профессор Антон Владимирович Карташёв

V. взаимоотношение церкви и государства.

(Восточно-православная точка зрения2).

Восточный богослов в данном вопросе не связан теоретически никакими схоластическими, реформационными и ново-схоластическими авторитетами. Основы нашей доктрины мы берем из глубокой византийской древности и прямо, непосредственно комментируем их в свете новой философии XIX-ХХ веков. Западная мысль под влиянием Рима, которое унаследовано и протестантизмом, рисовала церковно-политическую историю Византии преимущественно с отрицательной стороны, а потому и недооценивала достоинств византийской доктрины о церкви и государстве. Между тем эта доктрина является теоретически наилучшей из всех существующих.

Церковь и государство не должны быть враждебны друг другу. Кесарево и Божие не должны быть в конфликте, но в полной гармонии и согласии, друг другу помогая, но не упраздняя свободы и самостоятельности каждого в его собственной автономной области. По официальной терминологии это «симфония». Термин ведет свое начало от известной 6-ой новеллы императора Юстиниана (VI в.). Но ней церковь и государство суть два божественных дара человечеству, т. е. два порядка вещей, вытекающих из единого источника – из учредившей их воли Божией, и потому, во имя послушания этой воле, долженствующих быть в полном согласии (consonantia – «симфония») между собой. Церковь ведает делами божественными, небесными. Государство – человеческими, земными. Но в тоже время государство всемерно печется о хранении церковных догматов и чести священства. А священство вместе с государством направляют всю общественную жизнь по путям, угодным Богу (Corp. Jur. Can. Nov VI, praef). При таком единстве идеальной христианской цели государство и церковь мыслятся двумя различными функциями одного и того же организма. В Эпанагоге (XI в.) их единство уподобляется единству человека, состоящего из души и тела; каждой природе соответствует управляющая ею власть: императора – телом, патриарха – душой.

Такой язык и такие образы утверждают иррациональность, неопределимость пограничной черты между церковью и государством, так же как иррационален простой, но таинственный факт единой и в то же время двухсоставной природы человека. Эти же сравнения связывают диалектику данной проблемы в сознании Восточной церкви с ее антропологией. Антиномия сочетания «Царства от мира сего», государства с Царством Божиим «не от мира сего» переживается в религиозном опыте Востока не как абсурд и парадокс, а как последовательный постулат веры в Боговоплощение: «неслиянное и нераздельное», т. е. иррациональное, но в высшей степени реальное сочетание полюсов бытия. Так, догмат Боговоплощения и его вселенская формула стали для восточного мышления тем золотым ключем, который отпирает для него все основные тайны самых трагических антиномий. Эта формула разрешает и для нас норму соотношений церкви и государства.

Нет соблазнявшей Восток манихейской дуалистической пропасти между плотью и духом, между государством и церковью, ибо и то и другое – создание Единого Творца. Как весь мир с его физическими законами есть творение Божие, так точно и человеческое общество с его социальными законами. Библейскую и евангельскую антиномию государства и чистой теократии (Царства Божия «не от мира сего») древняя церковь разрешила не теоретически, а на опыте с потрясающей смелостью. Римскую империю, своего вчерашнего гонителя, она приняла с триумфом в свои объятия и, без малейших сомнений и колебаний, признала не только своим защитником, но и естественной формой и орудием осуществления Царства Божия на земле, в истории народов. Это – убедительное доказательство анти-дуализма, анти-манихейства церкви. Мнение протестантских историков, что вступление христианства в союз с Римской Империей было падением и изменой церкви самой себе, есть глубокое недоразумение. Сама церковь никогда в том не раскаивалась. Она признает этот путь союза с государством своим служением, восстановлением своей нормальной функции, по греховному упорству временно отвергавшейся антихристианским государством. Нормально, чтобы тело (государство) управлялось душой (церковью) в их естественном, гармоническом, «симфоническом» соотношении.

Этим образом обозначается и естественная иерархия участников «симфонии». Иерархическое взаимоотношение духа и плоти, а стало быть и церкви и государства, заложено в самом творении. Лишь при условии сохранения этого иерархического соподчинения одного другому исполняется норма сочетания двух сторон тварного бытия в сложном гармоническом единстве. Как тело должно быть послушным и усовершенствованным орудием проявления сил духа, его благих начинаний и осуществлений, так и государство в идеале мыслится послушным и совершенным орудием в распоряжении церкви, ибо церковь, а не государство, ведает и полагает самые конечные и верховные цели христианскому человечеству. Она указывает пути к достижению Царства Божия. В этом смысле церковь всегда «теократична» в чистом, принципиальном смысле этого термина, ибо ей специально открыты и вручены пути «власти Божией» над сердцами людей и над всем миром. Она – идеальное активное начало. Роль государства в перспективах теократии сравнительно с этим роль пассивная, или вернее – второстепенная. Церковь знает куда ведет. Верующее государство свободно повинуется этому водительству. Но естественная гармония плоти и духа разрушена первородным грехом. Отсюда трагическая трудность выполнить в греховном мире эту задачу церковно-государственной симфонии. Чудом воли Божией это искалеченное грехом согласие восстановлено в Лице Богочеловека, где Сам Творец сочетался с творением в непостижимое уму человеческому единство, при чем человеческая природа Христа воипостасно («анипостатос») включена в ипостась Логоса, сознание Которого естественно доминирует над сознанием человеческим. И в этом иерархическом моменте симфонии критерием служит для восточного богослова халкидонская доктрина. Моральное первенство в органическом единстве церкви и государства по иерархии ценностей принадлежит, конечно, церкви, а за ней – ее Невидимой Главе, Видимому Истинному Царю-Христу. Только с такой энтелехией государство внутренне и целеустремленно становится орудием Евангелия, Царства Божия на земле.

