равноапостольный Николай Японский (Касаткин)

«И в Японии жатвы много»

Письмо русского из Хакодате

Крайняя несостоятельность японских религиозных учений, дух японского народа и правительства, – все предотвращает здесь близкие и быстрые успехи христианской веры. Японская народная религия (Синту), поклонение духам предков, не могла отстоять себя и против буддизма; в сопоставлении же с христианской верою она падает в прах пред самым начальным догматом: существования единого Бога, Творца и Промыслителя вселенной. Буддизм также дошел в Японии до последних нелепостей, до диаметральных противоречий себе самому, и легко опровергается на основании самых простых суждений здравого смы­сла. Японский народ в религиозном отношении можно разделить на четыре класса: верующих в бесчисленное множество будд и бодисатв и молящихся им, без всякого разумного отчета, кроме единственного, натолкованного бонзами, побуждения – по смерти избе­жать ада, – это старухи и старики из простонародья; очень слабо верующих, но не считающих себя обязан­ными молиться, – это вся, далекая от смерти, молодежь из простонародья; презирающих буддизм, но стоящих горою за Синту, хотя и не верующих, – это всё горячие патриоты из образованного класса; наконец, презирающих и буддизм и Синту и не верующих ни во что, кроме Конфуциева безличного неба, или само изобретённого жизненного духа и т. п., это образованный класс вообще. Японское прави­тельство во все времена отличалось примерною веротерпимостью, и христианскую веру, распространенную здесь католиками миссионерами во второй половин 16 столетия, изгнало отсюда совсем не как веру, но как „волшебное искусство, обманывающее народ, возбуждающее его к неповиновение властям и имеющее конечною целью лишь приготовление Японии к покорению её иностранцами“1. Это слишком несправедливое понятие о христианской вере, по видимо­му, давно уже было оставлено правительством Сёогуна, и если еще официально стоял неотмененным древний закон смертной казни за принятие христиан­ства, то он не имел и применения, хотя случаи к тому не могли не представляться. В настоящему году правительство Сёогуна пало и власть перешла к Ми­кадо. Переворот этот был сделан несколькими удельными князьями, ненавистниками сёогунской вла­сти, во имя возвращения Японии к древнему величию и древнему благоустройству, упавшим будто бы в правление Сёогунов. Князьям и увлеченным ими патриотам, во чтобы ни стало, нужно возвысить Ми­кадо, находившегося до сих пор в совершенном порабощении у Сёогунов, и дать ему прежний блеск: и вот Синту, по которому Микадо есть прямой потомок небесных богов, поднимает голову; все древне национальное высоко цениться; даже буддизм, как религия, пришедшая извне, подвергается оскорблениям. Христианству, в это время первого пыла, конечно, хорошего ждать нечего; и действительно, в числе трех первых и самых важных указов Микадо, один – запрещает принятие христианской веры. Но это запрещение не страшно; оно не вытекает из таких достаточных побуждений, какие имели древние Сёогуны к гонению христианства; оно – результат усилий возвести историческое учение, без системы и тол­ку, в веру, а исторических людей в богов. Если это правительство и удержится, что почти невероятно, так как в настоящее время только – что загорается серьезная междоусобная война, с одной стороны за Микадо, с другой за Сёогуна, – это запрещение едва ли будет причиною серьезного гонения на христиан. Одним из первых принципов нового правительства поставлена дружба с европейскими державами и за­имствование всех европейских наук: можно ли же защититься от христианства, когда все европейцы христиане, и когда христианская вера – альфа и омега всех наук? Я не говорю уже о том, что европей­ские дипломаты, при серьёзных побуждениях к тому, конечно, не преминут хлопотать о свободе вероисповеданий.

