Чтение 3. Внутренняя история Церкви в царствование династии Константиновой (312–363)

Прежде чем мы перейдем к истории церковных дел в царствование преемников Юлиановых, мы должны изобразить внутреннее состояние Церкви в течение 50 лет, протекших с того дня, когда Константин в первый раз поднял знамение креста перед своими легионами, идущими к Риму, – до того дня, когда последний член царственного дома Константинова умирал среди раскаленных пустынь Персии как закоренелый и нераскаянный язычник. Изобразить внутреннее состояние Церкви – дело нелегкое. Обыкновенно в главу под заглавием внутреннее состояние складывается все то, что́ почему-либо не вошло в состав предыдущего повествования, – все отрывочные и случайные известия о мелочах, из которых слагается жизнь, но которые по своей мелочности недостаточны для того, чтобы охарактеризовать протекшую жизнь для читателя. Группируя массу мелких известий о мелких фактах, историк обыкновенно руководствуется общепринятыми, ходячими рубриками: литература, право, искусство, быт и т. д. Бывают рубрики и худшего достоинства. Но даже в лучшем случае историк, во-первых, делает чужое дело, собирая материалы для специальных наук: истории литературы, истории права, археологии и т. д.; во-вторых, не делает своего дела, потому что в результате работы получаются рассеченные группы фактов, относящихся к разным областям ведения, а не дается общего представления о протекшей жизни известного времени. Общий вывод из всего сказанного тот, что следует, предоставив историку церковной литературы, канонисту и археологу подбор и анализ фактов, относящихся к специальности каждого, остановиться только на тех явлениях, в которых сильнее чувствуется биение пульса общецерковной жизни. Такими явлениями служат, по нашему крайнему разумению, с одной стороны – святые, канонизированные и прославленные, с другой стороны – враги Церкви, отлученные и проклятые. В оценке тех и других лиц церковное сознание эпохи выразило свои положительные и отрицательные идеалы, а вместе с тем выказалось и само со своими отличительными особенностями. Если мы представим затем несколько данных для характеристики массы верующих, стоящих на середине между высокой святостью и крайним недостоинством, и в заключение укажем на новые приобретения христианства среди языческих народов Востока, – то мы будем считать задачу настоящей главы исполненной.

В первые три века христианства путь спасения для христиан был очень прост и ясен. Гонения на христиан были часты и продолжительны. Стоило только жаждущему спасения выйти на площадь и объявить себя христианином, чтобы попасться в руки язычников и подвергнуться разнообразнейшим мучениям. Разумеется, в этом не было ничего приятного с обыкновенной человеческой точки зрения, но зато подвиг спасения был очевиден и венец Царства Небесного достигался скоро. Несколько дней, иногда даже несколько часов ужасных физических мучений, которые нужно было вытерпеть с молитвой на устах, – и затем расчет с жизнью кончался, являлись новый мученик или новая мученица, новые наследники Царства Небесного. Когда христианство сделалось господствующей религией, христиане торжествовали. Но скоро обнаружилось, что в новую эпоху путь ко спасению сделался много труднее и сбивчивее, чем в прежнюю. Язычество признало победу христианства, но не умерло; напротив того, оно вошло в христианское общество со всеми своими страстями и пороками. При наплыве в христианское общество людей, которые принимали новую веру только потому, что это было выгодно, нравственные идеалы христианства помутились. Не было мучителей, не было костров и лютых зверей, к которым можно было бы броситься, чтобы стяжать венец мученический, – но зато не было и венца. Задача спасения стала труднее. Нельзя было сразу кончить жизнь святым подвигом самопожертвования – нужно было доживать ее до конца среди страстей, соблазнов и искушений.

В таких обстоятельствах люди, заботившиеся о своем вечном спасении, захотели по крайней мере упростить свою задачу. Так как общественная жизнь распадавшейся Римской империи представляла собою очень грустную картину в нравственном отношении, то люди, проникнутые христианскими убеждениями, не надеясь пересоздать все общество, решались по крайней мере ради собственного спасения удалиться из грешного мира в пустыню. Вот почему образ жизни Антония Великого и других египетских пустынножителей скоро нашел себе много подражателей и даже подражательниц.

Но для развития монашества была еще иная подготовка. Народы Востока с древних времен выделяли из себя любителей пустынного безмолвия и подвижничества. Таковы были индийские брамины, еврейские ессеи и терапевты. Индийский подвижник, оставляя мир, удалялся в уединение, ничего не имея с собою, кроме посоха, покрывала на голову и пояса, жить подаяниями и употреблять пищу лишь настолько, насколько это нужно было для продолжения жизни. Забывая о холоде и жаре, о чести и бесчестии, забывая о людях, которых ни хвалил, ни порицал, ни любил, ни ненавидел, он был ни я, ни ты. Неподвижно сидел он на одном месте, повторяя священное «aum», задерживал свое дыхание, для сосредоточения своей мысли смотрел на один предмет до тех пор, пока не исчезало желание из его сердца, т. е. пока не погружался в состояние полной атараксии и апатии. Внешняя сторона жизни индийских браминов в некоторой степени была известна и классическим писателям греко-римского мира. Страбон повествует, что брамины обнаженные ходили на солнце и под дождем, держали целый день в руках дерево, стояли на одной ноге. Плиний говорит об индийских гимнософистах, смотревших неподвижно на солнце. О секте ессеев мы упоминали прежде (Вып. I, стр. 29). Жизнь еврейских терапевтов так описывает Филон в своем сочинении «Περὶ βίου θεωρητικοῦ». Основным стремлением терапевтов было господство над страстями и телом, а средствами для этого признавались уединение и жизнь созерцательная. Терапевты удалялись от шумных городов и жили в местах уединенных; перед поступлением в общину оставляли они имение своим родственникам и друзьям, покидали жен и прерывали все родственные связи. Терапевты распространены были во многих странах тогдашнего света, но по преимуществу в самом Египте, особенно около Александрии. Составляя общину, терапевты тем не менее жили самозаключенно. У каждого было свое отдельное помещение и своя священная уединенная келья: там хранились писания пророков и другие священные предметы, но туда ничто не вносилось служащее для нужд телесных. Молились терапевты при восходе и заходе солнца; в продолжение времени от утра до вечера занимались изучением Писаний и философским созерцанием или составлением священных гимнов. Все они вели жизнь воздержную, постническую. Никто не употреблял пищи прежде заката солнца, а некоторые постились еще больше – совсем не употребляли пищи в продолжение нескольких дней (до 6 дней). Пища их состояла только из хлеба и соли, приправляемых иссопом, а питьем была простая вода. Одежда их была также простая и назначалась только для того, чтобы защищать тело от холода и зноя. Уединение терапевтов прерывалось общим собранием для богослужения в каждый 7-й день и особенно по истечении семи седмиц, в 50-й день. В этот день терапевты, все в белых одеждах с торжественно-радостным выражением на лице, молились Богу и затем возлегали за трапезу – мужчины на правой стороне, женщины на левой. И в этот торжественный день, как и в дни седмичные, не подавалось ни вино, ни мясо. Терапевты сидели за трапезой в глубоком молчании, а после вечери совершали священную панихиду. Составлялись два хора из мужчин и женщин и пели священные гимны – то вместе оба хора, то порознь. Пение сопровождалось своеобразной пляской. Проведя целую ночь в этом, по выражению Филона, «прекрасном опьянении», терапевты с восходом солнца, обратившись к востоку, молились о даровании им доброго дня и просветлении очей их разума и затем расходились.

Любовь к уединенной подвижнической жизни коренилась в религиозных воззрениях индусов и египтян. Мысль, что человеческая жизнь есть страдание и зло, проникает всю религию браминов, еще более – религию Будды. «Что за удовольствие, – говорится в одном из гимнов Веды, – можно находить в этом бренном теле, полном нечистот, сложенном из костей, кожи, жил, мускулов, крови?.. Что за удовольствие в жизни, где голод и жажда, болезнь и страдание, возрастание и умаление и смерть? Что такое великие люди, бывшие на земле, – цари, вожди? – где они? Не исчезли ли со своим безграничным счастьем? Я как жаба на иссохшем потоке. Ты один, Ишвара (Господи), мое прибежище!» Еще с большей резкостью та же идея о ничтожестве земного бытия развивается в учении Будды, или Шакья-Муни. «Бытие мира, – говорит Будда, – это один вид, призрак, лак – нигде и ни в чем нет самостоятельности». Жизнь во вселенной, по учению Будды, есть постоянная смена форм жизни, постоянное скитальчество живых существ, над которыми царит закон перерождений. «Длинна ночь для того, кто не спит, длинен путь для утомленного странника, длинен ряд перерождений, ожидающих неразумного. Что за радость постоянно влачиться по перерождениям?» Последняя цель жизни и освобождение от утомительного странствования по перерождениям – это нирвана, т. е. бытие угасшее. Достигнув нирваны, человек переходит на другой берег бытия, где находит наконец покой и блаженство. Блаженство в нирване есть блаженство небытия, в противоположность бытию с его неизбежными скорбями. Там нет ни пространства, ни времени, ни настоящего, ни прошедшего, ни будущего, – там нет ни желаний, ни деятельности, ни старости, ни процветания. Понятно без объяснений, в какой связи стоит уединенное подвижничество индусов с учением о мучительном бытии и о блаженной нирване. Несколько иные основания для такого же образа жизни представляет религия египтян. Ни у одного из народов, исторически известных, вопрос о смерти и загробной жизни не имеет такого значения, как у египтян. С удивлением замечал о египтянах Диодор Сицилийский, что они нимало не ценят настоящую жизнь, называя дома живых гостиницами, где человек останавливается на время, как путник, и признавая истинными и вечными жилищами гробы мертвых. Тщательно набальзамированные мумии и громадные пирамиды – домы мертвых – служат наглядным свидетельством верования египтян, что только по смерти начинается для человека настоящая жизнь.

Таким образом, в дохристианском мире заложены были некоторые теоретические основания и практические образцы для уединенного подвижничества, вызываемые, конечно, общечеловеческими свойствами и потребностями. Христианство придало ему истинный смысл, новую силу и жизненность.

Хотя Божественный Основатель христианства и Его апостолы вели образ жизни, далекий от жизни ессеев и терапевтов, и постоянно вращались среди человеческого общества, тем не менее возвышенный спиритуализм христианства не мог не уносить всякого искреннего последователя Христова далеко за пределы земных стремлений и привязанностей, далеко из той области близоруких забот и мелких страстей, в какой привык жить род людской, лукавый и прелюбодейный. Царство Мое не от мира сего (Ин.18:36), – говорит Христос Спаситель. Наше жительство – на небесах, – говорили апостолы, – откуда и Спасителя ждем (Флп.3:20). На земле христианин путник, а для путника всего важнее цель путешествия; остальное – дело второстепенное. Я вам сказываю, братия, – говорил апостол, – время уже коротко; так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользущиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего. А я хочу, чтобы вы были без забот (1Кор.7:29–32). Чем меньше на пути хлопот и задержек, чем легче багаж, тем лучше для путника. Для каждого известны евангельские советы об отречении от семьи, от собственности, заветы Спасителя об отвержении собственной эгоистической воли, о перенесении обид, о терпеливом несении креста страданий и бедствий. Для каждого известно также постоянно проводимое в Евангелии и Писаниях апостольских противоположение между обществом последователей Христовых и миром – обществом людей, живущих чувственной и полной страстей жизнью (Ин.15:18–19). Не люби́те мира, ни того, что в мире, – говорит апостол (1Ин.2:15–17), – кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире, – похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек.

