умел ценить выгод своей прочной оборонительной позиции в Трансоксании, так как с безумной отвагой пошел на встречу монголам в их же степи и заслуженно понес уничтожающее поражение (1219)⁷².

Следствием его было то, что на следующий год вся Трансоксания была потеряна не только в политическом отношении, но и для культуры и цивилизации. В огне погибли библиотеки Бухары и Самарканда (1220); смерть нашли учители высших школ, а их ученики, которым посчастливилось избежать смерти или рабства, покинули места запустения. Мухаммед, который должен был отказаться даже от своей родовой области – Хорезма, совсем потерял присутствие духа. Без борьбы отказался он от своей второй позиции в Хорасане, которой, при хорошей защите, трудно было завладеть, и спасся в Азербайджан, но довольно скоро здесь его настигли монгольсюе наездники, которые добрались до Грузии, и заставили его бежать на маленький остров в Каспийском море; здесь он, покинутый всеми, нашел себе жалкую смерть. Его сын Джелаль-ад-дин, бросившийся в Афганистан, должен был отступить перед двинувшимся против него Чингиз-ханом в Индию, но потом он снова явился и на время отвоевал часть Ирана. Но, в конце концов, его погубило враждебное отношение Ирана к хорезмийцам, которое нельзя было устранить даже и в такой момент. Новые монгольские полчища, которые ворвались через открытые проходы Хорасана, раздавили наконец последние остатки его сил (август 1231 г.).

Таким образом цветущие нивы Ирана были отданы дикому степному народу, который, как дух разрушения и гибели, прошел по стране и огнем и потоками крови отвоевал новые области для кочевой жизни. И на этот раз сказалась мощь иранской культуры, которая только что отпраздновала свою мирную победу над сельджуками и хорезмийцами. Цвет культуры не сразу погиб под копытами степных лошадей. Победоносные монголы, которые скоро покорили большую часть Старого Света, не могли же кровью и пожарами залить все его уголки, не могли также уничтожить все местные небольшие государства и на их месте учредить монгольские сатрапии. Милостивое обращение с тем, кто своевременно признавал их власть, было законом этого воинственного племени. Поэтому, напр., благодаря мудрой предусмотрительности, атабегу Фарсистана, который издалека заявил о своей покорности царю монголов, удалось сохранить престол за собой и спасти свою провинцию от опустошения. По той же причине толпа ученых и поэтов все еще находила убежище. Политическая события, в сущности, так мало помешали развитию литературы, что высшей своей степени оно достигло как раз в эпоху, непосредственно последовавшую за монгольским нашествием. Но постепенно следы разорения стали сказываться, становилось заметным, что с беспрерывным притоком людей чуждой расы старая культура Ирана оттеснялась и ухудшалась. Старые деревья еще приносили цветы и плоды, но молодые поросли были слабы и скудны. И подобно тому, как место плодовых садов снова заняли пастбища кочевников, так точно обеднела духовная жизнь народа и стала походить на высохшую степную траву, сожженную зноем летнего солнца.

После смерти Чингиз-хана (август 1227)⁷³ Персия досталась его четвертому сыну Тулую⁷⁴, но он также скоро умер. Его наследство перешло к Хулагу, после того как царем монголов был выбран Мункэ. Только в 1256 году⁷⁵ Хулагу с сильным войском из надежных, испытанных солдат двинулся в поход на Иран; за это время монголы не сделали здесь больших успехов, но появление Хулагу сейчас же восстановило авторитет завоевателей. Начиная поход, Хулагу наметил себе определенную цель, лучше которой ему трудно было бы найти, если он желал приобрести симпатии всех обитателей западной Азии. На скале Аламут все еще висело осиное гнездо асассинских сектантов; все еще их кинжал грозил всякому, кто навлекал на себя их гнев или вызывал их подозрение. Против этого-то бича человечества направился монгольский завоеватель, как будто желая засвидетельствовать, что существуют силы еще более губительные, чем кровожадные завоеватели его племени, и что разрушительное оружие монголов может быть обращено и на служение делу вечной справедливости. Никто из иранских князей не отказался от его приглашения выставить вспомогательные войска для этой войны. Только халиф багдадский не последовал приглашению и дал Хулагу желанный повод вскоре посчитаться с ним и положить конец власти Аббасидов. Не по своей воле, но совершенно в духе учения секты, асассины еще в своих предсмертных судорогах явились виновниками того, что Багдад погиб в крови и пламени и последний правоверный халиф из дома Аббасидов пал под ударами монгольских сабель.⁷⁶

Время не осталось без влияния даже по отношению к секте асассинов. Секта убийц, не подвергаясь существенным изменениям в своих основных свойствах, пережила некоторые характерные перемены с внешней стороны. В связи с этим находится и то явление, что сирийская ветвь секты приобрела почти самостоятельное положение. Первоначально тайное учение асассинов, которое сводилось к теории нравственного безразличия и дозволенности всех поступков и к чистому атеизму, было известно только достигшим высших степеней секты, а масса приверженцев держалась в слепом повиновении посредством мистического и туманного вероучения. Но такая система нигде не может долго держаться. Тайное учение начало мало-помалу достигать низших слоев, и учителя примирились с этим фактом, которому не могли помешать, тем охотнее, что всеобщее распространение нигилистических взглядов скорее увеличивало, чем уменьшало в учениках беспринципность и презрение к смерти.

Но внешние последствия этого процесса были опаснее. До тех пор представители ордена еще могли принять на себя вид, будто они являются решительными сторонниками ислама и, пожалуй, даже более благочестивыми мухаммеданами, чем правоверные халифы. Еще сельджукский султан Синджар в ответ на свое требование получил из Аламута исповедание веры, против которого не мог возразить самый благочестивый человек среди правоверных. Теперь мало-помалу разрывалось обманчивое покрывало, и общий крик ненависти раздался в ответ на открытое провозглашение безбожной теории асассинов. Не было сомнения, что они не могли бы долго противиться бесчисленному множеству своих врагов, и был необходим новый поворот. И действительно, мы видим, что асассины при своем гросмейстере Джелаль-ад-дине неожиданно переходят к чистой ортодоксии. «Горный старец» в присутствии многих благочестивых людей, нарочно приглашенных в Аламут, сжег кучу рукописей, которые будто бы содержали безбожное тайное учение асассинов; он отправил свою супругу с паломниками в Мекку, где она щедрой милостыней и другими добрыми делами затмила всех остальных царственных пилигримов; он старался, наконец, вступить путем брачных союзов в родственные связи с соседними ленными князьями в Азербайджане и Табаристане.

Последнее стремление указывает еще на одну причину мнимой перемены веры: из исмаилитских владений в северной Персии начало мало-помалу образовываться светское княжество; его властители, раз они желали сохранить свою власть, волей-неволей должны были обращаться к иной политике, чем политика устрашения, убийства и тайной пропаганды. Вместо шаек убийц на полях сражений появляются теперь исмаилитские войска: в 1214 году войско Джелаль-ад-дина пришло в Ирак, чтобы подать помощь халифу против его непокорного вассала.

Трудно сказать, привела ли бы эта чисто внешняя перемена с течением времени к действительному внутреннему обращению; как бы там ни было, но когда умер Джелаль-ад-дин (ноябрь 1221) и его место занял его девятилетний сын Ала-ад-дин, асассины вскоре вновь сбросили с себя маску лицемерия и открыто признали старые принципы своей секты и испытанную «пропаганду делом». Ала-ад-дин, всю жизнь остававшийся слабоумным, не был способен устранить опасности, которыми грозила эта новая перемена. Когда после его умерщвления в декабре 1255 года его сын Рукн-ад-дин принял на себя управление орденом, за Оксусом уже поднимались облака пыли от монгольского войска, собиравшегося уничтожить асассинов. Насколько смелы и дерзки были исмаилиты до тех пор, настолько же бесславна была их гибель. Только одна из их сильных крепостей держалась некоторое время, остальные сдались. Казалось, будто быстрое подчинение должно было спасти асассинов от худшего. Но Хулагу ожидал только момента, когда истощатся последние силы сопротивления, чтобы дать знак к кровопролитию: жертвой резни стали почти все исмаилиты и среди них последний начальник ордена (19 ноября 1256 года)⁷⁷. Сирийская ветвь секты держалась еще несколько лет, пока султан Бейбарс египетский не изгнал потерявших всякое мужество асассинов из их замков (1271). Но ни в Сирии, ни в Персии они не были совершенно уничтожены. В XIV столетии еще много раз случалось, что неразборчивые князья выписывали себе асассинских убийц из Сирии; и до сих пор остатки этой секты, ставшей безвредной, живут в Ливане и в горной стране на юг от Каспийского моря.

За уничтожением персидских асассинов последовало вскоре падение аббасидского халифата. Хулагу на самом деле явился в Персию не для того, чтобы удовольствоваться уничтожением исмаилитских сектантов; оно могло быть только желанным предлогом. Его целью было покорение всей западной Азии, которая теперь, после подчинения Персии, была открыта победителю. Власть халифов в Ираке, за это время вновь немного усилившаяся, являлась ближайшим препятствием, которое нужно было устранить. С чувством тайного удовольствия Хулагу, вероятно, отнесся к тому ослеплению, с которым халиф отказал монголам в вспомогательном войске для асассинского похода и дал им отличный повод обратить оружие против него самого. Хулагу не мог выбрать более удачного момента для нападения на центр духовной жизни мусульманского мира. Падение сельджукского могущества лишило халифат его естественного покровителя; это падение совершилось не без содействия самих халифов, которые с этих пор снова обнаруживали стремление к самостоятельной политике, расширили свою область и, с помощью наемного войска, снова восстановили до некоторой степени свой авторитет в Ираке и западном Иране. Пока они имели дело с незначительными ленными князьями и атабегами, таким путем можно еще было кое-чего добиться. Не исключалась даже возможность для энергичного и умного человека на халифском троне извлечь известную пользу из запутавшихся отношений и снова в широких размерах превратить духовное верховенство в светское.

К несчастью, преемники Насира, который в своей политике всегда держался определенной цели и, упорядочив финансы и устроив войско, подготовил дальнейшие успехи, оказались жалкими людьми. Уже в то время, когда Чингиз-хан прошел через Персию, монгольские орды проникли в Ирак и своим появлением указали на приближение опасности, но халиф Мустансир в это время расточал собранные Насиром сокровища на великолепные здания и благочестивые учреждения. Его преемник Мустасим, который в 1242 году вступил на халифский трон, отличался противоположной крайностью, грязным скряжничеством; своей скупостью он, насколько мог, губил единственный источник своей силы – наемное войско; скупость же помешала ему с помощью собранных сокровищ своевременно предотвратить хотя бы худшее несчастие. Подобно всем слабым людям, он мог представить себе действительные размеры угрожавшей опасности только тогда, когда уже всякая попытка спасения оказывалась бесполезной. Мало представляет интереса вопрос, был ли его визирь, шиит ал-Ками, как утверждают сунниты, сознательным изменником, или он только своей собственной нерешительностью увеличивал нерешительность халифа. Столь же ничтожное значение для последовавших событий имеет то обстоятельство, что астроном Насир-ад-дин, оскорбленный Мустасимом, отправился к Хулагу и укрепил его в намерении идти на Багдад. Народ, и не только народ востока, видит как в политике, так и в природе действие личностей, а не сил: народу для его любви и для его ненависти нужен человек. Вот почему в глазах потомства вина за гибель Багдада падает на двух нечестивцев, ал-Ками и Насир-ад-дина.

