§III

Значение Летописи для истории. – Русский Временник, попытки к его изданию и современное состояние вопроса о главных его иноземных источниках. – Разноречивость мнений русских ученых, историков и славяноведов о составе и достоинстве русских летописей. – Скептицизм и догматизм в русской историографии. – Оффициально-служебный характер ее в XVIII век. – Патриотический панегиризм и благонамеренность в деле научного исследования русских летописей. – Выводы из мнений ученых касательно «Повести временных лет». – Отсутствие в византийской письменности настоящего образца для «Начальной летописи».

В предыдущих главах мы изобразили в кратких чертах культурную деятельность Грузии, как в древнейшем языческом периоде, так и в христианском, при чем указали на выдающуюся роль грузин в истории христианства на Востоке и духовно-просветительную миссию их монастырей для славян вообще и Руси в особенности³³³. В виду того, что, по нашему мнению, влияние Иберийцев на народную жизнь русских было громадное и что оно сказалось, между прочим, и на древнейшей их Летописи, то мы считаем нужным предпослать здесь краткий обзор вопроса об источниках, так называемой, «Повести временных лет».

Основным и самым важным письменным первоисточником истории, на котором зиждется научная историческая критика, есть Летописи. Русские Летописи сохранились в большом количестве древних списков XV-XVIII веков. Самый древний список (неполная, так называемая, первая Новгородская Летопись) некоторые относят к XIII веку³³⁴, но без достаточного основания. По сей день «Начальная летопись» отдельно не найдена; в наиболее древнем и лучшем ее виде она помещена в Лаврентьевском списке 1377 года, но историк Д. И. Иловайский об этом списке говорит, что он относится, с натяжками, к концу XIV века, ибо нет доказательств, чтобы Лаврентьевский свод дошёл до нас в рукописи самого Лаврентия³³⁵. За Лаврентьевским списком историком Карамзиным признана репутация лучшего списка, каковая репутация упрочилась за ним в церковно-исторической науке, и мы руководствуемся этим списком по изданию Археографической комиссии 1872 года.

О русской Летописи существует обширная литература на протяжении около двух веков. В виду громадного значения летописей, как драгоценных культурных памятников, завещанных предками, их научная разработка началась со дня возникновения национального самосознания и научной постановки самой русской истории, и с этого времени открывается широко дверь для всевозможных гаданий. Всякий, занимавшийся когда-либо русской историей и, вообще, отечественными письменными памятниками старины, неизбежно касался и вопроса о «Повести временных лет». Поэтому неудивительно, что еще в трудах знаменитого в свое время немецкого ученого академика Готлиба Зигфрида Байера (1694–1738)³³⁶, первого исследователя русских древностей³³⁷, у историографа – академика Г. Ф. Миллера (1705–1783) в его сочинении «О летописце Несторе», и у фаворита Петра I – B. H. Татищева (1686–1750) встречаем следы критического их отношения к русским летописям³³⁸. В. Н. Татищев допускал существование у русских письма до св. Владимира, даже прежде равн. Кирилла. Одним из первых отечественных летописцев он признавал еп. Иоакима († 1030), из Летописи которого приводит лишь краткие извлечения. О древней Летописи он выражается так: «безсомненно, что Нестор есть творец тоя Летописи, которую довел он до 1093 года, а игумен Сильвестр продолжил и дописал до 1116 года»³³⁹. Но научная критика с недоверием отнеслась к обнаруженноми Татищевым фрагменту Иоакимовской Летописи и признавала, что ученый щедро предлагал исторические выдумки³⁴⁰. Многолетняя работа его над летописями не принесла соответствующей пользы русской исторической науке. Его история та же новая, более обширная «Летопись», изложенная в хронологическом порядке, но без надлежащего критического аппарата. Слишком произвольно обращался Татищев с текстом летописи: исправлял, и не всегда удачно, собственные имена, дополнял своими толкованиями без оговорок, не указывая, откуда что взято. Обвиняли его в недобросовестности и в умышленной фальсификации летописных текстов.

Больше критики проявил Г. Ф. Миллер, считающий некоторые рассказы в «Начальной летописи» баснотворными. В журнале «Ежедневные Сочинения, к пользе и увеселению служащих» (1755 г. апр.) о Несторе-Летописце он отзывается восторженно, как о первом Летописце славянском, с которым европейцев он же первый и познакомил. Миллер допускал существование записок до Нестора, которые послужили ему материалом. В деле разработки русских летописей не малой помехой служило ему название русского языка³⁴¹. Миллер, зная хорошо списки летописей, советовал при изданиях их лучший список напечатать без изменений, а из других привести варианты. Он первый понял значение актов, как исторического источника. «Историк, – по словам Миллера, – должен казаться без отечества, без веры, без государства… Что историк говорит, должно быть строго истинно и никогда не должен он давать повод возбуждению к себе подозрения и лести.» Миллер коснулся вопроса о происхождении русского народа и за это не избег обвинения едва не в политическом преступлении³⁴². Несмотря на некоторые промахи, исследования Милера в области русских письменных исторических памятников очень ценны, за что его К. Н. Бестужев Рюмин и называет отцом русской истории.

Труды Г. Ф. Миллера обратили внимание тогдашнего русского общества на свои отечественные летописи, которые еще продолжали находиться в рукописях. Издание русских летописей, предпринятое Археографической комиссией, составляло давнишнее желание всех любителей отечественной истории. И Академия Наук была озабочена этим делом. Когда в 1734 г. Академия Наук задумала, наконец, приступить к изданию русских летописей, то 25 апреля она внесла в Правительствующий Сенат следующее донесение: «Понеже в прошлом 1727 г. Октября 14 дня по указу из Верховного Тайного Совета, велено друкариям в Санкт-Петербурге быть в двух местах, а именно: для печатания указов в Сенате, для печатания же разных исторических книг, которые на Россйский язык переведены и в Святейшем Правительствующем Синоде опробованы будут, при Академии Наук, где оные истории, календари и присылаемые из Правительствующего Сената указы и печатаются; а ныне Академия Наук имеет намерение, чтобы по прикладу других народов, которые о исправлении истории отечеств своих тщание имеют, обращающих Российских древних летописцев по приложенной при сем форме в печать выдать, непеременяя во оных ни наречия, ни материи, кроме некоторых мест, которые со историей светской никакого союза не имеют, но токмо до духовности касаются, и о которых Святейший Правительствующий Синод впредь рассмотреть может. А понеже можно надеяться, что через сей способ Россйская история будет приведена со временем в лучшую ясность, к томуже и типографии истая будет польза и народу чтением оных приятное упражнение».

Правительствующий Сенат снесся с святейшим Синодом и Академия Наук получила из Синода: «Разсуждаемо было, что в Академии затевают истории печатать, в чем бумагу и прочий кошт терять будут напрасно, понеже в оных книгах писаны лжи явственные… Отчего в народе может произойти не без соблазно… И если напечатаны, чтобы были многиe к покупке того охотники безнадежны; понеже и штиль един воспящать будет. А хотя бы некоторые к покупке охоту и возъимели, то первому тому покупку учиня до последующих весьма неприступят. Того ради не безопасно, дабы не принеслось от того казенному капиталу какова ущерба»³⁴³.

Вследствие такого отзыва печатание летописей было отложено. Св. Синод оказал подобное же препятствие и академику Г. Ф. Миллеру, пожелавшему напечатать открытые им сибирские Летописи (1733–1743), так как в них, по мнению Синода, находится «не малое число лжей, басней, чудес и церковных вещей, которые никакого имоверства не токмо не достойны, но и противны регламенту академическому, в котором именно запрещается академикам и профессорам не мешаться никоим образом в дела, касающиеся до закона»³⁴⁴, и потому издание этих интересных памятников, старательно собранных Г. Ф. Миллером во время 10-летнего путешествия его по Сибири, было отклонено. В 1767 году был издан Кенигсбергский список, переписанный еще по приказанию Петра Великого. Около 1780 г. Екатерина II, по свидетельству г. Шлецера, высочайше повелела Св. Cиноду, «чтобы для пользы публики и для успехов русской истории, под присмотром надежных людей снять списки с находящихся в Московской Синодальной и типографической библиотеках таких древних русских летописей, которые по древности своей трудны к разобранию, а потом приступить к напечатанию оных так, чтобы важнейшие напечатаны были прежде, а потом и остальные. А фигуры, находящиеся в некоторых, снять вернейшим образом. Также справиться в Троицком и других главных монастырях, нет ли в их библиотеках важных каких русских летописей и ежели есть, то и сии напечатать»³⁴⁵.

В конце XVIII века особенно усиленно работал над летописями и русской историей кн. М. М. Щербатов. Несмотря на массу промахов, заслуги публициста-историка М. М. Щербатова, доведшего в XV томах историю Российскую до 1610 года, состоят в том, что он по силе возможности разработал русские летописи и поднял их значение, как наилучших исторических источников. Он пустил в ученый оборот наиболее важные списки: Новгородскую Летопись, Воскресенский список и другие. Он не смешивал, подобно Татищеву, летописного текста с своими рассуждениями и объяснениями, не искажал текста интерполяциями, а старался делать точные на них ссылки. Но особенно Щербатов с пользой потрудился над обработкой и изданием разных государственых актов и памятников дипломатических сношений.

И. Н. Болтин (1735–1792) не признавал Нестора первым летописцем, а предполагал, подобно Татищеву, существование разных сказаний, которыми он пользовался. «Нет сомнения, – говорит г. Болтин, – что, и кроме Иоакима, были прежде Нестора летописцы, но писания их от времени утратились»³⁴⁶.

Много потрудился также в деле издания актов и летописей в своей Вивлиофике известный ревнитель просвещения и общественный деятель, мартинист Н. И. Новиков (1744–1818 г.), имевший с разрешения императрицы Екатерины II доступ в Московские архивы. Но систематическое печатание полного издания русских летописей началось лишь в 1841 году.

Для постановки исследования русских летописей на вполне научную почву нужен был человек европейский образованный и с критическим умом. Таковым был Шлецер. Совсем другим путем шел этот реформатор в области русской историографии. Первый критический исследователь русских летописей, оказавший громадные заслуги русской исторической науке, сын пастора из Гёттингена, Август Людвигович Шлецере (1735–1809) в своем капитальном исследовании «Нестор», над которым трудился около 42 лет, говорит: «Весь временник Нестора сделан на покрой византийский; целые места из последних, переведенные слово в слово, внес он в свое творение; также очевидно подражал и в хронологическом расположении… Таким образом этот русский вздумал стать летописцем своего народа. Образцы его хотя и не были Фукидиды, но важные, честные, любящие истину писатели временников, а не врали и сказочники… О многом писал он как современник, ибо существованию его государства не исполнилось еще при нем и двух столетий. Многое узнал он, как и сам говорит, от одного своего товарища, монаха Яна, умершего в 1016 году, бывшего от роду 90 лет и следовательно родившегося спустя один год по смерти Владимира Великого… Мирные договоры с византийскими императорами составляют для меня загадку, которую решить гораздо труднее Гомерова списка кораблям»³⁴⁷. «Вероятно, что с некоторыми выпущениями, Кедрин списывал Синкелла, а Нестор Кедрина. Но может быть кому-нибудь удастся отыскать еще четвертого или пятого византийского историка, с которым Нестор более согласуется, нежели с Кедриным»³⁴⁸. «Точно по византийски начинает он космографию, баснословствует о разделении земли между Ноевыми сыновьями и доходит до Вавилонского столпотворения, которое, однако же, скоро оставляя, поспешает ко вступлению в историю своего отечества… начало своего государства взял он, очевидно, из неверного предания»³⁴⁹. «Но этот Нестор, в сравнении с позднейшими Исландцами и Поляками, так превосходен, как рассудок иногда затемняющийся, в сравнении с беспрестанною глупостью»³⁵⁰. «Нестор есть первый, древнейший, единственный, по крайней мере главнейший источник открытия верхнего севера»³⁵¹. «Долгое время Нестор остается единственным настоящим летописателем между своими сотоварищами»³⁵².

«На почтенного Нестора, – продолжает Шлецер, – бросались все; начали переменять его слог, выкидывать слова, прибавлять, сокращать, вводить свое, толковать; приятную простоту его изуродовали каким-то красноречием, – повествования его, в которых нет ничего постороннего, завалили рассуждениями. Но это еще не все. Как в первом столетии он очень краток, потому что будучи честным и умным человеком, повествует только то, что знает и пишет только о том, что принадлежит к его истории, то его начиняли выписками из византийцев, а наконец и глупыми бреднями, которые не прежде XV столетия перешли в Москву от соседей и утвердились степенной книгой. И эти так жалко искаженные временники все еще назывались Нестеровым временником»³⁵³. Для научной разработки русских летописей и их издания Шлецер требовал: 1) критической обработки летописей, т. е. сличения разных редакций и очищение текста; 2) грамматической, т. е. объяснение текста при помощи сравнительной грамматики и 3) исторической обработки, т. е. сличения летописей и других памятников по содержанию. Следовательно он требовал малую критику летописей. «Старый печерский монах, – говорит Шлецер, – достоин сего труда; честь великой нации, к которой он принадлежит, сего требует; общая северная, европейская, даже всемирная история в том участвует»³⁵⁴. Разрабатывая русские летописи, Шлецер резко порицал искажение некоторыми исторической правды из патриотических побуждений. Идея была должным образом понята, и ему пришлось вести напряжённую борьбу с Ломоносовым, который в соответствии со своими псевдоклассическими взглядами, писал историю, возвеличивающую предков. Несмотря на громаднейшие заслуги Шлецера, его исследования и сравнительный метод разработки русской истории были встречены некоторыми современниками недружелюбно. Член Академии Наук Ломоносов писал о Шлецeре: «каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина»³⁵⁵.

Предсказание Шлецера об открытии нового иноземного источника русской Летописи действительно оправдалось. В 1813 году академик-нумизмат, Ф. И. Круг (1764–1844), который впервые подвергнул специальному и тщательному изучению византийскую хронологию, в связи с русской историей, и археолог А. П. Ермолаев (1780–1828) открыли, что источником для русской Летописи служила хроника Георгия Амартола, но приоритет в этом открытии проф. С. Ф. Платонов³⁵⁶ и г. Шмурло³⁵⁷ почему-то приписывают П. М. Строеву, который будто впервые указал на неизвестного дотоле Георгия Амартола.