В видах скорой и обильной жатвы, католическая и протестантская державы давно уже выслали сюда толпы миссионеров. В Екохаме живут 3 иезуита, в Нагасаки 4, если не больше, в Хакодате 2, в Хёонго, открытом в прошлом году, основывается пост. Протестантских миссионеров почти столько же, за исключением Хакодате, где их еще нет. Из Еколамы я имею положительные сведения об одном американском миссионере, который уже многих при­готовил к крещению и в последнее время, вместе с американским доктором, строит дом, который будет совмещать приёмную для больных и молельню для открытых проповедей японцам. Успехи и на­дежды на будущее других миссионеров, особенно иезуитов, отличающихся своею деятельностью и искусством, конечно, не меньше. В Нагасаки и окрестностях его, по японским официальным известиям, до тысячи католиков, по народным толкам, до 3-х тысяч, по сказанию одного из живущих здесь иезуитов, до 30 тысяч. Если остановиться на первой цифре, то и это успех огромный. Он объясняется тем, что к миссионерам примкнули тайные христи­ане, хранившее с 17-го столетия из рода в род, под глубоким секретом, некоторые остатки христианского учения. Прежнее правительство, все основан­ное на шпионстве, без сомнения, не могло не знать об этих успехах запрещенной веры; но лишь в прошлом году нашлось вынужденным2, посадить в тюрьму несколько человек, которые скоро и вы­пущены были по ходатайству французского министра. Министр при этом дал слово, что французские миссионеры остановят свою деятельность; но не прошло трех месяцев, как, при перемене правительства, два миссионера захвачены были, на деле пропаганды, в одной деревне далеко от Нагасаки, и, следовательно, нарушившими не только данное за них обещание, но и трактат, запрещающий иностранцам далеко отлу­чаться с места их жительства. Пойманные миссионеры, впрочем, ушли, как говорят, не без содей­ствия поймавших. Тысяча христиан, обнаруженных новым правительством, отдана под надзор соседних князей, как у нас отдают под надзор полиции; пятьдесят из них, в острастку другим, правительство грозит сослать на Сахалин в каменноугольные копи, существующие, впрочем, пока только в соображениях здешних администраторов. В Ха­кодате ровно год, как поселились двое иезуитов – миссионеров. По приезду сюда, они в несколько месяцев воздвигли дом, чуть не лучший во всем городе, и теперь готовятся к постройке церкви. Со мною они всячески избегают знакомства, обращаясь даже в не совсем приличное бегство из дома, где нечаянно меня застают, и все это, несмотря на то, что я знаком уже с одним из них, сделав, в бытность мою в Екохаме, три года тому назад, ви­зит между прочим и в католическую миссию. Но, живя здесь о бок с ними, я имею случай наблюдать их интересные действия, которые, разумеется, подчи­нены строгой системе. Приехав в Хакодате, они прежде всего старались наружно познакомить с собою город и сами познакомиться с ним: почти во вся­кое время дня их можно было встретить, чуть не разом во всех пунктах городя, идущими всегда вдвоем, мягкою, вкрадчивою походкой, в черных рясах с капюшонами, с важностью на лице, со взором, го­товыми