Взаимодействие евангельских идеалов с духом времени и миросозерцанием народов Востока и было причиной возникновения и развития христианского монашества. Религиознейший народ древнего мира, египтяне, дал из себя первых иноков и отцов монашества. Таковы были: св. Антоний Великий († 357 г.), св. Павел Фивейский († 341 г.), св. Пахомий Великий, основатель монашеских общежитий († ок. 348 г.), и св. Феодор Освященный, ученик его († ок. 366 г.), Макарий Египетский, инок (с 330 г. † 391 г.), и Макарий Александрийский, современник его.

Не входя в частности, мы постараемся изобразить общий круг идей, из которых слагалось иноческое миросозерцание, и общий тип иноческой жизни с ее аскетическими подвигами.

Идеализация пустынного безмолвия, чудеса и видения, постоянное размышление о смерти и загробной жизни, общение с Ангелами и борьба со злыми духами – вот те представления, которые образовали собою атмосферу духовной жизни инока. Для уяснения иноческого миросозерцания мы должны остановиться несколько на каждом из этих представлений.

Для людей настоящего времени, привыкших жить среди многолюдного общества, уединенное пребывание в пустыне кажется несносным и невозможным. Не таким представлялось оно с точки зрения иноков. Св. Антоний говорит: «Кто живет в пустыне и в безмолвии, тот свободен от трех искушений: от искушения слуха, языка и взора; одно только у него искушение – в сердце». «Были, – читаем в Патерике, – три достолюбезных монаха. Один избрал для себя дело примирять ссорящихся людей. Другой – посещать больных. Третий удалился безмолвствовать в пустыню. Первые двое скоро ослабели в своем подвиге и пошли к пустыннику спросить, что доброго сделал он в пустыне. Немного помолчав, пустынник вливает воду в чашу и говорит им: “Смотрите на воду”. А она была мутная, так что ничего не видно было в ней. Немного спустя он опять говорит: “Смотрите – теперь устоялась вода”. Как скоро они посмотрели на воду, то увидели свои лица, как в зеркале. Тогда он сказал им: “Так бывает и с человеком, живущим среди людей: от возмущения он не видит грехов своих; а когда он безмолвствует, и особенно в пустыне, тогда видит свои недостатки”». Для отшельника пустыня была открытой книгой, в которой он читал неизмеримое величие Божие; она была вместе с тем и училищем самопознания, потому что человек, оставаясь один сам с собою, мог внимательно и без развлечения следить за помыслами, возникавшими из глубины его души; пустыня была для отшельника и средством к самоусовершенствованию, потому что даже страстные помыслы, не находя себе удовлетворения, в конце концов утихали и успокаивались. «Брат, – читаем в Патерике, – просил совета у старца:

– Мысли мои блуждают, и я сокрушаюсь об этом.

– Сиди в келье своей, – сказал старец, – и они опять соберутся. Когда ослица бывает привязана, то осленок ее скачет туда и сюда и, куда бы ни уходил, опять приходит к матери. Так и мысли монаха, постоянно пребывающего в келье ради Бога, хотя на несколько времени рассеиваются, но потом возвращаются к нему».

Идеализация пустыни очень ярко рисуется в сказании о Павле Фивейском, которое поэтому и приводим в кратком виде. Св. Антонию пришел однажды помысл, что нет человека, который бы ранее его поселился в пустыне. И вот был ему голос:

– Антоний! Есть раб Божий, пустынножительствующий дольше, чем ты; найдешь его во внутренней пустыне.

Антоний отправился в путь. Зной палил его; дорога была неизвестна, но Антоний надеялся на водительство Божие. На пути встретил он иппокентавра (человека, подобного коню) и сатира (человека с козьими ногами и рогами на голове). Иппокентавр молча указал св. Антонию путь в ту сторону, где живет раб Божий, а сатир принес святому фиников и от имени всех сатиров просил помолиться за них общему Владыке, о пришествии Которого в мир они слышали, ибо во всю землю изыде вещание Его. Двое суток шел святой по безлюдной пустыне, видя только следы зверей, и на рассвете третьего дня пришел к пещере, где жил неведомый раб Божий, оказавшийся Павлом Фивейским. Он жил в пустыне более 90 лет со времени гонения Декиева, не видя лица человеческого. Сначала он не хотел принимать гостя, но потом принял св. Антония (имя которого узнал по откровению) и стал его расспрашивать:

– Скажи мне: как живет ныне род человеческий? Как идут дела в мире? Есть ли еще идолопоклонники? Продолжаются ли гонения на верных?

Антоний отвечал:

– Молитвами твоими стоит мир, гонения прекратились, и Церковь воспевает истинного Бога.

И затем просил Павла рассказать свою жизнь. Пока они беседовали, прилетел ворон и положил пред старцем хлеб.

– Вот, – сказал св. Павел, – Господь послал обед рабам Своим. 60 лет получаю я ежедневно полхлеба, а сегодня усугубил Господь выдачу Своим воинам.

113-летнему Павлу оставалось жить только несколько дней. По его просьбе св. Антоний отправился в свою келью за мантией, чтобы обвить тело Павла при его погребении, но возвратившись, уже не застал Павла в живых. Оплакав и отпев св. отшельника, св. Антоний недоумевал, как похоронить Павла, ибо нечем было ископать ему могилу. И вот из внутренней пустыни прибежали два льва, с жалостным рыканием припали к телу усопшего, своими когтями вырыли могилу довольную, опять припали к телу святого, как бы давая ему последнее целование, и удалились. Похоронив св. Павла, св. Антоний еще ночь молился над его могилою и возвратился восвояси, неся с собою одежду святого, сплетенную из финиковых листьев²².

Уже из этого идеализирующего пустынную жизнь рассказа о св. Павле Фивейском видно, до какой степени миросозерцание пустынника было проникнуто верой в чудеса и знамения. Богу все возможно. Бог все видит и знает. Бог все готов сделать для верных рабов Своих. Таково было ежеминутное представление человека, удалившегося в пустыню, чтобы работать Господу. С другой стороны, нигде так сильно не охватывало человека сознание своей беспомощности, как в пустыне. Ни от себя, ни от людей пустынник ничего не мог ожидать; все его существование зависело исключительно от Бога. Плоды финика, ручей с чистой водой принимались как непосредственные дары благости Божией. Львы и гиены были мирными соседями пустынника, потому что его хранила десница Божия. Подобного рода представления делали пустынника и счастливее, и нравственно лучше; они же были основой многих историй о чудесах, повествуемых во славу Божию. Из этих рассказов далеко не все имеют одинаковую достоверность, но все они были в духе того времени, когда вера в чудеса была одинаково распространена и между христианами, и между язычниками. Приведем для примера одно сказание о чуде, где вместе с тем выясняется в некоторой степени и закон чудотворения. «Рассказывает некто из отцов об авве Павле, жившем в нижних странах Египта в Фиваиде, что он держал в руках змей и скорпионов и разрывал их пополам, как бы некую ткань паука. Сотворили ему братия поклон, говоря:

– Скажи нам, какое делание совершал ты, что получил такую благодать?

Он же сказал:

– Простите мне, отцы. Если приобретет кто чистоту, все покорится ему, как Адаму, когда он был в раю, прежде чем преступил заповедь»²³.

Постоянной думой инока была дума о загробной жизни. Еще ап. Павел, имея в виду многоскорбность христианской жизни, сказал: если мы в сей только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков (1Кор.15:19). То же самое с особенным правом могли сказать иноки, потому что их жизнь была постоянным подвигом отречениях от всех земных удовольствий и привязанностей. Но оценка трудностей иноческой жизни сразу же изменялась при сопоставлении ее с блаженной вечностью. «В настоящей жизни, – говорил св. Антоний, – всякой вещи бывает соразмерная цена; продавец получает от покупателя только то, чего стоит продаваемая вещь. А вечная жизнь продается за несоразмерно малую цену – за нашу короткую жизнь, о которой написано: дние лет наших седмьдесят лет, аще же в силах осмьдесят лет. Если мы проживем здесь, трудясь ради Бога, 80 или 100 лет, то будем блаженствовать в грядущей жизни не 80 или 100 лет, но целую вечность. Все, от чего мы отрекаемся в этом мире, есть как бы одна медная монета, которую мы бросаем, для того чтобы получить сто золотых». Понятно, что дума о загробной жизни должна была сделаться началом и концом всех размышлений инока, утешением его среди подвигов и лишений, укреплением среди соблазнов и уныния. У иных дума эта была радостного, у других – и это бывало чаще – мрачного характера, быть может, потому что печальная действительность давала больше красок для изображения адского мучения, чем для изображения райского блаженства. В древнем Патерике приведена беседа 12 иноков о постоянном предмете их размышлений. Размышления их большей частью вращаются около загробной жизни. Последний из собеседников говорит следующее: «Вижу грехи мои предо мною, куда ни пойду и куда ни обращусь, вижу, что они встречают меня, вижу их по правую и по левую сторону. Осуждая себя на преисподнюю, говорю я: будь с теми, которых ты достоин, ибо немного спустя с ними причтен будешь. Созерцаю там вопли и непрестанные слезы, о которых никто и пересказать не может. Созерцаю, что иные скрежещут зубами, и дрожат всем телом, и трясутся от головы до ног. И повергшись на землю и посыпавшись пеплом, умоляю Бога, чтобы не испытать сих бедствий. Вижу и море огненное, безмерно волнующееся и воздымающееся, так что можно подумать, что до небес достигнут волны огненные. И в страшное оное море страшными и суровыми ангелами ввергается великое множество людей, и все они вопиют в один голос и стенают вместе… и милосердие Божие отвратилось от них по причине беззаконий их. И тогда оплакиваю род человеческий: как осмеливается он и слово сказать, и обращать внимание на что-либо, когда столько зол предназначено миру».

Старец (читаем в Патерике) сказал: «Если бы возможно было в пришествие Божие по воскресении от страха умереть душам человеческим, то весь мир умер бы от ужаса и изумления. Как можно видеть небеса раздирающиеся, Бога, являющегося с гневом и яростию, несчетное воинство Ангелов и все вместе человечество? Почему так мы должны жить, как имеющие каждый час отдать Богу отчет в своей жизни». Увидев одного смеющегося, старец сказал ему: «Пред Небом и землею мы должны отдать отчет во всей своей жизни – и ты смеешься!»

Иногда представления о загробной жизни принимали несколько фантастический характер. «Рассказывали об авве Макарии Великом: однажды, проходя пустыней, увидел он череп, валявшийся на земле. Старец, ударив череп пальмовой палкой, сказал ему:

– Кто ты такой? Отвечай мне.

Череп отвечал:

– Я был главным жрецом язычников, живших на этом месте; и когда ты, авва Макарий духоносец, милосердуя к страждущим в мучении, помолишься о них, тогда они чувствуют некоторую отраду.

Авва Макарий спросил его:

– Какая это отрада и какое мучение?

Череп говорит ему:

– Сколько небо отстоит от земли, столь велик огонь внизу под ногами нашими и до самой головы; когда мы стоим среди этого огня, не можем видеть лицо друг друга, потому что у нас спина связана со спиною. Когда же ты помолишься о нас, то один частью видит лицо другого.

Старец заплакал и сказал:

– Несчастный день, в который родился человек тот! Ужели только это и есть утешение у него в наказании?

Старец спросил еще:

– Нет ли другого, более тяжкого мучения?