Последователь Шлецера, отец русской истории – Н. М. Карамзин (1765–1826), признавая взгляды Татищева и кн. М. Щербатова на ход русской истории, в общем держался их оригинальной схемы, но с другой стороны, разделял и мнение Шлецера. Первые нетвердые шаги на поприще исторической критики Карамзин сделал под ферулой Шлецера³⁵⁸. Карамзин считает Нестора первым летописцем русского народа, жившим в XI веке и писавшим на основании предания, устного рассказа, хроник византийских и записей церковных. Отвергая Иоакимовскую летопись и авторство Сильвестра, ближайшим писателем после Нестора признает священ. Василия³⁵⁹.

Он считал необходимым везде отмечать басни или сказки, вошедшие в Летопись. Век Владимира считает он веком могущества и славы и придает большой авторитет «Начальной летописи»³⁶⁰. Приводя слова древнего летописца о крещении Владимира и русского народа, Карамзин говорит: «так повествует наш Летописец, который мог еще знать современников Владимира, и потому достоверный в описании важных случаев его княжения»³⁶¹. Карамзин признает Нестора красноречивым писателем своего века³⁶² и допускает возможность, что он пользовался церковными записками.

Н. М. Карамзин был проникнут национализмом, этот же принцип проходит через всю его Историю, в которой он видит постепенное создание национального государства. Его не без основания упрекали Н. А. Полевой в том, что в Истории Государства Российского, он оставил без внимания «Историю русского народа» и проф. Устрялов, указывавший ему, что история должна быть картиной постепенного развития общественной жизни, изображением переходов гражданственности из одного состояния в другое; Арцыбашев же видит в Истории Государства Российского «слог более провозглашательный, чем исторический».

Несмотря на колоссальные труды Шлецера в деле критической разработки начальной русской Летописи, он все же наследникам в исторической критике завещал многие сомнения касательно русской Летописи. Некоторые из последователей Шлецера пошли еще дальше, полагая, что первый русский Летописец был никто иной, как переводчик одного из византийских хронографов. Кончив свой перевод любознательный и трудолюбивый инок поместил в приличных местах собственные свои сведения о внутреннем состоянии Руси, прибавил к ним некоторые народные и монастырские предания, обозначив главнейшие происшествия, случившиеся в его монастыре³⁶³.

Внимательное изучение временника привело последующих ученых к выводу, что русская Летопись не цельный памятник, а сборник и притом заподозрили даже древнее его происхождение. Один из наиболее известных и популярных русских профессоров М. Т. Каченовский (1775–1842), по происхождению грек, приверженец сравнительного метода Шлецера, противник всяких «патриотических натяжек», был ярым противником националистического взгляда историка Н. М. Карамзина на историю русскую и ее источники. Находясь под влиянием исторической критики Нибура, о русских летописях отзывался он так: «историческая критика, – говорит он, – в летописях наших первых столетий найдет много таких событий, которые, кажется, умышленно выписаны из книг чужестранных и вставлены для пополнения пустого промежутка… Наши летописи богаты истиною, но также не бедны вымыслами. Хорошо, если мы приучили себя читать их, критически сравнивать и отделять пшеницу от плевел»³⁶⁴.

Профес. Каченовский отрицал подлинность Иоакимовской летописи и считал договоры с греками сомнительными на том основании, что нельзя допустить такое высокое состояние общественной жизни того времени, которое вытекает из этих договоров. По утверждению Каченовского, в русской истории был период, когда события передавались в виде легенд, и что далеко не все первоначальные сведения имеют одинаковую достоверность, так как первоисточники дошли до нас не в оригиналах, а в позднейших списках. Главная его заслуга состоит в том, что, вместо малой критики Шлецера, он применил к источникам и фактам Русской истории высшую критику, доказав легендарность многих рассказов. На основании иностранных свидетельств профес. Каченовский доказывал, что Русь древнейшая не имела ни письменности, ни торговли³⁶⁵, ни денежных знаков, ни законов, ни городских общин и что Летопись есть подлог, сделанный в XIII веке, что бытописатель был обманщик и т. п.

В своей статье: «Параллельные места в русских летописях» М. Т. Каченовский применяет к летописным фактам высшую критику. Сопоставляя сказания русской летописи с иностранными хрониками, он находит почти буквальные заимствования: рассказ о смерти вещего Олега ставит в параллель с известием Норвежской истории, где тоже самое говорится об одном богатыре; в легенде о мщении Ольги, о голубях и воробьях находит аналогичный рассказ у Саксона грамматика; хитрость белгородского старца ставит в параллель с известием Геродота о Фразибуле, избавившем точно также Милет от Лидийского царя. Он создал целую скептическую школу, к которой принадлежали выдающиеся из его последователей: Н. С. Арцыбашев, известный Н. В. Станкевич, ученый Гостев, С. М. Строев и др.

В это время в защиту русских летописей против скептиков выступил академик и сенатор П. Г. Бутков (1775–1857) со своим сочинением «Оборона Летописи русской, Несторовой, от навета скептиков». Перечислив в предисловии нападки скептической школы, он говорит:

«Все эти взгляды, все эти рассуждения, разыскания, лекции, мысли, мнения, привязки, под завесою высшей критики, и под предлогом уяснения первого периода истории Российской, направлены прямо к уничтожению достоинства древнего нашего Летописца. Делая нам упреки, что по слепой доверенности к Нестору мы держим себя во мгле непростительных предубеждений, скептики изъявляют готовность свою вывести нас из сего тумана, коль скоро станем смотреть на Временник Нестора их глазами, и согласимся, что сие творение есть пестрая смесь былей с небылицами, основана будучи на преданиях искаженных, на выдумках, на подлогах, на вставках, на применение к России множеств иноземных происшествий»³⁶⁶.

«В течение семи столетий, – говорит Бутков, – никто не посягал на достоинство Несторова Временника…, но теперь явились у нас писатели, которые смело говорят, что мы на счет Летописи своей чересчур предубеждены и непростительно ошибаемся. Они возглашают, что Временник, заключающий в себе происшествия Российския с половины IX до половины ХI века, отнюдь не принадлежит к XI столетию»³⁶⁷.

Опровергая по своему доводы скептиков, академик Бутков полагает, что «мысль к дееписанию могла родиться в Несторе от бесед с братьями своими о происшествиях российских, ибо преподобный Феодосий, поучая иноков печерских избегать лености и долгого сна, а упражняться в пении церковном и в чтении книг именно, требовал, чтобы они занимались при том и преданиями отеческими³⁶⁸. Признавая образцом временника византийские хроники, Бутков полагает, что «предприняв составить временник русский, по примеру хроник византийских, Нестор поступил так, как бы и всякий другой, столько же благоразумный сделал бы на его месте: для первых веков он выписал из греческих книг и записок, большей частью слово в слово, все, что мог открыть в них, относящееся до нашего государства в связи с соседними Дунайскими, Булгарскими и Угорскими; присовокупил к тому немногословные домашние предания о важнейших событиях, сохранившиеся в памяти народа, переходившие от отца к сыну, подобно песням, сказкам, внес в свою Летопись списки с мирных договоров Олегова, Игорева и Святослава… о происшествиях же к веку своему ближайших Нестор писал со слов современников»³⁶⁹.

Свой труд Бутков заключает следующими двумя положениями: 1)«что древняя Летопись наша, – говорит он, – достойна полной достоверности, сколько по согласию своему во всех важнейших событиях Российских с повествованиями писателей иноземных и современных, столько и по чистоте источников, из коих почерпнуты сказания ея о происшествиях домашних; и 2) что в составлении сего временника участвовал преимущественно Нестор, инок Киево-Печерского Феодосиева монастыря, действительно писавший до 1113 года; тот Нестор, у которого самые смелые противники его не в силах отнять повестей о Борисе и Глебе, о житии Феодосиевом и о перенесении его мощей, сочинений, обнаруживающих в Несторе ум, познания и книжные способности; тот Нестор, который в звании Летописца русской земли, знаком был Симону и Поликарпу слишком за 600 лет пред сим, и предкам нашим весьма давно известен по надписям на заглавиях древних летописных списков; тот, наконец, Нестор, которого церковь наша чтит под именем Летописца русского³⁷⁰.

Известный палеолог и последователь догматической школы А. М. Кубарев (1796–1881) считает Нестора первым русским летописцем. Допуская внутренние противоречия между «Повестью временных лет» и агиологическими трудами Нестора, он старался ослабить эти разноречия и доказать достоверность летописи и её принадлежность Нестору общим стилем и художественностью изложения. На основании сличения отрывков летописи, повести о Борисе и Глебе и жития Феодосия, проф. Кубарев силится подтвердить принадлежность всех этих сочинений Нестору. «Я оставляю читателя, – говорит он, – собственному эстетическому чувству; я поведу его в галерею картин, по разнообразию и изяществу пленительных для воображения и чувства. И если вкус его столько образован, что он умеет узнать художника по его кисти, то он несомненно скажет, что все сия очаровательные картины принадлежат одному автору»³⁷¹. «Нестор первый писатель российской церковной и гражданской истории»³⁷².

Последователь М. Т. Каченовского, Н. С. Арцыбашев (1773–1841), в целях восстановления первоначальной Летописи, принял на себя громадный труд тщательного сличения всех имевшихся в его распоряжении летописных списков. Следствием этих занятий был его труд в трех томах под заглавием: «Повествование о России», в котором довел сличение рукописей до 1700 года. Арцыбашев осуждал Шлецера за то, что он мало заметил в начальной Летописи сказочного. Другие ученики и последователи проф. Каченовского пошли еще дальше, установив новые философские принципы исторической критики. Но свободный голос критики должен был на время притихнуть пред авторитетом седой старины и патриотизма, провозглашенных догматистами. В противовес скептической школе явилась так называемая догматическая школа, точка зрения которой состояла в восхвалении предков и в идеализации их жизни, при этом устранялись все другие аргументы, вследствие чего догматическая точка зрения оставалась по существу неубедительною. Таким образом научный интерес в деле исследования русских летописных памятников был отодвинут на задний план и доминирующее значение получил патриотический панигиризм.

Это реакционное веяние нашло своего выразителя в лице заместителя проф. Каченовского по университетской кафедре известного историка с патриархальной московской закваской М. П. Погодина, «рукоположенного в историки Карамзиным»³⁷³.

Русский Летописец, по исследованию главы догматической школы М. П. Погодина (1800–1875 гг.), жил в эпоху Святополка в конце XI и начале XII столетия³⁷⁴, и по всем известным доселе историческим документам составителем Летописи был инок Киево-Печерского монастыря Нестор, живший в указанное время, а продолжателем его был Василий, писатель XI века³⁷⁵. Источниками для Несторовой Летописи, по мнению М. П. Погодина, были: 1)одним из первых – прежние записки; 2) собственное удостоверение; 3) известия современников; 4) болгарские Летописи или известия; 5) греческие Летописи; 6) известия варягов; 7) известия жителей и соседей; 8) вообще предание; 9) письменные документы; и 10) народные песни³⁷⁶.

Сравнение Летописи Нестора с летописями других народов привело г. Погодина к заключению, что «Повесть временных лет» имеет необыкновенную достоверность и что сам творец ее заслуживает величайшего уважения, хотя в своих лекциях и не отрицал, что в Летописи Нестора не мало баснословного, сказочного³⁷⁷. Историк Погодин выступил с требованием тщательного изучения прошлого и предложил математический метод, который, однако, сам часто нарушал.

В заключении своих лекций г. Погодин, обращаясь к студентам III куса, говорит: «По всем самым точным исследованиям, по всем самым мелким наблюдениям, по всем усильным соображениям, подвергая строжайшей критике все показания Летописи и все свидетельства посторонние, хладнокровно, беспристрастно, добросовестно, в том положении в котором находится ныне наша история и ее критика, сколько до сих пор известно источников и документов, мы признаем несомненным, что первой нашей Летописью мы обязаны Нестору, Киево-Печерскому монаху XI столетия. Чем разнообразнейшему допросу подвергается он, тем чище, достовернее, почтеннее является пред глазами всякого неумышленного судьи, как старый Иродот, на которого также возводимо было много несправедливых подозрений, в продолжение веков. Все клеветы и напраслины сбегают чужой чешуей с нетленных его останков. Да М. Г. мы обладаем в Несторовой Летописи таким сокровищем, какого не представит нам Латинская Европа³⁷⁸, какому завидуют наши старшие братья славяне. Нестор, во мраке ХI века, в эпоху междоусобных воин, возымел первый мысль предать на память векам деяния наших предков, мучительное рождение государства, бурное его детство. Нестор проложил дорогу, подал пример всем своим преемникам в Новгороде и Волыне, Владимире и Пскове, Киеве и Москве, как продолжать его историческое дело, без которого мы блуждали бы во тьме преданий и вымыслов. Нестор исполнил это дело с примечательным здравым смыслом, искусством, добросовестностью, правдивостью и, прибавим здесь еще одно прекрасное его свойство – с теплотой душевною, с любовью к отечеству… Нестор есть прекрасный характер русской истории, любящий свое отечество, ревнующий литературной славе его, славе чистой и прекрасной. Нестор, по всем правам, должен занимать почетное место в пантеоне русской литературы, русского просвещения… Мы будем молиться ему, чтобы он соприсутствовал нам в наших разысканиях о предмете земной любви его, о предмете самом важном в системе гражданского образования, в коем таится все наше настоящее и будущее, – об отечественной истории»…³⁷⁹. He доставало только пригласить студентов на религиозно-патриотическое паломничество в Киев для поклонения нетленным остаткам преп. Нестора «Летописца». Восхваления Нестора «Летописца», расточаемые проф. Погодиным, его знанию прошлых судеб Руси, теряют всякий смысл, будучи обращены к Нестору, но имеют большой смысл, относясь к первоисточнику «Повести временных лет».

