профессор Антон Владимирович Карташёв

IV. О христианской государственности.

Россия с душой Св. Руси это – государство, высветленное изнутри православным духом, христианизованное или, прямо сказать, христианское государство.

Христианское государство! Так ли просто, бесспорно это сочетание понятий? Мыслимо ли оно? Осуществимо ли оно в действительности? От многих, не только чуждых христианству людей, но даже и некоторых христианских мыслителей мы слышим резкие возражения против легкомысленного якобы сочетания этих двух, полярно противоположных царств – христианства (не от мира сего) и государства (от мира сего). Говорят: это внутреннее противоречие, это горячий лед, сладкая соль, светлая тьма, святой грех... В самом деле не случайно, что самое рождение христианства связано с трагедией Голгофы, когда сын Божий распят был при посредстве государственной власти, и империя затем триста лет преследовала новорожденную церковь. Неудивительно, что у пророков, в апокалипсисах, ветхо- и новозаветных, земные государства воплощаются в образах зверей, как орудий антихриста. Древне-христианский писатель II в. Тертуллиан, юрист и римлянин по закалу ума, весь одержимый этим контрастом церкви и империи, считал абсурдом даже подумать, чтобы императоры могли сделаться христианами. И даже блаженный Августин, спустя столетие по крещении императора Константина, в своей грандиозной историософской концепции «О граде Божием – De civitate Dei» (т. е. буквально «О государстве Божием»), римскую империю и вообще земные государства по природе считает орудиями дьявола – civitas diabolии чтобы государство стало служебным орудием царства Божия, требует глубокого его перерождения и подчинения его целей – целям церковным.

Бл. Августин имел пред своими глазами уже начавшийся процесс христианизации империи. Невероятное для Тертуллиана стало фактом. Римская империя – это чудовище апокалипсиса – «во Христа крестилась, во Христа облеклась». Это чудо стало возможным, потому что его породило основное, беспредельно большее чудо Боговоплощения: «Слово стало плотью», Бог стал человеком, «Царь Небесный за человеколюбие на земли явися и с человеки поживе». Земля и небо таинственно воссоединились. Полярно чуждые друг другу начала. Бесконечное с конечным, чудесно, непостижимо уму нашему, соединилось. Мистически реальный мост перекрыл бездну, разделяющую небесное и земное, Божественное и тварное, тленное и вечное, греховное и святое. Спасительная лествица «из рова преисподнего и сени смертной» воздвиглась до небес. И по ней тварь, избавляемая от греха, проклятия и смерти, восходит в грядущую славу жизни вечной, нетленной. Стало возможным святое существование в этом мире. Святое, конечно, еще не в свершении, что станет полной реальностью только в царстве славы. Но святое по вере и упованию нашему через облагодатствование и освящение церковными таинствами: освященное зачатие и рождение, освященное питание и добывание хлеба насущного, освященное общежитие, освященное строительство града земного – все в свете и лучах преображения в град сходящий свыше, Иерусалим небесный.