То производя нападения на монголов со слишком слабыми силами, то раздражая их вялыми переговорами, Мустасим упустил последний случай спасти себя. У него еще оставался город Багдад; положение города, превосходное в стратегическом смысле, на обоих берегах Тигра, в стране, прорезанной каналами, в высшей степени затрудняло осаду и не благоприятствовало надежде взять город измором. Кроме того, позволительно было все-таки думать, что мусульманские князья запада не совсем покинули бы в нужде своего духовного владыку. Но у халифа исчезла всякая надежда, лишь только монгольское войско перешло при Мосуле Тигр и начало угрожать западной стороне города. Халиф сам отправился в лагерь Хулагу: последний некоторое время щадил его, чтобы заставить несчастного самого показать накопленные им сокровища, а потом приказал его убить (21 февраля⁷⁸ 1258).

Ужасная судьба постигла город Багдад: толпами уводили жителей к реке и рубили их, пока потоки крови не окрасили Тигра в пурпурный цвет, а на улицах монголы свирепствовали и грабили в течение сорока дней, пока значительная часть города вместе с драгоценными библиотеками халифов и большею частью чудесных сооружений их зодчества не погибла в огне и пламени. Правда, уцелели некоторые кварталы города, а выгоды местоположения привлекли новых обитателей, и Багдад до настоящего времени сохранил остаток своего прежнего значения; но дело Хулагу имело неисчислимые последствия для мусульманской культуры. Багдад был связующим звеном между западными мусульманскими государствами и Ираном; в этом городе сходились для совместной работы ученые Сирии, Египта и Андалузии с учеными Персии и Трансоксании; в действительности этот город был центром и религиозной, и духовной жизни мусульманских народов. Теперь губительный удар монголов поразил культурную жизнь востока в самое сердце. С этих пор она уже никогда не пробуждалась в прежнем блеске и только питалась остатками прошлого, совершенно утратив дар творчества. Персидская поэзия, правда, процветала еще в течение нескольких столетий, но на западе она уже не находила никакого отголоска. Потом и она замолкла в своем уединении.

После гибели Багдада Хулагу продолжал свой завоевательный поход дальше на запад и прежде всего покорил северную Сирию; в 1260 году он взял приступом Халеб, принудил Айюбида Насир-ад-дина⁷⁹ бежать из Дамаска, прошел через Палестину и уже грозил Египту. Но когда мамлюк Котуз, правитель государства, при Айн-Джалуте недалеко от Сихема нанес Хулагу⁸⁰ тяжкое поражение, последний должен был снова очистить Сирию. Мелкие айюбидские династии в северной Сирии, которые должны были примыкать то к той, то к другой враждующей стороне, по большей части погибли при непрестанных столкновениях монголов с египтянами. Во время этих опустошительных войн западная Азия все более и более приходила в состояние запустения, точно также и политическая история становится все бессодержательнее и безотраднее. Вражда двух великих держав надолго определила эту историю: с этих пор в Персии и Ираке господствовала монгольская династия ильханов, в Египте и Сирии бразды правления были в руках мамлюкских султанов. Ни здесь, ни там властители не сроднились со своей страной; в их делах не сказывается ни характер их народов, ни предстоявшая этим народам будущность. Все более и более заволакивается западная Азия свинцовым облаком безотрадного застоя, которое время от времени окрашивается пламенем новых завоевательных пожаров. Дело, которое начал Котуз, было довершено его преемником и убийцей Бейбарсом. Сирия вместе с ее айюбидскими князьками была подчинена египетскому влиянию, сила асассинов была сломлена, могущество христиан поколеблено; князья Икония и Малой Армении, которые покорились монголам, с трудом защищали себя от египетских нападений. Так как большая часть Аравии и Месопотамии признала верховную власть Бейбарса, то в год смерти этого неразборчивого в средствах, но энергичного султана (1277) Египет был центром сильного государства, которое и впоследствии, несмотря на все распри из-за престола и внутренние смуты, успешно преграждало монголам путь на запад.

Монгольские государи, завладевшие Персией, скоро испытали на себе влияние иранской культуры и не в меньшей степени влияние религиозного исповедания окружавшей их новой среды. Уже Хулагу, который основал свою резиденцию в провинции Азербайджан, обнаружил некоторое расположение к наукам и через того же самого Насир-ад-дина, имя которого столь роковым образом связано с гибелью Багдада, приказал построить с огромными издержками большую обсерваторию, которая, впрочем, вполне никогда не была окончена. Следующие ильханы были окружены визирями и придворными персидского происхождения, которые по большей части искали славы в покровительстве науке и поэзии; кроме того, уцелела большая часть незначительных иранских княжеств, в которых продолжались культурные традиции. Поэтому духовная жизнь Ирана не слишком пострадала от перемены обстоятельств; гибель центров просвещения в Трансоксании и разорение Багдада уничтожили внешние пристройки иранского мира, ядро которого все еще прочно сохранялось. Главное значение имел Фарсистан, сердце Ирана, которого почти не коснулись бедствия войны и который сохранил свою династию; а в Малой Азии, при иконийском дворе, расцвели пышным цветом отпрыски иранской культуры. В то время, как великий поэт-мистик Джелаль-ад-дин Руми нашел убежище в Иконии (стр. 344), его не менее знаменитый современник Сади мирно доживал свои дни в столице Фарсистана, Ширазе. Монгольские государи не отставали от местных династий в покровительстве поэзии и наукам. А когда, наконец, ильханы перешли в ислам и таким образом совершенно уничтожили преграду между ними и их подданными, победа иранского духа над завоевателями была решена⁸¹.

После смерти Хулагу в 1265 году трон ильханов занял Абака. Начинавшееся раздроблeние монгольской мировой державы, которое привело к ожесточенным войнам между отдельными владетелями и к жестоким нападениям монголов внутренней Азии на Персию, помешало дальнейшему распространению монгольской власти на запад. Сверх того при властителях, непосредственно следовавших за Абакой (ум. в 1282), иранско-монгольскую державу раздирали распри из-за престола и другие неурядицы до тех пор, пока скипетр ильханов не перешел в 1295 году к энергичному и счастливому государю – Газану. Он первый из властителей монгольского происхождения обратился в ислам и обеспечил этой религии победу в среде своих соплеменников⁸², к большому разочарованию христиан, которые уже с самого начала видели в монголах своих естественных союзников в борьбе с мухаммеданами, а при Абаке даже сильно надеялись на обращение в их веру великого хана. Быть может, еще больше значения имело законодательство Газана, которое послужило образцом для позднейших завоевателей в западной Азии, прежде всего для османов, и которое в самом деле представляет довольно удачную попытку установить правильные отношения между воинственным, непостоянным кочевым народом и оседлыми туземцами-земледельцами.

Перечисление причин издания этих законов, которые должны были устранить вопиющую нужду, раскрывает перед нами то бедственное положение, в котором оказалась Персия в монгольскую эпоху и после которого она уже никогда не оправлялась совершенно. Богатейший округ Фарсистана, области, которая меньше всех других пострадала от бедствий военного времени и еще владела исключительными по своему обилию добавочными источниками дохода, благодаря процветавшей тогда торговле лошадьми с Индией и ловле жемчуга в Персидском заливе, этот округ в эпоху Газана, несмотря на отчаянные старания сборщиков податей, платил только восьмую часть той суммы, которая без всякого труда собиралась при сельджуках. Иго налогов становилось просто невыносимым, так как еще усугублялось бедственной откупной системой, которой и Газан не отменил. Обширные плодородные области были заброшены и лишились населения; кого не уничтожили мечи завоевателей и монгольские разбойники, разорявшие округа во время своих набегов, тот покидал свой участок земли из страха перед неумолимыми чиновниками по сбору налогов, или входил в неоплатные долги у монгольских ростовщиков, в которых не было недостатка. К тому же даже десятая часть всех доходов, которая была назначена на содержание монгольских воинов, взыскивалась самым беспорядочным образом, так что Газан, чтобы внести в это дело хоть какой-нибудь порядок, должен был указать определенные округа для отдельных частей войск. Из того факта, что Газан приказал обезоружить туземных обитателей Фарсистана, видно, что от все возраставшего озлобления иранского народа не ждали ничего хорошего. При одном из предшественников Газана всеобщая нищета была еще усугублена неудачной попыткой ввести по китайскому образцу вместо звонкой монеты бумажные деньги; с другой стороны Газан опять ввел полноценную монету и определенные единицы меры и веса, чем несомненно сделал доброе дело для своих подданных.

Трудно сказать, могли ли новые законы серезно улучшить положение; во всяком случае смуты, которые начались по смерти Газана и продолжались до конца владычества ильханов, явились преградой всякому действительному оздоровлению больного народного организма. В внешней политике со времени неудачных походов Газана на Сирию в 1300–1303 годах монгольские властители Персии также не сделали более успехов. Наконец в 1323 году Абу-Саид, последний ильхан, который еще сохранял единство власти в своей державе, заключил мир с Египтом. Вскоре после этого события царство ильханов распалось сначала на две части, Ирак и Персию; в то же время династия Музаффаридов в Фарсистане стала достигать все большей независимости (первый султан Мубариз-ад-дин, 1313–59)⁸³, а туркмены «Черного барана» основали самостоятельное государство в Курдистане. Возраставшая сила Фарсистана указывает на то, что в это время иранский элемент собирал свои силы для ответного удара против падавшего монгольского могущества. Возможно, что снова образовалось бы национальное персидское государство, если бы новый грозный завоевательный погром не уничтожил все подававшие надежду всходы и если бы победа Тимура не обновила могущества монголов.