М. П. Погодин много трудился над историко-критическим исследованием русских Летописей, и написал протяжено-сложенное сочинение о Hecторе на степень доктора, но по своему «топорному складу ума, – как метко характеризует его проф. П. Н. Милюков, – он выполнил свою задачу крайне неискусно»³⁸⁰ У Погодина не было творческого ума, часто себе противоречил и, по словам историка Бестужева-Рюмина, трудно было его втиснуть в какой-либо приход. Все обширное сочинение его о Несторе построено из предположений, догадок, сопоставлений, теорий и проч. Это целая Эйфелева башня искусственных возможностей, построенных на очень тонком и жидком фундаменте и из ненадежного материала.

Несмотря на свою жаркую полемику историку, М. П. Погодину не удалось заглушить голоса скептической школы, выдвигавшей новых ученых: Н. А. Полевого, П. С. Казанского, Н. И. Надеждина, П. М. и С. М. Строевых, Н. И. Костомарова, Д. И. Иловайского и др., которые в своих исследованиях подвергали критическому анализу русскую «Начальную летопись». В предисловии к своей «Истории русского народа» (т.т. I-VI) Н. А. Полевой (1796–1846), обозревая отечественные письменные памятники древности, признает преемственность летописного труда в монастырях и в таком смысле считает Нестора одним из монастырских летописцев, а самое название его Летописи считает позднейшего происхождения. «Ни в одном списке, – говорит он, – сказания Нестора не отделены от продолжателей, и все, сливаясь вместе, будучи написано почти одинаковым образом, представляет беспрерывную цепь записок исторических, коих списатели нам неизвестны»³⁸¹. С другой стороны, признавая в древней Летописи много сказочного и записанного как предание, вроде старинных духовных мистерий, находил, однако, возможным пользоваться ими для изображения нравов того времени³⁸². Н. А. Полевой был страстно предан скептикам, с которыми он сходился во многих пунктах, но не примыкал непосредственно к их кружку.

В 50-тых годах прошлого столетия, П. С. Казанский заявил новые сомнения о принадлежности первого летописного свода Нестору. Он доказывал, что части Летописи, изданной археографической комиссией под названием «Древний текст летописи Нестора», не все одинаково древни, не принадлежат одному и тому же автору и заключают в себе противоречивые сведения³⁸³. На основании противоречия между Летописью и житием Бориса и Феодосия, П. С. Казанский отверг мнение о принадлежности первого свода Нестору. Составителем свода древней летописи проф. Казанский склоняется признать игумена Сильвестра, а дальнейшее ведение её, по его мнению, происходило разными лицами³⁸⁴.

Н. И. Надеждин (1804–1856) также находил скептицизм в отношении к древнейшему периоду русской истории, имеющим известные основания. «По несчастию, – говорит он, – единственные памятники запечатленные несомненною достоверностью (грамоты и официальные документы) простираются не дальше XIII века… Памятниками целых четырех столетий остаются одни летописи, не имеющие дипломатического ручательства достоверности… Скептицизм в отношении к нашим, равно как и ко всем вообще летописям, не совсем безоснователен. Чтобы иметь полную достоверность к сказанию, необходимо убеждение в его подлинности»³⁸⁵. Одним из первых летописцев Строев считает Нестора, писавшего по преданию и византийским хроникам. Отдельно Временник Нестора, говорит он, не дошел до нас, а встречается в сводах летописей³⁸⁶. Не имея домашних источников на письме, Нестору, по мнению П. Строева, оставалось придерживаться византийцев и что «начало Временника Нестора (до XI столетия) неоспоримо пересаждение византийцев»³⁸⁷.

П. М. Строев (1795–1876) в своей интересной статье о византийском источнике Нестора говорит следующее: «В начале наших летописей так мало отечественных сказаний, что топоэтнография древней России, три договора и некоторые сказки (о смерти Олега, хитростях Ольги, Белгородском кисиле и пр.) все остальное – почти византийское»³⁸⁸.

Историк С. М. Строев (1815–1840) выступил жарким противником М. П. Погодина, доказывал неосновательность его мнений о русской Летописи и отвергал ее древность и достоверность. «Летописи наши, – утверждал он, – суть не что иное, как сборники, составленные в конце XIII или начале XIV столетий из различных сочинений, писанных отдельно разными лицами и в разные времена. Сочинения, входившие в состав русских летописей: 1) перевод греческих летописей (именно Георгия Амартола), 2) жития святых, писанные различными лицами в разные времена, 3) монастырские записи о важных событиях монастырских и городских, 4) послания духовных лиц о разных предметах и 5) отдельные повести о битвах, князьях и проч.»³⁸⁹. Из указанных источников летописцем позаимствованы сведения, которые приведены в некоторую систему, имея образцом византийские хроники³⁹⁰.

Крупный исследователь и знаток древней церковно-славянской письменности, известный филолог-славист И. И. Срезневский (1812–1880), после сравнительного исследования Новгородских летописей, пришел к заключению: «во-первых, что в одно и то же время ведены были русские летописи в разных местах различные, и что Нестор воспользовался многими из этих летописей, но не всеми; во-вторых, что впоследствии за летописью Нестора – потому ли что она была лучше всех или по какой другой причине – осталось первенство, а другие были употребляемы только как пособие для пополнения сказания Нестора; в-третьих, что летописцы Новгородские, даже и поздние, не все знали или хотели пользоваться Нестором, а держались только своих местных записок и нередко пользовались только кое-чем, а не всем, что должно было им показаться уместным, если бы все пособия были у них под руками»³⁹¹. Далее Срезневский делает попытку указать в существующих сводах остатки летописных сказаний, относящихся ко времени язычества и на вопрос: были ли на Руси летописи в X веке? – отвечает так: «наши древние летописи древни, – говорит он, – но составлены из частей еще более древних, и некоторые из этих частей принадлежат до-владимирскому времени»… Пользуясь такими заметками (о событиях VII-VIII в. и более ранних) и находя иногда между ними и противоречия, сочинитель «Повести временных лет» старался добраться истины, предпочедши одно сказание другому, не считал бесполезным даже оспорить то, что казалось ему неправдой»³⁹².

«Некоторым исследователям кажется несомненным, – говорит он, – что первые образцы летописей, в подражание которым стали у нас составлять русские летописи, явились к нам из Греции, что древнейшие из наших летописей были сколки с летописей византийских. Многие обстоятельства подтверждают это мнение, по-видимому, неопровержимо. Да и можно ли отказаться от убеждения, что с принятием всех начал христианской образованности от греков наши предки у греков должны были искать и образцы для произведений искусства и науки, должны были искать и действительно искали и находили. Впрочем, нисколько не ослабляя в себе этого убеждения, достойного полной доверенности и непоколебимого никаким сомнением, можно вместе с ним неразрывно допустить и другое убеждение не менее справедливое и оправдываемое здравым смыслом, что русские, подобно всем другим народам, хоть сколько-нибудь должны были чувствовать потребности духовные и удовлетворять им сами по себе, независимо от помощи более образованных соседей. В числе этих потребностей одна из самых главных есть память прошлого и стремление увековечить эту память преданием и письмом»³⁹³.

«…He даром наша «Повесть временных лет» взята за основание очень многими другими летописцами, как труд Летописца, который, воспользовавшись бессвязными заметками прежнего времени, рассказами современников, житиями, актами и тем, что вычитал у писателей византийских, придал своему рассказу связность и занимательность, жизнь и достоинство, подобно Козьме Пражскому у чехов или Мартыну Галлу у поляков. Он указал высокий образец для подражания другим летописцам, и тем более был ценим, что ему трудно было подражать. Из его современников и ближайших последователей не нашлось ни одного, кто бы составил такую же Летопись о том же времени, и потому он остался не только первым, но и единственным³⁹⁴: его переписывали и продолжали всюду, где могли иметь его книгу и умели ценить беспристрастно ее достоинство»³⁹⁵. Далее, И. И. Срезневский повествование Летописца о расселении предков русских причисляет к числу замечательнейших, классических мест в летописях, так называемых средних веков³⁹⁶. На вопрос: когда³⁹⁷ и кем написана «Повесть временных лет»? – Срезневский дает такой ответ: «…В начале второй половины XI века, в конце его и в начале XII века… В описании событий конца XI века, и начала XII века видны в Летописи, – продолжает он, – два разноименные летописца: один – монах Киево-Печерский, по Патерику Нестор, другой Василий, лицо может быть тоже духовное, а если приписка 1110 года сделана не простым переписчиком, то к числу летописей «Повести временных лет», известных по имени, надобно присоединить и Сильвестра, игумена Киевского Михайловского монастыря. Нестор виден в описании 1091 и прежних лет; Василий – в описании 1096–1098 гг., Сильвестр является еще позже – после описания событий 1110 года»³⁹⁸. В «Повести временных лет», говорит И. И. Срезневский, отрывков из хроники Амартола выписано так мало, что по ним одним еще нельзя заключать, что в таком виде была у русского летописца и вся книга хроники³⁹⁹.

Ученый исследователь русских летописей академик М. И. Сухомлинов, сочинение которого «О древней русской Летописи, как памятнике литературном» и до сих пор не утратило своего значения, полагает, что «…летописец XI века пользовался более древними источниками, как устными, так и письменными; но немногое позаимствовал из них безо всякого изменения… Только во второй половине XI века начинается повествование очевидца или современника событий. Но с появлением летописца-современника характер существенно не изменяется. Единство, отличающее древнюю Летопись и дающее ей вид стройного целого, заставляет признавать в ней труд одного лица, писавшего сперва по преданию старины, потом по живому свидетельству современности. Нельзя отвергать значения летописи, явившейся уже в начале XII века в виде стройного, литературного целого; вместе с тем нельзя не согласится, что ее значение будет тем более неоспоримее, чем более докажется ее самостоятельность»⁴⁰⁰.

На вопрос о том, было ли самое начало летописной деятельности у русских явлением самобытным, вытекавшим из условий народного быта, или же она есть следствие подражания иностранному образцу, бывшему в руках автора древней русской Летописи, – М. И. отвечает, что происхождение русских летописей объясняемо было различно. Признавая в них участие византийской хронографии, ученые допускают это участие не в одинаковой степени. По мнению одних, влияние византийское было полное и решительное: состав, внешнюю форму и внутренний характер Летописи наши получили от хронографов византийских. По мнению других, влияние Византии было умереннее: им объясняются многие частности, но в целом Летопись остается оригинальным произведением Российской словесности⁴⁰¹.

«Как бы ни было сильно влияние Византии,⁴⁰² – продолжает г. Сухомлинов, – оно не исключало и самостоятельной деятельности одновременно с ним или даже предварившей его. Сближаясь во многом с хрониками византийскими, Летописи наши во многом не сходны с ними… Нет ничего невероятного в мысли, что древняя Летопись, явившись самостоятельно, впоследствии обогатилась заметками о событиях греческих»⁴⁰³. Знакомство писателя жития и крещения Владимира с греческими хрониками академик Сухомлинов находит лишь в следующем сравнении русского князя с греческим императором Константином: «сей есть новый Константин великого Рима, иже крестив ся сам и люди своя: тако и с твори подобно ему»⁴⁰⁴. «В других же обстоятельствах, – продолжает г. Сухомлинов, – принятие христианской веры св. Константином, по описанию Амортола, и св. Владимира, по описанию нашего Летописца, руководимого домашним источником⁴⁰⁵, представляет более различия, чем сходства, и что последнее заключается в самих событиях, а не в лицах»⁴⁰⁶.

Сделав тщательный критический обзор древней русской Летописи и существовавших о ней мнений, г. Сухомлинов в следующих чертах характеризует ее особенности: «Начало летописной деятельности у нас, – говорит он, – представляется явлением самостоятельным и по мысли и по форме… Возникнув самостоятельно, Летопись наша увеличивалась постепенно в своем внешнем объеме и приобретала внутреннее значение и характер. Развитие ее совершалось двумя путями: во-первых, не одни только краткие заметки, а и повествования довольно подробные входили в ее содержание; во-вторых, делаемы были заимствования из посторонних сочинений. Заимствования были также двоякого рода: одни – из писаний соотечественников Летописца, другие – из произведений или соплеменников его, как напр. из жития Кирилла и Мефодия, или писателей греческих, как напр. из хроники Георгия Амортола… Летописец был человек мыслящий: обстоятельства сомнительные, подвергая рассмотрению, обсуживал их, поверял различными данными; доказательства свои основывал большей частью на примерах, заимствованных из Библии и писателей византийских… Возвышаясь некоторыми свойствами над своими европейскими собратьями, Летописец наш должен в свою очередь уступить им в иных случаях»⁴⁰⁷.

Один из крупных последователей догматической школы, историк русской словесности и критик С. П. Шевырев (1806–1864) о значении русской Летописи отзывается с восторгом. «В Европе XI столетия, – говорит он, – только на трех языках писалась современная история: на греческом поветствовали византийцы, на латинском все летописатели западные, что нанесло великий вред живой достоверности событий и, наконец, третий язык, на котором писалась история нашего севера в стенах Kиeво-Печерского монастыря, был славяно-русский… Без него (Нестора) мы имели бы весьма малые сведения о некоторых событиях из первоначальной жизни нашего отечества по одним византийским и западным источникам. Но мы не знали бы, кто мы? откуда мы? какая связь наша с народами иноплеменными, вошедшими в состав нашего исполинского целого? Этого мало: скажем еще, что редкие народы так ясно и верно знают о начале своих государств, как мы. Известия о том, до нас дошедшие, не омрачены никакой басней (неужели так таки и никакой?!), не запутаны никаким произвольным вымыслом⁴⁰⁸. Этим мы обязаны Феодосиеву монастырю и иноку, им воспитанному – Нестору. Сколько критика не блуждала в своих сомнениях и предположениях, но все-таки возвращалась к оправданию простых и глубокомысленных сказаний истиннолюбивого Летописца… Сомнения, выдвинутые Шлецером, породили у нас даже школу своих скептиков. Нестор должен был пройти через искушения и своих соотчичей… Конечно, никакой другой летописец не подвергался таким истязаниям критическим от чужих и своих, как наш инок Киево-Печерский. Его можно назвать истинным мучеником науки. Но чем более она пытала его, тем большей славой венчался он. Апофеоза его, как ученаго, вполне совершилась в наше время – как у нас, так и во всей Европе. Нестору уже воздают почтение ученые иноземцы, наши соплеменники славяне и, наконец, мы сами увидим, что наш Нестор имеет не только семейно-русское, но и всемирное значение⁴⁰⁹… Нестор – обновленный человек, новый христианин. Сказать что-нибудь противное eго совести и убеждению было бы противно его вере. Это первый ученый у нас с добросовестностью христианина. Правда его Летописи есть правда исторической его совести, окрещенной во Христа. He даром наша церковь признала его святым: он, в самом деле, угодил Богу своей летописью, в которой кроме истины, сознанной разумом, облеченным в простоту духовный силы, не сказал ничего. В этой чистой совести просвещеннаго христианина таится основная причина того, почему Нестор так славно победил все истязания науки, которые с своей точки зрения, наконец признала то, что давно уже утвердила Церковь… Главный герой всей Летописи Нестора есть насадитель духовного семени в земле русской – Владимир. Вокруг него объединяются, так сказать, все силы летописца… Крещение народа Нестор передает как будто словами какого-нибудь очевидца⁴¹⁰, может быть инока Иеремии, который жил в монастыре Киево-Печерском и помнил это событие… Вся Летопись (по форме изложения), как мне кажется, может быть разделена на две половины, из которых в первой, содержашей в себе события до XI века, преобладает форма притчи, а во второй половине, начиная с XI столетия, уже виден разсказ почти современниика и, наконец, очевидца. В Несторе мы видим лицо безстрастное, человека, неувлекаемого никаким пристрастием. Но эта личность уступает место другой великой личности и становится за нее, личности самого народа Русского. Да, наш Нестор – это сама народная совесть, принявшая образ летописца; это – народные уста, которыми высказалась первоначальная жизнь нашего отечества»⁴¹¹.