* * *

Воплощена ли была эта красивая мечта в действительности? Удалась ли «симфония» в истории? И да, и нет. В большей степени нет, чем да. Но abusus non tollit usum. Грехи и неудачи не дезавуируют системы в ее существе. Проделан великий опыт союза церкви и государства, «духа и плоти». Как и в нравственном опыте отдельного человека, в историческом опыте уклонение от нормы сказалось в нарушении иерархического подчинения плоти – духу, государства – церкви. Проявилась ярко обратная тенденция: власти плоти над духом, государства над церковью. Общеизвестны злоупотребления деспотизма византийских василевсов в их управления церковными делами. И обратно – грехи сервилизма со стороны епископата. Это дало основание охарактеризовать всю систему симфонии, как «кесаро-папизм», как некую сплошную ненормальность, как порабощение церкви. Но это обобщение, ставшее ходячим мифом, должно быть исправлено и во имя исторической точности, и во имя истинности принципа симфонии, и во имя великих исторических достижений, на нем построенных.

Действительно, Восточная Церковь, культивируя теократическую идею христианского государства, должна была дорого заплатить за свою поддержку христианских кесарей. Допуская их, как членов церкви, к участию в делах церковных, она рисковала внесением в свою деликатную область свободы методов грубой силы. Таков неизбежный контраст природы государства и церкви и вечный драматизм из синтеза. Идеальная схема симфонии для своего беспорочного функционирования требует христианского совершенства одинаково от церковной и государственной стороны. А так как в действительности этого не дано, то и исторические дефекты неизбежны. Но теократическое призвание церкви требовало от нее этого опыта. И Восточная Церковь с честью его выполнила в истории, не предавая своей свободы. О том свидетельствует непрерывная галерея героев-борцов за эту свободу, – монахов, епископов, патриархов: Св. Афанасий (ΙV в.); Св. Максим Исповедник (VII в.); монахи иконоборческой эпохи – Платон, Феодор Студит, его брат Иосиф, Феодор и Феофан-«Начертанные»; патр. Николай Мистик, отвергший 4-ый брак императора Льва Мудрого (X в.); патр. Арсений, отлучивший императора Михаила VIII Палеолога за узурпацию власти и создавший полувековое оппозиционное движение в Константинопольской Церкви; патр. Иосиф, не принявший Лионской унии (1274); Марк Ефесский, не принявший унии Флорентийской (1439), и многие другие. Византийская история вовсе не иллюстрация сплошного угодничества церкви перед государством.

Что касается более молодых православных народов и государств, то на их почве система симфонии реализовалась с гораздо меньшим драматизмом и, можно сказать, положительно удалась. Князья не обладали здесь по наследству правами pontifex maximus и с большей легкостью создавали тип христианских государей. Не имели также поводов волновать церковь какими-нибудь ересями. Века догматических споров кончились. Христианским князьям оставалась простая задача: хранить в неизменном виде заимствованные от греков догматы, каноны и культ. Дружественность церкви по отношению к жизни национальностей создавала почти тожественность ее интересов с интересами государств и гармонию действий. Злоупотребления и давления светской власти на духовную были, конечно, и здесь. Но здесь также, в противовес им, мы имеем и множество примеров мужественной защиты канонической свободы церкви.

Исторически от этой системы симфонии мы получили богатое наследство христианизации всей европейской цивилизации. Соединенными силами государства и церкви крещены были целые народы и страны: сирийцы, копты, эфиопы, армяне, грузины, болгары, сербы, румыны, русские. Восточная Церковь проявила при этом сравнительно большую, чем западная, гибкость в приспособляемости к жизни не только экуменического организма Римской империи, но и к жизни меньших государств и меньших национальностей. Она создала, не без конфликтов правда, много национальных автокефальных церквей. От этой дружбы церкви с нациями выиграли не только культуры этих народов. Но и сама церковь в них исторически реализовалась, приобрела свою плоть, ибо из своей палестинской колыбели в лоно Римской империи она первоначально влилась как духовный Израиль, без национальной плоти и крови, и долго была внегосударственным, гонимым, приватным сообществом, во внутренних своих переживаниях оторванным от империи мира сего и эсхатологически устремленным к Иерусалиму Небесному. Союз с государством и народами дал церкви как бы вновь реалыюсть плотского Израиля, нового избранного народа Божия, спас церковь от докетической, монофизитской отвлеченности, дал ей властное положение в историческом процессе, вручил ей бразды правления в создании христианской, овладевшей всем земным шаром культуры.

Это общее грандиозное достижение должно быть значительным противовесом на чаше весов, когда, по установившемуся шаблону, обычно останавливают внимание изучающих историю только на отрицательных чертах восточной «симфонии».

