Часть 3. Гетманство Самойловича³³³

В апреле 1672 года, по возвращении из Москвы Карпа Мокриевича, собрались в Батурине значные люди казацкого сословия – генеральные старшины, полковники, полковые старшины, атаманы и войсковые товарищи. Они порешили просить государя, чтоб избирательная рада была устроена без участия простых казаков и поспольства для того, как сказано было в челобитной, чтоб «от великого совокупления поспольства не повстало какое-нибудь смятение». С этой батуринской предварительной рады отправился в Москву от всего Войска Запорожского бывший черниговский полковник Иван Лисенко со статьями, имевшими значение условий, на которых желали избрать нового гетмана. Не мало было в этих статьях такого, что должно было показаться угодным Москве. Старшины просили, чтоб без царской воли гетман, не советуясь со старшинами, не писал к иностранным владетелям и не вел с ними изустных сношений через пересылки. До сих пор московское правительство всегда отказывало местной малороссийской власти в праве сноситься с посторонними державами, чего напрасно добивались малороссияне; теперь они сами об этом просили и уж, конечно, без всякой необходимости, а единственно из угодливости московским видам. Старшины в своей челобитной изъявляли желание, чтобы будущий гетман не иначе мог наказывать казаков и посполитых, как по приговору войскового суда: это становилось правилом для того, чтобы не повторялось то, что дозволял себе делать самовольно отрешенный гетман. Наконец, старшины просили: если бы даже и на той избирательной раде, где заранее примутся меры к предупреждению смут удалением казацкой черни и поспольства, возник бы какой-нибудь беспорядок, то царские ратные люди, которые прибудут с царскими боярами, обороняли бы старшин.

Вместе с челобитною Лисенко привез в Москву известие о Серке. Служа, как видели мы, в последнее время польскому королю и признавая гетманом поставленного от Речи Посполитой Ханенка, Серко между Днепром и Бугом на реке Куяльнике разбил отряд белогородских татар, оставленных Дорошенком на зимовке в Украине, взял в плен мурзу и вез в Курск для доставления Ромодановскому. В местечке Новом-Санжарове Полтавского полка задержал его полтавский полковник Федор Жученко, мурзу отправил в Полтаву в тюрьму, а Серка окованного сам повез в Батурин³³⁴. Жученко показал, что сам слышал, как Серко при многих товарищах в Новом-Санжарове говорил, что пришел на левый берег Днепра с намерением склонить на сторону польского короля и подчинить Ханенку города полков Полтавского и Гадяцкого, надеясь, что у него там найдутся благожелатели. Как показывают многие черты последующей жизни Серка, он, услышавши, что в левобережной Украине не стало гетмана, спешил туда с надеждою быть выбранным в гетманы.

В первых числах мая начались в Москве распоряжения о предстоявшей в Малороссии избирательной раде. По челобитью малороссийских старшин, поручено присутствовать при выборе нового гетмана боярину князю Ромодановскому и думному дворянину Ивану Ивановичу Ржевскому с дьяком, восемью дворянами, переводчиком и четырьмя подьячими; указано было изготовить для рады царский шатер и повозки под царскую казну для подарков новоизбранному гетману и старшинам. 18-го мая Ромодановский получил отпуск с надлежащим наказом: Ромодановский должен был прежде всего объявить царскую похвалу старшинам за то, что не пристали к изменническим замыслам Демка, а затем сообщить, что прежние статьи, постановленные в Глухове при выборе Многогрешного, могут быть признаны и теперь состоятельными. К архиепископу Лазарю Барановичу послана была царская грамота, в которой указывалось ему участвовать на предстоящей избирательной раде. 25-го мая Ромодановский двинулся в путь.

Между тем к Батурину 26-го мая приступила многолюдная толпа малороссиян, как говорили, числом до 400. Они послали из своей среды в город к обозному и судьям такое слово:

– Прежнего гетмана нашего вы неведомо куда дели, а ныне у нас нет гетмана. Мы пришли к Батурину и стоим в поле для гетманского обирания, выходите к нам на раду.

Обозный отвечал:

– Мы в поле к вам на раду выходить не смеем без царского указа. Вот приедет из Москвы царский боярин, тогда соберется рада и выберут нового гетмана.

Посланные в город малороссияне ходили к Григорию Неелову, как к начальнику московской ратной силы в Батурине и говорили ему:

– Выходи к нам и веди с собою генеральных старшин; пусть и восковые клейноты несут.

Неелов дал им такой же уклончивый ответ, как и обозный, но, заметивши, что в Батурине стали появляться новые лица, приказал запереть батуринский замок и не пускать туда никого из прохожих. Сами старшины послали к Ромодановскому просить, чтоб он поспешил с царскою ратью, иначе народ побьет их, рассердившись за то, что они не поехали в поле на раду. Ромодановский писал тогда в Москву, что между самими старшинами, как приходили к нему известия, «стало бессовестно»³³⁵. В Москве тогда получен был откуда-то слух, что в Малороссии есть желание выбрать в гетманы Серка, что более всего хочет этого чернь, но от такой мысли не прочь и некоторые старшины. Но выбор Серка в гетманы вовсе не был желателен московскому правительству; Серка настолько не верили, чтоб допустить его сделаться главою всех казаков, подвластных московскому государю. В Москве знали и понимали Серка: истинный запорожец, он не отличался постоянством и легко мог идти за всяким увлечением, как это и доказывал прежней жизнью; когда-то, наравне со всем малороссийским народом, был он заклятым врагом поляков и верно служил православному царю, когда у последнего шла война с Польшею, потом приставал к Дорошенку, отставал от него, держался Суховеенка и Ханенка, потом вслед за Ханенком пристал к полякам, и теперь, рассчитывая на свою богатырскую славу в народе, начал думать о гетманстве под царскою рукою.