Но этот венец богосыновства, даруемый сынам человеческим и всей твари, не дается внешне-магически, автоматически, даром. Это достижение есть великий и свободный добровольный подвиг крестоношения навстречу Христу, подвиг «сораспятия Ему с нашими страстьми и похотьми», подвиг тяжкого в тысячелетиях строительства царства Божия на земле верующим во Христе человечеством, в длительных исторических усилиях, среди соблазнов, искушений, падений, покаяний и новых восстаний. Как единичной личности, отдельному грешному человеку, во Христе открыт путь к святости, как отравленной первородным грехом смертной твари открыта надежда на нетление в грядущей «славе чад Божиих», так и грешному по природе плоду творчества человека и твари вместе, т. е. человеческому общежитию с его полуфизическими законами, т. е. в частности и государству, во Христе открыт путь к совершенствованию, к выходу из рабства греху, к восхождению на высшую ступень общения разумных существ, идеал которого дан в церкви. Грешник может стать в идеале святым. Из отверженного стать сыном Божиим. Так и государство, по Библии родившееся из своеволия и богоотступничества и построенное на грехе насилия, может, а следовательно и должно, стать богопослушным, христолюбивым коллективным сыном Божиим, уподобиться свободному благодатному союзу Церкви, оцерковиться. Так, обосновавшись на этом надежном и «недвижимом камени» христианского догмата о Богочеловеке – на этой премудрости из премудростей и философии из философий – мы победно преодолеваем все обескураживающие возражения неверов, не допускающих нас с нашим христианством в будто бы монопольно принадлежащую им область государственности, и – святошествующих толстовцев и сектантов, отпугивающих нас от приятия государства будто бы отступничеством от Христа и Евангелия. Но, обладая секретом преодоления антиномии Евангелия и государства, мы самой проблемы этим не закрываем. Она бездонно глубока и практически на каждом шагу добросовестного государственного строительства трагически зияет и должна зиять пред нашим сознанием. Иначе христианское отношение к государству грозит превратиться в прикрытое красивым словом примирение с неисправимо грешной будничной действительностью, т. е. сведется к неподвижному скептическому язычеству, или к язычеству откровенному и буйному, как в современных нам языческих (левых и правых) идеологиях. Живая христианская совесть не может не страдать (и часто жгуче страдает), творя дело государственное, да и всякое земное дело. Самодовольный сон совести – тут верный признак забвения евангельских мерок, языческой нечувствительности к антиномии греха и святости. Лишь во имя хотя бы капли воплощаемого, реализуемого в жизни света небесного, «Царства Божия и правды его», христианин может мириться со всеми несовершенствами государственной силы и насилия. Лишь эта, вечно саднящая боль совести о грехе и несовершенстве нашего личного и общественного делания, есть гарантия, что проникновение и преображение христианским духом наших земных начинаний будет непрерывно возрастать. Иначе натуральная тяга язычества неминуемо утопит в стихии греховности нашу государственность, какие бы возвышенные и святые имена к ней внешне не прилагались. Как и наше личное христианское состояние не есть величина неподвижная. Наоборот, если оно не идет с усилиями вперед, то неминуемо регрессирует. Так и именуемое нам и христианским государство быстро превращается в псевдоним, в просто исконно-языческое, ничего сверх натурального не заключающее в себе, из тысячелетней древности известное нам по Библии «царство зверя».

Для христианской совести безусловно необходимо оградить себя и от толстовского и сектантского непротивленства, а еще более от лукавых ходячих доктрин новейшего времени, проповедуемых не только безбожным либерализмом и социализмом, но, к сожалению, и людьми по своему ревнующими о христианстве. Религию вообще считают делом частным, интимно личным, не связанным с сферой общественной, а христианство будто бы стараются спасти от унижения и искажения через соприкосновение его с интересами государства. На самом деле это не так. Частным делом религию могут считать только рационалисты – непонимающие что такое религия, да пустопорожние мистики, загоняющие религию в мечтательную высь подальше от жизни. Мы – люди церковные и православные знаем, что во Христе две природы – Божеская и человеческая соединены «неслитно», но и «нераздельно». Эта формула IV вселенского собора обязует нас считать безнадежное разделение церкви и государства ересью несторианской или монофизитской (можно истолковать в обоих смыслах – но во всяком случае – еретических) и, наоборот, – мыслить православную норму в их «нераздельном и неслиянном» сочетании Церковь есть душа мира и орудие божественного мироправления. Она должна духовно управлять миром, водворять царство Христово и на земле, как на небе. Она в этом смысле существенно теократична или христократична Вопрос для православных сводится лишь к тому: как, какими средствами, какими методами, в каком духе и стиле должно воплощаться, реализоваться это участие в делах мира сего и государственных в частности? И ответ на него очень не прост, обставлен сотнями условии и даже случайных обстоятельств Как вопрос не существа (существо уже предрешено для нас), а тактики, он требует практически гибкого ответа. Негибкая тактика – обычно и неумная тактика. А промахи негибкости и неподвижных шаблонов подстерегают нас в вопросах о взаимоотношениях церкви и государства потому, что он соприкасается с предметами нашей религиозной любви. Где любовь там и ревность, горячность и часто слепота. Все это – в тактике рискованные советники. В вопросе о построении христианской государственности накопились к настоящему моменту горы вековых недоразумений. Еще вчера вопрос о христианском государстве считался устарелым, диким и непреложным к современности. Но уже сегодня он приобретает жгучий характер злободневности, как защита от ада коммунизма.