Череп отвечал:

– Под нами мучение еще ужаснее.

Старец спросил:

– А кто там находится?

Череп отвечал:

– Мы, не знавшие Бога, еще несколько помилованы; но познавшие Бога, и отвергшиеся Его, и не творившие воли Его – те находятся под нами.

После сего старец взял череп, зарыл его в землю и пошел своим путем».

Размышления о загробной жизни хотя и определяли собою всю деятельность подвижников, но не могли наполнить собою всего их времени. Мысль – эта, по выражению подвижников, быстро парящая и бесстыдная птица – носилась туда и сюда, наполняя душу подвижников то воспоминаниями о покинутом мире, то помыслами хульными, страстными, гневливыми и гордыми. Некоторые из этих помыслов, особенно хульные, бывали иногда так чудовищны, что подвижники не могли представить себе естественного их возникновения в собственной душе и прямо приписывали их врагу нашего спасения – диаволу. Но подвижники не могли думать вместе с тем, чтобы Бог оставил их на жертву врагу без защиты и обороны, и вопреки козням диавольским предполагали хранение ангельское. Душа человека представлялась, таким образом, как бы ареной, на которой боролись темные и светлые силы, и победа зависела от того, на какую сторону склонялся сам человек. Уединенная жизнь подвижников, отсутствие внешних впечатлений, напряженное внимание к внутренней борьбе были причиной того, что эта борьба выступала с конкретной живостью, и из подвижников прозорливцы видели Ангелов и демонов в телесном образе и имели тех и других своими собеседниками.

Павел Препростый, ученик аввы Антония, – читаем в Патерике, – однажды, смотря на входящих в церковь, наблюдал, с какою душою входят: ибо имел такую благодать, данную ему от Бога, что видел каждого таким, какой он в душе, как мы видим лицо друг у друга. Когда все входили со светлым взором и блистающим лицом, и с каждым – Ангел, радующийся о нем, увидел Павел одного черного и мрачного всем телом, и демоны с обеих сторон держали его, и влекли к себе, и накладывали на ноздри его узду, а святой Ангел его следовал издали, плача и печалясь… Немного времени спустя в церкви окончилось все, и стали выходить. Опять смотрел на всех Павел и, зная, каковы вошли, хотел узнать, каковыми выйдут. И видит, что оный муж, прежде черный и мрачный всем телом, выходит из церкви светел лицом и бел телом, а демоны следуют за ним далеко позади, а святой Ангел пребывает близ него веселый и радостный, торжествуя и радуясь о нем. Павел, вскочив, с радостью восклицал, благословляя Бога… Все же сошлись со тщанием, желая слышать, что он говорит. И когда сошлись все, Павел рассказал им виденное им при входе в церковь и после. Человек же оный, изобличенный Павлом, при всех не утаивая рассказал о себе, говоря: «Я человек грешный и много времени жил в блуде даже доныне. Войдя же ныне в святую Божию церковь, я услышал слова Исаии пророка, лучше же сказать, Самого Бога: измыйтеся, и чисти будете и пр. (Ис.1:16–19). Я, блудник, будучи весьма тронут сими словами, восстенал в помысле моем и сказал Богу: “Господи, от сего часа прими меня кающегося, и припадающего к Тебе, и отрекающегося от всякого греха!” С сими обетами вышел я из церкви, рассудив в душе моей не делать впредь ничего худого пред очами Господа».

Та же мысль о постоянном участии Ангелов и демонов в словах и поступках человеческих выражается и в следующем рассказе Патерика. «Говорил некто из отцов: “Сидели некогда старцы и говорили о полезном. Был между ними один прозорливый, и видел он Ангелов, которые обмахивали их ваиями и восхваляли их. Когда же зашла иная беседа, Ангелы отошли и стала кружиться между ними свинья зловонная и марала их; когда же опять стали говорить о полезном, опять пришли Ангелы и прославляли их”».

По убеждению иноков, демоны, которые вообще стараются делать всякое зло роду человеческому, всего более нападают на монахов, и соблазн монаха в демонском мире ценится гораздо выше, чем величайшее зло, произведенное в обществе мирских людей. Об этом красноречиво свидетельствует следующая легенда. «Сказывал один из фивейских старцев: “Я был сын идольского жреца, и когда был еще мал, сидел в капище и неоднократно видал отца моего входящим в капище и приносящим жертвы идолу. Однажды я тайно дошел сзади его и увидел сатану сидящего и все воинство, предстоящее ему. И вот один князь демонский, подойдя, кланяется ему. Сатана говорит ему:

– Откуда пришел ты?

– Я был, – отвечал он, – в таком-то селе, возбудил там драки и большой мятеж и, произведя кровопролитие, пришел возвестить тебе.

Сатана спросил его:

– За сколько времени ты сделал это?

– В 30 дней, – отвечал он.

Сатана велел наказать его, сказав:

– За столько времени ты сделал только это?!

Затем приходили еще два демона, в сравнительно короткое время натворившие также довольно бед в мире, но сатана был недоволен их медлительностью. Подошел еще один демон и поклонился сатане. Сатана спрашивает:

– Откуда ты пришел?

– Я был, – отвечал он, – в пустыне; вот уже 40 лет имел я войну против одного монаха и в сию ночь низложил его в любодеяние.

Выслушав это, сатана встал и облобызал его, взял венец, который носил сам, возложил на главу его, посадил его на троне вместе с собою и сказал ему:

– Великое дело совершил ты!”»

Искушения демонские велики и многообразны, начиная от устрашения и грубого насилия до возбуждения самообольщения и духовной гордости. С разных сторон ведут демоны борьбу против подвижника, надеясь уловить его если не на одном, то на другом. «Сатана не знает, – рассуждали подвижники, – какою страстью побеждается душа. Он сеет, но не знает, пожнет ли; сеет он помыслы блуда, злословия, также и другие страсти – и смотря по тому, к какой страсти покажет себя душа склонной, ту и влагает». В житии св. Антония читаем, что бесы устрашали святого, являясь ему в образе разных зверей и чудовищ, и налагали на него тяжелые раны. Самый обычный способ диавольского искушения состоял в возбуждении борьбы помыслов, в воспламенении старых мирских привязанностей, причем, конечно, подвижник и сам ясно не различал, что́ принадлежит естественной концепции его мыслей и что́ – внушению диавольскому, – и только по тяжести внутренней борьбы проразумевал в ней присутствие силы демонов. Общий постулат всех разнообразных страстных помыслов был тот, что нужно оставить пустыню и келью и возвратиться в мир. Одно спасение для инока в такой борьбе – сидеть безысходно в своем уединении, пока не пройдет душевная буря. «Одного брата, – читаем в Патерике, – возмущали помыслы, чтобы вышел он из монастыря… Брат открыл это авве. Тот говорит ему: “Поди, сиди в келье своей, отдай в залог тело твое стенам кельи и не выходи оттуда; оставь свой помысл – пусть рассуждает что хочет – только тела своего не выпускай из кельи”». В житии св. Макария Александрийского читаем, что этот отшельник, будучи возбуждаем тщеславными помыслами оставить пустыню и идти в Рим, лег на пороге своей кельи, положив ноги наружу, и сказал: «Тяните и тащите, бесы, если можете, а сам своими ногами не пойду». Как все проходит на свете, так, разумеется, должно было пройти и бесовское искушение, и в сердце подвижника подворялась вожделенная тишина. Но особенно опасны были искушения гордости духовной, потому что этими сетями бесы обыкновенно уловляли подвижников, уже долго и много трудившихся для своего спасения. Бесы внушали им высокое мнение о своих добродетелях, являлись им в образе Христа и Ангелов, наделяли дарами пророчества и чудотворения. Но конец такого самообольщения был весьма печален: прельщенный инок или совершал тяжкий грех, или впадал в помешательство и даже кончал самоубийством, если не приходила к нему братская помощь. Целые группы таких прельщенных иноков известны в истории под именами евхитов, мессалиан, хоревтов, энтузиастов. «Отцы наши, – читаем в Патерике, – имели обыкновение ходить по кельям новоначальных братьев и посещали их, чтобы кто из них, искушаемый демонами, не повредился умом. И если кого находили поврежденным, приносили в церковь, и приносима была лохань с водой, и была молитва за страждущего, и умывалась вся братия, и поливали водой той на него, и тотчас исцелялся брат». Но, конечно, лучшим оплотом иноку против искушения высокоумия было смирение. В этом признался св. Макарию Египетскому сам диавол. «Велика в тебе сила, Макарий, – сказал диавол. – Что ты делаешь, то делаю и я. Ты постишься, а я совсем не ем. Ты бодрствуешь, а я совсем не сплю. Одним ты меня побеждаешь – смирением». Проникнутый смирением, инок без труда отражал от себя искушение высокоумия. «Некоему из братьев, – читаем в Патерике, – явился диавол, преобразившись в Ангела света, и говорит ему:

– Я Архангел Гавриил и послан к тебе.

Брат же сказал ему:

– Смотри, не к другому ли ты послан: ибо я недостоин видеть Ангела.

И диавол тотчас стал невидим».

* * *

Мы очертили слегка круг идей, определявших собою миросозерцание древних иноков, и нам следует указать практику монашеской жизни. Она состояла главным образом в исполнении трех иноческих обетов: девства, нищеты и отречения от своей воли, выражавшегося главным образом в беспрекословном послушании избранному авве-руководителю.

Самым трудным для выполнения был, разумеется, обет девства. По мнению мудрецов века сего, например Вольтера, он даже вовсе невыполним и потому необязателен. «Если бы я, – говорит Вольтер, – дал обет, что у меня не будут расти волосы и кровь не будет обращаться в жилах, мог ли бы я выполнить такой обет?» Отцы-пустынники рассуждали иначе. Трудное для чувственности оказывалось у них выполнимым при помощи свыше. Самая обстановка иноческой жизни благоприятствовала соблюдению обета девства. Иноки жили в пустыне, где не было женщин. Но от страстных помыслов нельзя было уйти даже в пустыне, и они, к удивлению, прорывались даже там, где для них, казалось, преграждены были все пути. В этом отношении любопытен следующий рассказ Патерика. «Некий инок пришел в скит с маленьким сыном, который еще питался молоком и не знал, что такое женщина. Когда сын сей пришел в мужеский возраст, то демоны представляли ему ночью женские образы. Он открыл это отцу своему. Старец подивился. Случилось однажды сыну быть с отцом своим в Египте; увидев там женщин, он говорил отцу своему:

– Вот те самые, которые ночью приходили ко мне в скит.

Старец отвечал ему:

– Это иноки населенных мест (μοναχοὶ τῶν κωμῶν), сын мой; иной вид имеют они и иной – пустынники.

При этом удивился старец: каким образом демоны в скиту могли показать ему женские образы?»