Ученый иерарх русской церкви Митрополит Макарий (1816–1882) о Несторе Летописце говорит следующее: «Нестор был человек дарований необыкновенных и обладал разнообразными сведениями, богословскими и историческими, которые приобрел чрез чтение книг и собеседование с людьми бывалыми и опытными. Подобно Иакову Черноризцу, первый письменный труд свой он посвятил изображению жития и чудес св. муч. Бориса и Глеба, новоявленных чудотворцев, которых так чтила тогда вся Россия. Потом начертал житие другого, не менее близкого его сердцу и чтимого в России чудотворца – преп. Феодосия Печерского. Наконец положил твердое начало русской Летописи…»⁴¹² «Третье и самое важное сочинение преп. Нестора, навсегда обезсмертившее его имя, есть его русская Летопись, доведенная им до 1110 года. Но эта Летопись изображает преимущественно гражданские события нашего отечества, а не церковные, которых касается по местам и как бы мимоходом, кроме трех или четырех главнейших; потому и не должна быть нарочито рассматриваема в церковной истории. Скажем только, что описывая и гражданские события, наш первый летописец смотрит на них, как сын православной церкви, во всем видит следы Промысла Божья, управляющего миром, по местам позволяет себе благочестивые размышления, делает назидательные замечания, преподает уроки своим читателям. Отчего Летопись его, столько любимая нашими предками, была одним из благодетельнейших средств к нравственному воспитанию народа»⁴¹³. «Живо чувствовал, – говорит Макарий о Несторе, – всю близость к нам сего (обращения к христианству великого князя Владимира) великого события наш древний, благочестивый Летописец, и как видно, с особенной любовью старался собрать и записать для памяти потомков все, даже малейшие подробности священного предания. Он обстоятельно рассказывает, как начался, как продолжался и как совершился переход князя Владимира от тьмы идолопоклонства к свету Христову. Надобно заметить, что преподобный Нестор, писавший спустя один век после крещения Владимирова, мог почерпнуть и, конечно, почерпнул свои известия о нем из самых достоверных источников: 1) из устных сказаний очевидцев великого события, каков был напр. препод. Иеремия, хорошо помнивший крещение России в 988 году, когда и сам крестился, и живший в одной обители с преподобным Нестором, а Нестор, по собственному его сознанию⁴¹⁴, весьма любил расспрашивать от древних отец и опасне ведущих братии обители о тех лицах и событиях, которые намеревался описать; 2) из письменных повествований о сем событии, которые, без сомнения, были, каковы, например, Похвала Кагану нашему Владимиру, от него же крещены быхом, составленные Илларионом, митрополитом Киевским (между 1037–1050 гг.), и Похвала тому же великому князю, вместе с кратким житием его, написанная монахом Иаковом (упом. 1074 г.) Поэтому известие Летописца о крещении великого князя Владимира с внешней стороны заслуживает всего нашего вероятия»⁴¹⁵.

Дальнейшие исследования древней русской письменности вполне доказали, что в истории просвещения св. Владимира некоторые эпизоды суть интерполяции⁴¹⁶ и что самая древняя русская Летопись характера компилятивного⁴¹⁷, что она писана была разными лицами и в разное время⁴¹⁸. «Если мы станем, – говорит историк Н. И. Костомаров (1817–1885), – рассматривать отдельно ту часть нашей «Первоначальной Летописи», которая охватывает нашу древнюю историю до смерти Ярослава, то должны будем признать, что за исключением немногих письменных частей, внесенных в нее, все остальное заимствовано из устных преданий, рассказов и песнопений. Иных источников невозможно и вообразить⁴¹⁹. Мы считаем большим недостатком нашей истории, что такое важнейшее событие, как водворение христианства при Владимире, нам известно по источникам, составленным книжными людьми, по источникам мутным и заключающим в себе ряд несообразностей, по источникам, составленным книжными людьми… Мы остаемся постоянно в возможности впадать в капитальные ошибки, признавая действительно совершившимся то, в чем, при строгом критическом взгляде, никак не можем быть уверены»⁴²⁰. За исключением легендарного рассказа об ослеплении Владимира «все прочее, – говорит г. Костомаров, – в истории крещения Владимиpa, детей его и народа большей частью представляет амплификацию того, чего содержание было исторической правдой»⁴²¹.

В своем исследовании о составе русских Летописей до конца XIV века, историк-академик К. Н. Бестужев-Рюмин (1829–1897), расчленив древнюю Летопись, говорит, что «о «Повести временных лет» трудно сказать что-нибудь новое после того, что сделано замечательнейшими из ученых, занимающихся и занимавшихся когда-либо русской историей, из которых ни один не оставил этого вопроса без внимания»⁴²².

«Повесть временных лет», – продолжает он, – такой же летописный свод, как и другие наши летописи. Но, признавая за ней подобный характер, нисколько не намерены умалять веками признанного, высокого умственнаго превосходства того, к чьему труду с таким доверием и таким благоговением привыкли относится все изследователи русской истории»⁴²³. «Лучшим доказательством высокого литературного таланта составителя свода, – как полагает автор, – служит жизнеописание Владимира»⁴²⁴. Отвергнув принадлежность Летописи Нестору, Б.–Рюмин говорит, что «Повесть временных лет» является архивом, в котором хранятся следы погибших для нас произведений первоначальной литературы. (Эти погибшие произведения первоначальной литературы сохранила грузинская летопись Картлис Цховреба. Е. К.); а большую часть повести придется отнести ко времени, значительно предшествовавшему её окончательному составлению, и главным её источником признать записи, ведённые в Киеве, которые начинаются с первого года правления Олега»⁴²⁵.

Профес. Н. П. Барсов (1839–1889) о начальной русской Летописи говорит, что тот вид, в котором дошла до нас первая Летопись, получила она в начале XII века в ту переходную эпоху, когда только что окончился «великий труд», по выражению Ярослава, первых князей – собрание восточно-славянских племен в одно государство, когда эти племена начали сливаться во единый народ под влиянием княжеской власти, церковных учреждений и возникшего образования, и когда едва только обозначился удельный порядок, впоследствии расчленивший молодое государство на независимые друг от друга княжения. Это было время преобладания идеи единства русской земли, выражавшейся в политических отношениях и в начавшейся литературе. Местные областные интересы, развитые удельной жизнью Руси, еще молчали. Летописец завершал свой труд в то время, когда постановлением Любецкого сейма князья впервые признали наследстность уделом в главнейших линиях Ярославова потомства, и тем упрочили их дальнейшее обособление; но утвержденный ими порядок принадлежал еще будущему. Как выражение народного самосознания, «Начальная летопись» вся проникнута этой идеей единства, сознанием целости русской земли. Она не ограничивается интересами какой-нибудь одной области уже тогда обширного государства, но заносит на свои страницы все, что можно было узнать из народного предания и немногих письменных источников о прошедших судьбах всего русского народа. Она чужда областной исключительности и, если она останавливается чаще всего на Киеве, то только потому, что туда тяготели события, и там сильнее всего бился пульс русской исторической жизни. Ее рассказ обнимает все пространство Русского государства и, следя за отношениями его к соседям, почти весь известный на Руси мир⁴²⁶.

По всей вероятности, «Повесть» представляла, говорит проф. Барсов, первоначально цельное изложение, и только впоследствии позднейшие редакторы свода разбили его по годам, дополнили и распространили как извлечениями из византийских хронографов, так и собственными сведениями и соображениями. Вследствие этого в настоящее время едва ли возможно определить не только первоначальный вид «Повести», но и самый объем ее, кем именно из русских князей оканчивался в ней рассказ о том, «кто в Киеве нача первее княжити и откуду русская земля стала есть»; – хотя впрочем есть основание предполагать, что в первоначальном виде своем «Повесть» обнимала немногим больше первого столетия русской истории. Также разнообразно и по содержанию и по характеру продолжение «Повести», или, вернее сказать, другая часть Сильвестровского свода. Наряду с краткими ежегодными заметками, почерпнутыми из местных источников (Киево-Печерских, Черниговских, Новгородских и др.), мы имеем в нем подробное изложение событий в отдельных сказаниях, рассказы очевидцев и литературные памятники (Поучение Мономаха, его письмо к Олегу). Видно, что все это вошло в свод в своем первоначальном виде, что составитель вносил в него имевшиеся под рукой материалы целиком располагая их в хронологическом порядке. В этой массе разнообразных и разъединенных фактов личность летописца теряется. Исследователь не имеет возможности судить ни о его подготовке, ни о личных свойствах, которыми он располагал для своего труда… Сколько-нибудь фактическая хронология начинается у него со смерти Святослава, и что до этого времени он имел под рукой исторический материал, который ему приходилось разбивать по годам (полагать числа), руководствуясь соображениями. С другой стороны, также очевидно, что и по содержанию и по характеру изложения, часть «Начальной летописи» до смерти Святослава представляет черты особого и цельного изложения, разбитого позднейшим редактором на годы, вставками официальных документов (договоров, заключённых с Греками), заимствованиями и выписками из византийских писателей. Главный источник этой части Летописи – народные предания, которые сохранили в ней свой поэтический колорит, тогда как часть «Начальной летописи» основана главным образом на письменных источниках, на личных воспоминаниях Летописца, и если есть в ней предания, напр. об междоусобных войнах детей Святослава, о Владимире, о походе Владимира Ярославича на греков (1043 г.), то предания не народные, а дружинные, державшиеся в сферах, близких к князю и его подвижников. Затем, с 972 года хронологическая рамка Летописи становится менее искусственной, более основательной. Что именно часть «Начальной летописи» до этого года, в своем первоначальном виде должна была называться «Повесть временных лет» и была написана до крещения Руси Владимиром, видно из самого ее заглавия. Мог ли Сильвестр или другой летописец, писавший после крещения Руси, пропустить в подробном оглавлении своего труда указание на то, что в нем будет сообщено о событии, имевшем такое важное и всеобъемлющее значение для его времени?⁴²⁷.

Но заслуживает особенного внимания в изледовании затронутого нами вопроса взгляд на этот важный предмет профессора Ф. А. Терновского. – Профессор церковной истории Ф. А. Терновский (1838–1884) в своем докторском сочинении о значении византийской истории для древней Руси находит, что «из всей массы всемирно-исторического материала, доступного для наших предков, история Византии представлялась наиболее пригодной для практического приложения, для заимствования справок и примеров в нужных случаях. Дух нетерпимости, которым предки хотели оградить свою святую православную веру от чуждой примеси, не позволял им искать образцов ни в истории языческого мира, ни в истории латинского запада. (Библейская ветхозаветная история представляла более авторитетные образцы, но они были слишком далеки и по времени, и по условиям жизни, да и отстранялись сознанием того, что с пришествием Христа Спасителя в новые благодатные времена древняя мимоидоши и Быша вся нова. Первые времена христианства, богатые примерами мученичества и страдания за веру, были несообразны по своему характеру с условиями жизни государства, в котором православие было религией господствующей).

Напротив того Византия, во-первых, пользовалась для наших предков авторитетом достоподражаемости, потому что из Византии принята была св. вера, в Византии были благочестивые цари, православные архиереи и другие образцы для подражания⁴²⁸; во-вторых – по общему строю жизни и по отдельным явлениям представляла в себе значительную аналогию с русской хизнью. Эта аналогия и приложимость византийской истории к обстоятельствам русской жизни особенно усилилась со времени образования московского государства. И в Византии, и в Москве был благочестивый царь, патриарх, множество монахов, появлялись еретики, возмущавшие покой церкви, отсюда понятно, что в Москве должны были выдвинуться вопросы об отношении гражданской власти к еретикам и т. д., – вопросы в свое время волновавшие Византию и в свое время решенные там известным образом. Обращаться в таких случаях к готовым образцам византийским было для наших предков более чем естественно, – было обязательно»⁴²⁹.

«По своему историческому миросозерцанию, – продолжает проф. Терновский, – Амартол служит полным первообразом подражавшаго ему Нестора и других русских летописцев, которые были тоже большей частью монахи, проникнутые аскетическими идеалами… Этим тождеством основных воззрений объясняется и значительная аналогия, существующая между хроникой Амартола и русскими бытописаниями»⁴³⁰. Далее проф. Терновский предполагает, что один из древнейших списков Амартола был под руками у русского летописца и быть может дал ему идею о его историческом труде и во всяком случае послужил для него первообразом⁴³¹ и признает автора начального летописца писателем искусным, делающим честь его историческому такту⁴³².