Но если с христианской стороны не только не должно быть возражений против христианского государства, а наоборот естественен порыв к новому достижению этого задания, то следует мужественно признать причины неудач, постигавших это стремление в прошлом, ибо подобного рода неудачи, конечно, подстерегают нас и в будущем.

* * *

Евангельский идеал бесконечен, а люди пред ним ничтожно бессильны. Мера несоответствия достигнутой христианизации государства оказалась так велика, что нехристианские силы культуры стали, не без оснований, внушать христианским народам мысль об эмансипации человечества от христианства и церкви, ради благ свободы и общего благосостояния. Соблазн был велик, отступление от христианства было так захватывающе, что от эпохи возрождения и до наших дней вся наша, в основе христианская, европейская культура, цивилизация и государственность глубоко секуляризовались, стали светскими, лаическими, и в некоторых отношениях прямо остро-антихристианскими. От бывших христианских государств остались часто только этикетки и воспоминания. В бурях революции государства перестроились на светских, внерелегиозных основаниях и к христианству и церкви встали в положение вооруженного нейтралитета в лучшем случае.

Надо честно сознаться, что в этом многовековом состязании свободомыслящего и безрелигиозного гуманизма с христианством в деле переустройства наших государств, государство и человечество сделали громадные приобретения. Наиболее зрелый и совершенный плод этих усилий – новейшее правовое государство смело заносит почти все свои эффектные достижения в актив светских, гуманистических идеологий, а не в актив церквей, которые далеко отставали от хода истории и не смогли сами по себе искоренить ряда застарелых дефектов первобытной государственности: рабства, крепостничества, резкого социального неравенства, а главное – религиозной нетерпимости, отсутствия свободы совести. Это великий конфуз истории западных христианских государств новых времен, что они истекали кровью от войн междоусобных и внешних из-за неспособности установить религиозный, вероисповедной мир. И блага религиозной свободы и упразднение религиозных гонений – все это достигалось прямо пропорционально вытеснению духа старого христианского государства духом вне вероисповедного, светского, правового государства на базе идей «естественного права». А церковные и государственные деятели-христиане лишь с большим опозданием и нерешительно, можно сказать, плелись в хвосте этих бесспорно полезных и нормальных реформ правовых государств, а не вели к этим реформам сами. Это тем невыгоднее для престижа христианской идеологии государства в наши дни, что все активные передовые христианские мыслители и деятели всех вероисповеданий признают азбуку правового государства с его формальными гражданскими и политическими свободами бесспорной азбукой и всякого христианского государства, безразлично при монархической или республиканской, авторитарной или народоправческой форме правления. Если так, то нельзя не признать печальной ошибкой и слепотой церквей, что они позволили в течение ряда столетий быть борцами за элементная государственные усовершенствования антихристианским деятелям, помогали им своей инерцией или сопротивлением украшаться славой борцов за правду и за народное благо, в то время как христианство окарикатуривалось и поносилось в качестве «врага народа». Тоже произошло с еще более печальными последствиями и в области социально-экономических исканий лучшего будущего. Христианство, открывшее человеческой совести и давшее миру явление недосягаемо высокого идеала социальной правды в апостольской церкви, допустило фанатикам атеизма и лживым демагогам похитить его собственную правду и объявить ее якобы монопольным откровением социализма. Но лучше поздно, чем никогда. Как свободное правовое государство, так и праведный социально-экономический строй, ныне признаются живой христианской совестью всех без различия церквей нравственно и религиозно оправданной нормой общественного благоустройства для настоящей исторической минуты. И тем не менее сколько упущено, сколько потеряно для церкви, для дела Христова на земле этим запозданием христиан в принятии азбучных истин общественной правды! Какие многомиллионные массы народные за это время уведены от церкви и озлоблены против нее революционерами, социалистами и даже просто радикалами! Извольте-ка все упущенное теперь наверстать, восстановить и поправить! Какую поэтому вредную подрывную работу при борьбе за престиж церкви и христианства производят те из христиан с непросвещенным сознанием, которые продолжают понимать задачи христианского государства в наше время, как задачи возврата к исторически закономерно исчезнувшему строю старых патриархальных государств, сословных, рабовладельческих, в древности и средневековье бывших искренно христианскими. Но титул «христианский» сам по себе не может оправдать и покрыть никаких грехов общественного строя и дефектов культуры. Так и средневековые христианские государства с их крепостничеством, телесными наказаниями, пытками, судебными поединками, сожжениями еретиков, могут служить для нас, как именно христиан, только отрицательными образцами, тем, чем не должны быть современные государства.