К тому времени, когда орды Тимура наводнили западную Азию и Индию, положение дел в Малой Азии совершенно изменилось; на месте умиравшей византийской империи и иконийского султанства создавалось новое великое государство. Византийцы, которые так долго охраняли Малую Азию от мусульманства, не были в состоянии прогнать из страны вторгнувшихся турков; крестоносцы, на помощь которых возлагали надежды в Константинополе, могли достигнуть только временных, мимолетных успехов в борьбе с малоазиатскими сельджуками. Крайняя опасность, правда, благодаря помощи мужественных западных рыцарей была устранена, Никея была возвращена, и западная половина Малой Азии была очищена от турков. Но из степных областей средины полуострова уже нельзя было прогнать кочевые орды, которые постоянно пополнялись новыми турецкими пришельцами. Если бы удалось опять вернуть силы Армении, после того как благодаря возникновению государства Малой Армении в Киликии и христианских княжеств Эдессы и Антиохии была восстановлена старая римская военная граница, тогда, пожалуй, можно было бы некоторым образом инкорпорировать пришлые элементы и в результате подвергнуть их ассимиляции. Но Великая Армения, точно так же, как и Грузия, находились в состоянии безнадежного упадка и были как бы открытою дверью, через которую вступали сюда с востока туркменские орды. Государством, сохранявшим полное единство, сельджукская держава в Иконии или Руме была, впрочем, только короткое время, под управлением доблестных властителей в роде Изз-ад-дина Кылыч-Арслана (1152/3⁸⁴–90/1; умер в 1192); в других случаях оно точно также страдало от раздробления и разделения между наследниками, этого проклятия сельджукских государств; междоусобные войны были в нем повседневным явлением.

Но все-таки под сельджукским военным управлением жилось, по-видимому, лучше, чем под властью византийской бюрократии; чем меньше становилась восточная римская империя, тем тяжелее для плательщиков становилось иго налогов, по милости этой бюрократии. То обстоятельство, что население имперской области в Малой Азии кое-где толпами переселялось в сельджукские владения, внушало беспокойство византийцам. Когда же восточная римская империя в 1204 г. покорилась крестоносцам и в Латинской империи воцарился феодализм, тогда для оседлого населения Малой Азии исчезли все мотивы сопротивления турецкому влиянию в надежде на лучшие времена. С своей стороны сельджуки, которые долго оставались верны своему привычному образу жизни кочевых скотоводов и одновременно представляли всегда готовое к бою сословие воинов, благоволили к земледельцам, в которых они нуждались и интересы которых никоим образом не перекрещивались с их собственными. Притягательная сила турецкого элемента еще увеличилась, когда в города перешла персидско-арабская культура, выдающиеся представители которой в начале монгольских войн искали и находили убежище в Малой Азии; сельджукские государи, в роде благородного Ала-ад-дина Кай-Кубада (1219–36), с полной готовностью содействовали развитию духовной культуры своего народа.

И малоазиатские турки не были, правда, совершенно пощажены монгольским нашествием; им теперь пришлось раскаиваться в том, что они когда-то разбили крепкие засовы Армении и Грузии; по тому же пути, по которому уже прошло столько турецких племен, послал теперь Чингиз-хан⁸⁵ свои орды из Азербайджана на полуостров, и только мудрая уступчивость подвергшихся нападению отвратила более ужасное бедствие. Надолго стали сельджуки Малой Азии вернейшими вассалами монголов и в качестве таковых естественными врагами египтян. Египетский султан Бейбарс совершил удачный поход вглубь полуострова и причинил тяжкие бедствия турецкому государству в Иконии (1277). Правда, египтяне еще поддерживали с своем войске сносную дисциплину, но после них монголы под предводительством Абаки, которые пришли слишком поздно, не могли отказать себе в удовольствии вырезывать массами дружественных обитателей иконийского султанства или уводить их в плен. В книге судеб и для Малой Азии было записано, что монголу суждено дотла уничтожить все то, что еще пощадил турок.

Совершенное раздробление сельджукского государства в Малой Азии было естественным следствием монгольских смут; но турецкий элемент пустил такие глубокие корни, что восстановленная в этот промежуток (1261) греческая империя не могла извлечь выгод из этого падения сельджукского могущества. Место сельджуков заняло другое турецкое племя. Во время монгольских войн одна туркменская орда поди предводительством Сулеймана ушла из Трансоксании на запад. Часть этой орды, над которой принял начальство по смерти Сулеймана его сын Эртогрул, вторглась в Малую Азию. Сельджукский султан Кай-Кубад отвел воинственным пришельцам пастбища около Ангоры и не без удовольствия увидел, что они тотчас же начали расширять свою область на счет византийцев. Преемник Эртогрула Осман (с 1288) успешно продолжал завоевания, получил подкрепление со стороны других турецких племен и наконец совершенно свергнул верховную власть сельджукских государей. По имени этого первого независимого властителя его народ, представлявший пеструю смесь, стал называться османами. Вскоре по смерти Османа (1326) была завоевана Брусса, и его преемник Урхан сделал ее столицей нового государства. Это новое государство, которое еще раз соединило в себе всю воинственную и опустошительную силу кочующих турков и устранило цивилизованные государства сельджуков, не принесло, конечно, счастья малоазиатской культуре. Если уже сельджуков удалось укротить только с помощью персидской цивилизации, то задача оказать воздействие на этот новый неподатливый народ превосходила силы еще сохранявшихся остатков культуры. На целые столетия была решена победа диких кочевников над мирными искусствами и оседлой жизнью. Урхан и его преемники были заняты то покорением мелких турецких княжеств Малой Азии, то нападениями на европейские владения византийцев. Византийские императоры должны были теперь понять, что к ним приближается грозная опасность. Мурад I завоевал в Европе Адрианополь, в Малой Азии – Ангору, Кутахию и другие местности. Его преемник Баязид I покорил уже всю Малую Азию за исключением княжества Кастамуни и трапезунтского государства и серьезно угрожал Константинополю, когда победоносное нападение Тимура остановило успехи османской державы.

Когда Тимур и начал свои военные предприятия, которым суждено было все разрушить, отношения государств в западной Азии, которые в течение почти столетия определялись враждой между монгольской державой в Персии и государством мамлюков в Египте, значительно изменились. Государство монгольских ильханов распалось, и только в северо-западном Иране еще держались остатки их прежнего могущества. После падения сельджукских государств и возвышения победоносных османов не могло быть речи о влиянии монголов на Малую Азию. Египет поэтому тем более имел возможность расширить сферу своего влияния. Вряд ли могло бы иметь успех в борьбе с действительно сильным противником это государство, которым заправляли вожди гвардии мамлюков и которое непрерывно волновали дворцовые смуты, но в борьбе с умиравшим монгольским владычеством такие успехи еще были возможны. Египетский султан Бейбарс с мудрым расчетом воспользовался падением Багдада и халифата, посадив в Каире Аббасида, в качестве номинального халифа. Эта мера помогла ему перенести на Египет слабый, но полезный ореол духовного владычества над мусульманским миром. Его преемники сумели оценить это преимущество. Таким образом династия аббасидских халифов существовала рядом с мамлюкскими султанами до тех пор, пока османские властители не сломили мамлюков и не присвоили себе самим сана халифов. В действительности эти Аббасиды не имели никакого влияния; истинными повелителями Египта и Сирии были наемники. Наемники состояли частью из гвардии образованной из похищенных и купленных детей или рабов (мамлюки), частью из турецких и монгольских дезертиров. Редко бывало между ними согласие, так что умные и энергичные султаны могли обеспечить за собой решительное влияние, натравливая различные группы одну на другую.

Однако, не смотря на внутренние смуты, не смотря на отсутствие твердой национальной основы, Египет еще долго мог держаться на положении великой державы. Это обстоятельство объясняется финансовым процветанием, которое было вызвано и обусловлено удобным для торговых сношений положением страны; в чем большее запустение приходили благодаря непрочному политическому положению восточные пути индийской торговли, тем обильнее притекали денежные суммы в таможни нильской страны. Это искусственное преуспеяние скрывало упадок истинных источников благосостояния страны – земледелия и промышленности, пока, наконец, открытие морского пути в Индию не сняло последнего обманчивого покрова с настоящего положения вещей. Внешняя политика Египта определялась в существенных чертах торговыми интересами; когда венецианцы и генуэзцы в союзе с кипрским королем предприняли новый «крестовый поход» и разграбили Александрию, то очень скоро был заключен мир, так как на египетской государственной казне слишком отражалось отсутствие итальянских купцов и уменьшение таможенных поступлений (1365). В других отношениях христиане уже не имели влияния ни в Египте, ни в Сирии. Последняя крепость, Сен-Жан д’Акр (Акка), пала в 1291 году, а в 1370 году египтяне превратили в провинцию своего государства христианское королевство Малую Армению, уже долго влачившее только проблематичное существование. В события, происходившие на востоке, египетские властители очень слабо или совсем не вмешивались. Даже султан Насир (1293–1341), правление которого отличалось некоторой последовательностью политики, не воспользовался удобным случаем, который представился ему во время волнений в Ираке и Персии.

В западной Азии и Египте дело дошло уже до того, что какое бы то ни было проявление силы мы замечаем только со стороны пришедших из других стран варварских орд или рабов, между тем как первоначальное оседлое население, бывшее издавна носителем культуры и труда, опускалось все ниже и ниже. Раны, поражавшие дряхлевшее тело западноазиатских государств, затягивались все медленнее или вовсе не закрывались. И вот теперь над несчастной страной еще раз пронеслись волны Тимурова нашествия; незадолго до него, как мрачный вестник, пронеслась «черная смерть» над Азией и Европой, сделав самую продолжительную и самую ужасную остановку на знойных нильских равнинах.

Завоевания Тимура в западной Азии были исполнением лишь части его грандиозного плана – восстановить огромную империю Чингиз-хана. По размерам более значения имеют его завоевания в Средней Азии и восточной Европе; по прочности своих последствий – завоевания в северной Индии⁸⁶. Но нигде эти новые монгольские походы не были так губительны, как в западной Азии. Здесь только что начали медленно, с трудом восстановлять разрушенное при первом монгольском нашествии, там, где еще не успело окончательно воцариться безнадежное запустение и заменить собой некогда кипевшую жизнь. В 1380 году в первый раз появился с войском в Хорасане, Тимур, который перед тем уже занял всю Трансоксанию и Хорезм. В следующих своих походах он придерживался старых путей монголов и турков на юге от Эльбурса через Азербейджан, Армению и Грузию. Потом он вторгся в Фарсистан, которым все еще управляли Музаффариды, взял приступом Испагань и воздвигнул из 70000 голов ряд кровавых трофеев – свидетельство того, чем были для западной Азии завоевания Тимура. Затем национальная династия Фарсистана была лишена престола (Шах Мансур, убит в 1393 году⁸⁷, а из Багдада был изгнан ильхан Ахмед-ибн-Увейс⁸⁸, который после потери Азербайджана еще держался в Ираке. Начавшийся в 1398 году индийский поход Тимура дал многим из разбитых Тимуром возможность снова занять свои области, что было причиной опустошений после победоносного возвращения монголов.