каждое мгновенье устремиться в небо; иногда они вооружались миниатюрными молитвенниками и чи­тали их во время прогулки по городу, к немалому удивлению японцев. При прогулках они не упускали случая заговаривать с японцами и приглашать их к себе, обещаясь показать „очень почтенного бога. Таким образом, в несколько недель, после их прибытия, уж все в Хакодате, от мала до велика, знали, что это именно французские бонзы, приехавшие учить народ своей вере, и многие охотно вызывались слу­шать их. Так много значить одно имя миссионера! Познакомив с собою город наружно, они не замед­лила идти далее: во время прогулок стали заходить в японские дома: многим, конечно, не нравится та­кая навязчивость; мне случалось слышать изумление и даже ропот на эту бесцеремонность; но расчет верен: если из пяти домов, в которые они зайдут, в одном их примут и ответят визитом на их любезное приглашение, то и это добыча огромная: в год с сотней домов можно свести знакомство. Мало по малу они нашли агентов для зазывания к себе людей слушать о вере. Как этим агентам, так и всем желающим, они раздают для чтения христианские книжки на китайском языке, легко понимаемом образованными японцами, и между прочим евангелие. Только к евангелию они прибавляют, от­дельно и крупнейшими буквами напечатанный, из­вестный текст, служащей краеугольным камнем пап­ства, – где Иисус Христос говорит ап. Петру о создании церкви на камне его веры. Скромность шрифта и издания самого евангелия бледнеют перед листом этого евангелия евангелий. Видно по этой мерке нужно судить о важности догмата о главенства папы сравнительно с прочими догматами, почерпаемыми из евангелия! Ко всем этим действиям, иезуиты, по своему обычаю, не могли не присоединить кое-каких при­крась, вытекающих из правила: „цель оправдывает средства“. Немедленно по приезду в Хакодате, они пустили молву, что, по постройке церкви, будут го­ворить проповеди японцам и „при этом угощать всех хлебом и чаем“, а „тем, которые примут их веру, будет отпускаться по 200 рёб (больше 350 руб.). Первое, пожалуй, не трудно делать, при деньгах, хотя неблаговидно; а второго невозможно испол­нить даже при богатствах иезуитов; но цель дости­гается: молва разносится по городу, возбуждая у многих порицание и негодование; а еще у больших желание слушать проповеди и принять вру. О нашей православной вере они стараются распускать между японцами ту клевету, общую всему западу, что у нас император глава церкви: успехов между японцами, впрочем, у них еще нет. Японцы, заходя к ним, остаются недовольны тем, что они обращаются с ними, иные выражаются, как с детьми, другие, – как буддийские бонзы со своими прихожанами: подводят постепенно ко всем религиозным картинам, без чи­сла навешанным в разных углах комнат, и заставляют кланяться, приговаривая лишь, что „это очень почтенное лицо“; или объясняют веру показы­вая альбом с библейскими картинами и делая пояснения, мало понятные японцам, хотя один из миссионеров прожил уже 12 лет в Японии, а перед тем 8 лет в Китае. На днях старший из иезуитов отозван для занятия поста в Хеонго, а на место его ожидается другой.