Но, конечно, большая часть иноков приходили в пустыню уже в зрелом возрасте: некоторые из них были прежде женаты, у других были в мире свои сердечные привязанности – у тех и других оставались свои воспоминания, которые могли дать пищу для страстных помыслов. И вот для отшельника в пустыне начиналась тяжкая душевная борьба, как огонь, горящий днем и ночью в сердце, – борьба, о которой не имеют понятия люди, живущие в мире, ибо, по выражению подвижников, кто не имеет помыслов, имеет дело, и наоборот. В борьбе со страстными помыслами подвижники употребляли героические средства: изнуряли тело свое постом и бессонницей, постоянно вспоминали о смерти и адских мучениях, а иногда пользовались и другими способами, чтобы сделать предмет любви предметом отвращения. «Был, – читаем в Патерике, – один подвижник в скиту. Враг приводил ему на память одну женщину, весьма красивую собой, и сильно возмущал его. По смотрению же Божию пришел в скит другой брат из Египта: он между разговором сказал, что умерла жена такого-то. А это была та самая женщина, которой возмущался брат. Услышав об этом, брат взял ночью свой хитон и пошел в Египет; открыл гроб умершей, отер хитоном гниющий труп ее и возвратился с ним в свою келью; положил этот смрад возле себя и, сражаясь с помыслом, говорил: вот предмет, к которому ты имеешь похоть, – он пред тобою, насыщайся! Таким образом он мучил себя сим смрадом, пока не кончилась его борьба». На беду отшельников и, конечно, не без содействия демона, приходилось им встречаться с женщинами не только в помыслах, но и в действительности. Эти встречи дорого обходились подвижникам даже в случае победы над искушением. Был один отшельник в нижних странах Египта, и был именит, ибо пребывал в уединенной келье в пустынном месте. И вот, по действию сатаны, одна бесчестная женщина, услышав о нем, говорила юношам:

– Что дадите мне? Я низложу вашего подвижника.

Они назначили ей известное вознаграждение, и она вечером подошла к келье его, как будто заблудившись. Когда постучалась в дверь, старец вышел и, увидя ее, смутился и сказал:

– Каким образом ты явилась здесь?

– Я, заблудившись, пришла сюда, – сказала она со слезами.

Сжалившись над нею, старец ввел ее во дворик свой и, войдя сам в келью свою, запер ее. И вот окаянная закричала, говоря:

– Авва, меня здесь поедают звери!

Он же, опять возмутившись, но вместе и убоявшись суда Божия, сказал: «Откуда пришел на меня гнев сей?» – и отворив дверь, впустил ее внутрь. Тогда диавол начал пускать в него стрелы, разжигающие похоть к ней. Но он, видя нападение врага, сказал сам себе: «Козни врага суть мрак, а Сын Божий есть свет». И, встав, он зажег свечу. Но, опять разжигаемый похотью, сказал: «Таковая творящии идут в муку. Итак, испытай себя здесь: можешь ли перенести вечный огонь?» И положив палец свой на свечу, жег его – и не чувствовал боли по причине сильного разжжения плоти. Продолжая это делать до утра, он сжег все пальцы свои. Блудница, видя, что́ он делает, окаменела от страха. Утром юноши, придя к подвижнику, спрашивали:

– Пришла сюда вчера женщина?..

Тогда он, открыв свои руки, показал им, говоря:

– Вот что сделала со мною эта дочь диавола! Она погубила пальцы мои!

Сравнительно легче было исполнение обета нестяжательности, под которой, впрочем, разумелось отречение не только от денег, но и от всяких предметов житейского удобства и даже необходимости. Авва Памва говорил, что монах должен носить такую одежду, которую никто не взял бы, если выбросить ее из кельи. Даже такая, по-видимому, полезная собственность, как книга, считалась не совсем согласной с обетом нестяжательности. Авва Феодор Фермейский приобрел себе три хорошие книги. Пришел он к авве Макарию и говорит ему:

– У меня есть три хорошие книги – я получаю и сам от них пользу, и братия употребляют их и получают назидание – скажи мне, что я должен с ними делать?

Старец сказал в ответ:

– Хороши такие дела, но нестяжательность лучше.

Услышав это слово, Феодор пошел и продал книги, а вырученные деньги роздал нищим.

В своем отречении от собственности иноки доходили до крайней степени. «Пришли, – читаем в Патерике, – некогда разбойники в монастырь некоего старца и сказали ему:

– Мы пришли взять все, что есть в келье твоей.

Он же сказал:

– Что вам угодно, чада, то и берите.

Итак, они взяли все, что нашли в келье, и отошли. Но забыли только денежный кошелек. Взяв его, старец погнался за ними, крича:

– Чада, возьмите, что́ вы забыли в келье!»

Но соблюдение нестяжательности также не обходилось без искушений. Скупость – страсть, свойственная старости, – и воздержаться от любостяжания было нелегко, особенно когда деньги давались без труда христолюбивыми благотворителями. «Был, – читаем в Патерике, – великий старец, удостоившийся дарований от Бога и сделавшийся славным по своей добродетели. Имя его достигло даже до царя. Чтобы удостоиться молитв его, царь позвал его к себе. Видевшись с ним и много получив пользы, царь дал ему злата. Старец принял и, возвратившись к себе, возлюбил поле и иное стяжание. Пришел к нему, по обычаю, один из демонов, и старец говорит демону:

– Отойди от творения Божия.

Демон отвечает:

– Не слушаю тебя.

Старец говорит:

– Почему?

Демон отвечал:

– Потому что ты стал как один из нас – оставив заботу о Боге, стал заниматься заботой земной».

На первых порах любостяжание строго преследовалось общественным мнением иноков. По смерти одного монаха нашли у него несколько монет. Иноки недоумевали, что с ними делать. Одни советовали отослать их родным покойного, другие – раздать нищим. Но авва Памва на страх другим предложил закопать монеты с покойником в землю, сказав: сребро его да будет с ним в погибель.

Последний и самый высший иноческий обет, совмещавший в себе все иноческие добродетели, – это отречение от своего я, выражавшееся в форме послушания отцу духовному. Послушание это бывало удивительно, но и плоды его бывали чудесны. «Говорили об авве Иоанне, ученике аввы Павла, что он имел великое послушание. В одном месте была гробница, и там жила злая гиена. Старец увидел около этого места навоз и говорит Иоанну:

– Поди и убери его.

Иоанн говорит ему:

– Что же я сделаю, авва, с гиеной?

Старец с улыбкой говорит ему:

– Если она нападет на тебя, свяжи ее и приведи сюда.

Брат пошел туда вечером, и вот напала на него гиена. По повелению старца он бросился схватить ее, но гиена побежала от него. Иоанн погнался за ней, говоря:

– Авва мой сказал, чтобы связать тебя, – и, поймав ее, связал.

Авва же беспокоился о нем и сидел, дожидаясь его. И вот он пришел, имея гиену связанной. Старец, увидев это, удивился; но желая смирить Иоанна, ударил его, говоря:

– Глупый! Какую ты притащил ко мне глупую собаку?

После этого старец развязал гиену и отпустил ее на волю.

* * *

Мы обозначили доступные для исторического наблюдения черты иноческого жития, но, конечно, не могли обозначить внутренних опытов духовной жизни, состоявшей в постоянном молитвенном настроении, в постоянном возношении души к Богу.

Достойно замечания, что на первых порах монашество не противополагало себя мирянам, как высшее сословие людей, особо облагодатствованных. Напротив, у лучших представителей иночества было убеждение, что Господь имеет и среди мира много сокровенных рабов Своих, добродетель которых тем выше, чем сокровеннее. В житии св. Макария Египетского читаем такой рассказ. Однажды во время молитвы святого был ему голос:

– Макарий! Ты еще не достиг в меру двух женщин, живущих в соседнем городе.

Святой тотчас же взял жезл и отправился искать женщин, указанных в откровении. Отыскав их, старец говорил:

– Ради вас я подъял великий труд, пришел из дальней пустыни: скажите откровенно, какие ваши добрые дела?

– Святый отче! – отвечали ему женщины. – Мы и в прошлую ночь не были свободны от ложа мужей своих; каких дел ты ищешь у нас?

Но когда старец настойчиво просил женщин рассказать чин жития их, они объяснили следующее:

– Мы в замужестве за двумя братьями, 15 лет живем в одном доме: за все это время ни разу не ссорились и не говорили одна другой худого слова. Мы хотели бы войти в лик святых дев, Богу работающих, но не можем склонить на это мужей своих. Вот и все.

Тогда св. Макарий сказал:

– Поистине Бог не полагает различия между девой и замужней, между иноком и мирянином. Он ищет только произволения и по мере произволения подает Святого Духа желающим спастись.

На первых порах монахи не принадлежали к клиру или духовному сословию: они были в полном смысле слова добровольцы христианского совершенного жития, ничем не связанные, кроме определений собственной совести. Основным прототипом монашества было уединенное подвижничество. Монахами в истинном смысле слова были пустынные анахореты, ибо и самое слово монах означает человека уединенного. Но не напрасно древний мудрец израильский говорил: горе единому! (Еккл.4:10). Человек в такой степени создан для общества, так часто имеет нужду в братском участии и помощи, так страдает в одиночестве, – что уединенное подвижничество, для того чтобы иметь многих прозелитов, по необходимости должно было явиться в несколько смягченном виде. Это и сделалось само собою. Сначала около опытного подвижника (например, около св. Антония) собирались группы учеников, желавших пользоваться его примером и наставлениями, а вскоре потом св. Пахомием был выработан и применен к делу устав монашеских киновий, или общежитий. Особенный авторитет уставу придавало то обстоятельство, что он был дан св. Пахомию в откровении от Ангела. Киновиты по миросозерцанию и образу жизни были, в сущности, те же анахореты – только жившие в отдельных кельях недалеко друг от друга и собиравшиеся вместе для богослужения и трапезы. Уединенное отшельничество продолжало считаться высшим, хотя и более опасным путем монашества, но это был путь для немногих; большинство жило в общежитиях. Трудно, впрочем, решить, где было больше подвигов и искушений: в общежитии или в совершенной пустыне, – трудно решить потому, что обязанность беспрекословного послушания строгому авве и досады от братии делали и киновитскую жизнь в достаточной степени несносной. В Патерике читаем следующий поучительный рассказ: «Один брат был безмолвником в киновии, но постоянно приходил в гнев. Посему говорил сам в себе: “Уйду отсюда в уединенное место, и так как там ни к кому я не буду иметь отношения и буду безмолвствовать, то оставит меня страсть гнева”. Итак, выйдя из киновии, он поселился один в пещере. В один день, почерпнув сосуд воды, поставил его на земле – и сосуд тотчас повернулся вниз. Взяв его, почерпнул воды в другой раз – сосуд опять опрокинулся. Потом, наполненный водою, и в третий раз повернулся вниз. Брат, рассердившись, схватил сосуд и разбил. Придя же в себя, он понял, что над ним издевается диавол, и сказал: “Вот я удалился и в уединение – и побежден им! Пойду опять в киновию, ибо везде необходимы подвиг, и терпение, и Божия помощь”».

Современно с иноческим мужским стало понемногу развиваться и женское иночество, но развивалось как-то робко и несамостоятельно, держась более населенных местностей. Это и понятно: не только женское отшельничество, но даже женское общежитие в пустыне сопряжено с особыми неудобствами и опасностями²⁴.

Рассматриваемый нами период (312–363 гг.) может быть назван золотым веком монашества. Уже и в то время иноки привлекали к себе почтительное внимание сильных мира сего. Император Константин Великий и дети его переписывались со св. Антонием и тщетно приглашали его к себе для личной беседы. «Не удивляйтесь, – говорил Антоний своим ученикам, – что нам пишет царь: он такой же человек. Удивительнее то, что Бог дал Писания людям и говорил с ними через Своего Сына». Впоследствии иноки приобрели еще больше влияния и значения. Сильные мира сего слушались их советов, просили их молитв, ущедряли их богатыми приношениями. Число иноков чрезвычайно возросло, из Египта иночество распространилось по всем краям христианского мира. Иноки вошли в состав клира и заняли первенствующее положение в церковной иерархии со всеми правами и преимуществами, соединенными с этим положением. Но никогда впоследствии монашество не достигало до той духовной высоты, на какой стояли простые и самоотверженные египетские отцы монашества. Напротив, взятое вообще монашество пошло назад в духовно-нравственном отношении. Так и должно было быть по естественному ходу вещей, и это предвидели древние подвижники. «Святые отцы скита, – читаем в Патерике, – пророчествовали о последнем поколении, говоря:

– Что сделали мы?