Защита запада выпала на долю османов и египтян, которые к сожалению никак не могли сговориться относительно совместных действий. Османский султан Баязид I⁸⁹, по крайней мере, оказал поддержку армянам и грузинам, разбитым Тимуром, и ильхану в Багдаде; таким образом он построил для себя как бы оборонительный вал, который, правда, пал при первом же натиске после возвращения Тимура. Но египетский султан Беркук, чуть ли не более дрожавший перед заговорами своих мамлюков, чем перед монголами, после непродолжительной борьбы очистил Сирию и, не смотря на свои хвастливые речи, должен был дать варварам возможность упиться кровью населения (1400). В 1402 году⁹⁰ Тимур ворвался в Малую Азию и нанес тяжелое поражение Баязиду, который сам попал в плен. Теперь и Малая Азия, которая сильно пострадала уже при османах, была разорена, и население ее перебито; даже последний из богатых прибрежных городов, который еще не побывал в турецких руках, Смирна, был совершенно разрушен. Турецкая империя стала монгольским ленным государством⁹¹ точно так же, как и Египет, повелитель которого своей поспешной покорностью удержал меч Тимура, уже занесенный над нильской долиной.

Смерть грозного завоевателя в 1405 году, правда, не только положила конец успехам монголов, но и была знаком для начала раздробления державы. В Ираке сейчас же снова укрепился ильхан Ахмед, в Курдистане – вождь туркменов Черного барана Кара-Юсуф, который в 1411 году победил ильхана, взял Багдад и положил конец господству старой монгольской династии, происходившей от Чингиз-хана⁹²; египтяне снова восстановили свое влияние на Сирию, а османы тотчас же свергли с себя наложенное на них иго.

После различных войн только Персия осталась под властью преемника Тимура Шахруха, который в течение своего продолжительного правления был вовлечен в серьезную, но в общем удачную для него войну только с осевшими в Курдистане туркменскими ордами Черного и Белого барана. Стремление этого государя снова поднять благосостояние опустошенного Ирана и собрать для новой работы блестящие остатки иранской духовной культуры являлось примирительным завершением жестокой эпохи Тимура. Но как хозяйственная жизнь страны, так и духовная были в безнадежном упадке. Почти в одно время с падением своих покровителей, иранских Музаффаридов в Фарсистане, умер в Ширазе величайший поэт Персии Хафиз; в нем погибавшая иранская национальность собрала еще раз все симпатичные дары своей фантазии, все чары своего языка. Последний значительный поэт персов, родившийся уже после смерти Тимура, Джами, относится уже к той переходной эпохе, когда начала одерживать победу скудость фантазии, составлявшая характерную черту турков, и место истинной поэзии заняла высокопарная и вялая версификация или чрезмерно разукрашенный поэтическими фигурами стиль посланий.

Если в Персии все еще шевелились кое-какие силы, а в Малой Азии находившийся в периоде усиления османский народ выказывал, по крайней мере, воинские доблести, то в Сирии и Месопотамии упадок был полный. Первая крайне дурно управлялась эмирами египетских мамлюкских повелителей, вторая страдала от ударов диких орд, которые по своей старой привычке смотрели на культурную страну, как на обреченный грабежу дар неба кочевникам. Эти туркмены распадались на два главных племени: Кара-коюнлы или Черного барана и Ак-коюнлы или Белого барана (они назывались так по изображениям на их знаменах, имевшим первоначально, по всей вероятности, тотемистическое значение). Постепенно они захватили в свое владение значительную часть Армении, Курдистана, Месопотамии, Азербайджана и восточной половины Малой Азии. Под знамя туркменских князей собирались все элементы западной Азии, не признававшие законов и не имевшие оседлости. Их соединяла только общая надежда на добычу; они, подобно градовым тучам, приносили разрушение и столь же стремительно рассеивались. Когда Кара-Юсуф, вождь племени Черного барана, вышел на войну с Шахрухом, вокруг него собралось многочисленное войско, которое направилось в жажде грабежа на Персию. Но на дороге скоропостижно умер Кара-Юсуф; в тот же день войско рассыпалось во все стороны, на разрыхленной земле покинутого лагеря лежало только непохороненное тело государя, дочиста ограбленное, без ушей, которые отрезали, польстившись на золотые серьги. Можно было еще считать счастьем, что между Черной ордой и Белой началась скоро смертельная вражда и дикие шайки начали истреблять друг друга; но прежде чем наступил вожделенный конец распри, опустошения приняли громадные размеры. Орда Черного барана, захватившая Месопотамию и даже Багдад, пала наконец в борьбе с Ак-коюнлы, которые при Узун-Хасане на время распространили свое владычество на большую часть Персии и разрушили остатки Тимуровой державы (1467⁹³). Около двадцати лет⁹⁴ оставалась Персия в руках Узун-Хасана и его преемников; наконец, иранский народ после долгого рабства снова стал собираться с силами, и воцарилась туземная династия.

При таком плачевном положении дел в Персии и Иране, египетская мамлюкская держава еще долгое время могла сохранять свое передовое положение, тем более, что османские султаны обращали свое внимание почти исключительно на Европу. Это гнилое государство все решительнее опиралось на наемное войско и на обладание индийской торговлей, которой вовсе не развивали разумными мерами, а просто выжимали из нее все соки. Это нерасчетливое денежное хозяйство достигло апогея при султане Барсбее (1422–38), который стремился сделать монополией государства почти все важнейшие отрасли торговли и чрезмерным повышением цен на перец вызвал серьезный конфликт с итальянскими приморскими городами. При нем город Мекка, который в то время был под египетским покровительством, благодаря чрезмерному обложению паломников стал золотым дном для государственного казначейства, но адом для пилигримов (см. прилагаемую здесь картину «Выход каравана из Каира в Мекку»).

Если дурно управлявшийся Египет держался своею торговлей, если с другой стороны в северной части Малой Азии обнаруживала редкую живучесть слабая Трапезунтская империя только потому, что через северную Персию и Армению шел путь к Черному морю, по которому совершалась небольшая часть азиатского торгового обмена, то можно было по крайней мере надеяться, что по восстановлении порядка вновь оживет издревле славившийся торговый путь от Персидского залива через Басру и Багдад в Сирию, что в Иране, пережившем столько бедствий, могут снова развиться и земледелие, и промыслы, а отсюда, из этого естественного центра и сердца западной Азии, новая жизнь разольется по остальным частям ее. Если что-либо, несмотря на все разрушения, всегда может вернуть свое значение при сколько-нибудь нормальных условиях жизни, так это – счастливое местоположение страны. Но былой блеск Багдада уж не воскрес больше. Это все еще самый большой город в той болотистой стране, что лежит и теперь, как прежде, до начала древне-вавилонской культурной работы, между Евфратом и Тигром, порождая лихорадки; еще не совсем исчезли с его рынков предприимчивые купцы. Но уже не приходят больше богато нагруженные караваны из Индии, никакие корабли не привозят товаров полуденной страны к прежней пристани; отсюда не уходят на запад торговые караваны с целью передать дорогие товары народам Европы. Только караван персидских паломников, который ежегодно пересекает под Багдадом Тигр на пути в Мекку, вносит оживление в пустынные улицы города.

Выступление каравана из Каира в Мекку около 1670 г.

Падавшему благостоянию западной Азии нанесли последний смертельный удар на этот раз не степные наездники, не турки и не монголы; жители западной Европы, ставшие смелыми моряками, открыли новые пути мировой торговли. Старые дороги западной Азии должны были теперь заглохнуть. В то время, как египетские султаны собирали в своих сокровищницах исторгнутые ими таможенные платежи и старались наполнить золотом вечно протянутые руки своих мамлюков, вводя все новые монополии и налоги, пионеры португальской морской торговли осторожно, но неустанно пробирались все дальше и дальше на юг вдоль берега Африки, пока наконец не достигли и не обогнули ее южной оконечности и знамя Васко-да-Гама не появилось в гаванях Индии. Воинственные португальские купцы позаботились о том, чтобы наградой за их открытие была монополия торговли. Их военные суда закрыли торговый путь через Красное море в 1507 году; вскоре после этого Ормуз, богатая промежуточная станция морской торговли в Персидском заливе, был взят португальцем Альбукерком. Через десять лет египетское мамлюкское государство, лишенное своей искусственно созданной опоры, пало под ударами осман.

Воинственный османский народ не сразу оправился от тяжелого поражения, которое нанес ему при Ангоре Тимур; государство потрясали распри из-за престола. Сверх того, внимание османских владык было по-прежнему обращено главным образом на Европу; поэтому уцелевшие еще турецкие княжества Малой Азии могли в иные периоды пользоваться почти полной самостоятельностью. Только султан Мурад в 1424 году восстановил здесь значение осман. Впрочем, в это время военное могущество осман стояло на высокой степени развития, так как в добавление к турецкой коннице, по египетскому примеру, из похищенных или отнятых силой христианских мальчиков, получивших военное воспитание, был образован пехотный корпус янычаров. Позже эти янычары стали столь же опасными для султанов, как мамлюки Египта для своих повелителей. Но в первое время этот корпус сослужил большую службу. Новая эра для османского государства началась с 1453 года – падения Константинополя, когда исчез последний остаток живучей Византийской империи и османы явились наследниками этой древней великой державы и ее притязаний на обширное верховное владычество, являвшихся у каждого смелого и сильного, в руках которого находился огромный город на Босфоре.

Османские султаны вторгались по временам даже в Апулию, потому что эта область, входившая когда-то в состав Византийской империи, принадлежала им по праву; тем более понятно, что их жадные взоры вскоре обратились на владения египетских мамлюков. Даже в тяжелые дни, когда орды Тимура одинаково грозили всей западной Азии, между этими двумя государствами не было достигнуто дружественное соглашение; с течением времени отношения становились все более натянутыми. Египетские султаны, конечно, сознавали, что мелкие турецкие государства Малой Азии, которые до сих пор еще не были снесены волнами османского потока, являлись их лучшей защитой против опасности, грозившей с севера. Особенно важно в этом отношении было государство Караман на юге полуострова, из-за которого между османами, египтянами и туркменами Белого барана шла постоянная борьба, то вооруженная, то дипломатическая, обильная коварными интригами. Когда османский султан Мухаммед в 1473 году выгнал, наконец, из Малой Азии туркменского повелителя Персии, Узун-Хасана, Караман попал в руки османов, так как Египет ничего не сделал для спасения страны; наоборот, тогдашний султан Каит-бей с недальновидной радостью наблюдал, как враждовали и ослабляли друг друга туркмены и османы. И позднее египтяне не сумели должным образом устроить свои отношения к турецким мелким государствам. Когда, наконец, в 1485 году началась война между Египтом и Портой, египетские мамлюки все-таки показали, что они умеют биться. Но, не смотря на это, султан Каит-бей в 1491 году заключил мир, так как Египет при всем обилии своих источников дохода не был в состоянии доставлять средства для содержания избалованного войска и для удовлетворения наглых требований мамлюков. После смерти султана (1496) волнения и многократные перемены правителей делали невозможной всякую внешнюю политику.