Но опыт реализации симфонического единства церкви и государства мог иметь место только в ту древнюю и средневековую эпоху, когда могли существовать в действительности почти монолитные в смысле единой религии государства, с народонаселением почти поголовно принадлежащим к единой церкви. Эти патриархальные времена на Востоке кончаются с началом турецкого ига (XV в.), а в России с реформой Петра Великого (начало XVIII в.). В новое время, в новообразованных православных государствах водворяются уже системы европейского образца в духе господства государства над церквами (Staatskirchenhoch-heitssystem) ц в духе враждебного церкви лаицизма. Западные системы не принесли церквам Востока лучшего положения. Русскую церковь угнетала более двух сот лет протестантская система Синодального (государственного) управления. Элладскую церковь – та же система, введенная в 30-х годах XIX в. немецким правительством. В Румынии режим князя А. Кузы (60–70 годы XIX в.) был режимом гонения на церковь во имя идей французского свободомыслия. В Болгарии режим Стамбулова и князя Фердинанда (18871896 г.) угнетал церковь во имя светского государства. Тоже было в Сербии (80 и 90 годы) при короле Милане. Конституции XIX в. в православных по большинству населения или исторической традиции балканских странах в различной степени сохраняли начала союза церквей и государств, но под верховенством последних. Совершенно исключительно по тяжести угнетенное положение церкви в России под диктатурой коммунизма. Даже буква новейшей (1936 г.), в четвертый раз перередактированной конституции СССР, откровенно запрещает церкви проповедь ее учения, ограничивая ее жизнь только совершением культа в закрытых зданиях с строгим воспрещением малейшей социальной, культурной и благотворительной деятельности. Но помимо буквы конституции, общий режим террора и удушения свободы, в действительности для церкви есть режим перманентного гонения. Таким образом, древняя система симфонии, при всех фактических дефектах, была для Востока нормальнее, чем принципы, принесенные на Восток с Запада под именем передовых и более совершенных. Протестантизм, поколебавший идею церкви и отдавший ее во власть князей, не мог быть образцом для Церкви Восточной. Но также и римский католицизм, гордящийся достижениями теократической свободы церкви, ибо теократия Рима привела к глубокому извращению самой сущности жизни церковной. Дух государственного, юридического господствования и властного насилия переселился из imperium romanum в сердце латинской иерархии и духовно уподобил ее «царству от мира сего». Наоборот, самым замечательным, почти чудесным результатом истории отношений восточных церквей к государствам является полная сохранность на Востоке чистой церковности, чуждой политике. Ни патриархальное средневековое почти отожествление с государством, когда церковь по необходимости вовлекалась в действия государственные, ни новейшее положение церкви, гонимой государством, не соблазнили Православную Церковь увлечься политическим инстинктом и стать на путь деятельности или борьбы политическими средствами. Восточная Церковь и в том и другом случае, и в привилегиях и в гонении, одинаково осталась глубоко равнодушной, аскетически лишенной вкуса к политической роли. Господство переносит как служебный долг, гонение – как искушение, с мученическим терпением. Грех государственного властолюбия оказался совершенно чужд ее природе. Она – церковь в чистом первобытном виде. Несмотря на чуть не двухтысячелетний послеконстантиновский союз свой с государством, православная церковь в сердце своем сохранила первохристианскую чуждость царству мира сего, свое церковное приснодевство. Достоевский своей легендой о Великом Инквизиторе не имел намерения специально оскорблять Римскую Церковь, но он хотел, путем контраста, оттенить и выразить вот эту самую чарующую тайну Православия. Наша церковь, невзирая на внешнюю, часто уничиженную историю ее на фоне разных государств, рассматриваемая изнутри, оказывается одним из феноменов благодатной непорочности, чудом не от мира сего (Иоан. 15, 19).

Словом, исторический опыт тесной, «симфонической» связи церкви и государства, несмотря на всем известные злоупотребления властей государственных, не должен соблазнять нас – восточных христиан настолько, чтобы в ложном испуге перебегать на платформу бесплодной, скопческой эмансипации от государства. Именно нам-то православным (а не протестантам) и не к лицу покидать свою высокую миссию христианизации государства, не только внутренней, но и внешней, не только духовной, но и плотской. Зачем пассивно и небрежно отдавать вражьей силе столь универсальную форму коллективного бытия и творчества, как государство? По-монофизитски и даже по-буддийски уходить в беззаботный спиритуализм к великому удовольствию врага всякой религии, модного лаицизма, возомнившего о себе, что он есть бесспорная аксиома, сопротивление которой есть просто признак отсталости.

Переходим к практическим выводам в приложении к окружающей нас современной действительности. Система симфонии есть один из типов христианской теократии. Но слепым и наивным мечтателем был бы тот богослов и церковник, который не заметил бы, что в нынешней действительности мы не найдем опоры для ее прямого, непосредственного применения. Государство стало совершенно иным, по сравнению с церковью. Оно, как и вся культура, глубоко секуляризовалось, стало чуждо и даже враждебно церкви. Возрождение, Гуманизм, Просвещением, Революция – все эти этапы духовной эволюции Европы эмансипировали государство от союза с церковью, принесли с собой своего рода восстание «плоти на дух», исключили их «симфонию». Мы передвинуты в новый духовный эон, в век секуляризованной культуры. Эта культура и ее форма – государство ревниво блюдут свою независимость, свой приоритет и даже просто свою суверенность. Светская культура есть высшая для современности ценность, в языческом смысле «бог», которому она поклоняется. Государство – орган и слуга этой ценности. Религия тут ставится не в центре, занятом обожествлением культуры, а в стороне и на периферии, как частность, интересующая лишь отдельных лиц, или отдельные группы лиц. Безразлично, будет ли государство монархическое, или новодемократическое, т. е. авторитарное, – религии и церкви в новом правовом государстве отводится, на основе общих гражданских свобод, место в ряду других общественных и культурных функций, каковы: наука, искусство, техника, индустрия, торговля и т. п. В виду исторического и национального прошлого христианских церквей, это место по инерции, конечно, оказывается наиболее видным, привилегированным. Жизнь и деятельность церквей остается на уровне норм публичного права. Так дело обстоит во многих протестантских странах (Германия, Швейцария, Скандинавские государства, Голландия, Финляндия), католических (Испания, Венгрия, Ирландия, Италия, Польша), и православных (Греция, Румыния, Сербия, Болгария, Албания). Церковь все еще осознается, как некий организм особого ранга. Старая, казавшаяся очень радикальной, формула Кавура – libera chiesa in stato libero – «свободная церковь в свободном государстве» все же мыслит церковь, как некий великий, исключительный институт, как некий status in statu. Конституции более новые провозглашают более радикальное начало «отделения церкви от государства» (Соед. Штаты, Франция, Бельгия, Чехословакия, Австрия, Португалия). Консервативным исключением на фоне новых демократических парламентских государств является Великобритания, где еще держится старый союз церкви и государства, не без некоторых уродливостей. Протестантское начало главенства короля в церкви распространяется частично и на парламент, который голосует по вопросам догматико-литургическим. Это уже не симфония, а какофония.