8 лет тому назад я заявил желание занять место при здешнем консульстве тоже с миссионерскою целью (да и кто бы из-за академической парты ре­шился ехать сюда только для того, чтобы раз в не­делю отслужить – зачастую в совершенно пустой цер­кви, так как здесь русских православных и с младенцами не больше десятка?). Тогда же, кстати, много говорено было о необходимости миссионерской академии в России и даже, если не ошибаюсь, при­ступлено было к основанию ей, так что я мог надеяться, что в случай нужды, не останусь здесь один. Приехав в Японию, я, на сколько хватало сил, стал изучать здешний язык. Много потрачено вре­мени и труда, пока я успел присмотреться к этому варварскому языку, положительно труднейшему в свете, так как он состоит из двух: природного японского и китайского, перемешанных между собою, но отнюдь не слившихся в один. Не даром когда-то католические миссионеры писали, что японский язык изобретён самим дьяволом, с целью оградить Японию от христианских миссионеров. Сколько родов разговорного языка, начиная почти от чисто китайского диалекта до вульгарной речи, в которой, одна­ко, неминуемо вплетаются китайские односложные сло­ва! Сколько разных способов письма, начиная тоже от чисто китайской книги до книг, писанных фоне­тическими знаками, между которыми опять-таки неизбежно путаются китайские иероглифы! От взаимной встречи и переплетения этих двух языков, принадлежащих к двум различными семействам, с грамматическими конструкциями, совершенно не похожими одна на другую, какое огромное количество выроди­лось самых невероятных грамматических сочетаний, форм, частичек, хвостиков, часто, по-видимому, ни­чего не значащих, но требующих, однако, большой деликатности в обращении с собою. И такие люди, как пресловутый quasi-знаток японского языка, француз Рони, осмеливаются писать грамматики японского языка! Хороши грамматики, которые приходится бро­сать в уголь, как не нужный хлам, спустя неделю по приезду в Японию! Видно, долго еще изучающим японский язык придется изучать его инстинктом, через чтение книг и механическое приручение себя к тем или другим оборотам разговорной и письмен­ной речи. Так инстинктивно и я научился наконец, кое как говорить и овладел тем самым простым, и легким способом письма, который употребляется для оригинальных и переводных учёных сочинений. С этим знанием я немедленно приступил к пе­реводу Нового Завета на японский,– переводу не с русского: отыскивать китайские знаки для каждого русского слова – труд далеко еще не под силу мне, да и бесполезный, – а с китайского; дело по-видимому, легкое: японец, хорошо понимающий китайскую книгу, переводить евангелие на японский, при чем почти каждое слово выражено китайским, знакомь, но около него поставлено японское чтение, и за тем все грамматические формы выражены также, японскими фо­нетическими знаками: мое дело было – с другим ученым японцем проверять и поправлять перевод. Ра­бота шла очень быстро, пока я, постепенно знакомясь с китайским текстом, не дошел до окончательного разочарования в авторитетности его самого. Я выписал из Китая другой перевод Нов. Завета. Оказы­вается, что один буквален до шероховатости языка и часто до непонятности, другой изукрашен – очень часто до совершенной перефразировки и до пропуска или вставки многих слов. Это заставило мена тщательно следить за текстом по русскому и славянскому переводам. Изредка встречающаяся несогласия между тем и другим (всегда сколько я заметил, не в пользу первого) побудили меня заглядывать еще в Вульгату и в английский текст, наконец, я достал и греческий Нов. Завет. Просматривая каждый стих во всех этих чтениях, а в трудных местах прочитывая и толкование Златоуста, я, наконец, дошел до такой медленности в переводе, что в 5 часов, которые посвящались в сутки на эту работу, переводил не более 15 стихов. Переводить в последнее время я уже стал сам, отдавая текст лишь после на просмотр ученому японцу. Так переведены: соборные послания, послания ап. Павла к галатам, ефесеям, филипийцам и колоссянам и половина послания к римлянам. Оглядываясь теперь на эти переводы, я снова вижу в них бесчисленные неисправности. Пе­реведенные же сначала: четыре евангелия и деяния требуют нового перевода. В промежутках этой ра­боты переведены с китайского: Православное Исповедание св. Димитрия Ростовского, Катехизис для оглашенных, Краткая Св. История Вет. Завета, Утренняя и Bечерняя молитвы; со славянского: Обряд присоединения иноверных и крещения. Между тем я старался делать, что возможно, и для непосредственной миссионерской цели. На первый раз, конечно, нужно