Известный историк С. М. Соловьев (1820–1879) о начале русской летописи рассуждает так: «…если память о важных событиях и лицах знаменитых, выдавшихся почему бы то ни было из среды современников, сохраняется в народе и передается из века в век в украшенных повествованиях; если при условии грамотности являются люди, которые в украшенной речи передают письму известия о каком-нибудь важном событии; …если народу в самом младенческом состоянии врожденно стремление знать свое прошедшее, объяснить себе, как произошло то общество, в котором он живет; если религиозное уважение к отцам требует сохранения памяти о них; если это врожденное человеку уважение заставляет находить в преданиях старины живое поучение; если все народы с величайшим наслаждением прислушиваются к сказаниям о делах предков: если эти сказания, при отсутствии грамотности, передаются устно, а при зачатках грамотности первые записываются; если таков общий закон жизни народов, – то нет никакого основания предполагать, что в жизни русского народа было иначе, и отодвигать появление летописей как можно далее от времени появления христианства с грамотностью, тем более, что с Византией были частые, непосредственные связи. Византия служила образцом во всем, относящемся к гражданственности и Византия представила образец летописей, с которыми можно было познакомиться даже и в славянском переводе…

Сказавши, что Византия служила образцом во всем, – продолжает историк Соловьев, – относящемся к письменности, мы уже решили вопрос относительно формы, в какой должны были явиться у нас первые памятники собственно исторического содержания: они должны были явиться в виде летописи (хроники, анналов), погодного записывания известий о событиях, без всякой собственной исторической, научной связи между ними… Первые летописи наши вышли из рук духовных лиц, а если еще в самой Летописи мы видим ясные доказательства тому, что она составлена в монастыре, то обязаны успокоится на этом и не искать другого какого-нибудь места и других лиц для составления первоначальной, краткой Летописи, первоначальных кратких записок»⁴³³.

На вопрос – в каком виде дошла до нас эта Летопись? – историк Соловьёв отвечает: «Летопись дошла до нас во множестве списков, из которых самый древний не ранее XIV века; из всех этих списков нет ни одного, в котором бы не было заметно явных вставок; следовательно, все списки летописей, древние и позднейшие, представляются нам в виде сборников. При рассмотрении этих списков мы замечаем, что в них «Начальная летопись» о русской земле, сохраняя явственно одну общую основу, разнится не только по языку, что легко объясняется временем составления того или другого списка или сборника, но также разнится в подробностях событий, и в одних списках недостает под известными годами таких событий, какие находим в других»⁴³⁴. Далее, на главный для историка вопрос: как пользоваться этими подробностями, этими лишними известиями, которые находятся в одних, преимущественно, позднейших сборниках и недостает в других? – Он отвечает: «Критика историческая прошедшего столетия решила этот вопрос так, что должно пользоваться только известиями, находящимися в древних списках, и считать прибавочные известия поздних сборников за позднейшие сочинения, вымыслы. Но в наше время, при возмужалости исторической критики, таким приговором удовольствоваться нельзя. Одно обстоятельство позднего составления сборника не может, в глазах историка, заподозрить верность известий, в нем содержащихся, потому что составитель позднейшего сборника, например, XVII века, мог пользоваться списками древнейшими, для нас потерянными; следовательно, всякое новое известие, находящееся в позднейших сборниках, должно быть подвергаемо критике само по себе, без отношения к позднему составлению. С первых строк «Начальной летописи», – продолжает г. Соловьев, – виден уже источник и образец – Летопись византийская: русский Летописец начинает свою повесть точно так же, как и Летописец византийский, исчислением стран, которые достались потомству трех сынов Ноевых; это исчисление взято из греческого летописца Георгия Амартола»⁴³⁵. «Для нас важно то, что со второй половины XI века в Киеве мы замечаем ясные признаки летописца – очевидца событий; что еще прежде открываем следы Новгородского летописца; что в конце XI века открываем известия, обличающие Волынского летописца; что дошедшие до нас списки «Начальной летописи» представляют сборники, составленные из Киевской, Новгородской и Волынской летописей»⁴³⁶. Г. Соловьев неоднократно указывает на сшивки и вставки в русских летописях⁴³⁷. Приводя летописное сказание о крещении Руси, он говорит: «Все это предание очень верно обстоятельствам в своих подробностях, и потом не может быть отвергнуто»⁴³⁸.

Историк русской литературы и исследователь древней письменности И. Я. Порфирьев (1823–1890) о «Начальной летописи» русской говорит: «Во всех списках наша древняя Летопись имеет форму погодного рассказа, как в пасхальных таблицах, со множеством пустых годов, которые выставлены числами, но не заключают при себе никаких заметок. Многие известия в Летописи сходны с пасхальными заметками, которые, очевидно, служили для них пособием. За пасхальными таблицами исследовали летописные заметки, а потом и целые летописи, более или менее подробные, которые велись, надобно думать, как духовными, так и светскими грамотными людьми в разных местах, особенно при монастырях и церквах. Первым русским летописцем Татищев признавал новгородского епископа Иоакима, умершего в 1030 году. В своей Российской истории он напечатал отрывок из так называемой Иоакимовской летописи, найденной им в рукописи XVIII в. Известно, что начальная новгородская Летопись (до 1016 г.) до нас не дошла; может быть эта и была Иоакимовская Летопись, и от нее и уцелел найденный Татищевым отрывок. Но, во в всяком случае, первая из сохранившихся до нас Летописей с самых древних времен приписывается Нестору.

Подлинник летописи Нестора до нас не дошел… Из сохранившихся до нас списков летописи Нестора самый древний список лаврентьевский, составленный иноком Лаврентием в 1377 году для Суздальского князя Дмитрия Константиновича. Но и в этом списке Летопись Нестора представляется не в том виде, в каком она могла выйти из под пера первого Летописца⁴³⁹.

«Летопись Нестора, – говорит профес. Порфирьев, – имеет такое заглавие: «Се Повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Kиeве нача первые княжити, и откуда русская земля стала есть». Но по обычаю греческих летописцев, Нестор начинает эту повесть не от начала Русской земли, а от времен библейских, с разделения земли между сыновьями Ноя, после потопа… С 852 г. начинается собственно Летопись русской земли: «В лето 6360 (852 г.). Наченшю Михаилу царствовати, начася прозывати Руськая земля. О сем бо уведахом, яко при сем цесари приходиша Русь на Царьград, якоже пишет в летописании гречестем… И от того лета, – говорит Летописец, – почнем и числа положим». С этого времени, впереди выставляются года, которые прежде не выставлялись, летоисчисление начинается от сотворения мира и начало года считается с Марта месяца. Летопись пользовалась разными, как греческими, так и славянскими и русскими сочинениями. Из греческих сочинений источниками для Летописи послужили Палеи и Хроники и особенно Хроника Георгия Амартола… Кроме письменных источников, Нестор, несомненно, пользовался и устными сказаниями и народными преданиями, как он сам об этом упоминает»⁴⁴⁰.

О литературном значении Летописи Нестора г. Порфирьев рассуждает так: «Чувство религиозное и чувство патриотическое составляют основные мотивы, которые проходят по всем рассказам Летописи. Как благочестивый христианин, воспитанный на чтении священных книг, Нестор все события в мире и явления в природе рассматривает с точки зрения религиозной и объясняет их непосредственным участием божественного Промысла… При таком характере Летопись, естественно, должна была иметь высокое образовательное значение. Суждения Летописца о делах людей и народов отличаются правдивостью и беспристрастием. Христианский взгляд и религиозное чувство нисколько не препятствуют ему видеть доброе и у народов не христианских. Так, он хвалит закон сириян, бактриян, индийских брахманов и бpитанцев; рассказывая о поляках, он одобряет их верность отеческим обычаям, кротость их нравов, целомудрие в быту семейном, брачные уставы и обряды. Подробно и с живым сочувствием изображает Нестор первоначальные языческие времена Руси и дела древних языческих князей…

Но передавая с участием обо всем, в чем выражается сила и слава России, Нестор, разумеется с особенным одушевлением, рассказывает о временах христианских. Крещение св. Ольги, крещение св. Владимира и наконец, всего народа русского составляет самые подробные и самые лучшие картины. В них ecть высокие лирические места, исполненные глубокого христианского и патриотического одушевления. Изложение Летописи Нестора отличается эпическим характером»⁴⁴¹.

«Летопись Нестора, – продолжает профес. Порфирьев, – обыкновенно начинается Начальной русской Летописью, но разные дополнения и вставки, вошедшие в нее, показывают, что кроме ее существовали в разных местах и другие летописи… Летопись Нестора оканчивается 1110 г. Продолжением ее, по лаврентьевскому списку, до 1200 года, составляет Киевская Летопись. С 1201 г. идет Летопись Волынская и доходит до 1292 г., это, впрочем, составляет только уже вторую половину Волынской Летописи, первая же ее половина считается утраченной и только ее отрывок-рассказ об ослеплении князя Василька Ростиславовича – вставлен в Летопись Нестора. С 1292 года идет Летопись Суздальская, которая называется северной, в противоположность южно-русской или Киевской Летописи»⁴⁴².

Исследователь русской жизни историк-археолог И. Е. Забелин о происхождении русской Летописи говорит следующее: «Подробные исследования над составом наших летописей привели наших уважаемых ученых к тому очень основательному и вполне достоверному убеждению, что первое начало летописных русских показаний относится если не к IX, то по крайней мере к X веку, и стало быть восходит к началу самой русской истории. Первые летописные свидетельства появляются у нас в одно время или вслед за первыми героями нашей исторической жизни. Явственные следы таких свидетельств сохраняются не только в древнейших, но и в поздних списках, почерпавших свои известия из древних хартий, до нас не дошедших⁴⁴³. Первыми летописными свидетельствами о русских событиях, восходящими к самому началу нашей истории, мы обязаны первой христианской общине, водворившейся в Киеве⁴⁴⁴. Первые початки летописного дела состояли из кратких, памятных заметок, какие даже и теперь делаются домашним порядком в календарях⁴⁴⁵. Наша Летопись можно сказать, выросла на собственной ниве, из собственного зерна⁴⁴⁶, возделана руками самого народа⁴⁴⁷.

Византийцами Нестор пользовался очень самостоятельно и единственно только как подходящим материалом, и вся постройка его Летописи обнаруживает труд вполне самостоятельный и независимый ни от каких образцов, с которыми он имел сходство лишь по однородности задачи и работы⁴⁴⁸. Написанная по разуму, по идеям и в ответ на потребности всего древне-русского грамотного общества, наша первая «Повесть временных лет» по этой же причине тотчас сделалась общим достоянием всей русской страны, во всех ее углах, где только сосредотачивалась грамотность⁴⁴⁹. Самая русская честность не позволила повествователю Временных лет начать свою повесть риторическими выдумками и сочинительскими сказками. Описание древних, собственно русских времен он начинает с настоящего дела»⁴⁵⁰.

Историк Д. И. Иловайский в своем исследовании, посвященном важнейшему вопросу о происхождении русской национальности и государственности, касательно русской Летописи говорит следующее: «Нет сомнения, что так называемая Несторова Летопись в том виде, в каком она дошла до нас, есть собственно Летописный свод, который нарастал постепенно и подвергался разным редакциям. Переписчики, как оказывается, не всегда довольствовались буквальным воспроизведением оригинала, но часто прилагали и свою долю авторства: одно сокращали, другое дополняли, расширяли; подновляли язык, вставляли от себя рассуждения, толкования и даже целые эпизоды. He надобно при этом упускать из виду также и простые ошибки, описки, недоразумения (особенно при чтении подтительных слов) и пр…. А когда началась ученая разработка русской истории, те рассказы, которые говорят о временах гораздо более древних, чем самые летописи, относились обыкновенно к народным преданиям. Мы нисколько ни отвергаем преданий как одного из источников истории; но дело в том, что этим источником надобно пользоваться с величайшей осторожностью, и пока предание не выдержит строгой проверки по другим белее достоверным источникам, его никак нельзя возводить в исторический факт»⁴⁵¹.

«Я не отделяю, – говорит немного ниже историк Д. И. Иловайский, – Несторовой или Сильвестровой Летописи («Повести временных лет»), вообще от южно-русского свода; то есть признаю ее неотъемлемой частью того Киевского свода, который кончается XII веком и дошел до нас преимущественно в так называемом Ипатьевском списке. Одним словом, известную нам редакцию «Повести временных лет» в этом своде я передвигаю от начала XII на конец XII века или начала XIII века… Ученые работы, вопреки мнению г. Погодина, постепенно и неоспоримо доказали, – продолжает г. Иловайский, – что приписывать Нестору нашу «Начальную летопись» есть плод недоразумений, такой же старый предрассудок, каким мы считаем призвание Варягов»⁴⁵². Повторять слова о беспристрастии наших летописцев, значит повторять положение давно отвергнутое. Представление о летописце, как о монахе заживо погребенном в Киевских пещерах, это представление годится только для поэзии (как Пимен Пушкина). Человек, вполне отрекшийся от мира и углубившийся в себя, не мог знать того, что совершалось на пространстве русской земли и следить за ее разнообразными событиями. Откуда, например, мог он иметь под руками такие документальные источники как договоры с греками или договоры между-княжеские? Эти документы хранились при книжных дворах. Kто мог сообщать ему поучения, послания и вообще грамоты княжеские, подробности битв, дипломатических сношений, советов князя с дружиною, даже помыслы и побуждения того или другого князя? Каким образом он мог следить за всеми передвижениями князей старших и младших с одного стола на другой? и т.д. Ясно, что все это не могло быть писано без ведома и соизволения самих князей… Строгой системы, точности в изложении и списывании, выдержанности тона и т. п. качества странно было-бы и требовать от наших летописцев и списателей»⁴⁵³.

«Русские, – говорит историк Е. Е. Голубинский⁴⁵⁴, – стали грамотными со времен Игоря. Необходимо думать, что отдельные летописные записи и заметки начали быть делаемы и что отдельные летописные повествования о важнейших событиях начали быть составляемы с самых первых времен грамотности. Очень может быть, что прежде, теперешней нашей первой Летописи, написанной в начале XII века, были уже делаемы попытки и настоящих летописей или обработанных летописных сводов из существовавшего материала. Как бы то ни было, но действительную первую Летопись нашу, которая вошла в общее употребление и которая сохранилась до настоящего времени, написал в начале XII века один монах Печерского монастыря… Ha вопрос: кто такой именно был этот знаменитый отец русской историографии? – Голубинский отвечает так: «cиe пока остается не совсем решенным вопросом».