Надо великими и дружными усилиями христианского строительства идеологически и на деле показать, что христианское государство это не есть устарелое и музейное сооружение, вроде кремневого ружья вместо винтовки. Надо оборудованием христианства по последнему слову новейшей культурной техники заставить забыть его испорченную в массах репутацию, будто это всегда какое-то извлекаемое из сундуков, побитое молью и отдающее нафталином, прадедовское старье, почти ни на что деловое непригодное. Именно безучастие или слабое участие христиан в новейшем государственном реформаторстве и укоренило в головах лаических государственников принцип так называемого отделения церквей от государств. Этот тезис считается модной аксиомой, украшающий по шаблону множество новейших конституций вплоть до большевицкой. Какой скрытый смысл его? Замысел состоит в том, чтобы выгнать церковь с почетного и властного места, которое занималось ею в старой христианской государственности, чтобы она не мешалась под ногами у лаических господ, монополизирующих строительство «рая на земле». Церкви дается сомнительной почетности отставка без пенсии: сиди, уважаемая бабушка, тихо в своем уголке и не суйся не в свое гражданское дело! Разумеется церковь, принимающая по нужде это, в своем роде спокойное и легальное положение в новых государствах, по своей природе не может и не должна с ним мириться навсегда. Ее природа – теократична. Ее призвание – духовно направлять всю жизнь и частную и общественную, а не быть изолированным колесом без приводов в общей системе. Ио это не значит, что формально конституционное положение об отделении церкви от государства само по себе нестерпимое зло. Как мы покажем ниже, внутренне сильная и соборно организованная православная церковь может исполнять свою теократическую миссию при всех режимах, в частности и при системе так называемых отделений. Принципиальный канонический завет восточного православия – быть в «симфонии» с государством, как будет раскрыто далее, чрезвычайно широк и гибок и не привязан фетишистски ни к каким отживающим в истории государственным формам.

При настоящем катастрофическом повороте истории нельзя и думать упрощенно ухватиться за порванную революционными бурями нить былых церковно-государственных взаимоотношений в России. Немыслим и легкий, прямой переход к нормальному устойчивому строю. Может быть даже и феерически быстрым темпом, но неизбежно множество переходных фаз должны проделать все области национальной жизни, пока они как-то выкрутятся из омута насильственных положений коммунистической каторги. От вождей восстановления требуется сверх таланты правительственной дальнозоркости, смелости творческой мысли, тактической находчивости и гибкости. С одной стороны жизнь потечет как расплавленная лава, пока не найдет своих естественных форм, и ее нельзя будет мертвить оковами плановых схем. С другой – нельзя и не взнуздывать опасных стихий анархии. Творческая просвещенная диктатура первое время незбежна. Вот уже и нащупывается в этой диктаторской фазе национальной государственности та первая точка, на которую мы имеем право ориентироваться, как на весьма вероятную реальность, в наших прогнозах о воплощении в грядущей русской действительности питаемого нашими идеалами христианского государства, приличествующего Св. Руси.

Каково место церкви под диктатурой государства? Единого ответа на вопрос быть не может, ибо диктатуры многообразны и исторические предпосылки роли церкви в различных странах также многообразны. Но и в этом многообразии мы обязуемся уловить одну существенную черту диктаторских режимов наших, дней уже поставивших пред европейским миром жгучую проблему о так называемом тоталитарном государстве. Диктатура вообще есть вид абсолютизма власти. Но теперь вопрос ставится жизнью шире: об абсолютизме государства вообще. Как бы нежданно-негаданно воскресли в душах европейцев XX века переживания и идеи далекой дохристианской древности, ожили, казалось, чуждые нам представления Платона и Аристотеля о всеобщей власти политического коллектива. И по связи с этим забродила мысль: не попытаться ли вместе с дохристианским идеалом тоталитарности государства выбросить за борт самое христианство, в свое время духовно убившее тоталитарность римской империи, и восстановить язычество, совместимое с тоталитарностью? В настоящую минуту крайние опыты, кажется, уже проделаны, и увлечения язычеством пошли на убыль.