было искать людей, которые, приняв христианство, способны были бы, в свою очередь, сами служить к распространению его. Хакодате, к несчастию, слишком дур­ное место для этого: это небольшой город в север­ной части Японии, получивший значение лишь со вре­мени открытия его для иностранцев, с тех пор мало по малу расширяющая, но в составе своём решительно не имеющий требуемых элементов; нет здесь ни ученых, которые массами праздно шатаются в Едо, или в других значительных местах, ни образованных бонз, ни вообще людей не занятых. Уж четыре года спустя, по прибытии моём сюда, Бог послал мне одного человека... Познакомившись с Верою, он почувствовал отвращение к своему служению, бросил его и решил посвятить свои силы на служение Богу истинному. Спустя год, он нашел себе товарища, а еще в продолжение года они нашли себе третьего собрата. Из этих людей и подобных им я льстился когда-то образовать настоящих миссионеров: увы надежды мои давно разлетались в прах! Они прав­да, умны, образованны в японском смысле, вы­соко нравственны, искренно верующие и готовые жерт­вовать собою для успехов принятой ими веры. Чего бы, кажется, недоставало для миссионерства? Очень важного для Японии, где даже простолюдина нужно философски убеждать: логического склада ума, способно­сти систематически усвоить вероучение 3 и, наконец, просто памяти, которая у всякого образованного японца с детства забита изучением китайских иероглифов. С одним из них, например, я два раза прочитал Нов. Завет, толкуя все непонятное; два раза рассказал ему священ. историю Вет. Завета, по руководству Богословского, при чем раз почти вся история с моих слов была записана (к несчастью, список потом сгорал); из догматического, обличительного богословия и литургики едва ли найдется что-нибудь, чего бы я не толковал ему несколько раз; почти всё, по моему настоянию, он записывал. Чего бы, кажется, не доставало для богословского образования? И что же у него в голове? Кое-какие отрывочные сведения, без связи и порядка; все слышанное от меня и даже записанное сто раз забыто, сто раз опять спрошено, и снова забыто или перепутано. И при всем этом отличное уменье пользоваться теми знаниями, которые он действительно усвоил, редкое одушевление в речи, замечательное красноречие. Но к чему все это без научного образования? В пылу речи, вдруг слушатель остановит возражением; хо­рошо, если то общая мысль: блестящим сравнением или примером оратор опрокинет возражение, и снова польется живая, увлекательная речь; но если на возражение требуется отвечать научным сведением, если, например, попросят уяснить какое-нибудь кажущееся противоречие в евангелиях, а то сведение или толкование улетало из головы: оратор сконфужен, противник торжествует, и в конце концов вместо пользы выходит вред; вепрь суеверия или невзирая, не пораженный на смерть, лишь раздражает­ся от раны, – а тогда он страшен (Ниже будет пример, отчасти идущий к подтверждению этого). Другие два по способностям значительно ниже первого, и, следовательно, еще менее годны к миссионерскому делу. И не их одних я знаю. У меня в доме школа, в которой я, с своим ближайшим помощником, учим японцев русскому языку; хороших знатоков языка мы, правда, еще ни одного не выпу­стили, но молодых людей пришлось много наблюдать вблизи; у всех одно и тоже: отсутствие всякого на­выка к систематическому построению своих знаний и не достаток памяти. Да и может ли быть иначе, когда фундаментальное образование японца состоит в бессмысленном заучивании китайских знаков по Конфуцию и в чтении разных пустых книжонок без связи и направления? Словом, опыт меня убедил, что на миссионеров из японцев надеяться нечего; когда появится на японском языке полная богослов­ская литература, тогда, с нею за плечами, японец может идти на проповедь: но до этого еще далеко. Теперь же японцы могут быть полезны только как катихизаторы, под непосредственным руководством действительного миссионера. В этом смысле я и ре­шился воспользоваться ими в прошлую зиму, чтобы несколько расширить круг действий. Составлена была инструкция, с точным распределением занятий катихизаторов; часть времени определена была на даль­нейшее изучение ими самими веры, из чтения книг и из личных бесед со мною, другая часть – на распространение веры между народом. Мало по малу нашлось до 20 человек, мужчин и женщин, готовых слушать христианское учение. Катихизаторы де­лали у себя собрания для них, или ходили на дом. Так продолжалось до весны, когда случилось одно об­стоятельство, заставившее нас на время прекратить наши занятия. Выписываю это из моего дневника4.