Случился случай, вовсе не беспримерный впрочем в истории, – говорит он, – что за первого Летописца начал быть считаем другой, нисколько не имеющий права на эту честь и нисколько ее себе и не присвоивший; это именно преп. Нестор о котором мы говорили немного выше, как об авторе жития Бориса и Глеба и преп. Феодосия. Случилось это в весьма древнее время и по вине тех самых монахов Печерских, из среды которых был Летописец. Имя его, не названное им в Летописи, не сохранилось между монахами Печерскими посредством устного предания; а между тем или в написании Летописи читалось без имени, как это читается в большей части дошедшей до настоящего времени списков, что она есть «Повесть временных лет» черноризца Феодосьева монастыря Печерского, или – если в надписании слова: черноризца и пр. суть позднейшее прибавление – в самом тексте Летописи неоднократно и ясно дается знать, что она есть произведение монаха Печерского монастыря. Ища этого своего собрата, не назвавшаго себя по имени, монахи Печерские естественно напали на Нестора, который жил в одно время с Летописцем и которого по его известным историческим трудам, т. е. по его житиям (в которых обоих он называет себя по имени) была вся вероятность принять за Летописца. Таким образом в Печерском монастыре Нестор и начал быть считаем за Летописца. Это составившееся в Печерском монастыре мнение о Несторе, как о Летописце, было записано в Патерике Печерском, через которое и стало всеобщим мнением⁴⁵⁵. В новейшее время, после того как началась настоящая ученая разработка истории, весьма легко могло бы быть открыто, что мнение Печерского монастыря вовсе неосновательно и несправедливо. Но этому мешала наклонность смотреть на свидетельство Патерика Печерского, как на какое-то свидетельство богодухновенное, которое никоим образом не может быть заподозрено в своей достоверности. Давно или собственно с самого начала ученых исследований были усмотрены серьезные препятствия считать Нестора за Летописца; но перед исследователями было свидетельство Патерика, и они, не дерзая и помыслить о том, чтобы усомниться в достоверности свидетельства, истощали все силы на то, чтобы так или иначе отстранить препятствия. Только в неособенно давнее время у ученых наконец нашлось храбрости признать тот принцип исторической критики, что здравый смысл авторитетнее всякого авторитета, и, таким образом, решительно усомниться в достоверности сведений Патерика⁴⁵⁶. Как бы то ни было, не может подлежать никакому сомнению, что преп. Нестор не есть автор нашей «Первоначальной Летописи»…

В конце «Первоначальной Летописи», под 1110-м годом, читается следующая припись или запись: «игумен Силивестр святого Михаила, написах книги си Летописец, надеяся от Бога милость прияти, при князи Володимере, княжащю ему Киеве, а мне в то время игуменящю у святого Михаила, в 6624, индикта 9 лета (1116-го г.); а иже чтет книги сия, то буди ми в молитвах». Пока за Летописца считаем был Нестор, на этого игумена Силивестра смотрели как на переписчика, но устраняя Нестора, мы получаем весьма большую вероятность видеть в нем самого Летописца, понимая при этом дело, конечно, так, что на свое игуменство он взят был из монахов Печерских. К великому сожалению игумен Сильвестр выражается не с совершенной определенностью, которая бы бесспорно давала видеть в нем или самого Летописца или только переписчика. Но, во всяком случае, его выражение написах, а не преписах, скорее в пользу того, что он Летописец, чем – что он только переписчик⁴⁵⁷.

Приступая к писанию своей Летописи, наш Летописец имел перед собой образцом летописи или хронографы греческие, из коих два, существовавшие на славянском переводе, именно – Иоанна Малалы и Георгия Амартола, не только были ему известны, но до некоторой степени были употреблены им и в дело при его труде. Однако, внешняя форма нашей Летописи не есть форма греческих хронографов, а отличная от них и своя собственная, представляющая относительно обработки более низшую, более первоначальную ступень…

Название «Повесть временных лет» Летописец не заимствовал у хронографистов греческих, у которых принятые названия для их списаний были χρονογραφία или χρονογραφείον (-γραφίον) и χρονικόν что по-русски значит времеписание (летопись), временник. Тот список хронографа Амартолова, который был в руках у Болгарского переводчика, имел надписания – над предисловием: Βιβλία χρονιϰά ϰαί ίστοριϰά, что им было переведено: «Книги временныя и образныя», а при начале самого текста; χρονιϰόν σύντομον, временник сокращенный, что им переведено; «Временник впросте». Слово «временный» по приложению к «лето» (временных лет), представляющее из себя не имеющий смысла плеоназм, употреблено Летописцем не в его обыкновенном смысле, а в смысле имеющем хронологию (χρονιϰός, χρονολογίϰός), постановленный под годом, так что «Повесть временных лет» значит повесть лет, снабженных хронологиею (годами), веденных по хронологии (по годам). Этим названием своей Летописи автор хочет указать на то ее свойство, что повествование, как мы сказали, ведется в ней по хронологии, по годам⁴⁵⁸.

Что касается до источников, то таковыми, по мнению Голубинского, были: рассказы людей старых, из числа которых двоих он прямо называет по имени и которые могли сообщить ему многое, восходя вверх до самого крещения Руси⁴⁵⁹, частные исторические сказания, составленные прежде него⁴⁶⁰, официальные документы и записи⁴⁶¹, устная история, сохранявшаяся в народных эпических песнях или былинах, записи в церковных синодиках или помятниках, надписи в могильных склепах или гробницах и в церквах, и никонец, как мы говорили выше, или отрывочные летописные заметки и больших-меньших размеров записи, деланные прежде или даже, может быть, и целые своды этих заметок и записей, представлявшие собой первые попытки настоящей Летописи.

К величайшему сожалению, наша «Первоначальная Летопись» дошла до нас не в своем подлинном виде, как была написана Летописцем, а подвергшись большим или меньшим изменениям, – несомненно дополненная позднейшими вставками⁴⁶² и, как необходимо думать, – потерпев некоторые, а, может быть, даже и довольно значительные сокращения. Древнейший в настоящее время список летописного сборника, в котором она до нас сохранилась, относится ко второй половине XIV в., именно написан в Суздале в 1377 г. монахом Лаврентием, от которого и называется Лаврентьевским»⁴⁶³.

Профессор М. О. Коялович (1828–1891) о древней русской Летописи говорит следующее: «Взгляды ученых на древнюю нашу Летопись весьма разнообразны. Недоразумения и споры идут о том, есть ли наша древняя Летопись что-либо целое, произведение одного лица, или это свод, сборник известий, записанных разными лицами? В прежнее время, особенно в XVIII ст. обыкновенно думали, что древняя наша Летопись составлена Киево-Печёрским иноком Нестором… Этого мнения держался и известный исследователь этой Летописи, немец Шлецер, и объяснял несогласие списков, на которых и изливал свое негодование. Он даже предпринял труд восстановить Несторов текст Летописи посредством сличения и критического разбора разных списков. Мнения Шлецера касательно древней Летописи держался и Карамзин. Но в последующее время, когда стали внимательнее изучать содержание этой Летописи, стали приходить к другому выводу, именно, что это далеко не такой цельный памятник, как думали Шлецер и Карамзин. В 20 г. настоящего столетия, так называемые скептики, во главе которых стоял профессор московского университета Каченовский, заподозрили даже древнее происхождение «Повести временных лет». Это же мнение недавно возобновил Д. И. Иловайский в своих разысканиях о начале Руси. Более научное изучение дела отвергло такое подозрительное отношение к древней Летописи; но и оно привело к выводу, что древняя Летопись не есть цельное произведение, принадлежащее одному лицу, а есть свод известий разного происхождения. Некоторые полагают, что свод этот составлен не Нестором, а выдубецким игуменом Сильвестром, который дает о себе знать в самой Летописи. После рассказа событий 1110 г. в Лаврентьевском списке Летописи говорится: «игумен Сильвестр святого Mихаила написах книги си летописец»… «Но этот не выдерживает критики. Писать книги в нашем старом языке значило обыкновенно переписывать, писать в смысле материальном»⁴⁶⁴.

Профес. Коялович, сравнивая Шлецера с Бироном, силится доказать, что Шлецер принес больше вреда русской истории, чем пользы, что он взял в основу научной постановки вопроса о разработке русских летописей чужую работу, именно Татищева, далее советует молодым специалистам ознакомиться с сочинением Шлецера, но ни в чем ему не верить на слово⁴⁶⁵.

Один из наиболее важнейших исследователей русской литературы и общественности A. H. Пыпин (1833–1904) о «Начальной летописи» говорит следующее: «В первый раз высокое значение Несторовой Летописи, или «Начальной летописи», как называют ее с тех пор, как возникли сомнения о возможности приписать ее именно Нестору, указано было в исторической науке знаменитым Шлецером. Правда, ее изучал уже со вниманием один из первых начинателей нашей историографии, Татищев (который мог пользоваться трудами знаменитого академика З. Байера), но строгая ученая критика приложена была к ней только этим немецким ученым: исследуя Нестора, Шлецер приходил в восторг от его простоты и великой правдивости в таком веке, когда бедность просвещения делала редким это понимание исторической правды; среди баснословия средневековых летописцев Нестор представлял замечательное исключение и его Летопись, написанная при том на самом языке того народа, историю которого он рассказывал, казалось Шлецеру памятником феноменальным… С тех пор, как Шлецер высказал свои мысли о Несторе, сделано было множество новых исследований и открытий в средневековой литературе западной, очень пополнились сведения о нашей старине, но оценка Нестора, в целом, не теряет своего значения, и «Начальная летопись» остается в глазах современных историков одним из самых достопримечательных произведений нашей древней литературы…

Исследования не закончены до сих пор, между прочим потому, что им приходится иметь дело лишь с очень поздними списками летописи, отстоящими на несколько сот лет не только от самого начала Летописи, но и от того первого свода, каким была, так называемая, Несторова Летопись. Есть спорные вопросы, неразрешенные до сих пор… При этом положении летописного материала понятно, что вопрос о древнейшей поре нашего летописания представляет великие трудности и часто может быть решаем только гадательно. Так, прежде всего расходятся мнения ученых о том, когда и как началась Летопись. Некоторым исследователям казалась несомненным, что Летопись началась еще до принятия христианства и восходит не только к Х-му веку, но и к более раннему периоду, что некоторые показания древнейшей Летописи отзываются еще временами языческими; так к этой древнейшей поре относимо было не дошедшее до нас, но предполагаемое начало Летописи новгородской…

Составитель повести берет прямо задачу национального интереса, когда ставит вопрос о начале народа, о начале государства, как княжеской власти, когда говорит о русских племенах как едином народе, когда связывает его с целым славянством, собирает предания, делает географические сведения и т. д. Автор повести является и разумным писателем, когда старается внести в свой труд известную критику, разбирает степень достоверности преданий, сопоставляет свои сведения с греческим летописанием, сличает хронологию, сообщает исторические документы и т. п.

…В настоящее время по тем поздним спискам, в каких мы имеем Летопись, почти нет возможности выделить местные летописи в их первоначальном виде – Летопись Киевскую, Новгородскую, Суздальскую и т. д. В такой чисто местной отдельной форме Летопись, быть может, и не существовала: когда на месте возникла мысль о «Летописи», в основу ее полагалась «Повесть временных лет», как начало целой истории, или повесть, явившись в списке, сама вызвала местные продолжения, а вместе и добавления из других источников, так что в летописях мы имеем не ряд совсем особых летописей, а обыкновенно летописные своды⁴⁶⁶…

Историк В. С. Иконников в своем капитальнейшем труде «Опыт русской историографии», считая летописца Нестора весьма видным писателем и указывая, что в местной печорской письменности и преданиях Нестор был известен как летописец в собственном смысле слова, – о Начальной русской летописи высказывается так: «Несомненно, что «Начальная Летопись» примкнула к библейской и византийской истории, как единственному историческому поучению, которое могло иметь здесь место, тем не менее начальный Летописец, а за ним и другие не пошли вполне по следам своего первоисточника… Русская летопись есть временник в буквальном смысле этого слова, в естественном порядке годов, т. е. та первичная форма, с которой обыкновенно начинается летописание. Она отмечает года не только с описанием событий, но даже и без этих последних. В этой без-искусственности, быть может, заключается и достоинство самой Летописи, так как едва ли другая форма была вполне по силам летописцу… При настоящем взгляде на древнюю летопись, как свод, места, заимствованные из греческого хронографа, являются только одной из составных его частей… «Повесть временных лет», в своем виде, как своде XI – XII веков, состоит из погодных, кратких или более обширных записей, заимствованных из более ранних летописей или внесенных современником, и отдельных сказаний, посвященных более выдающимся событиям»⁴⁶⁷.

Признавая ценным этнографию начальной летописи, В. С. Иконников полагает основным источником её хронограф Георгия Амартола и местные дополнения на основании сообщений Норманнов, «которым были близко знакомы европейские побережья, с VIII века посещаемые ими для торговли, а еще более для нападений и грабежа, а потому и описание, помещенное в Летописи, должно быть отнесено ко времени не позже X века… Представляя, в целом, описание в 260 лет (852–1110 г.г.), «Начальная летопись», составленная из отдельных заметок более или менее обширных записей, сказаний, официальных документов (договоры, письма и т. д.), устных преданий (легенды, песни), дает возможность указать ряд мест, свидетельствующих, что на этом труде отразилась рука позднейшего составителя свода»⁴⁶⁸.

«Процесс развития летописного дела в России, – продолжает Иконников, – во многом напоминает ход его на Западе. Последовательность, строго наблюдаемая в Русской летописи, есть хронологическая: года описываются один за другим; в событиях одного года принят порядок месяцев. В большей части древних европейских летописей наблюдается такой же порядок. Усвоив хронологию от С. М., принятую греческим хронистом, русские летописцы удержали однако счет мартовский, бывший в употреблении у русских славян до принятия Христианства и господствовавший до конца XIV века, когда совершился переход к сентябрьскому счету, по примеру Византии»⁴⁶⁹.