Когда на престол вступил опять энергичный султан, Кансух ал-Гури (1501 г.), тогда уже ясно обнаружилось, что Египет мог сохранять свое положение великой державы против внешних врагов только посредством чрезмерного увеличения налогов и чрезмерного обложения торговли таможенными пошлинами. Как раз в это время и португальцы начали беспощадно принимать меры к уничтожению индийско-египетской торговли. Если бы султана не напугала внезапная убыль государственной казны, то уже отчаянные вопли венецианцев и генуэзцев, которым грозила та же беда, должны были обратить его внимание на приближавшееся бедствие. Теперь обнаружилось, насколько узкая фискальная политика способствовала уничтожению значения Египта в Красном и Индийском морях; с величайшим затруднением пришлось создать вновь военный флот. Только в 1508 году могла выйти в море слабая эскадра, и португальцам было нетрудно взять верх над неопытными египетскими моряками. Прежде чем новый флот еще раз мог попытать счастье, уже успело совершиться позорное падение владычества мамлюков в Египте и Сирии.

В этот промежуток времени османы померились силами с персидским государством, снова находившемся в периоде усиления, и обеспечили свою восточную границу. Отныне наступление расчетов с Египтом было только вопросом времени, так как, в виду затруднительных пограничных отношений в юго-восточной части Малой Азии, в поводах не было недостатка. Дурное состояние египетских финансов помешало султану Кансуху своевременно соединиться с Персией и вообще принять необходимые предосторожности против угрожавшей опасности. Когда он, наконец, стянул свое войско на севере Сирии, османский султан Селим I уже успел собрать на границе превосходные силы и, обманув египтян переговорами, без задержки прошел Киликийские проходы (1516). На равнине Дабик, к северу от Халеба, произошло решительное столкновение, которое кончилось поражением египтян, не смотря на храбрость отборных мамлюкских отрядов. Султан Кансух пал в битве; остаток его войска вернулся в Египет. Сирия почти без сопротивления оказалась теперь в руках османского повелителя, которого кое-где даже бурно приветствовали, как освободителя от ига мамлюков. В следующем году был завоеван Египет и сломлено мужественное, но безуспешное сопротивление нового султана, выбранного мамлюками – Туман-бея; Сирия и Египет стали наместничествами османского государства.

В качестве самой достопримечательной добычи Селим привел с собой в Константинополь призрачного халифа Аббасида, последнего в их длинном ряду, влачившего созерцательно-праздное существование на Ниле. Османские султаны в течение некоторого времени еще продолжали играть комедию, пока, наконец, не уничтожили этой лишней церемонии и не присвоили себе сана халифов. Они могли сделат это с тем большим правом, что вместе с Египтом в их владение поступили и святые места Аравии. В руках грозных османских правителей скипетр халифов снова приобрел вес в мусульманском мире; только персы, открыто перейдя к шиитскому исповеданию, оградили себя от последствий этого события.

От своего перехода во власть османов Сирия ничего не выиграла и не проиграла, тогда как Египет все больше и больше беднел и опускался, потому что доходы его, и без того сократившиеся вследствие рокового переворота в торговле, отныне по большей части утекали в Константинополь. Интересы османских владык и после этого сосредоточивались в Европе; здесь они в грандиозных войнах сначала оттеснили хранителей западной культуры, чтобы потом в отчаянной борьбе отвращать ответные нападения христианских народов. Военное дело и впоследствии было единственным предметом забот османов. Едва ли они вообще думали о возрождении поверженных в прах народов своего огромного государства; только в военных искусствах они переняли кое-что от европейцев: так, у них уже довольно рано была превосходная артиллерия. Но во всем остальном они, по своей неподвижности и скудости воображения, с замечательной цепкостью держались старых обычаев и там, где они царили, препятствовали всякому возрождению. Таким образом, турецкая западная Азия оставалась в безотрадном положении запустения, в которое повергли ее после стольких предшествовавших бедствий опустошения Тимура. Там, где снова начиналось кое-какое возрождение, там турецкая администрация основательно заботилась о том, чтобы как можно скорее возвратилась прежняя жалкая нищета. Заброшенный, в стороне от путей мировой торговли, неспособные собственными силами возродиться к новой жизни, османские провинции западной Азии находились в состоянии жалкого, безнадежного запустения.

Счастливее была участь Персии. Персидский народ, не смотря на все удары судьбы, доказал, что в нем еще достаточно жизненных сил, чтобы создать, по крайней мере, национальное государство и поддержать его существование. Чтобы понять новую историю Персии, необходимо бросить взгляд назад, на то печальное время, когда дикая туркменская орда Белого барана подчинила себе большую часть Ирана, Месопотамии и Армении.

В Азербайджане, – той области, которая наряду с соседними странами у гор Эльбурс всегда сохраняла свою иранскую исключительность упорнее и дольше всех других, возникла национальная династия Сефевидов, которая приобрела значение и силу, правда, только благодаря примеси турецкой крови: чистое иранство волей-неволей должно было считаться с турецким элементом, который не мог быть вытеснен из сердца Персии⁹⁵ то же время, как всегда бывало в Персии, появилось и религиозное движение, которое теснейшим образом совпало с национальным. Почти везде, где турки вступали в сферу влияния мусульманской мировой религии, они подчинялись ортодоксальному или суннитскому ее толку. Простой, несложный, в духе арабского характера, смысл суннитокого толка больше подходил к представлениям кочевников, чем фантастические и символические мечтания шиитов. В противоположность этому, всякое шиитское движение шло от иранцев. Потомки Алия всегда находили в Персии верующих приверженцев; даже одна алидская династия долгое время держалась в горных долинах Табаристана.

Поэтому Исмаил ас-Сефи, родоначальник Сефевидов, рядом с национальным знаменем развернул знамя шиитского учения, не встречая однако непримиримой вражды со стороны турков, так как сам по матери происходил от Узун-Хасана, султана Белой орды: его вернейшими сторонниками были шиитские турки, кызылбаши. Исмаилу не трудно было сначала утвердиться в Гилане, а потом в сравнительно короткий промежуток времени отнять у потомства Хасана его наследство; наконец он распространил свое господство от Армении и Ирана до Трансоксании (1507)⁹⁶. Новая персидская держава сейчас же вызвала зависть османов, в особенности потому, что отныне шиитское учение снова открыто вступило в союз с иранством и выступало, как враг суннитских турок, и на религиозной почве. Османский султан Селим с настоящей турецкой беспощадностью сообразовал свои поступки с этими событиями. В своем государстве он устроил грандиозное преследование шиитов и с кровавой жестокостью истребил этих естественных союзников Персии. Исмаил, который после этого вторгся в османские владения, должен был отступить перед превосходными силами Селима и при Тебризе потерпел решительное поражение (1514); результатом его была потеря Месопотамии, Курдистана и западной Армении. Сын Исмаила Тахмасп (1524–76) должен был отдать османам также и Иран с Азербайджаном (1534); только при шахе Аббасе I (1587⁹⁷–1629) персидская граница была снова выдвинута на запад (1623).

Если открытое присоединение к шиитскому толку было благоприятно для возрождения иранской национальности, то это же учение вместе с тем явилось и неопреодолимым препятствием к полному объединению. Благодаря ему остановился процесс слияния турецких племен с основным арийским слоем населения; кроме того, это учение создало, что было еще хуже, резкую вражду между западными и восточными иранцами, так как афганцы еще с эпохи Газневидов стали фанатическими суннитами и вследствие этого чувствовали бо̀льшую симпатию к туркам, чем к своим шиитским соплеменникам. Несчастная судьба Ирана со времени падения Сасанидов отражается роковым образом и в этой религиозной распре. Все-таки по крайней мере с турками иранский народ мог справиться, пока последние не получили притока свежих сил. Кызылбаши, которые приняли шиитское исповедание и персидский язык, были примером начинавшегося слияния. Правда, кызылбашские роды смотрели на себя, как на настоящих хозяев страны. Только Аббасу I удалось ограничить влияние иранизированных турков, набрав себе рать безусловных приверженцев и образовав постоянное войско из персидских пехотинцев и конницы. Во всяком случае великая заслуга Сефевидов в том, что они снова закрыли хорасанские ворота и успешно отражали непрерывные нашествия узбекских турков на восточную часть Ирана⁹⁸. Стратегическое значение Хорасана и теперь было причиной того, что эта провинция играла очень самостоятельную роль: самый значительный из Сефевидов, шах Аббас, еще при жизни своего отца долгое время правил здесь совершенно самостоятельно, до тех пор пока ему не досталась и остальная часть Ирана.

Постепенно в этот сравнительно счастливый период сефевидского господства экономическая жизнь Персии снова улучшилась; шах Аббас пытался оживить вновь ремесла, поселив в своей стране армян, и поднять торговлю устройством дорог и мостов. Открытие морского пути в Индию имело огромное влияние на торговое значение Персии. Иран, как посредник сношений с Индией, утратил теперь значение; но, конечно, он с этих пор имел возможность на своем южном берегу вступить в непосредственные сношения с европейскими морскими нациями, в то время, как на севере начиналось развитие торговых сношений с Россией через кавказские проходы и Каспийское море. Жестокая вражда между Персией и Османским государством, заграждавшим персам путь на запад, благоприятствовала этому процессу. Персия была естественным союзником государств Европы, которым грозили бедой турки: европейские послы все чаще появлялись в стране; шах Аббас уже пытался осуществить план великого союза народов против турок. Особенно искали помощи у персов англичане в своем стремлении захватить в свои руки Индию и индийскую торговлю; они добились того, что персидское войско в союзе с английским флотом отбило у португальцев все еще процветавший Ормуз и превратило его в кучу развалин, но они жестоко разочаровались в своих надеждах на грандиозное развитие персидско-английской торговли. Основанная Аббасом гавань Бендер-Аббас никогда не пользовалась большим значением.

Важнейшим предметом вывоза был тогда шелк. Но эта ценная материя давно уже не шла по знаменитой среднеазиатской дороге из Китая через Трансоксанию в Иран, а выделывалась в самой стране, так как уже в эпоху Сасанидов шелковичный червь был перенесен из Китая в страны Оксуса и вскоре дальше на запад. Только короткое время Персия занимала первое место по культуре шелковичного червя; лишь только византийцы занялись новой отраслью промышленности, они скоро превзошли всех конкурентов, и греческий шелк стал считаться лучшим. Уже в эпоху сельджуков Мелик-шах (1072–92) дал за своей дочерью Фатимой, которая в 1077 г. выходила замуж за халифа Муктади-билляха, в числе прочего приданого 900 верблюдов, нагруженных греческим шелком. Благодаря падению византийского государства, персидский шелк снова стал важным предметом мировой торговли.