В системе «отделений» отразилась историческая война против римо-католической церкви и ее устаревших суверенных претензий в государстве. Поэтому новые лаические политики проводят принцип «отделения» с явным или скрытым фанатизмом мстителей за прошлое господство церкви при старом режиме. «Отделение» значит – изгнание церкви из старых государственных позиций: казенного обеспечения, народного просвещения, обслуживания армий, совершения актов публичного права, брака, метрикации, присяги. Крайним лозунгом этой секуляризации государства и устранением из недр его всяких церквей был лозунг прежней немецкой социал-демократии: религия есть «частное дело» отдельного индивидуума (Privatsache). На деле это ложное, ультра индивидуалистическое истолкование религии нигде государственно не осуществляется, ибо всем ясно (кроме марксистских демагогов), что религия есть такое же не приватное, а социальное явление, как наука и искусство, и вся вообще культурная жизнь человечества. Поэтому в новых конституциях религиозные общины и церкви приравниваются по меньшей мере, ко всякого рода другим зарегистрированным обществам, а что касается великих национальных исторических церквей, то и к так называемым самоуправляющимся организмам в государстве, каковы коммунальные, муниципальные и корпоративные самоуправления. «Самоуправление» для церкви равнозначаще ее канонической свободе, свободе жить и действовать по евангелию и своим уставам. Там, где современное правовое государство обеспечивает церкви эту внутреннюю, каноническую свободу, там церковь и в светском и «отделившем» ее от себя государстве может жить и исполнять свою учительную, сакраментальную и моральную миссию наиболее удобным для нашей секулярной эпохи образом. Нет прежней симфонии с государством, нет мощных пособий от государства для миссии церкви, но нет и вражды и гонения на церковь. Один только благожелательный нейтралитет государства уже есть большое благо для церкви. Таким образом, современное правовое государство, если оно не страдает скрытым или явным антирелигиозным фанатизмом, должно быть признано, относительно говоря, нормальным условием жизни церкви наших дней. Это наилучший компромисс с существенно симфоническим, т. е. теократическим, точнее – христократическим идеалом церкви, дан в опыте истории. Ибо в таком сочетании «плоть» (государство) живет отдельно от «духа» (церкви), осуществляя свой примат над духом. Получается своего рода несторианская ересь сравнительно с халкидонской ортодоксией «симфонии».

От этого сравнительно благополучного «несторианского» компромисса, столь характерного для XIX в„ в наши дни намечаются два полярных уклона. Потрясения первой мировой войны привели народы к глубокому кризису государственных настроений и идей. Государства неудержимо начали перестраиваться в духе разных диктатур. При этом одни авторитарные режимы брали курс на христианизацию государств, на идеал симфонии, другие, наоборот, посягнули на автономное положение церкви в правовом государстве. Вместе с упразднением или преобразованием демократии в идеократию, в монопольное господство одной доктрины и партии, новые тоталитарные режимы логически исключают и каноническое свободное самоуправление церкви. Абсолютизирование государства, нации и даже расы является потенцированной реставрацией языческого Рима и порождает эпизоды скрытых или явных гонений на церковь. Государство-бог, отвергает в принципе первую синайскую и евангельскую заповедь и вступает в принципиальный конфликт со всякой монотеистической религией. Положение настолько ясное для христианства, не могущего слушаться людей более, чем Бога (Деян. 4, 19), что церкви остается при этом только лавирование между состоянием терпимости и гонения, внешне может быть и урегулированное конкордатом с враждебным ей по сущности тоталитарным режимом. В этом смысле долго задумываться над христианской оценкой тоталитарности государств не приходится. Для религиозной совести ответ прост до самоочевидности: это буйное восстание «плоти» на «дух», человека на Бога, антихриста на Христа. В этом новейшем опыте нам понятным делаются переживания первохристианских писателей, видевших действие демонов в гонительском неистовстве римских властей. Тоталитаризм есть демонизм язычества. Политейократия против христократии. Тоталитарные, т. е. качественно абсолютистские претензии государств на деле бывают разной напряженности и длительности, как это было и с гонениями в римской империи. Церкви при этом открывается единственный метод самозащиты – исповедничество и мученичество. К бунту и революции она прибегать не может. И эта моральная сила христианской правоты на наших глазах победила наиболее грубые и безумные наскоки тоталитарных крайностей.

Кроме этих тихих и спокойных побед церкви, о непродолжительности в Европе увлечения языческой тоталитарностью свидетельствуют и явления обратного порядка. Мы разумеем опыты возрождения вновь христианских государств.