Профес. Петербургской духовной Академии Н. К. Никольский на страницах Христианского чтения⁴⁷⁰, рассуждая об историчниках летописного сказания о св. равноапостольном Владимире, полагает, что «Повесть Временных лет» содержит рассказ, составленный при помощи нескольких источников уже в то время, когда сложились разноречивые известия о крещении св. Владимира, ибо и сам, летописец под 988 годом замечает: «Се же не сведуще право, глаголют, яко крестился есть в Kиeвe; инии же реша в Василеве; друзии же инако скажють»⁴⁷¹. «Летописная редакция рассказа о крещении св. Владимира, и его последующей деятельности, – говорит он, – не была первоначальной, но что Летописец пользовался готовыми источниками, которые он приспособил к задачам своего повествования, дополнил и изменил»⁴⁷². В этом же исследовании профес. Н. К. Никольский вероятным источником летописного рассказа о крещении Владимира считает «Слово о том, како крестися Владимир, возмя Корсунь»⁴⁷³.

Ректор Харьковского университета проф. Д. М. Багалей о происхождении русских летописей говорит следующее: «Еще Шлецер высказал мнение, долго господствовавшее в науке, что «Повесть временных лет» представляет подражание византийским образцам. Следовательно, он ставит его в прямую связь с византийскими хрониками; но здесь является одно затруднение, которое и до настоящего времени не вполне устранено. Оказывается, что мы не можем указать в византийском летописании таких образцов, которым будто бы подражал автор нашей Летописи. Эта невозможность привела к противоположному мнению, что русская Летопись должна быть поставлена в связь не с византийскими, а с западно-европейскими хрониками или, так называемыми, анналами. Но объяснить такое сходство наших летописей с западно-европейскими анналами не было никакой возможности…»⁴⁷⁴. Составление древнего летописного свода или так называемой «Повести временных лет», неправильно приписываемой Нестору, не может относиться к периоду ранее XII или XIII в.в.; для составления подобного сборника должны еще существовать такие условия письменности, которые едва ли были возможны в X веке. Летописи, по мнению Д. И. Багалея, должны были возникнуть в Kиeвe, как тогдашнем культурном центре⁴⁷⁵.

Современный историк России академик В. О. Ключевский, о происхождении русской Летописи рассуждает следующим образом: «Летописание было любимым занятием наших древних книжников. Начав послушным подражанием внешним приемам византийской хронографии, они скоро усвоили ее дух и понятия, с течением времени выработали некоторые особенности Летописного изложения, свой стиль, твердое и цельное историческое миросозерцание с однообразной оценкой исторических событий, и иногда достигали замечательного искусства в своем деле»⁴⁷⁶. Далее автор указывает три основные части, из которых составлен начальный летописный свод: а) «Повесть временных лет», прерывающаяся на княжении Олега и составленная до 1054 года; б) сказание о крещении Руси, помещенное в своде под годами 986–988 и составленное в начале XII в.; в) Kиeво-Печерская летопись, в которой описаны события XI и XII веков до 1110 года включительно. Она написана монахом Печерского монастыря Нестором и начиналась временами Ярослава I. Так называемая «Начальная летопись», читаемая нами по лаврентьевскому и родственным ему спискам, есть летописный Свод, а не первичная Летопись Киево-Печерского инока, которая в подлинном вид не дошла до нас⁴⁷⁷. «Впечатление ученого книжника, производимое широким знакомством составителя свода с иноземными и собственными источниками и способом пользования ими, – говорит г. Ключевский, – усиливается еще проблесками критической мысли… Когда куча разнохарактерного материала расположена по плану, выработанному путем соображения разнородных данных, подвергнута переработке по известным приемам, даже с участием критической разборчивости, и освещена руководящей исторической идеей, тогда мы имеем дело уже не с простой Летописью, но и с научным произведением (стоило бы узнать определение: что это за такая научность у Летописца?!), которому принадлежит некоторая, заслуживающая внимания, научная истина. Здесь изучению подлежат не только сырой исторический материал, но и цельный взгляд, даже с некоторыми методологическими приемами»⁴⁷⁸.

Глубокий знаток Украинской истории и ее письменных памятников профес. Львовского Университета Михайло Грушевский, в своей капитальной истории Украины о «Начальной летописи», рассуждает так: «Заглавие «Начальной летописи» – «Повесть временных лет…» не может быть приложено ко всей «Начальной летописи» во всей ее целости – вплоть до начала XII века. Повестью вполне справедливо, судя по самому заглавию, можно назвать лишь ту часть «Начальной летописи», которая повествует о событиях начального периода русской (т. е. Полянской, Киевской) земли и о деяниях первейших князей ее («кто в Киеве нача первее княжити»), бывших до 935 года, как думают Срезневский и Шахматов⁴⁷⁹. Та же часть «Начальной летописи», которая повествует о событиях, бывших после 945 года, не может быть подведена под это заглавие; составляют, таким образом, особую новую часть, и не могла входить в намерение и планы автора, писавшего первую часть – «Повесть…» в собственном смысле. Первая часть этой Летописи – «Повесть…» написана, должно быть, не ранее и не позже середины XI века⁴⁸⁰. Эта первая, так сказать – вступительная, часть была потом дополнена и расширена; во второй половине XI века она была продолжена другими лицами – появилась вторая редакция; и наконец в начале XII века она была снова редактирована и закончена – третья редакция⁴⁸¹

Таким образом, «Начальная летопись» есть плод нескольких рук, представляет из себя компиляцию, a не нечто целое, и лишь по традиции называется Нестеровой летописью, хотя Нестору она, несомненно, не принадлежит… Нестора можно признать разве только автором Печерских записок, помещенных в Летопись в конце XI и в конце XII века, либо одним из позднейших редакторов Летописи… С далеко большой правдоподобностью, почти с уверенностью, можно признать одним из таких редакторов, но не единственным, Выдубецкого игумена Сильвестра. Много обстоятельств (наприм., масса известий в Летописи о Печерском монастыре) зарождают гипотезу, что эта Летопись проходила более ранние стадии своего формирования в Печерском монастыре⁴⁸². Северная редакция этой Летописи, сохранившаяся, напр., в Лаврентьевском кодексе, судя по приписке, помещенной под 1110 годом, закончена в 1116 году. Для южной же редакции такой даты не имеется, но, должно думать, что она (редакция) закончена немного позднее северной, может быть в 1118 году, как полагает А. А. Шахматов⁴⁸³.

В Киеве эта «Начальная летопись» была продолжена вплоть до 1199 года, а позже присоединили хроники событий 1205–1269 годов, составленные отчасти в Галиции, отчасти на Волыни. Это собрание летописей дошло до нас в кодексе Ипатиевском, сложенном на Волыне, приблизительно в последнюю четверть XIII века, а также и в других кодексах ему подобных⁴⁸⁴.

Особенно ценными в смысле исследования всех сторон вопроса об источниках Летописи являются труды академика А. А. Шахматова. «Летописный рассказ о крещении Владимира, – говорит A. A. Шахматов, исследователь древне-русской письменности и выдающийся лингвист, – многими чертами обнаруживает свой составной и, если можно так выразиться, компилятивный характер»⁴⁸⁵. По его мнению, в Начальный свод вошли рассказы о греко-русских событиях не непосредственно из Амартола, а из хронологической компиляции, в состав которой вошел текст греческой хроники⁴⁸⁶.

Древнюю Летопись академик A. A. Шахматов считает любопытным собранием разноречивых данных о крещении Владимира⁴⁸⁷. При составлении обычного жития Владимира, «был принят во внимание, по его мнению, еще третий, неизвестный источник»⁴⁸⁸. Чтобы согласовать сказания русских летописей о крещении Владимира и находящиеся в них интерполяции, A. A. Шахматов предполагает существование письменного памятника более древней редакции, чем летописное сказание о крещении Владимира⁴⁸⁹.

Для подтверждения свидетельства Летописи о посольствах от папы к Владимиру и от Владимира к папе, академик А. А. Шахматов говорит: «весьма вероятно допустить, что об этих посольствах повествовало и сказание о Борисовом крещении. Отсюда сведения о них перенесены в русскую компиляцию, в русское сказание о Владимировом крещении… Русское сказание перелицевало болгарское, русский компилятор поступил почти также как Нестор, воспользовавшийся для составления жития Феодосия болгарским переводом жития Саввы; почти также, как и писец сборника 1073 года, заменивший в послесловии имя болгарского Симеона именем князя Изяслава (Святослава)»⁴⁹⁰.

Приводя некоторые соображения о зависимости русского летописного рассказа от недошедшей, но, вероятно, существовавшей повести о крещении болгарского князя Бориса, в заключение А. А. Шахматов говорит: «Указанные нами девять пунктов настолько сближают сказание о крещении Владимира с предполагаемым болгарским сказанием о крещении Бориса⁴⁹¹, что вопрос о литературном источнике русского сказания представляется мне решенным»⁴⁹².

Касательно приведенного мнения академика A. A. Шахматова о зависимости русского летописного рассказа от недошедшей, но, вероятно, существовавшей повести крещения болгарского князя Бориса, следует заметить, что здесь одно предположение основано на другом предположении и нет никакого основания к подобного рода предположению ни в исторических, ни в агиологических памятниках греческих и болгарских. Допустим даже что существовало правдивое житие об обращении (864 г.) царя болгарского⁴⁹³ Бориса (Богорь). Оно должно было подробно изложить как этот слабохарактерный венценосец после крещения принял православное духовенство от Константинопольского патриарха, и как через четыре года, признав своим духовным владыкой Папу Римского, отправил к нему посольство о присылке бискупа и патеров, которыми заменил греческое духовенство. Потом, как вскоре (870 г.) вновь отправил посла своего в Константинополь о подчинении Болгарии, в церковном отношении, Вселенскому Патриарху. Приняв Архиепископа и священнослужителей из Константинополя, Борис удалил из своего царства латинское духовенство. Житие с таким содержанием не могло послужить источником и образцом для русского духовного Летописца, враждебно настроенного против католиков и находившихся с ними в сношении. Что поучительного могли заключать в себе для русского летописца следующие эпизоды из истории просвещения простодушных болгар, обращавшихся к папе Николаю I (858–867) с такими вопросами: при каких обрядах должны были жениться, в какие часы совершать супружеские сношения, когда есть, как быть, что вместо знамени они привыкли употреблять конский хвост и т. д. Хотя А. А. Шахматов высказывает свое предположение осторожно с оговоркой «вероятно», но ведь на этом вероятно вce у него зиждется. Таким образом, мнение А. А. Шахматова не имеет исторических оснований и есть дело чистого умозрения.

Ряд дальнейших исследований привел А. А. Шахматова к тому заключению, что составителем Начального свода Повести о крещении Владимира был Василий, говорящий о себе в первом лице в рассказе об ослеплении Василька⁴⁹⁴. Далее, г. Шахматов допускает, подобно г.г. Беляеву и Голубинскому, что русские книжники имели пред собою памятник греческой Повести о крещении Владимира в славянском переводе⁴⁹⁵.

Прошло около двухсот лет как ученые в России работают над вопросом о происхождении «Повести временных лет» и эти исследования завели их в Киммерийские дебри – обширный лабиринт предположений и догадок. В течение указанного длинного периода занимались исследованием русских летописей такие ученые, как Г. Ф. Миллер, А. Л. Шлецер, Н. М. Карамзин, М. Т. Каченовский, П. Г. Бутков, Н. С. Арцыбашев, М. П. Погодин, Н. А. Полевой, П. М. Строев, С. М. Строев, И. И. Срезневский, Митрополит Макарий, М. И. Сухомлинов, С. П. Шевырев, Н. И. Костомаров, К. Н. Бестужев-Рюмин, П. Н. Барсов, Ф. А. Терновский, С. М. Соловьев, И. Я. Порфирьев, И. Е. Забелин, Д. И. Иловайский, Е. Е. Голубинский, М. О. Каялович, А. И. Пыпин, Н. К. Никольский, Д. И. Багалей, В. О. Ключевский, Михайло Грушевский, А. А. Шахматов и др., и в большинстве первого ранга, и главные столпы славяноведения. Многие из них обращались к «Повести временных лет» не раз. Даже трудно сосчитать за это время сколько появилось научных разысканий и статей, посвященных выяснению «Начальной летописи» и ее автора. Следовательно точки над i уже поставлены. Мы довольно подробно изложили в настоящей главе мнения исследователей русской «Начальной летописи», как представителей школы скептической, так и догматической, с целью дать возможность каждому непосредственно познакомиться с литературой предмета. Из этого обзора мнений мы видели, что некоторые pyccкиe ученые скорее являлись авторами исторических романов, панегиристами Нестора, воскурителями ему фимиама, чем беспристрастными его исследователями. Одни, развенчав его, как Летописца, считали все известия до XIV века легендарными, за что им из лагеря патриотов подносили химический порошок, честь изобретения и первое применение которого бесспорно принадлежало знаменитому Ломоносову⁴⁹⁶, – другие же, преувеличивая веру в самобытные творческие силы русского народа, считали «Начальную летопись» русским оригинальным и святым творением, не имеющим себе подобного в Европе.

«Прошли, – говорит проф. Заболотский, – времена восторженных дифирамбов в честь одного из выдающихся древнерусских памятников русской «Начальной летописи», прошли времена и жестоких нападок на него, подозрений его древности и подлинности, а спокойное научное исследование действительно замечательного памятника древне-русской литературы сменило увлечение полемического задора»⁴⁹⁷. Времена, действительно, прошли, но спокойное научное исследование не привело, однако, ни к чему положительному, неоспоримому: одни нагромождали вероятности одну на другую, лишь бы выйти из заколдованного миpa, другие делали большие натяжки, чтобы фиксировать свои положения, некоторые же шли путем наведения, скользя т. с. по поверхности предмета и потому кардинальный вопрос о настоящем первоисточнике русской Летописи сравнительно мало подвинулся вперед. Русские ученые остановились там, где нужно было энергично начать ученое исследование, когда следовало привлечь к исследованию новые историко-литературные материалы, а не терять ариаднину нить.