…………………………………………………………………………..

Положено было прекратить собрания, отобраны из города книги, на случай обыска, (не для того, чтобы запереться при следствии, а оттого, что веб переводные книги – рукописные, и потеря их была бы очень чувствительна. Прошло две-три недели: все было ти­хо. А между тем, со дня на день ждали нового гу­бернатора, со всем правительственным штатом, от Микадо, на замену сёогунских чиновников. Вместе с тем стало известно, что некоторые чиновни­ки, отчасти чтоб избежать нареканий со стороны ожи­даемого губернатора, отчасти по ультрапатриотическому чувству, ищут человека, который бы взялся убить моего катихизатора, как главного виновника зарождения здесь запрещённого христианского общества. Но бояться всякого убийства из-за угла было бы слишком малодушно, и мы было стали продолжать наши занятия по-прежнему, хотя большая часть из начавших учиться вере, по боязни, отказалась продолжать. Но вдруг в Хакодате получаются указы нового пра­вительства: третьим из них – запрещение принимать христианскую веру; в след за теми приезжают пе­редовые нового губернатора и получается известие, что в Нагасаки новое правительство, успевшее раньше занять пост, чем в Хакодате, гонит христиан. (Это были слухи о вышеозначенном исследовании, обнаружившем до тысячи христиан). Между тем и в Хакодате, как ни скромно старались мы действо­вать, молва о христианах проникла в народ. Если бы и не нашлось прямых доносчиков, новое прави­тельство не могло бы не узнать о них. И как оно отнеслось бы к ним Императорский указ начерпывал действия правительства. А в таком случае, мои катихизаторы были бы засажены в тюрьму и, быть может, казнены. Не колеблясь долго, я решился изба­вить их от этой участи. Так как они давно уже приготовлены были к крещению, то я (18-го мая) крестил их, нарекши имена: снабдил книгами и отправил в разные стороны... Целью их путешествия, кроме ближайшей – скрыться от опасности, поставлено еще то, чтобы они хорошенько разузнали везде направление умов, постарались найти людей, нужных для нашего дела и наконец, если можно, положили по местам хоть начатки христианских обществ. Для всего этого они снабжены подробными наставлениями, сообразными с важностью дела л с личным характером каждого. Но все это па всякий случай; в глу­бине души я очень мало питаю надежды на их успе­хи; пусть бы хоть сами остались целы, да не компрометировали себя. За отправлением их из Хакода­те, кроме тех, которые из боязни решительно пре­кратили учиться вере, и некоторых сомнительных, остались еще... На всякий случай, я до времени остановил катихизаторские занятия и с ними. Опасения мои, впрочем, как оказывается, были напрасны... Все, что новое правительство сделало в Хакодате против христиан, заключается в следующем: ровно неделя тому назад, в исполнение предписания из столицы, последовавшего, как видно, по поводу нагасакскаго расследования, здесь вновь подтверждено запрещениеe при­нимать христианскую веру: „конечно, милосердное пра­вительство не будет отнимать за это преступление (принятие христианской веры) жизни у граждан, но... на Сахалин, копать уголь“ и проч., сказано в официальных предостережениях, сделанных некоторым лицам письменно, некоторым словесно.