Муссолини, вначале выкинувший чисто языческую теорию государства, вполне выражающую его личное, еще из социализма вынесенное внерелигиозное мировоззрение, после первых же острых конфликтов с Ватиканом одумался и трезво вошел в дружеский компромисс с непонятной ему христианской глубиной совести верующего итальянского народа и римской иерархии. Как его блестящий мир с Ватиканом, давший почетное место церкви в фашистском государстве, так и примеры умеренных диктатур Испании, Португалии говорят о том, что нарождающийся новый тип корпоративной и авторитарной, преображенной демократии, независимо от республиканской или монархической формы правления, может, следуя духу времени, вновь повернуть к дружбе с церковью и к новым формам союза с ней. Это, конечно, не древняя «симфония» и даже не просто прежние национально-традиционные союзы церквей и государств. Это видоизмененные формы свободного, автономного существования церквей в рамках правовой государственности, т. е. в сущности это – господствующий в Европе тип соглашения и совмещения церкви, как привилегированной корпорации, с государством, как с сувереном. Комбинация чисто договорная, юридическая, лишенная всякой теократической мистики. Выражаясь условно – все еще тоже «несторианство», разделение двух природ, о котором мы говорили выше.

* * *

Практический и тактический вопрос в обстановке современной действительности сводится к тому: нужно ли церкви прямолинейно добиваться союза с государствами, которые в прошлом разорвали или коренным образом видоизменили этот союз, или, не тратя сил на восстановление этого расторгнутого историей «брака», оставаться в невольном «разводе» с государством и творить положительное, конструктивное церковное дело, пользуясь свободой развязанных рук? Наш восточный опыт, заостренный в трагическом русском опыте, побуждает нас склоняться к практическому предпочтению в настоящий момент позиции максимальной независимости церквей. от государств, т. е. использования всех выгодных для церкви сторон столь широко распространенного в действующих конституциях принципа отделения церкви от государства.

Что же, отступаем мы от идеала «симфонии» во имя лучшей системы? Ничуть. Но для непосредственной реализации симфонии в живой современной действительности нет опоры, нет данных. Вредно быть мечтателем и иллюзионистом в области религиозной. Изменившийся эон требует от ответственных деятелей церкви трезвого реализма. Нет уже в природе вещей тех монолитно-христианских народов, той сплошной, послушной голосу и авторитету церкви массы, которая составляла тело древних христианских государств. Разноверные и обезверившиеся нации создали светские, лаические, вне конфессиональные государства. Их правительства не имеют права по конституции вести конфессиональную политику. Вера и церковь не дело государственной власти, а только той части народа, тех групп лиц, которые, по свободному самоопределению, принадлежат к данной религии, к данной церкви. Церковь есть частная, а не универсальная, всеохватывающая организация в недрах нации. Государство и церковь не единый организм с единой конечной задачей – вести соединенными усилиями крещеный народ к евангельскому Царству Божию. Нет, у государства одна своя собственная верховная цель: – вести народы к земному благополучию и накоплению ценностей человеческой культуры. У церкви – своя: – спасать души верующих от этого ограниченного земной жизнью идеала, от этого нового язычества, делать людей сынами евангелия, а все земное благополучие и всю культуру с опекающим их государством вновь покорить внутренне Христу – Единому Истинному Царю единого истинного Царства Божия, начинающегося здесь, на земле, в процессе человеческой истории и продолжающегося в вечности, в царстве духа и в искупленном и преображенном космосе. Это и есть кафолическая задача и природа церкви. Теократия, точнее Христократия церкви состоит в том, что только она одна есть единственное «все»: и Бог и человек и все тарное бытие, преображенное и прославленное в мистическом теле Христовом. Вне этого – все только части, мнящие себя целым. Слепое в своей безрелигиозности, лаическое государство не видит того, что церковь включает в себя и благословляет все высшие его задачи. Оно мнит себя верховным целым и ревниво утверждает свою независимость от церкви. Вместо симфонии царит состояние конкуренции, вооруженный нейтралитет в лучшем случае. Церкви остается, как мудрому педагогу, вести ограниченного ученика по пути евангельского просвещения не прежними авторитарными путями, как в древней симфонии, а путями окольными, сложными, утонченными, не в порядке дисциплины, закона и повиновения, а в порядке убеждения, духовного влияния и внутреннего превосходства. Это и есть пути новой теократии церкви в невольном отделении от нового государства, но в упорном его покорении своему духовному влиянию силами и средствами чисто духовными. Задача бесконечно трудная и героическая, но еще более доблестная, еще более славная, чем более простая задача периода после Константина Великого, когда церковь была в «законном браке» с государством». «Брак» закончился «разводом», и мы вступили снова в до-Константиновский период раздельного жительства и даже гонений. Но церковь в этом положении, лишившись известного комфорта и внешнего благополучия, вновь приобрела большую меру своей внутренней свободы, всегда возрастающей в крестоносные моменты гонений. «Изгнанная» революционными идеологами «из государства», или по их эвфемистической формуле «отделенная от государства», она этим не была еще отделена от нации и народа.