Большинство ученых и исследователей древней русской письменности считают греческую хронику Георгия Амартола (грешник) главнейшим источником русской Летописи⁴⁹⁸. На этом и застыли, как корабль, которого обратил могучий земли колебатель Посейдон в скалу, закрывшую собою город Феакийский⁴⁹⁹. И все это происходит от того, что первоисточник русской Летописи искали и ищут там, где его совсем не было. «Русь приняла крещение от греков, – говорит профес. Ф. Я. Фортинский, – и потому в русских и византийских памятниках приличнее всего искать наиболее обстоятельные и верные известия об этом событии»⁵⁰⁰. Значит г. Фортинский за исключением русских и византийских памятников считает неприличным изучение литературных памятников других народов для выяснения указанного события. Но наука не имеет ни Рувимов, ни Вениаминов, пред лицом ее все равны. Это высокомерие мало принесло пользы России. И в научном деле оно служит не малым тормозом. Еще пол-столетия тому назад великий мыслитель и вождь славяно-фильства A. C. Хомяков – поэт, философ и богослов – указывал, что в «Новом Израиле», как любил величать себя российский народ⁵⁰¹, заметны несимпатичные черты Ветхого Израиля (мы дети Авраама) – таже национальная гордость, высокомерие, презрительное отношение к другим национальностям и пустосвятство⁵⁰².

Историк Н. И. Костомаров также указывает на эту черту москвичей. «Образовалась (в Москве), – говорит он, – нетерпимость к чужим верам, презрение к чужим народностям, высокомерное мнение о себе… Московские русские считали себя единственным избранным народом в вере, и даже не вполне были расположены к единоверным народам – грекам и малороссиянам: чуть только что-нибудь было не сходно с их народностью, то заслуживало презрения, считалось ересью: на все не свое они смотрели свысока»⁵⁰³. Около 1480 года было даже внесено в архиерейскую присягу обещание не принимать греков ни на митрополичью, ни на архиерейские кафедры⁵⁰⁴.

Идеалист-поэт граф А. К. Толстой о традициях и политической роли Москвы, между прочим, писал следующее: «когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов и отвратительной Москвы, которая более позорна, чем они, мне хочется броситься и кататься по земле от отчаяния: что мы сделали с дарами, которые дал нам Бог… Моя ненависть к московскому периоду есть идиосинкразия, и я не подвинчиваю себя, чтобы говорить о нем то, что говорю. Это не тенденция – это я сам»⁵⁰⁵.

Архидиакон Павел Алеппский, сопровождавший патриарха Макария, о Московии отзывается так: «В течение этих двух лет в Московии замок висел на наших сердцах, а ум был до крайности cтеснен и подавлен, ибо в этой стране никто не может чувствовать себя сколько-нибудь свободным или довольным, кроме разве коренных жителей, но всякий, подобно нам, хотя бы он и сделался властителем всей страны, никогда не перестанет смущаться духом и тревожиться сердцем»⁵⁰⁶. Укажем на один курьезный случай, характеризующий высокое представление Летописца об отечественных своих книжниках конца XV века. Как известно, Софью Палеолог сопровождал папский кардинал Антоний, который имел диспут о соединении церквей, но скоро он испугался, говорит Летописец, потому что митрополит выставил против него на спор книжника Никиту Поповича; кардинал не нашелся, что отвечать, и кончил спор, сказавши: «Нет книг со мною»!!⁵⁰⁷ И это сказано о высоко просвещенном кардинале Антонии. Вот, напр., как встречал Московский митрополит Дионисий патриарха антиохйского Иоакима в 1586 году: «Митрополит Дионисий был на ту пору в святительском облачении на амвоне… встретил Патриарха за сажень от своего места и благословил его, а потом Патриарх благословил Митрополита, да и поговорил слегка, что пригожее было бы от него Митрополиту принять благословение прежде»⁵⁰⁸. Рельефно выступает это высокомерное отношение к древнейшим иерархам христианской церкви в ходатайстве русских о вчинении московского патриарха третьим между восточными патриархами. Особенно высокомерно держали себя русские духовные лица в Грузии, куда они являлись в свите русского посольства. Относительно миссий русских духовных лиц историк С. М. Соловьев замечает: «Тяжелое впечатление производило грузинское христианство на русских духовных, тем более что последние сами не вceгдa могли отличить существенное от несущественного и сильно были привязаны к форме, к букве…»⁵⁰⁹.

He вдаваясь в детальное уяснение причин, препятствовавших разрешению важного вопроса о прототипе русской Летописи, мы переходим к самому хронографу Георгия Амартола⁵¹⁰. Утверждают, что хронику Георгия Амартола назвал своим источником сам древний Летописец русский. Нечто подобное, действительно, читаем в Летописи пред описанием быта разных народов: «Глаголет Георгий в Летописании»⁵¹¹. Здесь Летописец упоминает Георгия, но не дает основания подразумевать именно Амартола, а летописцев, носивших имя Георгия, было не мало. Хотя Летописец определенно не указывает, но почему-то ученые исследователи под Георгием разумеют Амартола и придают ему громадное значение. Как высоко ценили и ценят в Росси хронограф указанного писателя видно из отзыва академика И. И. Срезневского. Когда в 1879 году Общество Любителей Древней Письменности решило напечатать сербский перевод Летовника Георгия, грешного инока, то И. И. Срезневский во время заседания заявил, что «в виду чрезвычайной важности этого памятника для истории русской литературы, необходимо исполнить издание его строка в строку, буква в букву, даже с сохранением переносов»⁵¹².

Несмотря на уверение многих, что ближе всех к русской Летописи стоит Амартол, нельзя с ними согласиться, в виду малоубедительности их доводов. Во-первых, если автор русской Летописи пользовался не греческим подлинником Амартола, как основательно утверждают некоторые, а славянским его переводом, то он должен был удержать название грешного, каковое наименование встречаем в заглавии славянского перевода⁵¹³, при этом следует заметить, что славянский перевод Амартола, напечатанный в приложениях к I-му тому Полного Собрания Русских летописей, отличается от космографии летописной и ближе стоит к подлиннику, чем «Повесть временных лет»; во-вторых, сличение Амартола с русской летописью показывает лишь три-четыре параллельных места, которые могли попасть в русский временник и из другого хронографа или вернее из какого-нибудь Compendium-а. Еще проф. Ф. А. Терновский указал пять известий, которые, по его мнению, попали в русскую Летопись из Амартола: 1) сказание о нравах и обычаях разных народов-сирийцев, бактрийцев, халдеев, британцев и амазонок; 2) о разделении земли между потомками Ноя; 3) о захвате потомками Хама чужого удела и об изгнании их оттуда; 4) об Апполоне Тианском и о волшебных делах, и 5) о зловещих знамениях пред нашествием Антиоха на Иерусалим, – при Нероне, Юстине, Маврикии и Константине Копрониме⁵¹⁴.

Сказание о разделении земли между потомками Ноя, едва ли можно признать заимствованным из хроники Амартола, во-первых потому, что русский Летописец привел бы и заключительную половину сказания Амартолова о том, что потомки Хама завладели Палестиной, частью удела Симова и, по повелению Божью, были изгнаны оттуда и, во-вторых, этот рассказ у Амартола находится в средине, между тем как в русском он помещен в начале, как и в грузинской Летописи Картлис Цховреба, и ни слова не сказано о захвате потомками Хама чужого удела и об изгнании их оттуда, напротив, Летописец свидетельствует, что «Сим же, и Хам и Афет, разделивше землю; жребьи меташе, не преступати никомуже жребий братень и живяху кождо в своей части»⁵¹⁵. Заключение сказания Амартолова о разделении земли, по мнению профес. Ф. А. Терновского, – состоящее в том, что потомки Хамовы завладели Палестиной, частью удела Симова, и по повелению Божью были изгнаны оттуда, – Нестор будто бы намеренно опустил, предоставляя себе воспользоваться им впоследствии⁵¹⁶. Но то место Летописи, помещенное под 6581 (1073) годом, который имеет в виду профессор Терновский: «не добро есть преступати предела чужого»⁵¹⁷, есть апофегма и относится не к захвату части удела Сима, a к нарушению Святославом заповеди отца своего: «преступиша заповедь отню… Святослав седе в Кыеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отню, паче же Божью. Велий бо есть грех преступати заповедь отца своего»⁵¹⁸. Перечисленные профес. Ф. А. Терновским сходные пункты между указанными памятниками не дают достаточного основания к признанию под летописанием Георгия хроники Амартола. При трех-четырех параллельных известиях в них масса несходных рассказов, особенно в самом главном событии о крещении императ. Константина по Амартола и просвещения Владимиpa по Летописи.

И Константин и Владимир поражены болезнью пред крещением, и исцеляются от нее при совершении Таинства, но болезни их различны. Об обстоятельствах крещения Константина хронограф Амартола повествует, что император заболел проказой и, по совету языческих жрецов, для исцеления его оставалось единственное средство принять ванну из теплой крови младенцев. Но вид матерей тех невинных младенцев, которые обречены были на жертву, тронул Константина, сжалившись над ними, он отказался от предложенной целебной ванны. Такой поступок Константина был награжден небесным видением. Ему явились во сне св. Апостолы Петр и Павел и приказали позвать епископа Сильвестра, который и укажет ему божественный источник, целебный и спасительный. На утро император приказал позвать к себе епископа Сильвестра и прежде всего пожелал, чтобы он показал ему иконы апостолов Петра и Павла. Увидевши изображения их, он воскликнул: «истинно это те, которые явились мне во сне и приказали мне позвать тебя, Сильвестр. И ныне покажи мне источник, о котором говорили они, посредством которого я исцелюсь душою и телом». Епископ немедленно сделал распоряжение приготовить купель с водой и крестил царя. По окончании крещения император вышел из святой купели совершенно здоровым, оставив в воде струпы своего тела, как рыбью чешую. Увидевши это чудо синклит и весь народ воскликнули: «един Бог христианский велик и страшен, и все мы отныне веруем и крещаемся, ибо мы видели ныне великия чудеса». Так описывает греческий летописец Георгий Амартол исцеление императора Константина Великого⁵¹⁹.

Совершенно иначе описаны в русской Летописи болезнь и исцеление Владимира. «По Божью же устрою в се время разболеся Володимер очима, и не видяше ничтоже и тужаше вельми, и не домышляшеться что створити; и посла к нему царица, рекущи: «аще хощеши избыти болезнь сея, то в скоре крестися, аще ли ни, то не имаши избыти недуга сего». Си слышав Володимер рече: «да аще истина будет, то по истине велик Бог будет хрестеянеск», и повел христити ся. Епископ же Корсуньский с попы царицины, огласив, крести Володимира; яко возложи руку на нь, абье прозре». Видив же се Володимир напрасное исцеленье и прослави Бога, рек: «то перво уведех Бога истиньнаго». Се же видевше дружина его, мнози крестишася»⁵²⁰.

В описании крещения русского князя г. Сухомлинов находит самостоятельность автора русской Летописи, который при литературной обделке предания о Владимире удобно мог, по его мнению, воспользоваться греческим повествованием о венценосце, сделавшем для своей земли тоже самое, что Владимир сделал для русской. Самый призыв ко крещению, как мы видим при сравнении обоих сказаний, не одинаково передан византийским и русским авторами. По свидетельству Амартола народ, увидев чудесное исцеление Константина, воскликнул: «велик Бог христианский, мы все теперь веруем в него и желаем креститься…» В русской же Летописи дело представляется так: «Володимер посла, – говорит Летописец, – по всему граду, глаголя: «аще не обрящеться кто заутра на реце, богат ли, ли убог, или нищь, ли работник, противен мне да будет». Се слышавше людье, с радостью идяху, радующеся и глаголюще: «аще бы се не добро было, не бы сего князь и боляре прияли»⁵²¹.

«В одном весьма важном пункте, – говорит проф. Ф. А. Терновский, – именно в своих суждениях о пользе книг, Нестор не только не следует Амартолу, но и стоит с ним в прямой противоположности. Амартол, как мы видим из его отзыва об Оригене, не благоволил к книжной учености, как вселяющей духовную гордость. Hecтор, напротив того, не находит слов для восхваления книг, кои суть бо реки, напояющие вселенную: сие бо суть исходящие мудрости; книгам бо есть неисчетная глубина…»⁵²². Конечно эта разница во взглядах, говорит профес. Терновский, зависела от различия положения грека – Амартола, пресытившегося книжною ученостью, и славянина – Нестора, воспринимавшего ее со всею жадностию прозелита, грека – Амартола, имевшего под руками литературу не только церковно-христианскую, но и языческую и еретическую, и славянина – Нестора, знакомого с книгами только как с проводниками учения божественного. Но чтобы оценить эту разницу и порозниться с своим руководителем в столь важном пункте, нужно было иметь не малую долю духовной зрелости и самостоятельности»⁵²³.

Мы бы охотно согласились с мнением покойного профес. Ф. А. Терновского, если бы имели основание допустить, что Летописец был настолько образован, что мог высказать свое собственное мнение о столь важном философском вопросе, как значение мудрости. Как везде в своей Летописи, так и в данном случае он почерпнул это мнение или составил его на основании грузинских письменных памятников. Известный глубоко-просвещенный грузинский подвижник Ефрем Мцире (XI в.) в ученом введении своем к толкованию Апостола, между прочим, говорит: «греческий язык (под которым христианские писатели разумеют вообще греческую мудрость) глубок, как бездна…»⁵²⁴. Евфимий агиорит, игумен Иверского на Афоне монастыря, в конце своего перевода, толкования Иоанна Златоуста на евангелие Матфея, в послесловии говорит: «…Сокровища несчетные, наполненные благодатью и духовными богатством и источники животворящей воды, которыми день ото дня наполняются души верующих и приносят плоды благоугодные»⁵²⁵. Тут есть и реки животворящей воды и глубина неисчетная.

Итак, сличение «Начальной летописи» с греческим хронографом Георгия Амартола, особенно в самом главном событии крещения императора Константина по описанию Амартола и просвещения христианством великого князя Владимира по русской Летописи, с несомненностью, доказало, что хронограф Георгия Амартола не мог служить первоисточником для автора «Повести Временных лет».