Но пока постепенно затягивались раны, причиненные Персии веками разорения, страна опять становилась желанным предметом разбойничьих набегов кочевников или внутренних врагов. Жестокий опыт прошлого показал, что Персия по своему географическому положению, которое делает ее предметом нападения с двух сторон и до некоторой степени сходно с положением Германии, может преуспевать только в том случае, если военные силы народа будут всегда наготове защитить границы. Шах Аббас сделал попытку ввести в Персии некоторые из турецких военных порядков, которые в то время действительно были образцовыми, и созданием постоянной пехоты образовать ядро национального войска. Его слабые преемники не дали развиться этим недостаточным попыткам, и Сефевиды позорно погибли в борьбе с новым противником.

Этот враг явился в лице афганцев, восточной, суннитской ветви иранцев. Благодаря своему удобному положению между Персией и могущественной империей великих моголов – Тимуридов в Индии, афганцы сохраняли сравнительную независимость, и персы в конце концов были вынуждены отправить войско на Кандагар, чтобы восстановить здесь значение шаха и защитить свою границу с Индией. Жестокое обращение персидского войска вызвало среди афганцев восстание. Так как они к тому же с оружием в руках выступили и как защитники суннитского исповедания, то по их примеру скоро поднялись против шиитских владык Персии многочисленные турецкие и курдские племена; в это же время узбеки ворвались в Хорасан. Махмуд, вождь афганцев, со своим небольшим войском отважно прошел до Испагани, разбил персов и после продолжительной осады взял город; Хусейн, последний самостоятельный властитель из дома Сефевидов, после 32-летнего правления уступил свой сан Махмуду (1722)⁹⁹.

Казалось, теперь иранский элемент одержал окончательную победу и рассеял последние остатки турецкого господства, еще терпевшиеся при Сефевидах; но религиозное разъединение препятствовало всякому искреннему соглашению между востоком и западом. Когда Махмуд, в начале обнаруживший разумную сдержанность, в своем опасном положении в Испагани потерял голову и стремился оградить себя от врагов бессмысленными жестокостями и включением в состав своего слабого войска диких, жадных до грабежа курдов, тогда исчезла всякая надежда на благоприятные для страны результаты афганского владычества. И против внешних врагов государство было беззащитно. Pyсские при Петре Великом беспрепятственно заняли кавказские проходы у Дербента, и только геройское сопротивление жителей Тебриза помешало туркам произвести вторжение во внутреннюю Персию; Россия и Турция уже проектировали разделить между собой северные и западные области. Но на счастье Ашрафа, преемника Махмуда, в турецком народе и войске война против суннитов-афганцев была так же мало популярна, как и союз с христианской Россией. Ашраф искусно воспользовался этим настроением и после незначительной победы над турками (как и при Испагани, он одержал победу главным образом благодаря своей легкой артиллерии, в которой орудия были нагружены на верблюдов) выказал доброжелательную умеренность и получил сносные условия мира. Западные провинции были, правда, потеряны, и османский султан был признан духовным вождем персов.

Новая афганская династия не могла долго продержаться. Сефевидский принц Тахмасп бежал в Мазандеран; его войска под предводительством кызылбашского турка Надира обратили в бегство афганцев (1730). Но на престол вступил не Сефевид, слишком доверчивый, а его полководец; казалось, что Персия уже не может существовать без турков. Победитель посредством нескольких удачных походов добился установления более выгодной для него границы с государством османов и окончательно уничтожил власть афганцев; потом, устранив Сефевидов (1736), он счел нужным оставить шиитское исповедание и принять ортодоксальную религию. Недовольство, которое возбудила эта мера, не проявилось тотчас же; жестокая энергия Надир-шаха и блеск его победоносных походов против потомков Тимура в Индии заставили замолчать все недовольные голоса. Победа над афганцами отдала в руки Надира индийские проходы, и он сумел воспользоваться своим положением. Держава тимуридов и ее повелитель Мухаммед-шах (1719–48) были основательнейшим образом ограблены (1738–39): на будущее время границей Персии стал Инд; обремененное добычей, возвратилось войско домой. Обильные богатства, которые достались Персии и были причиной освобождения от налогов, вызвали всеобщий восторг, но, понятно, не принесли действительной пользы. Но по крайней мере войско, превосходно дисциплинированное Надиром, сослужило службу и в последующий период. Вскоре усмирение трансоксанских узбеков и хорезмийцев доказало, что Персия своими собственными силами превосходно могла не только охранять хорасанские ворота, но и предпринимать оттуда удачные вылазки против кочевников.

К сожалению, подобно многим из своих предшественников на востоке, Надир мало-помалу из умного и энергичного правителя превращался в недоверчивого, кровожадного деспота; заботы о своих сокровищах и подозрение, что шиитское население намерено устранить его, доводили Надира до бессмысленных жестокостей. С его стороны было нерасчетливо и непредусмотрительно конфисковать чрезмерные богатства духовенства, но в общем это дело было, вероятно, скорее полезно, чем вредно. Вообще старания Надира увеличить государственные доходы и в особенности оживить торговлю заслуживают похвалы, хотя часто они выражались в крайне непрактичных мерах: напр. он приказал возить с Эльбурса лес для постройки флота на Персидском заливе. Как бы то ни было, он показал, что понимает, в чем состоит истинное богатство страны; подобное понимание не часто встречается у восточных правителей, умеющих только беречь свое золото и свои драгоценные камни.

После убийства Надир-шаха (9 июня 1747 г.¹⁰⁰) снова в стране все пошло на убыль. Афганский полководец сейчас же объявил себя независимым в Кандагаре и таким образом содействовал окончательному отделению восточного Ирана от Персии в то время, как Персию потрясали распри из-за престола; наконец ей грозило полное распадение. Потомки Надира удержались только в Хорасане. Беспорядки в Персии на некоторое время прекратились, когда верховную власть взял в свои руки Керим-хан, принадлежавший к персидскому кочевому племени зенд. Он выступил против турецких притязаний (с 1751).

После его смерти в 1779 году страна снова пришла в состояние полнейшего упадка; наконец в 1794 году Ага-Мухаммед-хану, вождю шиитского турецкого племени мазендеранских каджаров, после жестоких войн удалось основать новую династию, представители которой еще в наши дни занимают персидский престол. То обстоятельство, что на царстве снова сидели турки, сказалось уже в факте перенесения столицы в Тегеран, город, который ближе лежит к пастбищам турецких племен на северо-западе и севере, чем Испагань, или Шираз, резиденция Керим-хана (характерно, что Керим своим местопребыванием выбрал древнюю Персиду). Теперь покорился и Хорасан, где преемники Надира в Мешхеде сохраняли еще жалкие остатки своей власти. Несчастная Грузия, которая поручила себя покровительству Poccии, была жестоко опустошена. Русское войско появилось после этого в Грузии и стало грозить Азербайджану; только смерть императрицы Екатерины, преемник которой Павел отозвал войска, на этот раз отвратила столкновение, которое могло бы оказаться роковым для Ага-Мухаммеда.

Возможно, что только в это время в Персии получили некоторое представление о том, какое значение суждено было приобрести в делах западной Азии великой славянской державе – России, непрерывно выдвигавшейся вперед. За несколько столетий перед тем персидские гарнизоны у железных ворот Дербента по облакам пыли догадывались, что беспокойные орды степных кочевников снова собираются произвести нападение на цветущие провинции Персии; теперь солнце заиграло на штыках русских батальонов; непреодолимые, как судьба, перебрались они через Кавказский хребет; перед ними пали и кочевники степей, и дикие защитники горных вершин. Два раза потом пыталась Персия отбросить за Кавказ представителей западной культуры и христианства, но с печальным результатом: по миру 12 октября 1813 года большая часть персидских владений на Кавказе перешла в руки русских, а после второй войны по Туркманчайскому миру (11 февр. 1828) им была уступлена и персидская Армения с городом Эриванью. В эпоху позднейших войн России с кавказскими народами Персия оставалась только зрительницей. В XIX же веке русские войска появились и на восточном берегу Каспийского моря, и в Трансоксании, государства которой одно за другим должны были изъявлять покорность завоевателям. Наконец, русскому оружию подчинились и последние свободные туркменские племена в Ахал-текинском оазисе и в Мерве. От кочующих орд Средней Азии больше уже нет никакой опасности. Тысячелетнее стояние на страже иранцев против Турана теперь стало излишним: в ворота Хорасана стучится теперь европейская культура. Роли переменились. Некогда цивилизация процветала в Иране и каждый раз снова подчиняла себе вторгавшихся варваров; теперь Персия погружена в мрак варварства, и перед ней встает великая и трудная задача сблизиться с европейской культурой и усвоить ее начала, не растворяясь в ней всецело.

Нельзя сказать, что каджарские государи закрывали глаза перед этой необходимостью. Уже в силу положения страны они должны были определить свое отношение к развитию европейско-азиатской политики, которая в наиболее широких размерах нашла себе выражение в росте соперничества России и Англии. Уже давно Англия в торговых видах стремилась поддерживать хорошие отношения с Персией, пока постепенно не укоренилось представление об Иране, как боковом прикрытии английской позиции в Индии. Но в дипломатической борьбе с Россией ясно сказалось, что действительные орудия могущества Англии бессильны при разрешении великих континентальных вопросов, раз в спор с ней вступает стойкий противник, располагающий сильным сухопутным войском. Все попытки провести английское влияние в Тегеране потерпели крушение. Даже в тот момент, когда Персия начала сближаться с европейской культурой, ее правители обратились за учителями и сведущими людьми не к Англии, а к государствам, от которых не грозила опасность стране – к Австрии и Франции. Как мало доверяла Англия персам, доказал разрыв сношений после занятия персидскими войсками города Герата, важного для защиты Индии, разрыв, который повел 20 октября 1856 года к формальному объявлению войны. Закрытие Персидского залива для торговли принудило иранское государство отозвать войска (1857). Но с тех пор pyccкие проникли до Мерва и Пенджде, вследствие чего гератская позиция потеряла значение.

О персидских шахах не приходится много говорить. Уже в 1797 был убит Ага-Мухаммед. Его место занял Фатх-Алий, который оставался на престоле до 1834 года; к эпохе его царствования относятся несчастные войны с Россией. Его внук Мухаммед-шах был болезненный человек без всякой инициативы.