Дело в том, что само государство, как оно ни претендует в последней тоталитарной фазе на универсализм, в своей новейшей эволюции претерпевает в сущности необычайное сужение своей реальной компетенции. Это во времена детства человечества государство по преимуществу и как бы одно творило культуру. С возмужанием народов и ростом самосознания свободной творческой личности, роль реального творца культуры перешла к свободному человеку, в свободном сотрудничестве с другими и индивидуально и общественно совершающему свое служение, лишь под верховным, координирующим и регулирующим контролем государственной власти. Сколько бы ни шумели молодые поколения, увлекаясь милитарным ритмом своей коллективистической дисциплины, раз рожденного историей свободолюбивого гражданина XIX-XX в. ни им, никому другому заковать в цепи муравьиного безличия более не удастся. Именно на этой, внутренне ценной, элементарной единице свободного человека и строится вся культура и самый механизм государства. Именно на этих до-государственных, свободно-общественных силах нации и покоится возможность животворящего, а не мертвящего, суммирующего их аппарата государственности. Авторитарный строй с фашистской или солидаристской дисциплиной не есть сам по себе творческая сила. Он только более или менее искусный организатор творческих усилий наций. Жизнь экономическая, социальная, культурная, духовая самодеятельно движутся в нации по своим собственным путям, требуя себе всяческой помощи от государственного аппарата, но тяготясь его чрезмерным контролем и даже замирая в случаях такой безмерности. Жизнь наций творится преимущественно спонтанными общественными силами, а не бюрократией. «Король царствует, но не управляет», – этот принцип парламентских монархий вполне применим к природе власти нового правового государства. Государство властвует, но далеко не управляет жизнью наций. Нации самоуправляются. Комплекс самоуправляющихся специальных функций жизни нации в общей раме государства – вот, что характерно для повой государственности. Государство, как комплекс всех юридических правоотношений, существующих в недрах нации, тем сильнее и жизненнее, чем оно полнее опирается на эти живые клеточки своего организма. Эти клеточки, эти объединения с бесконечным разнообразием их задач и специальностей и составляют основную ткань, плоть самой по себе довольно формальной и абстрактной государственности. Эта корпоративность – девять десятых всего состава государства. Это самая живая и близкая к быту граждан сторона государственности. Это среда, где царит дух свободы. Этой корпоративностью и общественностью действие государственного принуждения оттесняется в более узкую область армии, полиции, бюрократии. Так было в Европе до опытов фашизма и нацизма, которые и всю свободную общественность одевали в казенные мундиры и превращали в механические орудия своей диктатуры. Естественно, место церкви, как автономного, самоуправляющегося союза, именно в лоне корпоративности и общественности, в ряду других таких же свободных ассоциаций, а не обязательно в союзе с армией, полицией и бюрократией, т. е. специфической сферой государства. Нет другой опоры, нет другого места и для связи церкви с жизнью наций, как только в недрах стихии общественной, корпоративной, в форме независимого от государственной бюрократии, от государственного штампа, свободного религиозного сообщества. Таким образом, в новом государстве место церкви естественно предуказано. И церковь должна оптимистически осознать и использовать все выгоды этого своего нового положения. «Отделенная от государства» она не вне жизни, а наоборот, в самом центре ее и при том с свободными руками. Не о симфонии с государственным аппаратом ей приходится тосковать. Она уже в «симфонии», в союзе с живыми силами нации, она не лишена средств для теократического влияния на жизнь. Она имеет для выполнения этой задачи новых союзников – силы общественности, живущие и расцветающие заодно с нею в атмосфере свободы, а иногда и в конфликтах с государственной властью. Пути теократического служения церкви в наше время, можно сказать, «демократизировались», вернее – вообще эмансипировались от государства. Чтобы воплотить дух церкви в жизни, ныне с большим успехом, чем к королям и парламентам, нужно обращаться за поддержкой к свободным, творящим культуру силам общества.

Особенно ценно в этой новой симфонии церкви с обществом то, что она сохраняет свою внешнюю и внутреннюю свободу – залог ее теократической силы. А наше время неотступно призывает церковь к ее подлинно теократической интервенции в жгучие вопросы современности, со всей силой ее свободного от государственной зависимости авторитета. Между тем, длительная история тесного союза церкви с государством потребовала от церкви приспособления ее духа к позитивным интересам государств и национальностей. Христианство и церковь не могли до какой-то степени не обмирщиться, не стать «прирученными» и покорными в будничной политике государств. Но евангелие своей недосягаемой высотой, своим «небесным радикализмом», своим превосходящим всякую революционность идеалом самоотречения и святости разрывает тесные узы нашей плотяной, основанной на языческом эгоизме, социальной морали. В союзе с государством церкви незаметно пожертвовали своим евангельским максимализмом и переработали его практически в покладистый минимализм, удобный для языческой, натуральной среды государства. Из солидарности с своим союзником государством церковь инстинктивно скрывала свой первоначальный, пророчески огненный, эсхатологический критицизм в отношении к мировой культуре, государству и нации. Острие пророческого, энтузиастического, евангельски-радикального духа церкви было неудобно государству. И он находил себе исход, преображаясь в аскезу, в культ, в созерцательный мистицизм. И – угасал... Прошли многие века. И вот, эмансипировавшееся от церкви человечество нашло свой собственный дух пророчества, быть может, темный и демонический, но властный и увлекающий массы. Создание обновленной, улучшенной техникой и научным знанием жизни на земле и более совершенного, справедливого социально-экономического строя стало предметом этого светского пророчества, питающего мечту о земном рае. Таким образом, «царство от мира сего», строительство Вавилонской башни украшается духом пророчества, в то время как церковь позволила совсем атрофироваться ее пророческим крыльям от их бездействия в союзе с государством. В наши дни церковь, не только Западная, но и Восточная, твердо сознала свой долг выйти из состояния безразличия и бездеятельности пред лицом этого мирового безрелигиозного строительства. Она сознала первоначальную важность своей социальной миссии, ибо здесь открывается пред ней воистину теократическая проблема. Она сознала, что евангельское откровение в состоянии превзойти своим праведным социальным максимализмом все обольщения безбожных социальных реформаторов. Но христиане с их социальным учением и социальной активностью приходят на поле борьбы с большим запоздание и часто проявляют большую нерешительность. Им не удается показать на деле потенциальный максимализм евангелия в сфере социального строительства. Тут обнаруживается минимализм, который выработался в церкви от союза с государством. Государство пред лицом радикальных проблем жизни естественно, по инерции служит защитником существующих порядков. Церковь, идущая с ним нога в ногу, вовлекается в этот минимализм. Дальше компромиссов с своим идеалом пойти не может и в накаленной до болезненности чувствительной атмосфере социальной борьбы заподозривается в корыстном пристрастии к господствующим классам. Чтобы сметь свободно дерзать обнаруживать свой социальный максимализм, в конкуренции с материалистическим социализмом, церковь должна быт независимой от государства, от прежних тесных форм союза с ним. Так выясняется тактическая директива настоящего момента для церкви: быть свободной от искажающих ее лик и ослабляющих ее пророческие силы тесныхуз с государством, ради усиления ее социальной миссии.