Из всего, сказанного доселе, кажется, можно выве­сти заключение, что в Японии, по крайней мере, в ближайшем будущем: жатвы много. А делателей, с нашей стороны, нет ни одного, если не считать мою, совершенно частную, деятельность... Пусть бы я и продолжал свои занятия в прежнем направлении, но силы одного человека здесь почти тоже, что капля в море. Один перевод Нового Завета, если делать его отчетливо (а можно ли делать иначе) займет еще по крайней мере два года исключительного труда. Затем необходим перевод и Вет. Завета; кроме того, если иметь хоть самую малую христианскую церковь, ре­шительно необходимо совершать службу па японском языке; а прочие книги, как Свящ. История, Церков­ная История, Литургики, Богословие? Все это тоже пред­меты насущной потребности. И все это и другое по­добное нужно переводить на „японский“, о котором еще неизвестно, дастся ли он когда-нибудь иностранцу так, чтобы на нём можно было писать хотя на по­ловину так легко и скоро, как иностранец обыкно­венно пишет на своем. Когда же заниматься проповедью? А и заниматься проповедью в одном каком ни будь пунктов Японии, когда другие обхватывают ее со всех возможных пунктов, – как это бедно и тоще плодами и надеждами! Католичество и протестантство заняли весь мир; почти нет на свете островка и уголка, где бы не виден был или патер с сво­им учением о папе, которого он ставит чуть не четвертым лицом пресвятой Троицы, или пастор с Библией под мышкой и готовый раздвоиться в толковании библии чуть не с самим собою; а православие, наше безукоризненное, светлое, как солнце, православие таится от мирa! Вот и еще страна, уже по­следняя в ряду ново открытий: хоть бы здесь мы могли стать на ряду с другими, не для соперничества и брани, – это не свойственно православию, – но для то­го, чтобы предложить людям прямую истину, вместо искаженной, – и ужели станем позади, сложа руки, или ограничусь ничтожными действиями? „В России“, говорят, „денег нет“! А в Иудеи разве больше было денег, когда она высылала проповедников во все концы мира? А в Греции разве больше нашего было средств, когда она просвещала Россию „Людей тоже нет“! У каких ни будь моравских братий, ко­торых и самих то не больше пяти-шести тысяч, есть люди, чтобы идти на проповедь к лапландцам, а у семидесяти Миллионной России людей нет! Боже, да, когда же у нас люди будут? И разве люди мо­гут сами твориться, если их не вызовут к бытию? Отчего же их не вызывают? Где творческие силы? Или они иссякли? Нет, нет, там вдали виднеется живое, полное непочатых сил движение. По мановению Царя, освобождаются миллионы, вливается дух новой исторической жизни в великий организм… За­горается заря новой деятельности и для сердца этого организма – духовенства; та деятельность будет не отечественная только, она будет общемировая! Буду, даст Бог, не заброшен и я здесь один, обречен­ный на бесплодный одиночный труд. С этою надеж­дою я ехал сюда, ею семь лет живу здесь; об осуществлении её самая усердная моя молитва, и в это осуществление, наконец, я так верю, что: подал прошение об увольнении меня в отпуск и, по получении разрешения, еду в Петербург ходатайствовать пред Святейшим Синодом об учреждении здесь миссии. Одно обстоятельство в настоящее время облег­чает это дело в отношении издержек: наше кон­сульство переводятся из Хакодате в Екохаму, или в Хёоню пока еще не решен выбор между этими двумя местами, так как неизвестно, где установится центр правительства: в Едо, подле Екохамы, или в Кёото, подле Хёоню). Таким образом, два миссионерские стана обезпечены: один в Хакодате, где от двукратного пожара русского консульства уцелело имен­но столько зданий, сколько нужно для миссии: церковь, дом при ней, в котором жил священник, и еще небольшой домик; другой – там, где будет консуль­ство и, следовательно, будет построена церковь. Пер­вые два-три года, т. е. пока научатся немного гово­рить по-японски, миссионеры могли бы и жить лишь в этих двух пунктах; но за тем им необходимо разделиться и занять еще два: Нагасаки, где уже и в настоящее время такие огромные успехи христианства, и Хёоню, или Екохаму, смотря по тому, который из этих пунктов останется незанятым консульством, так как оба они, по своему положению у столиц Микадо и Сёогуна, самые важные во всей Японии. Такими образом, север Японии подлежал бы деятельности хакодатской миссии, юг – нагасакской, восток и запад – ёкохамской и хёонгской. Только необходимо, чтобы выбор миссионеров сделан был тщательно. Нет сомнения, что скоро откроется для иностранцев вся Япония, и тогда католики и протестанты вышлют сюда целые легионы своих миссионеров; в количе­ств мы во всяком случае не можем идти в уро­вень с ними, – пусть же хоть качеством восполнены будут до некоторой степени наши количественные недостатки.