И отвечая, один из них, великий по жизни, по имени Исхирион, сказал:

– Мы сотворили заповеди Божии.

Еще спросили:

– Следующие за нами сделают ли что-нибудь?

Сказал же:

– Они достигнут половины нашего дела.

– А после них что?

И сказал:

– Не будут иметь дел совсем люди рода оного; придет же на них искушение, и оказавшиеся достойными в оном искушении окажутся выше нас и отцов наших».

После святых иноков наибольшее право на внимание истории в рассматриваемом нами периоде имеют святые епископы. Таковы: св. Сильвестр, папа Римский (314–335), св. Митрофан Византийский, Николай Чудотворец, епископ Мирликийский, Спиридон, епископ Тримифунтский († ок. 350 г.), и другие, о которых речь впереди.

Не было, быть может, в истории более резкого примера перемены в положении целого сословия, чем та, которая произошла в положении христианского клира и в особенности епископства с признанием христианства государственной религией. Последние гонители, систематически преследовавшие христианство, направляли свои удары главным образом на епископов, основательно рассуждая, что нужно прежде всего поразить пастырей, чтобы рассеять стадо. Неудивительно поэтому, что в то время не особенно много было желателей епископства: это была честь, за которую нужно было платить собственной безопасностью, иногда даже собственной жизнью. Но зато принимавшие на себя сам епископский были люди мужественные и твердые – можно сказать, самоотверженно исключившие себя из числа живых при самом принятии епископства. Конечно, епископ был весьма влиятельным лицом среди своей христианской общины, но это влияние основывалось исключительно на его моральных достоинствах и не имело никакого принудительного или даже юридически обеспеченного характера. Со времени воцарения Константина Великого, особенно же со времени его единодержавия, положение епископов резко изменилось. Епископы сделались людьми наиболее привилегированными в империи. Император любил беседовать с ними, приглашал их к своему столу, называл их своими друзьями, братьями и сослужителями. Епископам предоставлены были большие имущественные права: они получали щедрое царское жалованье, наследовали богатства упраздняемых языческих капищ, имели по закону право получать и действительно получали по предсмертному завещанию имущества богатых людей, трепетавших за свою загробную судьбу и думавших облегчить ее пожертвованием для Церкви имущества, которое для них самих было более не нужно. Епископы получили и обширные административно-судебные права: они наблюдали за правильностью торговых весов и мер, наблюдали также и за весами Фемиды, заботясь, чтобы судья не склонял их вопреки справедливости; право убежища, усвоенное храму и епископскому дому, давало епископам возможность быть друзьями всех гонимых и обиженных; право церковного отлучения было в руках их страшным оружием против притеснителей народа и Церкви. Но такое безопасное, почетное и выгодное положение епископов не содействовало нравственному возвышению епископства. Прежде кандидатами на епископство были лучшие люди христианского мира – теперь получение епископского сана сделалось любимой мечтой всевозможных честолюбцев, корыстолюбцев и интриганов. Выборы на епископство бывали иногда так же шумны и сопровождались такой же борьбой партий, как выборы польского короля в XVI–XVIII веках. Обвинение в ереси было любимым оружием, которое направляли конкуренты на епископство друг против друга, – и мы едва ли ошибемся, если скажем, что арианские споры обязаны своим развитием и популярностью главным образом той агитации, которая велась из-за захвата епископских кафедр. Но и помимо ереси не было такого грязного обвинения, которым не готовы были бы воспользоваться искатели епископской кафедры против опасного соперника. Довольно припомнить, что св. Афанасий Александрийский был обвиняем не более не менее как: 1) в прелюбодеянии, 2) убийстве, 3) волхвовании и 4) попрании Св. Даров; св. Кирилл Иерусалимский был обвиняем в расточении церковного имущества. Справедливость, впрочем, требует прибавить, что борьба шла только около важнейших епископских кафедр. По исчислению Гиббона, в Восточной Римской империи было до 1000 епископских кафедр, бо́льшая часть которых ограничивалась пределами одного города, нередко даже одного села. В этих бедных и непривлекательных для честолюбия епархиях имели место еще епископы старого закала – люди простые, бедные и независимые, вера которых была крепче их разума. Таков был св. Спиридон Тримифунтский, сам продававший своих коз и явившийся к императору Констанцию в одежде бедного пилигрима с глиняным сосудом на груди. Таков был св. Николай Мирликийский. Самая незначительность их кафедр спасала их от завистливых совместников.

Труднее, но зато и славнее был подвиг епископский на главнейших кафедрах Востока – в Константинополе, Антиохии, Александрии, Иерусалиме. Архиереям этих городов нужно было совмещать крепкую веру с широкой образованностью и житейской опытностью – мудрость змеи с невинностью голубя. Подобает и ересем быти, да искуснейшие явлени будут, говорил некогда апостол Павел (1Кор.11:19). Искуснейшие (δόκιμοι) явились – и Церковь с признательностью чтит во святых за рассматриваемый период: Александра и Павла Константинопольских, Александра и Афанасия Александрийских, Филогония и Евстафия Антиохийских, Макария, Максима и Кирилла Иерусалимских. Короткий очерк их жития и бедствий не будет излишним. Св. Александр был архиепископом Константинопольским 15 лет (325–340). Его молитвам православные приписывали внезапную и поносную смерть Ария. Перед своей кончиной на вопрос о преемнике 98-летний Александр, указав на Павла, пресвитера, и Македония, диакона, сказал окружающим: «Если желаете пастыря учительного и добродетельного, изберите Павла; если же предпочитаете благообразного по внешности и искусного в житейских делах, то изберите Македония». Рекомендация престарелого святителя была уважена вполне: православные обитатели столицы избрали Павла, ариане – Македония. Св. Павел архиепископствовал в столице (344–350) в то время, когда православные чтители никейского Символа находились в угнетении, а ариане имели на своей стороне императора Констанция. Поэтому вся архиерейская жизнь св. Павла была цепью разных оскорблений. По воле императора Павел должен был уступить свою кафедру сначала в пользу Евсевия, бывшего Никомидийского (в 340 г.), а потом в пользу Македония (в 341 г.). При этом низведении Павла произошли кровавые сцены. Православные вступились за своего пастыря, убили воеводу Гермогена, который при помощи солдат хотел выгнать из церкви св. Павла, и сожгли дом Гермогена. Раздраженный этим мятежом, император наложил опалу на всю столицу и отнял половину хлебного жалованья, ассигнованного его отцом для жителей столицы, т. е. определил выдавать ежедневно вместо 8000 только 4000 модиев пшеницы. Спасаясь от царского гнева, св. Павел удалился на Запад и там нашел себе покровителя в лице западного императора Констанса. При поддержке западного императора св. Павел не раз снова восходил на престол Константинопольский. Будучи снова изгоняем, св. Павел окончательно лишен кафедры по смерти своего покровителя Констанса (350 г.). Последние дни жизни св. Павла были поистине мученические. Влачимый своими немилосердными врагами арианами по разным местам ссылки, св. Павел был морен голодом и наконец задушен в армянском городе Кукузах, позднейшем месте ссылки Иоанна Златоустого. Позднейшие греческие писатели сообщают, что ариане удушили св. Павла его собственным омофором во время служения литургии, – обстоятельство, которое плохо согласуется с обстановкой жизни изгнанника. Мощи св. Павла были перенесены в Константинополь при императоре Феодосии Великом во время 2-го Вселенского Собора в 381 году.

Из двух канонизированных Александрийских святителей старший Александр, светит светом, заимствованным от своего младшего спутника, Афанасия. Открывая борьбу против Ария и имея утешение видеть победу Православия на Никейском Соборе, престарелый Александр был поддерживаем юной смертью Афанасия. «Хотя, – говорит св. Кирилл, позднейший святитель Александрийский, – хотя не занимал Афанасий епископского престола и оставался в клире, однако по остроте ума своего, по своей кротости и весьма тонкому и беспримерному благоразумию был принят блаженной памяти епископом Александром как свой и жил со старцем, как сын с отцом, руководя его ко всему полезному и во всяком деле указывая ему лучший путь». Обстоятельное изображение деятельности св. Афанасия во время его 46-летнего епископства (326–373) потребовало бы у нас больше места и времени, чем сколько определяется задачей нашего труда. Мы ограничимся приведением характеристики св. Афанасия, сделанной Гиббоном, который, сверх обыкновения, относится к православному святителю довольно благосклонно и справедливо. «Редко, – говорит Гиббон, – нам случается наблюдать, какие действия может производить и какие препятствия может преодолевать сила единичного духа, если она направлена к достижению единой и единственной цели. Бессмертное имя Афанасия неотделимо от православного учения о Троице, защите которого он посвятил все дни и силы своей жизни. Находясь в клире св. Александра, юный Афанасий сильно противоборствовал первым движениям арианской ереси, исполняя обязанности секретаря у престарелого святителя, и отцы Никейского Собора с удивлением и почтением смотрели на развитие доблестей молодого диакона. В тяжелое время борьбы нужные люди обыкновенно выдвигаются вперед помимо обычных привилегий сана и возраста: через 5 месяцев после возвращения из Никеи диакон Афанасий является уже на архиепископской кафедре Египта. Он пробыл в этом высоком положении 46 лет, и его долгое архиепископство все было занято постоянной борьбой против арианства. Пять раз Афанасий был низводим со своей кафедры, 20 лет провел как беглец и изгнанник, и почти каждая провинция Римской империи была свидетельницей его подвигов и страданий за догмат единосущия, которые он считал долгом и славою своей жизни. Среди бурь преследования Афанасий оставался неизменно верен своему призванию, берег свое доброе имя и не заботился о своей безопасности; и хотя душа его не совсем была свободна от примеси фанатизма, но по высоте ума и силе характера Афанасий оказывался гораздо способнее к управлению великой монархией, чем выродившиеся дети императора Константина. Ученость Афанасия не была так глубока и объемиста, как ученость Евсевия Кесарийского; его деловое красноречие не может выдержать сравнения с изящным ораторским искусством Василия или Григория; но когда египетскому святителю нужно было оправдать свои воззрения или свое поведение, то его стиль, даже экспромтный, был ясен, силен и убедителен. В православной школе Афанасий всегда считался одним из самых точных учителей христианского богословия; этого мало – ему приписывали еще талант юриста и дар прозорливца. Удачные догадки насчет будущего, которые могли быть следствием опытности и проницательности св. Афанасия, выдавались его друзьями как вдохновение свыше, а его врагами – как плод занятий магией. Но так как Афанасий постоянно боролся с предрассудками и страстями людей всякого сословия, от монаха до императора, то знание человеческой природы было его первой и важнейшей наукой. Архиепископ Александрийский был в состоянии точно определить, когда можно было смело требовать и когда нужно было просить с покорностью; когда можно было бороться против сил и когда нужно было избегать опасности; поражал ударами церковного отлучения еретиков и церковных мятежников. Афанасий среди преданной ему паствы умел выдерживать кроткий и снисходительный характер мудрого руководителя. Избрание Афанасия не избежало упреков в неканоничности и поспешности, но его превосходные качества скоро приобрели ему любовь и духовенства, и народа. Жители Александрии горели от нетерпения защищать оружием своего красноречивого и снисходительного пастыря. Во время бедствий Афанасия верная привязанность его клира доставляла ему помощь или по крайней мере утешение, и сто египетских епископов с непоколебимым усердием поддерживали дело Афанасия. Со скромной свитой Афанасий часто предпринимал епископские объезды своей епархии от устьев Нила до пределов Эфиопии, сердечно беседовал с простым народом и смиренно приветствовал благочестивых пустынников. Но не только в собраниях духовенства – среди людей, сходных с ним по нравам и образу жизни, – Афанасий обнаруживал превосходные качества своего духа. Он являлся с бесстрашной и несокрушимой твердостью при царском дворе, и среди разнообразных перемен своего счастья и несчастья никогда не терял доверенности своих друзей и уважения своих врагов».