К тому же выводу приводит нас и проблема мира, которого бессильно ищут народы, измученные войнами, в чем церковь, юридически связанная с нациями и государствами, не в силах им помочь. Все бывшие до сих пор протесты отдельных церквей против войн и духа войны вообще должны быть признаны бессильными, практически бесплодными, даже жалкими и роняющими престиж христианства, долженствующего звучать над миром властно, как громы Синая. И ясно почему они слабы, половинчаты, полу лицемерны. Потому, что в них обычно слышатся отголоски тех частных, разделяющих а не объединяющих, человечество, патриотических интересов, которыми ослеплены частные церкви по связи с своими национальными государствами. Уже чистую карикатуру на свободный голос церкви представляет собою недавняя искусственно-шумная пацифистская агитация советской церкви. Жалкая рабья услуга демоническому лжецу, готовящему военный аппарат для порабощения всего человечества. Против войны в силах протестовать по-настоящему только сверх национальная и сверх государственная инстанция, т. е. воистину Вселенская Церковь. А таковой величины, конкретно организованной, пока не существует. И безбожному, революционному интернационалу христианский мир еще не может противопоставить свой истинный, евангельский интернационал, т. е. Церковь Вселенскую.

Логическая цепь приводит нас снова к тому же корню слабости церкви и в деле объединения христианского мира, в вопросе о соединении церквей. При всех других причинах трагического факта распада церкви на враждующие части, ее слишком тесная, пассивная связанность с местными интересами нации и государства служит, несомненно, значительным препятствием к разрешению этого огромного вопроса, ставшего перед церковью в наши дни с новой и тревожной остротой. Объединиться в единый вселенский союз, сначала хотя бы внешне, ради кооперации, могут церкви только в плане сверх национальном и надгосударственном. И только через такой союз могло бы усилиться их авторитетное евангельское воздействие на всю светскую, объязычившуюся цивилизацию: на тоталитарные претензии государства, на войны, на социальную несправедливость, на бесчеловечность коммунизма, на слепоту национализмов, на всякое мировое зло и неправду.

Эмпирическая проверка на опыте последствий отделения церкви от государств также внушает нам уверенность в успехах церкви исключительно в зависимости от ее внутренних, благодатных сил, а не от внешней помощи государств. Сев.-Амер. Соедин. Штаты первые при своем основании формально ввели в конституцию принцип отделения, но роль религии в жизни общества и государства там значительнее, чем в Европе. Вероятно, она была бы еще значительнее, если бы само христианство там было представлено не множеством распыленных протестантских формаций (denominations). Такая крепкая организация, как римо-католическая церковь, в Соедин. Штатах дала блестящее доказательство того, что для процветания церкви вовсе не требуется официального покровительства гражданской власти. Там римский католицизм за несколько десятилетий, правда отчасти благодаря приливу эмиграции из католических стран Европы (Ирландии, Италии, Венгрии, Польши), но, главным образом, благодаря условиям свободы от государства, вырос в огромную величину до 30 миллионов последователей. В Мексике, стране католической по населению, но где конституция отделяет церковь от государства, римо-католическая церковь вынесла ряд гонений и особенно недавнее жестокое гонение и морально и фактически победила антирелигиозное правительство. В Англии необычайный рост римской церкви со времени ее легализации в XIX в. (до 10 миллионов), объясняется ее совершенной независимостью от светского правительства, в то время, как престиж национальной Англиканской церкви подрывается без нужды устарелой формой ее связи с государством, особенно уродливо отразившейся в недавнем абсурдном голосовании светским парламентом ее догматико-канонического исповедания – Book of Common Prayers Во Франции, как гонение на церковь великой революции было причиной католического возрождения в начале и в половине XIX в., так только к усилению и очевидному расцвету духовных сил церкви послужила и антирелигиозная атака на нее в виде закона 1905 г. об «отделении».