Мы живем в исключительное время напряженных кризисных процессов, протекающих при высокой температуре и очень быстрыми темпами. Поучительно то, что некоторые крайности опыта тоталитарной государственности в Муссолиниевой Италии и Хитлеровской Германии быстро были учтены при творческой перестройке некоторых других государств. Отвращаясь от антирелигиозного кровопийственного чудовища коммунизма и напуганные призраками воскресающего язычества, некоторые народы Европы как будто почуяли в себе пробуждение оскорбленного христианского самолюбия, и мы очутились пред совершенно неожиданным и новым фактом возрождения в новых формах христианского государства. Имеем в виду опыты диктатур умеренного типа в бывшей Австрии и в нынешних Португалии и Испании. Здесь душой всех реформ стала христианская идеология, и церкви гарантирована широкая свобода активного участия в воспитании духа народного и свобода влияния на жизнь общественную. В австрийской конституции 1934 г. мы имеем первый пример республиканского государства XX в., которое опирается на «Божию милость», а не «на волю народа» и провозглашает себя «христианским». Вот вступление в конституцию: «Во имя Всемогущего Бога, от Которого исходит всякое право, австрийский народ приемлет эту конституцию, чтобы учредить свое христианское немецкое государство на корпоративной базе». Такая формулировка, вероятно, как неожиданный удар по лбу, оглушила слишком лаических специалистов по новейшим конституциям Европы. Из дальнейших членов конституции и обновленного конкордата с римско-католической церковью явствует, что австрийский строй есть строй правового государства, предоставляющего полную свободу культов, но возобновляющего исторический союз с римско-католической церковью.

Интересный пример конституционной оболочки нового правового государства являет нам португальская конституция тоже 1934 г. Творец и осуществитель ее проф. Салазар вдохновляется духом римско-католической церкви и идеей христианского социального мира, врагом которого объявляется доктрина классовой борьбы и московский коммунизм в особенности. Но формально конституция провозглашает государство вне конфессиональным, как «режим отделения государства и от католической церкви и от всякой другой религии», с предоставлением им свободы публичного культа, прав юридического лица и свободных вероисповедных учебных заведений, даже при поддержке государственной казны; при чем антирелигиозное обучение прямо запрещено (Чл. 43, § 3–4, Чл. 44–47). Вот образец гибкой тактики при проведении в жизнь в наше время христианского государства не по названию и вывеске, а по существу. Центральной ударной задачей Салазара служит проведение социально-экономической реформы на основе корпораций. Ради сосредоточенности на главном (в наши дни вообще главнейшем) вопросе экономическом, автор не занимается ломкой общепринятых политических шаблонов по всей линии. А по существу конкордатные условия с Ватиканом дают римскому католичеству традиционную силу и роль в творчестве нового строя.

К типу новых, по конституции христианских государств следует отнести и фалангистскую Испанию. Поучительно для нас в этом возрождении в Европе идеи христианской государственности многое. Безрелигиозное государственное право XIX в., казалось, исключало ее. Но издевательства над нашей уснувшей христианской совестью, учиненные антихристианским большевизмом, пробудили сознание, что легкомысленное сбрасывание со счетов государственного строительства роли церкви открывает дорогу интернациональным подкапывателям цинически использовать нашу толерантность и наш индифферентизм. Мы джентльменски играли в гуманность и равноправие, а они грабительски вошли в наш дом и растлили душу народа. Чтобы защититься от этого откровенного погромничества, мы должны воссоздать наш национальный дом на основе конституционно заявляемой и тонко воплощаемой в формах государственного права идеологии православной церкви. Крайности модной тоталитарности также диктуют нам определенно христианскую идеологию в строении государства пред кумиром национально-государственной силы, независимой от контроля Евангелия. Любопытно видеть в новых опытах именно христианских государств, что нормальные дозы корпоративного строя удобно сочетаются, как с конфессиональной формой (в быв. Австрии), так и с вне конфессиональной (в Португалии). Таким образом доказать на деле синтез правового свободного государства с его христианской идеологией. Задача, представлявшаяся противоречивой и неразрешимой, оказывается практически разрешена. Это весьма вдохновляющее и окрыляющее нас наблюдение. Творчески преображенное, новоявленное христианское государство не есть то мрачное пугало прошлого, в котором должны быть: гонение на неверие, костры еретикам, гражданское бесправие, подавленная властью совесть церкви, принудительно прикрывающая социальную неправду и т. п. Христианское государство может удовлетворять самое требовательное современное правосознание, может иметь самые разнообразные и технически новейшие правовые свободные формы. Дело не в форме, а в духе и содержании. Разумеется, люди остаются людьми и грех грехом, и все святое в их руках часто превращается в грешное. Но это уже другой вопрос, это коэффициент всего человеческого.