В истории новейшего прогресса Персии сыграл большую роль сын Мухаммеда Насир-ад-дин, наследовавший отцу в 1848 году, не смотря на то, что ему не хватало истинно великих качеств и всегда давало себя знать полученное им небрежное воспитание. С помощью своего деятельного великого визиря Мирзы-Таги еще очень молодой государь преодолел многочисленные затруднения, встретившие его в начале правления. Последние отзвуки борьбы за хорасанские ворота еще относятся к эпохе Насир-ад-дина. По его приказанию был взят Мерв, но удержать его не удалось. Нападение хивинского хана на Мешхед неожиданно кончилось тем, что начальник эскадрона иррегулярной персидской конницы ночью пробрался в палатку хана и убил его вместе с его ближайшей свитой. Еще два раза (1860 и 1876) персы предпринимали безуспешные нападения на Мерв; потом появление русских в центральной Азии сделало невозможными подобные пограничные войны. И в другом направлении приходилось Насир-ад-дину отправлять войска. Ничтожность участия Персии в торговле на Индийском море ни в чем не сказалась так ясно, как в том обстоятельстве, что повелители арабского государства Омана укрепились на лежащем против Омана персидском берегу и захватили в свои руки даже гавань Бендер Аббас; некоторое время они вносили за это известную дань, пока не признали и этого излишним. Взятие приступом города Бендер-Аббаса персидскими войсками снова восстановило здесь власть шаха (1855). Грозившая Персии война с Турцией была предотвращена мирным размежеванием границ. Велико было удивление в западном цивилизованном мире, когда Насир-ад-дин совершил с образовательной целью путешествие по Европе сначала в 1873, потом еще раз в 1878 году. Но результаты путешествия оказались скуднее, чем можно было ожидать. Англичане с помощью финансиста барона Рейтера пытались навязать персам постройку персидской железнодорожной сети, которая, конечно, должна была бы служить английским интересам, но эта попытка потерпела крушение именно по возвращении шаха на родину (февраль 1874). С этого времени развитие страны совершалось чрезвычайно медленно; важнее всего преобразование войска при содействии австрийских офицеров и сооружение многочисленных телеграфных линий. Последние годы правления Насир-ад-дина, который 19 апреля 1896 года был поражен кинжалом фанатика, в общем прошли без особых событий.

В круг англо-русских политических интриг гораздо сильнее, чем Персия, был вовлечен Афганистан, этот естественный бастион Индии на западе. Эта страна со своими проходами, ведущими в Индию, не может ни попасть в руки России, ни стать в решительно враждебные отношения с английским правительством, пока Англия вообще старается сохранить свое положение в Индии. Так как Афганистан сравнительно невелик и все-таки открыт для нападений со стороны Индии, то дипломатическая война переходила неоднократно в кровопролитную борьбу.

Афганистан по смерти Надир-шаха тотчас же отложился от Персии; суннитам – восточным иранцам были совершенно чужды по духу шииты-персы. Но новое государство недолго сохраняло свое единство, так что англичане нашли, наконец, вожделенный случай вмешаться в распри из-за престола, денежными субсидиями побудить афганцев принять союз, вернее, вступить в вассальные отношения к Англии. Когда в 1838 году потомок основателя государства Ахмеда, Шах-Шуджа, обратился к Англии за вооруженной помощью против претендента Дост-Мухаммеда, предлог казался очень удобным для того, чтобы появиться в афганской горной стране с внушительным отрядом. В 1839 году англо-индийское войско дошло до Кабула, поставило правителем государства Шах-Шуджа и для его охраны разбило укрепленный лагерь у цитадели Бала-Хисар. Но англичанам суждено было тяжкое испытание, которое надолго определило их пограничную политику: афганцы возмутились в ноябре 1841 года против ненавистных чужеземцев, горные племена заперли проходы, и едва несколько сотен гордого английского войска возвратилось в долину Инда.

Победоносный поход англичан в следующем году, правда, формально отомстил за эту новую сицилийскую вечерню, но, не смотря на это, англичане должны были отказаться от мысли поддерживать свое влияние оружием. Когда после смерти Дост-Мухаммеда (28 мая 1863) объединенное им государство снова стали потрясать распри из-за престола, английское правительство осталось верным своей сдержанности. В марте 1869 года Шир-Али-хану, вышедшему из смут победителем, была гарантирована денежная субидия.

Но теперь началась дипломатическая игра с Poссией, ход которой, мало благоприятный для Англии, положил конец британской политике мира. Сам Шир-Али, который за это время успел реформировать свое войско по европейскому образцу, скоро понял, что он должен обеспечить свое существование тесным сближением с одной из двух европейско-азиатских держав; сначала он обратился к Англии, но она, верная своей предшествующей политике, указала ему на существование трактатов с Poссией, которые уже гарантировали независимость Афганистана. В результате вышло то, что Шир-Али после этого подчинился всецело русскому влиянию. После этого англичане в феврале 1878¹⁰¹ года заняли Квету в южном Афганистане по ту сторону проходов и, соединив сейчас же Квету железной дорогой с долиной Инда, заняли грозную позицию в фланге Афганистана. Вскоре совершился полный разрыв с Афганистаном; Англия волей-неволей должна была вооруженной рукой восстановлять свое влияние, столь легкомысленно утраченное. В ноябре 1878 последовало вступление английских войск в страну и занятие ее важнейших пунктов. Когда Шир-Али во время бегства 9 февр. умер в Мазари-Шерифе, его сын Якуб-хан заключил с англичанами мир (7 мая 1879). Но лишь только британцы покинули страну, в Кабуле 22 авг. 1879 года был убит английский резидент, и пришлось предпринять новый поход.

В это время во главе правительства в Лондоне стал Гладстон, представитель умеренной политики. Если консервативное правительство стремилось сделать Афганистан вассальным государством, если после убийства резидента оно имело в виду приобретение Кандагара, то теперь либеральный кабинет решился произвести эвакуацию страны. Ни Англия, ни Россия не вмешивались в последовавшие за тем распри из-за престола¹⁰², из которых вышел, наконец, победителем 10 июля 1880 года Абдуррахман, внук Дост-Мухаммеда. И политика английских консерваторов вообще оставляла Афганистан в покое и искала защиты против России в занятии горной страны на северо-западе Индии, населенной независимыми племенами. Как рискованна была даже такая политика, доказало в 1897 году опасное, с трудом усмиренное восстание пограничных народов, в особенности племени афридиев в Хайберском проходе. Poссия же раскинула свои аванпосты по всему протяжению северной афганской границы и благодаря Закаспийской дороге получила возможность чрезвычайно быстро двинуть в случае нужды массу войска на эту границу.

Гораздо печальнее судьбы восточно-иранского буферного государства, Афганистана, была судьба западно-иранской пограничной страны, Армении; эти события заслуживают интереса и внимания уже по тому своеобразному влиянию, которое они оказали на население страны. Со времени Тиграна, силившегося создать большое государство, Армения уже не бывала державой, вполне самостоятельной и единой. Гористый характер страны, правда, до некоторой степени охранял ее от вражеских нападений, но он же весьма содействовал ее раздроблению на множество непокорных княжеств, которые своими постоянными распрями всегда давали внешним врагам повод вмешиваться в дела Армении. Обращение народа в христианство и замечательная его преданность своей вере делали Армению опорой Византийской империи, но в то же время и излюбленной целью всех нападений, имевших в виду ослабить восточную римскую империю и христианство. Пока византийцы удерживали за собой Таврскую линию и пока Армения и Грузия должны были охранять только фланги, армянский народ, в то время еще воинственный, мог успешно бороться, несмотря на политическую раздробленность государства. Беда пришла и ее результаты сказались тогда, когда в период падения аббасидского халифата турецкие орды поселились в Азербайджане и на нижней Куре и стали не только беспрерывно беспокоить Армению, но и открыли через нее путь в Малую Азию. Азербайджан стал теперь любимым местопребыванием кочевников и их вождей, а Армения – областью, через которую они проходили и которую грабили. За сельджуками последовали монголы Хулагу, за ними – орды Тимура; позже несчастную страну разоряли войны между туркменами, османами и персами. Армения стала адом, из которого можно было спастись только бегством.

Уже в эпоху сельджуков произошло большое переселение армян на юг в Киликию, которая после побед византийского императора Никифора Фоки была очищена мухаммеданским населением и давала благодаря своим скалистым высотам и ущельям удобные пристанища армянским феодалам. Но эта «Малая Армения», с 1080 года самостоятельное княжество (см. 333 стр.), с 1198 – королевство под управлением христианских правителей, сама также была проходной областью, за обладание которой велись горячие войны; то византийцы или крестоносцы, то султаны иконийские, монголы или египтяне пытались здесь укрепить свое влияние. Наконец, в 1350 году египетские мамлюки завоевали страну, которая перед этим тесно сблизилась с христианским королевством на Кипре, и положили коиец армянскому национальному государству. Выселение из Великой Армении продолжалось и в последующую эпоху, когда после монгольского периода туркмены Белого и Черного барана утвердили свою власть в армяно-курдской горной области; место эмигрировавших армян заняли курды и турецкие племена. Персидско-османские войны, от которых больше всего страдали всегда христиане-армяне и грузины, довершили горе: в настоящее время едва миллион армян живет в коренной стране своего племени. Гораздо большее число их рассеялось по западной Азии, и многие даже проникли в восточную Европу.

Условия политической жизни изменили и характер армянского народа. Когда то храбрые и свободолюбивые люди, внушавшие страх врагам, армяне стали теперь лукавыми торговцами; они борятся за свое существование оружием покоренных: притворством, хитростью и обманом. Кроме того, в народе распространился дух отрицания; он сделался ферментом разложения, который, как опасный паразит, производит свою разрушительную работу в теле господствующих народов западной Азии и коварным нападением старается отомстить за незабытые ими злоключения. Армянский народ является удобным оружием для тех государств, что видят свою цель в постепенном разрушении османской империи. В своей судьбе и своем характере армянский народ представляет любопытную и поучительную параллель иудейскому племени с его развившейся веками торгашеской хитростью и с действующими в нем разлагающими силами отрицания и скептицизма.

В Армении османское правительство не могло, да никогда серьезно и не пыталось остановить упадок благосостояния страны. Но и для других турецких областей западной Азии истекшие четыре столетия являются периодом печального застоя, составляющего, впрочем, неизбежное последствие принципов османского управления. Лучше всего все-таки обстояли дела в Малой Азии. Старая римско-византийская культура, правда, была совершенно уничтожена, если не принимать в расчет остатков ее в приморских городах. За то в центре Малой Азии образовалась здоровая в своих основах народность крестьян и воинов, говорящая по-турецки и воспринявшая в свой состав первоначальное население страны в течение столетий господства сельджуков. Отныне, как турки, являются перед нами древние фригийцы и каппадокийцы, вифинцы и галаты, хотя примесь турецкой крови во многих случаях весьма незначительна; из Малой Азии османы до нашего времени почерпают свои силы, и здесь можно ожидать самого продолжительного сопротивления напору европейской культуры.

Главная причина этого явления в том, что здесь османский народ по отношению к туземному населению не является только аристократическим верхним слоем, а вполне слился с туземцами, так что об удалении османского элемента, как в Сербии или Греции, здесь нечего и думать. В какой сравнительно незначительной степени развилось здесь феодальное дворянство, можно видеть уже из того, что феодальное османское дворянство могло собрать из европейских, имевших только незначительное турецкое население, провинций Румелии и Мореи 80000 всадников, а из обширной, вполне отуреченной Малой Азии только 50000. Господство турецкого языка и ислама сохранило Малую Азию и от многих других печальных явлений, сопутствующих османскому владычеству. Произвол пашей здесь, отчасти и в виду близости столицы, не был так безграничен, как напр. в Сирии и Месопотамии; система набора самых здоровых христианских мальчиков в отряд янычаров, которая гибельно отзывалась на других областях, мало применялась в Малой Азии, и начавшийся вскоре процесс вырождения правящих слоев едва коснулся населения, среди которого преобладали крестьяне. Культурные предприятия, выполненные в эпоху расцвета османского могущества, носили по существу военный характер, но такие работы, как устройство мостов и дорог, содействовали и общему благосостоянию и в этом отношении не оставались бесполезными для турецких крестьян Малой Азии; наступивший вслед затем период застоя и регресса не мог слишком вредно отозваться на сельских общинах, замкнутых в себе.