Канонизированные святители Антиохии не в такой степени замечательны. Приведем известия о них из «Списка Антиохийских патриархов», переведенного и изданного преосв. Порфирием Успенским в «Трудах Киев. дух. акад.», 1874.

«Св. Филогоний до архиерейства был судьей и судил народ справедливо; по другому известию, был адвокатом и защищал бедных, – посему избрали его патриархом в начале 319 г. Он управлял Сирийской Церковью лет пять: искоренил худые обычаи, укоренившиеся между христианами во время гонения их, ненавидел ересь Ария и препятствовал появлению ее в Антиохии. Смерть постигла его в 324 году. Св. Евстафий до епископства был исповедником в царствование Деоклетиана и Ликиния, во дни же патриаршества противился арианам. Евстафий председательствовал на Никейском Соборе и разглагольствовал с самодержавным Константином, хваля его и утверждая в вере и опровергая богохульство Ария. Он препирался с этим еретиком и его последователями. Его отменно уважал царь. По окончании Никейского Собора Евстафий отправился в Антиохию к своему престолу и был там принят с великой честью… Сюда же прибыл проклятый арианин, Никомидийский епископ Евсевий, с проклятыми сообщниками своими, ненавидевший Евстафия за то, что он отлучил Ария и последователей его… Эти еретики решились низложить Евстафия, и для того подкупили одну непотребную женщину и уговорили ее объявить им, что она сожительствовала с Евстафием. Клятвою ее они удовольствовались и соборно определили низложить сего патриарха. Но православные епископы воспротивились им, говоря, что потребно свидетельство по крайней мере двух лиц. Тогда антиохийцы разделились на две партии: арианскую и православную. Ариане клеветали императору Константину Великому, что Евстафий поносит мать его Елену и был причиной смут. Император отправил гонца в Антиохию с письмом о любви и мире и позвал к себе Евстафия. В Константинополе ариане опять оклеветали сего патриарха, так что Константин поверил им и сослал его в Иллирию… Евстафий терпел и благодушествовал там, а жена-клятвопреступница, заболев тяжко и надолго, обнаружила злобу ариан, сказав, что действительно прижила она дитя не от патриарха Евстафия, а от некоего кузнеца (по имени также Евстафия)». Дальнейшие известия о судьбе св. Евстафия сбивчивы и разноречивы. Мощи его принесены в Антиохию в 482 г.

Из трех канонизированных Иерусалимских святителей более знаменит св. Кирилл (350–387). В начале его святительства, 7 мая 351 года около 3-го часа дня явился над Голгофой большой сияющий Крест, простиравшийся до горы Елеонской. Весь народ был свидетелем этого знамения, и св. Кирилл описал оное в послании к императору Констанцию. В церковной литературе св. Кирилл известен своими 25 огласительными поучениями, которые представляют собою древнейшее методическое изложение христианского вероучения. В жизни св. Кирилл известен бедствиями, которые он терпел от Акакия, арианствующего митрополита Кесарии Палестинской. Акакий гневался на св. Кирилла по двум причинам: а) потому что был обличаем им в ереси, б) потому что св. Кирилл не желал признавать иерархической зависимости Иерусалимской кафедры от кафедры Кесарии Палестинской. Исход своему негодованию на св. Кирилла Акакий нашел в следующем обстоятельстве: во время бывшего в Иерусалиме голода св. Кирилл щедрой рукою раздавал пособия голодающим и для этой цели продавал церковные вещи и облачения. Прошел слух, будто бы видели на городской площади бесчестную женщину, пляшущую в купленном ею священном облачении. Акакий так искусно успел воспользоваться этим слухом, что св. Кирилл был не только лишен епархии, но и послан императором Констанцием в заточение, а возвращен уже при Юлиане. Дальнейшая жизнь св. Кирилла выходит из пределов разбираемого нами периода.

* * *

Тогда как православные и канонизированные архиереи изображаются перед нами как люди не только правоверующие, но и доблестно терпящие гонение за правду, – враги Церкви не только как отступники от истины, но и как жестокие и лукавые гонители правды. В этом изображении, конечно, нет полного беспристрастия, как не было беспристрастия и в самой жизни. Борьба, естественно, вызывала раздражение. Главными врагами Церкви были Арий и Юлиан. Оставляя в стороне их характеристику, уже известную нам, заметим только, что православные писатели старались представить смерть их как действие непосредственного суда Божия, подражая, быть может, Лактанцию, который в своем сочинении «De mortibus persecutorum» изобразил с этой точки зрения конец языческих гонителей христианства. О смерти Ария церковные писатели сообщают следующее: «Спустя несколько лет после Никейского Собора Арий, будучи призван в Царьград, коварно обманул благочестивого царя Константина, объявив свое согласие с никейским исповеданием. Царь приказал принять Ария в церковное общение. В воскресное утро перед началом литургии Арий шел из царских палат к церкви со многою гордостью, окруженный вельможами, придерживавшимися его ереси, и множеством оруженосцев. Когда же он дошел до торжища Константинова, где стоит мраморный столп с царской статуей, то напал на него страх и угрызение совести, и телесная нужда заставила его искать сокровенного места. Есть же там вблизи народное отхожее место. Туда зашел Арий, и был поражен внезапной внутренней болезнью, и расселся посреди, как Иуда, и все внутренности его извергнуты были. И так окаянный горестно изверг душу свою. Провожавшие Ария, видя, что он долго не выходит, вошли внутрь и нашли его мертвым, лежащим в крови и гное. И тотчас по всему народу разнеслась весть о внезапной лютой смерти еретика Ария, и еретики весьма были посрамлены, а православные возрадовались, говоря, что Христос, истинный Бог, отмстил Своему врагу и хулителю». По мнению Гиббона, если буквально принимать повествование о смерти Ария, то остается выбирать между ядом и чудом. Как рационалист, Гиббон, разумеется, склоняется к первому объяснению. «Необычайные и ужасные обстоятельства смерти Ария, – говорит Гиббон, – могут возбуждать подозрение, что кафолики употребили более сильное орудие, чем свои молитвы, чтобы избавить Церковь от ее страшного врага». Но нужно припомнить, что и сами ариане – современники и свидетели смерти Ария – не возбуждали против православных подозрения, высказанного Гиббоном, хотя при тогдашней расположенности к ним правительства ничто не препятствовало произвести по этому делу самое строгое следствие.

Второстепенные гонители Церкви – арианствующие епископы – представляются у церковных писателей как люди жестокие, лукавые и склонные к интриге. Приведем в подтверждение этого несколько отдельных известий. О Македонии, арианствующем епископе Константинополя, сообщается, что он мучил разными муками православных, не желавших иметь с ним общения: повелевал отрезать ножиками сосцы у благоверных жен; повелевал насильно влагать людям арианское причастие в уста, открытые при помощи железных орудий; повелевал у иных отрезать носы и уши, иных печатлел огнем и т. д. О Леонтии, арианском епископе Антиохии, сообщается, что он был пронырлив и подобен подводным камням. Он ласкал православных и звал их к себе в церковь. Они послушались и пошли к нему в церковь, поя псалмы: и слава Отцу и Сыну и Святому Духу; а ариане пели по-своему: Отцу чрез Сына во Святом Духе. Патриарх же, не склоняясь ни на ту, ни на другую сторону, подпевал только: во веки веков, а по выходе из церкви сказал своим арианам, указывая на седую голову свою: когда растает этот снег, тогда вы увидите, какая грязь будет, т. е. когда он умрет, тогда кафолики восторжествуют над арианами. О Стефане, арианском епископе Антиохии, сообщается, что он был весьма склонен к интриге. В 348 г. прибыли в Антиохию два западных епископа – Викентий Капуанский и Евфрат Агриппинский – для расследования беззаконий Стефана. Желая опорочить своих судей, Стефан поручил своему служителю Онагру ввести к епископам блудницу и приготовить 15 свидетелей. Онагр в точности исполнил поручение. Когда епископы уснули, он ввел к ним блудницу, которая и подошла к Евфрату, весьма старому. Епископ этот, заслышав шаги ее, крикнул: «Кто тут?» – и слыша голос женщины, подумал, что стоит диавол, и взмолился: «Иисусе, спаси меня!» Тогда оные 15 негодяев (т. е. подставных свидетелей) начали кричать, что епископы – развратные люди. Однако и блудница, видя старца и узнав, что он епископ, начала вопиять, что ее обманули. Пробудился и другой епископ, пробудились и слуги дома и побежали хватать бездельников, но схватили только 7 человек с блудницей. Сбежались соседи. Соблазн стал общий, ибо случился в дни Пасхи. Епископы пошли к императору Констанцию, бывшему тогда в Антиохии, и просили его судить виновников соблазна. Император приказал допросить блудницу. Она призналась, что ее привел к епископам Онагр. Отыскали Онагра, и он объявил, что сделал это по приказанию патриарха Стефана. Разгневался император и велел епископам судить Стефана, который и был низложен.

* * *

В заключение мы должны сказать несколько слов о епископе, который был знаменит своей ученостью и литературной деятельностью, но далеко не безукоризнен по своим догматическим и нравственным убеждениям. Мы разумеем Евсевия Памфила, епископа Кесарии Палестинской. Из его многочисленных сочинений особенно важны: а) 10 книг церковной истории, б) 4 книги о жизни Константина Великого и в) 15 книг Евангельского приготовления. Не напрасно последующие церковные историки называли Евсевия историком многоученейшим и достовернейшим. Благородная страсть к знанию перевешивала в нем все житейские расчеты, которым историк был также не совсем чужд. «Однажды, когда император Константин прибыл в Кесарию и сказал Евсевию, чтобы просил у него каких-либо благодеяний для Кесарийской Церкви, – Евсевий, говорят, ответил: “Церковь моя богата своими доходами и не имеет нужды испрашивать пособий, но сам я имею непреодолимое желание, чтобы все, что только делалось в Римском государстве относительно святых Божиих разными судьями, тщательно было разыскано в общественных архивах по царскому приказу и препровождено ко мне с означением, какой мученик перед каким судьей, в какой области или городе, в какой день и с каким мужеством восхитил пальму своего страдания”» (Hieronim. Catalog. scriptor. eccles.). Кроме того, Евсевий сам говорит, что для него открыты были все находившиеся тогда на Востоке христианские библиотеки. При таких благоприятных условиях для литературного труда Евсевий наполнил свою «Историю» множеством документальных свидетельств и выдержек из писателей, ныне утраченных. Эпоха, в которую писал Евсевий, благоприятствовала внешней стройности и законченности его исторического труда. «История» Евсевия есть по преимуществу история христианского мученичества. Но она писана уже тогда, когда христианство в лице Константина взошло на трон римских цезарей и видело поверженным у своих ног весь языческий мир. В такую эпоху легко было обнять одним цельным взглядом все протекшее трехвековое время борьбы и страданий за веру и видеть в нем последовательное подготовление победы христианства над миром, увенчавшееся полным успехом в глазах автора. «После прежних мрачных зрелищ и страшных повествований, – говорит Евсевий в 10-й и последней книге своей “Истории”, – мы удостоились теперь созерцать и славословить то, что желали видеть на земле и не видели, хотели слышать и не слышали многие жившие до нас истинные праведники и мученики Божии». За правдивость Евсевия ручается документальный характер его «Истории»; при описании современных событий, правда, он нередко стесняется говорить историческую истину, но и тогда ограничивается умолчанием, не позволяя себе искажать факта. Обширная ученость Евсевия не была соединена с твердым и мужественным характером. В отношении к императору Евсевий представляет собою панегириста, догматические убеждения его были также шатки и склонялись более к арианству. Мягкость и уклончивость нрава Евсевия не позволяла ему нажить сильных врагов, но и не позволяла ему стать за гонимую правду. Впрочем, потомство, которое ничего не терпит от нравственных недостатков Евсевия и пользуется его незаменимыми трудами, должно быть к нему благосклоннее, чем современники.