Итак, метя в первые, переходные, после большевицкие фазы восстановления нашей государственности, фазы диктаторского, может быть тоталитарного характера, какие отправные положения мы должны предположительно иметь в виду? Где и какое тут место церкви, христианству?

Мы – богословы и церковники по опыту знаем, что обычно в ответе на подобные вопросы наблюдаются два варианта. Люди мирские, светские, общественники и государственники невольно увлекаются, по их специальному призванию, тенденцией использовать авторитет церкви и религии чисто утилитарно, в целях порядка и укрепления власти. Тенденция, в умеренной дозе естественная и здоровая, обычно заходит далее законной черты. Церковь мыслится просто, как служебный орган государства, и, под видом дружественного с ней союза, люди политики налагают на церковь иго безропотного тягла по указке государственной, благо церковь по природе кротка и жертвенна. У церковников поэтому есть своя жгучая забота о достойном положении церкви в государстве. Это отнюдь не забота о каких-то внешних привилегиях, материальных субсидиях и дотациях казны. Наоборот, скорее боязнь этих чечевичных благ, за которые часто продается драгоценнейшая внутренняя каноническая свобода. Это опять не свобода от участия в тяжком подвиге национального строительства. Приходилось слышать от мирян и такие смешные подозрения, что каноническая свобода церкви это как бы «отлынивание» от общего дела. Церковь есть лучший помощник в созидании общего блага, общей культуры в духе права и правды, мира и благоволения. Но эту роль не ложно, не бессильно, не декоративно, не иллюзорно она выполняет только тогда, когда она есть подлинно, внутренне свободная, независимая духовная держава, в которой на троне восседает Христос-Царь, нелицеприятный Судия, судящий с правдою и милосердием. Когда совесть пастырей не связана внешним принуждением, и они могут быть, как патриархи и отцы в родном доме, в своем государстве авторитетными арбитрами по Евангелию во всех конфликтах их духовных чад, добровольного прибегающих к их суду и совету. Вы скажете: ну и пусть пастыри будут так добродетельны и авторитетны сами по себе. Это их долг. Такого рода отписка мирян-политиков подобна тому как, если бы мы сказали бедной и голодной массе: пожалуйста, будьте все просвещенными, культурными и гуманными; это ваш прямой долг, как людей. А о куске хлеба забыли? Без материальной базы прописная мораль о культурности – есть жестокосердное пустословие. Так и духовные силы церкви на каменистой почве государственного подавления не вырастают. Люди государственные, подумайте о благоприятных для них условиях! А главное условие – наипростейшее, ничего государству нестоящее: только позвольте, не мешайте церкви жить по ее внутренним законам, или канонам. В этом ее свобода, в этом ее соборное полнокровие и здоровье. От такой, канонически самоуправляющейся церкви можно и требовать с большим правом сверхчеловеческих пастырских добродетелей и подлинного, властного, теократического служения народу, а не только нарядных молебнов и кроплений святой водой всех изобретений внешней культуры. У русской церкви и иерархии, можно сказать, еще косточки ноют от слишком тесных железных объятий петровской империи. Инстинкт духовитого самосохранения толкает ее скорее на путь освобождения от обессилившего ее уродливого союза. Как больной ногами, долго лежавший в лубках, нуждается в лечебном отдыхе, чтобы вновь научиться ходить без костылей на своих собственных мускулах, так и русская церковь дорожит теперешней мученической свободой от государственного угнетения. И не пред всяким типом власти склонит свою покорную выю. После нечаянно случившегося отделения церкви от государства трагически освободившаяся русская церковь, подойдет к будущему режиму или режимам как свободный контрагент для установления новой формы взаимодействия и союза. Степень близости и доверия церкви к государству будет зависеть от качества власти. Если власть будет неопределенной в религиозном настроении, слишком так сказать черновой и неустойчивой, ничего более достойного церкви кроме формы отделения ее от режима нельзя и придумать практически на это переходное время. С режима отделения может быть и придется начать. Он особо ценен для переживаемого времени по одному специфическому основанию. Сейчас нерв государственной стройки не в политических формах, а в экономике. Страшная раскачка классовой злобы, кровавых обольщений и разочарований, нигде в мире не втравлена так глубоко в жизнь народную, как в «люте страждущей» России. Без мощного, решительного участия церкви и преданных ей граждан, творцов нового социально праведного строя, нет никакой надежды выскочить из этого адского котла растревоженных стихий. Все режимы грозят быть атакованными болезненными подозрениями в классовых пристрастиях и несправедливостях. Только церковь, независящая формально от режима, неподозреваемая в чиновничьих ему услугах, способна на этой вулканической почве с успехом выполнять спасительную роль увещателя, проповедника, посредника и творца социального мира. Церковь, связанная тесным союзом с режимом, раз уже оказалась на наших глазах величиной морально бессильной. Тем более этот провал грозит советской церкви, строго говоря официальной верхушке раболепствующих перед коммунизмом иерархов. При падении большевиков они бесследно исчезнут, как ночной призрак.