15 июля 1868 г. Хакодате .

* * *

1

Из нескольких рукописных очерков христианства в Японии, которые я успел достать и прочесть (много нельзя достать, так как писать об этом предмете запрещено), подтверждаемых народ­ными преданиями, а также краткими указаниями и намеками авторитет­ных исторических сочинений, видно, что католические миссионеры, в самом деле, без зазрения совести и очертя голову, пользовались, как вспомогательным средством к обращению народа в католиче­ство, превосходством европейских технических н физических наук перед Японскими выдавая, разные фокусы за чудеса. Показывают, например, японцу зеркало, на котором, под политурою, искусно нари­сована, видимая только при известном освещении, голова лошади. „Смотри“, говорят, „на что ты похож“. Японец приходит в ужас от своего душевного безобразия. „Молись же“, продолжают, „если не хочешь остаться скотом“. Японец усердно начинает твердить: „сен-субари, сенсубари, (должно быть: Jesus Maria или Sancta Maria). Когда за тем, по прошествии назначенного срока, проведённого в молитве, он снова является к миссионерам, то, к несказанной радости, видит себя в зеркале уже не лошадью, а ангелом. Умели также миссионеры, под видом сверхъестественных чудес, показать в комнате море, гору и т. п. Все эго принесло очень гopкие плоды! Стоит послушать в настоящее время признания японцев и особенно японок, с каким страхом они, в первое время по прибытии иностранцев, прятались от них, воображая в них, как в христианах, колдунов, способных на всё. Меня самого многие японцы упрашивали по­казать им какой-нибудь сверхъестественный фокус, никак не веры, чтоб я не был чернокнижником. И до сих пор чернь, даже в Хакодате, после 16-ти летнего знакомства с иностранцами, еще не утратила того же мнения о христианах. Когда, в начале нынешнего года, здесь явилась шайка поджигателей, целый месяц безнаказанно тревоживших весь город, до невероятности ловких, и прытких, народ прямо порешил, что это – чародеи христиане. В прочитанных мною сочинениях есть также прямые указания и на то, что, при беспрерывных государственных смутах, бывших во время христианства в Японии, когда Сёогунский престол то и дело переходил из рук, в руки, миссионеры не сумели удержаться сами и удержать своих прозелитов от политических интриг. А Симабарское восстание под христианским знаменем страшная вполне историческая катастрофа, кончившаяся обезглавливанием 80-ти тысяч инсургентов? Наконец, есть следы и того, что кое-кому из христианских прозелитов здесь не чужда была, очевидно, не ими самими изобретен­ная, мысль предания отечества во власть иностранцам.

2

Дело началось так: у Английского консула, человека женатого, была служанка, а у ней мать – христианка и, следовательно, по понятию японцев нехристиан, колдунья. Соседи, проведав об её вере. Стали грозить, что сожгут её дом, если она не бросит христианской веры, и стало быть, по их понятиям не перестанет колдовать. Дочь, испугавшись, за мать, нажаловалась консулу, а этот японским властям. Власти начали разбирать дело и должны были, во исполнение закона, посадить обнаруженных следствием в тюрьму. Так как некоторые из христиан, во время следствия, найдены укрывавшимися у французских миссионеров, то и французский министр должен был вмешаться в дело.

3

Автора разумеет здесь, как он сам только что пояснил это, приготовление миссионеров православных, имеющих действовать на язычников в борьбе с другими христианскими, иноверными миссионерами, а не первоначальное просвещение верою: иначе, когда бы и где бы удалось любому миссионеру действовать на простой народ или на детский возраст если бы он хотел иметь дело только с людьми, логически развитыми и систематически подготовленными…

4

Выписка опущена по уважительным причинам.


Источник: Христианское чтение. 1869. № 2. С. 239-258.

Вам может быть интересно:

1. Эллинская церковная журналистика в 1870 г. равноапостольный Николай Японский (Касаткин)

2. Памяти Высокопреосвященного Николая, Архиепископа Японского митрополит Сергий (Тихомиров)

3. Слово о перенесении из Самофракии в Сигриану священных мощей святейшего чудотворца отца нашего Феофана преподобный Феодор Студит

4. Со всеми святыми преподобный Иустин (Попович), Челийский

5. На Господа возвергаю надежду преподобный Никон Оптинский (Беляев), исповедник

6. 2. Слова и беседы в праздничные дни святитель Макарий (Невский), митрополит Московский и Коломенский

7. Куда мы идем? архиепископ Никон (Рождественский)

8. Похвальное слово Алвиану преподобный Нил Синайский

9. Учение Евангелиста Иоанна о Слове святитель Филарет Черниговский (Гумилевский)

10. Слово в защиту непорочной, чистой и истинной нашей христианской веры и против думающих, что мы поклоняемся идолам святитель Никифор, патриарх Константинопольский, исповедник

Комментарии для сайта Cackle