Общее религиозное состояние народа менее выходит на свет истории, чем жизнь отдельных лиц, знаменитых своим благочестием или нечестием. В тихом и неуловимом для сознания влиянии христианства на народную жизнь буквально сбываются слова евангельской притчи: Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю; и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он. Ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе (Мк.4:26–28). Но если сравнить а) политическую и личную, б) общественную и семейную жизнь обитателей Римской империи до времен Константина Великого и во времена Константина и его ближайших преемников, то мы заметим громадную разницу и едва ли ошибемся, если скажем, что христианство весьма много значило при этих коренных переменах в миросозерцании и жизни человечества.

а) Так как политическое устройство Римской империи по сравнению с предшествующими временами признавалось чем-то ненормальным и переходным, то мы должны обратиться в глубину седой древности, чтобы найти идеальную форму государственного устройства древнего мира. Такой формой была республика. Как свободные республиканцы, греки и римляне повиновались законам, которые сами себе дали, слушались начальников, которых сами себе выбрали, вели войны, которые сами предприняли, давали свое имущество, жертвовали жизнью в пользу дела, которое было их делом. Идея своего отечества, своего государства была высшим краем желаний древнего грека и римлянина, высшим предметом, для которого он трудился. Этой идеей поглощалась его личность: для нее только он и жил. «Греку или римлянину, – говорит Гегель, – не приходило в голову желать продолжения своей личности по смерти; только в тяжелые минуты разочарования он мог почувствовать это желание. Катон только тогда принялся за чтение Платонова «Федона», когда был разрушен его высший дотоле порядок вещей, его мир, его республика, – только тогда он почувствовал нужду в ином миросозерцании». Боги Греции и Рима соответствовали характеру свободных республиканцев. Олимпийские небожители представляли собою также нечто вроде республики под предводительством Зевса, воля которого вовсе не пользовалась безусловным авторитетом. Отношение смертных к бессмертным также было вполне свободное. Язычник с благодарностью принимал – или воображал, что принимает – от богов дар мудрости, красноречия и благие внушения, но в случае какой-либо коллизии с богами он считал себя вправе противопоставлять этим владыкам природы и ее сил себя самого, свою свободу. Воля язычника была свободна. Он не знал Божиих заповедей, и если употреблял это слово, то разумел под этим правящий миром закон, а не какую-либо богооткровенную, обязательную для себя мораль.

Ряд множества сложных причин произвел то, что ко времени воцарения Константина Великого от республиканского устройства древнего мира уцелели только титулы консулов и сенаторов и несколько устарелых форм жизни, потерявших прежнее значение. Великая Римская империя превратилась в абсолютную монархию. Сам Константин Великий еще более упрочил монархические порядки. Он перенес столицу на Восток, в среду населения, более привыкшего к правительственному абсолютизму. Он старался поражать взоры народа внешней пышностью, чтобы подданные, видя государя, стоящего на недосягаемой высоте, не считали себя вправе судить о его действиях, которые предписывались царю условиями его положения. Константин разделил, наконец, всех своих подданных на две половины, из которых одна была привязана к государю личными интересами, а вторая была лишена возможности выразить свое неудовольствие. Если позволительно употребить термины, взятые из русской истории, то можно сказать, что Константин Великий создал в своем государстве опричнину и земщину. Первую составляли придворные чины, население столицы, духовенство, особенно высшее, войско и чиновники; последнюю – все остальное население Римской империи. «Константин, – говорит Финлей, – организовал правительство Римской империи, как будто бы оно составляло домашнее хозяйство императора, и сделал из императорских чиновников касту, совершенно отдельную от народа, – вследствие чего поставил их, в силу самой человеческой природы, в прямую оппозицию с массой своих подданных». Идея о государстве как о продукте совокупной деятельности всех граждан исчезла теперь из сознания обитателей Римской империи. Забота о целом государстве лежала на душе одного императора. Сравнительно немногие подданные были допущены к управлению государственным механизмом, да и те служили, как отдельные колеса, имеющие значение только в соединении с другими; вверенная каждому отдельная часть государственного механизма была так незначительна и безотносительна к целому, что каждый мог действовать в своей сфере, не справляясь с ходом дел в целом государстве. Не было более деятельности в пользу целого, в пользу идеи: каждый трудился для себя, а для других только по принуждению. Нельзя было теперь свободно подчиняться собственным законам, следовать выборным вождям, приводить в исполнение собственные планы. Всякая политическая свобода пала. Право гражданина давало только обеспечение собственности – и не более. «При таких обстоятельствах, – говорит Гегель, – явление, обрывавшее всю ткань человеческих целей – смерть – стало казаться человеку страшным, потому что человек, умирая, ничего уже не оставлял после себя в сем мире. Республиканца переживала по крайней мере его республика. Он верил, что эта республика, в которую он положил часть своей души, есть нечто вечное»; римский же гражданин последних времен империи не имел уже этого утешения.

Мы не будем утверждать, что эта перемена в политическом положении древнего мира создана христианством, но мы должны сказать, что христианство дало гражданину последних времен Римской империи круг идей, которые вознаградили его за потерю политической свободы и наполнили пустоту, образовавшуюся в его душе вследствие прекращения политической деятельности. Христианство переносило мысль верующего к обителям Отца Небесного, где ни женятся, ни выходят замуж, ни умирают, но живут, как Ангелы; где нет ни разрушительного действия стихий, ни обиды от злых людей, ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная. Вместо всяких политических идеалов христианство указывало своим последователям на великую всемирную катастрофу, когда небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят (2Пет.3:10). Важно ли было для христианина прекращение политической деятельности, когда он ежеминутно ожидал, что эта бедная земля со всем, что есть на ней, распадется и уничтожится? Еще немного, очень немного, – читали христиане у ап. Павла (Евр.10:37), – и Грядущий придет и не умедлит. Важно ли было для христианина, что его притеснял корыстолюбивый правитель, – когда он, по заповеди Спасителя, готов был ударившему по ланите подставить и другую, не боялся убивающих тело и потом не могущих сделать ничего более и ожидал, по обещанию Господа, нового неба и новой земли, на которых правда живет? Важно ли было для христианина рассматриваемой эпохи лишение права носить оружие и принимать участие в военных действиях, когда самая война с христианской точки зрения представлялась явлением ненормальным? Вообще, христианин рассматриваемого нами времени не только охотно, но даже радостно мирился с утратой политической деятельности. Центр помыслов и забот был всецело перенесен из сферы политической в сферу личную. Высшим идеалом и образцом для тогдашнего христианина был отшельник, который исключительно трудится для своего вечного душевного спасения. В христианской литературе довольно употребительно сравнение царя – единственного человека, которому открыта была тогда широкая политическая деятельность, – с монахом, причем преимущество отдается в пользу последнего. Мы уже довольно долго останавливались на изображении идеального инока и можем считать этот образ для себя знакомым. Другого идеала тогда не было, и всякий христиански настроенный мирянин пытался тогда по мере возможности усвоять себе иноческие добродетели и в особенности равнодушие к этому суетному и скоропреходящему миру. Выигрывало ли от этого государство – это другой вопрос, на который, кажется, придется ответить отрицательно. Мирские дела все-таки должны были идти своим чередом; и если лучшие люди того времени выделялись из мира и уходили в монастырь или, живя в мире, старались держаться от мирских дел по возможности подальше, то естественно выдвигались на первый план люди, у которых не было ни республиканских, ни монархических добродетелей, – люди, которых ничто не привязывало к предмету их занятий, кроме ненасытного своекорыстия. При таких деятелях государство, разумеется, должно было идти к упадку, и язычники не без основания говорили, что христианство содействует варварам, которые шли с севера, чтобы разрушить древнюю цивилизацию. «С провиденциальной точки зрения, – говорит Лоран, – так и должно было быть. Призвание христианства состояло не в том, чтобы возродить древний мир, но чтобы воспитать варваров». Мы не примем на себя, подобно Лорану, указывать пути Провидения, но повторим еще раз, что христианством открывался для гражданина Римской империи единственный возможный тогда modus vivendi, состоящий в том, чтобы, отложив заботу о политических делах, искать в глубине собственного духа той свободы, которой не может отнять никакое насилие.

б) Если в политической жизни христианство давало возможность человеку мириться со сложившимся строем государственных отношений, увлекая его в мир иных, далеких от мирской суеты представлений, то общественная и семейная жизнь обязаны христианству положительно благотворным влиянием. Общественная жизнь в античном мире отличалась крайним неравенством прав. Сильный господствовал над слабым и угнетал его: мужчина – над женщиной, господин – над рабом, отец – над сыном, богач – над бедняком, эллин – над варваром. Сознания общего человеческого достоинства, общего равенства человеческой природы вовсе не было, и закон не только не ослаблял, но закреплял своими постановлениями право сильного. Нищий, увечный, больной, сирота, пленник считался существом, отверженным богами и людьми: ему не было места на жизненном пиру, и стереть его с лица земли можно было без угрызения совести. Христианство принесло идею о том, что все люди – братья, ибо все – дети одного Отца Небесного. В Царстве Христовом, – говорит апостол (Гал.3:28), – несть Еллин, ни Иудей, варвар и скиф, раб и свободь, мужеский пол и женский, но всяческая и во всех Христос… Мало того, под влиянием христианских идей совершенно изменилась оценка составных частей общества. Что было вверху, стало внизу, и наоборот. Евангелие говорит, что во время земной жизни Своей Спаситель нашел Себе признание среди мытарей, самарян, бедных рыбаков, грешных женщин, а архиереи, книжники и старейшины народные отвергли и предали Его на распятие. Евангелие говорит, что Христос, возвещая горе богатым и пресыщенным, призывал к Себе труждающихся и обремененных, называл их Своими братьями и обещал, что все сделанное для них он вменит Себе на Своем втором пришествии. Сообразно своему началу, христианство и впоследствии стало распространяться снизу: немощная мира избра Бог, да посрамит крепкая (1Кор.1:27). И распространялось до тех пор, пока не вовлекло в свой круг людей богатых, могучих, знатных и, наконец, царей. Что же потом? Нельзя же было всем богатым и владеющим превратиться в нищих и рабов, а еще невозможнее было всем нищим и рабам сделаться владеющими и богатыми, – да, наконец, если бы и возможен был такой переворот, то бедствующие, перестав бедствовать, потеряли бы вместе с тем и то качество, ради которого они высоко ценимы были в христианстве. Конечно, должны были последовать компромиссы, которыми жизнь обыкновенно сглаживает крайности идеи. Некоторые самоотверженные богачи приняли добровольную нищету – таких, конечно, было немного. Другие стали пользоваться умереннее своими случайными преимуществами богатства и власти и искупать, так сказать, право пользования этими преимуществами щедростью и снисходительностью к бедным. Что касается людей, обиженных судьбою, то они чрезвычайно поднялись в общественном мнении христианского мира. Несчастье стало считаться уже не гневом, а милостивым посещением Божиим – залогом блаженства в будущей жизни. Люди бедствующие – больные, нищие, странники, вдовы, сироты – были поставлены под особое хранение и попечение Церкви: для них устрояемы были епископами ξενοδοχεῖα, πτωχοτροφεῖα, γηροκομεῖα, νοσοκομεῖα, ὀρφανοτροφεῖα, – и император Юлиан не без основания указывал на благотворительные учреждения Церкви как на пример достойного подражания язычников. Гражданская власть также оказывала возможное пособие страждущим. Император Константин «нищих и отверженных, собирающих милостыню на площадях, приказал снабжать не только деньгами и необходимой пищей, но и приличной одеждой; а тем, которые, прежде жив хорошо, испытали неблагоприятную перемену обстоятельств, помогал еще с большей щедростью и т. д.» (De vita Const. II, 43). Но что всего важнее, люди бедствующие и униженные поднялись в собственном своем сознании: они знали, что, как христиане, равны всякому другому, а на Страшном Суде станут, может быть, и выше. Таким образом, христианством значительно смягчено было социальное неравенство общества.