Итак, отделение церквей от государств, задуманное антирелигиозными философами и политиками, как тонкая форма гонения, вместо древней откровенной и грубой, снова обращается для церкви, как древние гонения, вместо смерти к жизни и воскресению. Архаическая форма «симфонии» антиквирована ходом истории и в буквальном виде теперь неповторима. Ослабленные формы ее, в виде государственного протектора над церквами, скорее усыпляют силы церкви и частично насилуют ее совесть. Такова, напр., излишняя и постыдная для нашего времени форма государственного давления на совесть православного народа, как насильственное введение нового календарного стиля. Это давление создало своих мучеников и исповедников в Финляндии, Эстонии, Румынии и Греции. Вместо «симфонии» старого типа жизнь создала, под формальным режимом «отделения» симфонию реальную, новое соединение церкви с душой наций и культур. Не номинальное и только кажущееся цельным, а реальное, хотя и частичное, так сказать, молекулярное, но христианизующее систему жизни чрез влияние изнутри духовными силами церкви. Эта новая, внутренняя симфония церкви с социальной жизнью народов по существу является продолжением и выполнением идеала прежней, но в измененных условиях современности. Теперь к церкви реально, статистически принадлежит то или иное меньшинство среди нации. Не символически и иллюзорно, а подлинно с этим меньшинством и находится в «симфонии» церковь. И через это меньшинство и преображает духовно все целое. Церковь всегда помнит притчу о зерне горчичном и о закваске, квасящей все тесто. Историческое обветшание византийского метода огосударствления церкви, для ускорения создания царства Божия в человечестве, не производит никакой катастрофы в этом теократическом устремлении церкви. Не огосударствленная сама, свободная в отделении от государств, церковь тем энергичнее оцерковляет все области жизни, тая в себе идеал и надежду когда-то в конце концов оцерковить и самое государство: – мечта православия, выраженная Достоевским в заключении речи старца Зосимы.

Так в лабиринте разнообразных исторических и современных казусов церковно-государственных взаимоотношений православный богослов всегда судит, оценивает и практически руководится традиционным идеалом «симфонии», с математической точностью соответствующим универсальному компасу восточно-богословской мудрости, гениально выраженной в халкидонском вероопределении.

«Подымая знамя Св. Руси3, т. е. тысячелетней Великой России, морально вскормленной Православием, и воздавая именно этой России подобающую ей честь за ее высшие достижения в прошлом, мы не считаем для себя ни обязательным, ни мудрым – проповедовать утопическую механическую реставрацию, т. е. реставрацию внешних церковно-государственных форм России. Они подлежат неумолимому закону эволюции, отмирания их устаревающих оболочек. Но сама суть исторически уже достигнутого заслуживает пристального внимания и историков и практических политиков. Таков, например, вопрос о норме политического строя объединенной России и о соответствующей ему канонической форме строя православной церкви. Исторически мы имели его, начиная с Ромейско-Византийской Империи, в форме христианской монархии, миропомазанной и включенной в каноническую систему управления внешними делами церкви. «Император (василевс) есть епископ внешних дел церкви» – это формула Константина Великого. Это не было насильственным «захватом», непрошенным и противоестественным «вмешательством» извне в дела церкви, фактом «отрицательным». Это было канонически узаконенным видом служения монархической власти на благо самой церкви. И для богословского (а не заимствованного из светской публицистики) уразумения связи церкви с государством, по аналогии связи души с телом, это была самая естественная и нормальная форма. Почему нормальная? Да потому, что она воплощалась не в абстракции, а в живой личности, т. е. в личной совести, личной ответственности перед Богом. Для церкви василевс-царь был преданным сыном, по долгу присяги хранителем православия, живой личной христианской совестью, на которую церковь имела право и возможность духовнически влиять, в которую, как в сосуд для того и предназначенный, она могла вкладывать благодать своих таинств. Разве церковь может реализовать благодатную связь не с единоличной, а с коллективной и переменчивой властью? Разве мыслимо, например, миропомазать какой-то разноверный Сенат, или все время сдуваемый политическими ветрами, как осенние листья с деревьев, летучий состав министров, к тому же разноверных и просто антирелигиозных? Пора серьезно понять тяготение нашей иерархии к монархическому строю в христианском государстве, а не смотреть глазами ровно ничего тут несмыслящих позитивистов. Они не в состоянии увидеть ничего другого, кроме классовых вожделений и тоски о «потерянных привилегиях». Отмежевываясь от этой слепой, все опошляющей точки зрения, мы продолжаем быть консерваторами полнокровного идеала симфонии. Пока реальная обстановка не открывает возможности проведения этой симфонии в традиционном виде, мы не отступаем пред новыми, не прямыми, а лишь косвенными формами ее реализации. Однако, мы, и в порядке объективной философии истории и в порядке субъективной оценки, не можем не разделять искреннего плача православных русских сердец об утрате миропомазанного защитника церкви, главы православного народа. Во всяком случае нам не по пути с политиками, садистически забивающими колы в могилу православного царства. Но мы не впадаем и в апокалиптический пессимизм. Не останавливаемся на одной защитной позиции. Не теряем наступательную энергию к благоустройству церкви и развитию ее влияния при всех перипетиях исторического времени, при всех радикальных изменениях внешней обстановки.

* * *

2

Эта глава уже была мной опубликована и на немецком языке в изд. Экуменич. Совета «Kirche und Welt» II Bd. Genf 1937 8. 78–103 и по-русски в Варшаве 1937 г. «Ц. и Г.».

3

Мы здесь цитируем несколько тирад из текста нашей статьи «Православие и Россия» в американском сборнике «Православие в жизни», Н.-Йорк, 1953 г.. с. 204–207.


Источник: Воссоздание Святой Руси / А. В. Карташов. - Минск: Издательство Белорусского Экзархата, 2011. - 592 с. ISBN 978-985-511-296-0

Комментарии для сайта Cackle