Каменный дом строится из камня, деревянный из дерева. Христианское государство можно построить только из христиан. Это просто было делать в старину, когда покорность вере делала народы монолитной массой. Теперь христиане оказались среди своих народов в меньшинстве. Теперь построить христианское государство много сложнее. Конечно, христианское меньшинство имеет нравственное право быть лидером безрелигиозного большинства. Но загнать это большинство насильственно в рамки церковной дисциплины – было бы сумасшедшей идеей, да и признаком кощунственного отношения к предметам христианской веры. Например, государственно обязательное требование, чтобы все поголовно, веришь-неверишь, безразлично, принимали благодать таинств крещения, миропомазания, причастия, брака. Это значило бы, по словам евангелия, бросать святыню псам... Так было, но так далее унижать церковь и таинства недопустимо. Словом, новое христианское государство и неосуществимо,да и немыслимо, в ветхих истлевших оболоках прошлого. Достоинству веры и церкви более соответствуют в наши дни формы правового государства, гарантирующего полную свободу религиозной совести.

Когда мы говорим и должны говорить о восстановлении Св. Руси, мы должны ответственно продумать, как она может реализоваться в теперешней действительности, чтобы не оказаться бессильной мечтой. Идеал Св. Руси еще конкретнее, еще острее, чем даже идея «христианского» государства. На деле, в исторической конкретности, как нет христианства «вообще», а даны только его конфессии: православие, римское католичество и разные виды протестантства, так нет и христианских государств «вообще», а есть только вероисповедные государства. В применении к нам дело идет о государственности православной. Поэтому для более обоснованной и отчетливой картины построения русского православного государства, нам необходимо сформулировать нормальную доктрину взаимоотношений церкви и государства на основе восточного православия, в его догме и историческом опыте. Ибо – мы восточные христиане часто не знаем своего идейного богатства и запутываемся в чужом и худшем западном идейном наследстве. В данном случае мы являемся обладателями превосходнейшей и совершеннейшей в сравнении с западными формулой о взаимоотношениях церкви и государства. Эта формула, при своем можно сказать, алгебраическом изяществе, обладает сверх того и бесконечной гибкостью, что обеспечивает ей жизненность и приложимость ко всякого рода превратностям государственной истории народов.


Источник: Воссоздание Святой Руси / А. В. Карташов. - Минск: Издательство Белорусского Экзархата, 2011. - 592 с. ISBN 978-985-511-296-0

Комментарии для сайта Cackle