Еще больше смягчающего влияния оказало христианство на семейный быт. В Риме и Греции власть отца над детьми была сурова и безгранична. «В доме своего отца, – говорит Гиббон, – римлянин был не более как вещь, принадлежавшая к тому же разряду движимостей, как скот и рабы, – вещь, которую господин мог изувечить или уничтожить, не подвергаясь за это перед земным судом никакой ответственности». Во всей образованной Греции, кроме Фив, выбрасывание новорожденных детей было делом обыкновенным, а в Спарте умерщвление болезненных детей было даже законом. Конечно, внушаемая самой природой нежность родителей к детям часто умеряла крайности родительского деспотизма, но она не находила себе поддержки ни у законодателей, ни даже у философов. «Иногда следует, – говорит Аристотель в своей «Политике», – вытравлять плод, убивать слабых и уродливых детей, чтобы число граждан не сделалось слишком велико». Евангелие дало идею об отношении к детям, которая освящала и регулировала чувства природной родительской нежности. «Оставьте детей приходить ко Мне, – говорил Спаситель, – и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». Дети – существа слабые и беспомощные, но они чада Великого Отца и ближе к Его небесным обителям, чем многие взрослые. «Человек, – говорит св. Григорий Богослов, – бывает отцом не целого человека, но только плоти и крови – того, что есть в человеке гибнущего; душа же – дыхание Вседержителя Бога». Конечно, под влиянием подобных соображений первый христианский император, хотя и был виновником смерти собственного сына, однако положил в законе за убийство сына такое же наказание, как и за отцеубийство. Не менее содействовало христианство возвышению положения женщины. Благоговейное почитание Пречистой Матери и Девы, Которая представлялась идеалом всех женских добродетелей, не могло не отразиться в том, что и в каждой женщине христианин стал ценить не чувственную прелесть, но духовную красоту женской природы. Высокий идеал благотворно действовал на христианских женщин. Нонна, мать Григория Богослова, Макрина, сестра Василия Великого, Анфуса, мать Иоанна Златоустого, представляются такими женщинами, которые возбуждали невольные чувства восторга и удивления даже в язычниках. «Каких женщин имеют у себя христиане!» – говорили язычники. Для устройства христианской семьи чрезвычайно важно то, что христианством решительно воспрещалось многоженство, стеснялся развод, не одобрялся второй, порицался третий брак. Это регулирование христианской семьи было подтверждено и гражданскими законами. Но семейная жизнь, даже очищенная от недостатков и неправильностей, казалась для христиан того времени все-таки жизнью несовершенной. Жизнь девственная представлялась наиболее угодной Богу, и по ней воздыхали некоторые благочестивые супруги.

* * *

Несмотря на влияние христианских идей, коренным образом изменивших миросозерцание и быт человечества, большинство христиан рассматриваемого нами периода страдало, так сказать, двоеверием: христиане в теории – оставались язычниками в житейской практике. Роскошь, суетность, алчность и жестокость отмечали их обычную деятельность. Св. Григорий Богослов, описывая свою юность, отрицательным образом дает нам понять, каково было то общество, которого он считал нужным сторониться. «Меня не связало супружество, – говорит он. – Меня не пленили прекрасные волны шелковых одежд; не любил я продолжительных трапез, не любил пресыщать прожорливое чрево; не любил я жить в роскошных и великолепных домах; не расслаблял я сердца музыкальными звуками, нежно потрясающими слух; меня не упоевало негою роскошное испарение благовонных мазей. Для меня не имели приятности роскошные кудри, ни прелесть срамных речей, ни смех невоздержный. Другим уступил я стремнины и горы, и ржущих коней или своры гончих псов. И серебро, и золото предоставил я другим, которые, сидя над несметным богатством, любят предаваться заботам… Мое лучшее богатство – Христос, а не поля, засеянные пшеницей, не прекрасные рощи, не стада волов или тучных овец, не дорогие рабы; один со мною род, но отделенный от меня древним мучительством, которое на рожденных одною землею (землею или Богом) наложило двоякое именование – благородства и рабства – что подтвердил и недобрый закон. Никогда не обольщало меня желание судейского места, на котором заседая величаво, мог бы я высоко поднять вверх брови; неважно для меня иметь могущество в городах или между гражданами, увеселяться самыми лживыми и ничтожными грезами, которые как приходят одна за другой, так и улетают… Одна слава была для меня приятна – отличаться познаниями, какие собрали Восток и Запад и краса Эллады – Афины; над сим трудился я много и долго. Но все сии познания, повергнув долу, положил я к стопам Христовым». Знакомая нам история фамилии Константина Великого показывает, что языческие пороки и страсти еще жили и действовали даже в лицах, стоявших во главе христианского мира.

К сожалению, христианский мир заботился не столько об очищении себя от моральной языческой порчи, сколько о расширении своих пределов за счет языческого мира и окончательном, хотя бы даже насильственном, подавлении сего последнего. Но это было нелегко. «Политеизм, – по словам одного ученого, – был в то время как бы необозримым деревом, которое еще покрывало мир своею величественною тенью. Сок не производил уже ветвей на стволе; дерево, уже давно пораженное в сердце, мертво и сухо; но оно еще стоит, глубоко вкоренившись в почву, и противостоит неподвижностью своей массы ударам времени и нападениям скептицизма». Христиане, во время гонений устами апологетов провозглашавшие религиозную свободу совести, не могли тотчас же после своего торжества сойти с этой точки зрения. Во времена Константина Великого Лактанций вслед за Иустином и Тертуллианом выражался так: «3». Но с течением времени этот образ мыслей изменился. Уверенность христиан в обладании единой богооткровенной истиной, благочестивая забота о спасении души ближнего, политические соображения, корыстные расчеты – все соединилось для того, чтобы понудить язычников внити в Царство Христово. Представлялось, кроме того, непоследовательным карать еретиков, которые все-таки были христиане, и оставлять в покое язычников. И вот, как мы уже видели, против язычников вооружились и указы правительства, и частная инициатива ревнителей христианства. Впоследствии при императоре Юлиане язычники отомстили кое-кому из этих ревнителей, например Кириллу, диакону илиопольскому²⁵, и Марку, епископу Арефусийскому. Быть может, насильственные действия против язычников могли бы придать новые силы язычеству, если бы оно способно было к обновлению. Но язычество уже отжило свой век, и христианство, как дело Божие, должно было торжествовать в мире, несмотря на частные ошибки своих последователей.

* * *

В рассматриваемый нами период христианство распространялось и вне пределов Римской империи.

В Персии начало христианства восходит, быть может, ко временам апостольским. Когда христианство сделалось господствующей религией в Римской империи, многочисленные христиане в Персии стали подозрительны местному правительству. Ходатайство за персидских христиан императора Константина не могло понравиться персидскому царю Сапору. Во время возникших войн между Персией и Римской империей Сапор, считая Симеона, епископа Селевкийского, римским сторонником, воздвиг против христиан продолжительное и кровавое гонение, во время которого пострадало множество христиан как оставшихся неизвестными по имени, так и включенных в календарь. Между последними наиболее замечательны Симеон и Садоф епископы и Иаков Персянин, замученный самым зверским образом. Впрочем, и вообще мучения персидских христиан были самые тяжелые и ужасные.

В Армении христианство началось еще со II века. В начале IV века Григорий, просветитель Армении, обратил ко Христу самого царя Тиридата и в 302 г. был посвящен от Леонтия, епископа Кесарии Каппадокийской, в первые митрополиты Армянские. Последовавшая затем долгая борьба христиан с приверженцами старой религии имела в значительной степени политический характер, потому что армяне-язычники находили себе поддержку в персах, а армяне-христиане – в римских императорах. После того как бо́льшая часть Армении подпала персидскому владычеству (428 г.), персидские цари старались вытеснить христианство, но встретили такое сопротивление, что после продолжительной борьбы должны были уступить христианам свободу исповедания.

В Грузии, или Иверии, христианство распространилось при Константине благодаря просветительной деятельности св. Нины, обратившей ко Христу грузинского царя Мириана. Во времена 1-го Вселенского Собора император Константин получил известие об обращении ко Христу епископом Капитоном жителей Херсонеса Таврического. Жители восточной части Таврического полуострова, должно быть, обратились ко Христу еще раньше, потому что на 1-м Вселенском Соборе присутствовал Домн, епископ Боспора Киммерийского (ныне Керчи). Около того же времени (т. е. 325 г.) христианство было насаждено в Эфиопии, или Абиссинии, св. Фрументием, сначала при царском дворе, а потом скоро распространилось по всей стране.

В Южной Аравии император Констанций пытался насадить христианство около 350 г. через посредство миссионера Феофила. Но, кажется, эта миссия не имела бо́льших успехов – и так как она имела арианский характер, то и известие о ней сохранено только у арианского историка Филосторгия.

В северных границах Восточной империи между готами христианство было распространено римскими пленниками еще с середины III века, и на Никейском Соборе 325 г. присутствовал уже Θεόφιλος τῶν Γότθων ἐπίσκοπος. Скоро готы склонились к арианству благодаря влиянию своего посвященного в Константинополе в 341 г. епископа Улфилы, который утверждал, что весь спор между арианами и православными возник из честолюбия, в догматах же нет никакого различия. Когда готы-христиане стали терпеть притеснения от готов-язычников, то Улфила перевел свою паству на южный берег Дуная, в округ Никопольский в Мизии, предоставленный ему императором Констанцием в 355 г.; получил за это проименование готского Моисея, изобрел готский алфавит и перевел Библию на готский язык. Нам придется больше говорить о готах в следующий период, когда они чуть было не разорили Византийскую империю своими войнами и тяжелы были для нее, даже войдя в состав ее в качестве мирных подданных.