Более опасным врагом являются греки прибрежных стран, которые в мирной борьбе оттесняют турок и в центре страны устраивают христианские деревни.

Совсем иным было положение Сирии, которую завоевание страны Селимом I только на короткое время вывело из состояния неподвижности. Здесь не было сильной турецкой иммиграции. Противовес мусульманам, которые были здесь перед вторжением османов, составляло многочисленное иноверческое, преимущественно христианское население, которое являлось опасным для турецкой власти элементом уже потому, что христианские государства Европы со времени крестовых походов проявляли известный интерес к делам Сирии и старались приобрести право покровительства своим единоверцам. Отдаленность от центра, обязанность заботиться о защите границ против врагов и о наблюдении за ненадежными жителями собственных областей, все это давало наместникам Сирии и Месопотамии возможность вести почти самостоятельное сушествование, над которым, конечно, всегда тяготел дамоклов меч царской немилости. Случаи, когда они на свой риск вели войны, были не редкостью; тот из них, кто находился в хороших отношениях с константинопольским двором и мог дать в нужное время взятку, тот мог долго держаться; часто его щадили просто из соображений благоразумия. Не могло быть никакой речи о безграничной власти паши в его области, меньше всего в Сирии, где ни горные племена Ливана, ни степные арабы не могли примириться с турецким игом; кроме того соперничество между пашами Египта и Дамаска являлось комическим эпилогом к древней борьбе Египта и западной Азии за обладание Сирией.

Одно время казалось, что горному племени друзов суждено основать в северной Сирии самостоятельное государство. Эти друзы были одним из тех замечательных племен беглецов из разных стран, которые образуются почти во всех высоких горных странах: но основу народа составляла колония исмаилитских эмигрантов, которые в 1020 году во время смут после смерти халифа Хакима ушли в Ливанские ущелья и здесь с течением времени получили подкрепление от других беглецов. Изменившаяся до неузнаваемости религия, в которой отголоски мусульманства соединяются с чертами христианства и парсизма, отличает друзов от остальных обитателей гор, особенно от христиан – маронитов, потомков выходцев – монофелитов, которые еще раньше поселились на высотах Ливана. Друзы не имеют ничего общего с остатками асассинов. В конце XVI столетия чрезвычайно увеличились численность и силы друзов. Только то обстоятельство, что они, совершенно по-арабски, распадались на две враждующие племенные группы йеменов (йеменитов) и касов (кайситов), давало туркам возможность поддерживать здесь свое влияние. В 1585 году против них было отправлено османское войско, которое, не смотря на чисто-турецкое кровопролитие, достигло только временных результатов. В 1599 году во главе касов стал способный вождь – Фахр-ад-дин; он покорил или выгнал йеменов и стал твердой ногой на сирийском берегу. Эти события возбудили внимание на западе, особенно в Фердинанде I тосканском, который заключил союз с князем друзов и уже проэктировал грандиозный союз между папой, Испанией, Тосканой и друзами с целью возвращения Иерусалима; Фахр-ад-дин даже лично побывал во Флоренции (1613); но великая идея не осуществилась. В действительности, все могущество друзов держалось только благодаря постоянной поддержке из Европы и подкупу влиятельных сановников при константинопольском дворе, которые умели останавливать все серьезные предприятия; когда обе опоры перестали служить, власть друзов сейчас же рухнула. В 1633 году турецкий флот закрыл выход со стороны моря, а войско проникло в горы. В следующем году должен был сдаться Фахр-ад-дин; в 1635 году он был обезглавлен в Константинополе.

В сравнении и с этой попыткой создания национального государства многочисленные возмущения турецких пашей, из которых главным образом состоит новая «история» Сирии, не заслуживают никакого внимания. Вторжение Наполеона I из Египта имело своим результатом разве только то, что христиане попали в еще худшее положение. Когда Мухаммед-Али египетский на короткое время получил возможность возобновить притязания своей страны на Сирию (1833–40), то этот вице-король при всей своей страсти к реформам создал весьма мало полезного и прочного. Ничтожной и жалкой осталась участь Сирии, некогда столь цветущей, до нашего времени, хотя рост европейской культуры оказал влияние на страны, лежащие по берегам Средиземного моря, и особенно содействовал экономическому подъему Палестины. Но о национальном возрождении нечего и думать; еще в середине XIX столетия (май–октябрь 1860 г.) друзы произвели жестокую резню среди маронитов и дали французам предлог посредством военной прогулки в Ливан возобновить свои старые притязания на покровительство сирийским христианам (1861). В новейшее время большая часть друзов переселилась на восток в Хауран и живет здесь еще независимее от турецких пашей, чем прежде.

Ирак и Аравия, – страны, которым некогда принадлежала руководящая роль в мусульманском мире, – опустились теперь до жалкого и ничтожного положения. Ирак всегда был на половину искусственно созданной областью: замечательная система канализации и старый торговый путь из Индии и Персии в западную Азию обеспечивали вавилонской равнине огромное богатство и положение передовой державы до тех пор, пока беспрерывные разорения и роковой переворот во всемирной торговле не обратили области древней культуры снова в дикую, зачумленную болотистую местность. Вновь поднять благосостояние области менее всего были способны турецкие паши.

Аравия потеряла всякое значение, на которое, впрочем, и не имела права по малочисленности своего населения. Конечно, караваны пилигримов все еще проходили в Мекку и приносили на некоторое время оживление и деньги в город пророка. Но то первенствующее положение, которое предназначал Мухаммед, не смотря на все, дорогое ему родине, давно уже перешло к другим городам: к Дамаску, Багдаду и наконец к Константинополю. Даже благословение пророка не могло превратить аравийскую пустыню в многолюдную страну или хотя бы заставить безусловно уважать его родину. Уже в эпоху халифов Кааба не была пощажена от пожара и метательных орудий. Исмаилиты-карматы (см. стр. 319), которые в X столетии владели значительной частью Аравии, похитили даже священный «черный камень» и остановили путешествия паломников. С этих пор Аравия надолго была предоставлена самой себе; халифы не помешали ее раздроблению на мелкие, враждовавшие между собой владения (эмирства). Аббасиды, Фатимиды и всякий, кто предъявлял претензии иа главенство в мусульманском духовном государстве, старались оградить свое влияние только в Мекке и Медине и настаивали на произнесении своего имени с кафедры в мечетях. Путешествия паломников (см. картину при стр. 358) по этой причине часто носили характер настоящих военных походов. В 969 году египетским Фатимидам удалось обеспечить за собой первое место: успеху их обещаний и угроз содействовало то обстоятельство, что жители Мекки были в зависимости от подвоза провианта из Египта.

Вскоре одна алидская династия сумела положить конец республиканско-анархическим порядкам в городе паломников и учредить великое меккское шерифство, которое с тех пор то в большей, то в меньшей степени является самостоятельной силой в среднем Хиджазе. Самым значительным из великих шерифов был Катада (с 1200), потомки которого управляли своей маленькой областью до эпохи ваххабитов. И впоследствии продолжалась борьба за преобладание в Мекке. Притязания на верховное господство в Мекке предъявлялись даже из Йемена, лишь только там водворялся порядок. Когда османы завоевали Египет, Мекка подчинилась им без дальнейшей борьбы, в то время как Йемен нужно было завоевать силой; но этим событием не кончились споры за власть в священном городе между различными потомками Алия. Прежнее торговое значение Йемена с тех пор, как здесь укрепились османы, окончательно пало. За то на восточном выступе Аравии, на старой торговой дороге из Индии в Ирак, возникло самостоятельное султанство Маскат, из которого по изгнании португальцев образовалась довольно важная морская держава, укрепившаяся на персидском берегу и впоследствии на Занзибаре. Арабы Омана вступили во владение наследством древних йеменитов и содействовали распространению арабской культуры на восточно-африканском берегу.

Из центральных областей Аравии, обитатели которых все еще сохраняли старый бедуинский образ жизни, в середине XVIII столетия разразилась буря, которая напомнила первый воинственный период ислама. Реформаторская секта ваххабитов, основанная в 1745 году Мухаммедом Абд-ал Ваххабом, огнем и мечем в должной мере подкрепила свои взгляды и в конце концов (1803) завоевала и плохо защищенную Мекку. Параллель между появлением реформатора и выступлением Мухаммеда – не чисто внешняя: в ваххабитском учении старый, оставшийся верным своей родине арабский мир протестовал против той карикатуры на первоначальную веру, которую мало-помалу сделали принявшие ислам народы из простого, несложного вероучения Мухаммеда, и против крайностей роскоши, ярким примером которых являются нажившиеся от паломников мекканцы. Недолго оставалась Мекка в руках ваххабитов, так как египетский вице-король Мухаммед-Али воспользовался обстоятельствами и захватил Хиджаз (1818). После крушения честолюбивых планов Мухаммед-Али западная Аравия оказалась снова под непосредственным управлением турок. И Йемен, где имамы Саны стали независимыми, в 1872 был снова занят турецкими войсками.

Грандиозную картину безнадежного падения старой и блестящей культуры представляет западная Азия для наблюдателя. Нужна громадная работа для того, чтобы возобновить разрушенное, снова населить опустевшие нивы и сделать возможным духовный и экономический прогресс народа. Только Европа может взять на себя руководство в этом и хоть отчасти уплатить долг благодарности за то неизмеримо богатое наследие, которое она получила от древних народов западной Азии. То обстоятельство, что только теперь взоры европейских культурных народов начинают обращаться к западной Азии, одно уже показывает, какое ничтожное положение занимает эта страна по отношению к странам активной культурной работы и какие препятствия ставший неподвижным ислам ставит всем попыткам возвратить западной цивилизации хотя бы только приморские страны. Но переворот уже начался. Суэцкий канал снова направил мировую торговлю по ее старому пути через Красное море; европейские пароходы уже возят паломников из Индии в Мекку. Но для западной Азии бесконечно важнее будет сооружение железнодорожной линии, которое откроет опять старый несравненный торговый путь от Персидского залива к гаваням Сирии, особенно если в то же время пройдет рельсовый путь из Константинополя через Малую Азию к Евфрату. Тогда откроется новая страница в истории западной Азии, и как некогда, снова одержит победу земледелец над кочевником и дух созидания – над духом разрушения.