Со стороны Москвы было бы непростительным неблагоразумием мирволить честолюбивым желаниям такого ненадежного человека, и 9-го июня послан был старшинам, управлявшим временно Малороссиею, указ препроводить в Москву Серка за караулом.

Прибывши 9-го июня в Путивль, Ромодановский известил старшин о своем вступлении в Малороссию через харьковского полковника Захарьяшевича. Старшины 12-го июня выступили из Батурина в Конотоп и оттуда послали к боярину киевского полковника Солонину представить, что раде отправляться в Конотопе затруднительно – потому что около города казацкое войско вытравило всю степь, и царские ратные люди, не находя конского корма кругом верст на десять, выпасут засеянные на нивах хлеба, отчего конотопским жителям станется великое разорение. Поэтому лучше учинить раду где-нибудь между Конотопом и Путивлем.

На это Ромодановский дал такой ответ:

– Нам дан царский указ быть раде в Конотопе. Мы пойдем к Конотопу.

Отпустивши Солонину, Ромодановский переправился через Сейм и остановился на пути между Конотопом и Путивлем близ местечка Казачей-Дубровы, в 15 верстах от Конотопа на берегу речки Красени в конце старого окопа. Здесь явился к нему прилуцкий полковник Лазарь Горленко и сказал:

– Вся генеральная старшина и полковники желают, чтоб раде быть в Казачей-Дуброве; они сюда придут к тебе, боярину, «в сход».

Ромодановский отвечал:

– Мне по царскому указу велено раду чинить и нового гетмана выбрать в Конотопе, но не в Казачей-Дуброве.

Видно, боярин хотел буквально держаться царского указа и, отпустивши Горленка, уже снова двинулся в дальнейший путь, как вдруг, когда он отошел три версты от Казачей-Дубровы, встретили его все генеральные старшины и стали бить челом боярину, чтоб он отправил раду здесь же, не ходя до Конотопа.

Боярин им сказал:

– Хотя царский указ велит учинить раду в Конотопе, пусть будет по-вашему: учиним раду в Казачей-Дуброве.

Прежде выставленная причина, почему не желают отправления рады в Конотопе, была только предлогом, но, кажется, старшины думали избежать многолюдства, которое в Конотопе было неизбежно, как бы только народ из окрестностей услыхал о раде. Старшинам хотелось совершить выбор нового гетмана как возможно незаметнее для народной громады. Они воспользовались тем, что могли встретить боярина не на малороссийской земле и там отправить выбор нового гетмана. Вероятно, и Ромодановский склонился на такое соображение, чтоб избежать волнений, подобных тем, какие остались в памяти от нежинской черной рады, на которой избран был Бруховецкий. Старшинам так хотелось поторопиться с выбором, что они упросили боярина открыть раду, не дожидаясь приезда архиепископа Лазаря Барановича. Ромодановский согласился и на это их челобитье, потому что сперва пришлось бы толковать о статьях, а потом уже, на другой день, совершался бы выбор, и к тому времени успел бы приехать архиепископ. Ясно, что старшины сильно боялись народного стечения и потому из кожи лезли, чтоб совершить свое дело поскорее.

Ромодановский приказал поставить государев шатер, пригласил туда старшин и полковников; полы шатра были отвернуты; за шатром стояли строем казаки, приехавшие со старшинами в числе от трех до четырех тысяч: они могли видеть, что происходит в шатре, и с дозволения боярина и старшин принимать участие в выборе, насколько нужно.

Прежде всего боярин от царского имени спросил старшин и все войско о здоровье. Старшины ударили челом за такую государскую милость и с своей стороны спрашивали о здоровье великого государя. Ромодановский произнес им речь по наказу и окончил ее словами:

«Великий государь жалует вас по прежним глуховским статьям; ваши права и вольности никогда нарушены не будут, и вы бы все прежние статьи подтвердили и новые, какие вам к прежним будут надобны, становили».

По приказанию боярина прочтены были вслух прежние глуховские и новосоставленные добавочные статьи. Тогда обозный Забела сказал:

– Мы довольны статьями глуховскими, и все нам надобны, кроме 22-й статьи, где написано, чтоб учинить полковника и при нем тысяча человек компании, чтоб унимать своевольцев, буде где проявятся и начнут измену и шатость. Но от таких компаний чинятся жителям малороссийских городов, сел и деревень разорения и обиды; и мы просим: пожаловал бы нас великий государь, указал компаниям вперед не быть ни у гетмана, ни у полковников.

Действительно, при Многогрешном, пользуясь разрешением завести компанейский полк, малороссийские полковники позаводили у себя в полках особые компании, и таким образом Малороссии угрожало в будущем образование иного войска, кроме казацкого, хотя зависевшего от лиц, облеченных властью над казачеством, но состоявшего большею частью из охотников и в том числе иноземцев. В видах высшего правительства едва ли могло быть желательным подобное явление в присоединенном к государству крае.

– Будет по вашему челобитью, – произнес Ромодановский, и с своей стороны указал на требуемые изменения в Глуховском договоре. Он говорил: в 17-й статье Глуховского договора указано, чтоб на съездах царских послов с послами польского короля быть вашим посланцам для прислушивания ваших украинских дел. Но когда в Москве съезжались польские королевские послы с боярами царского величества, а от вас послан был Константин Солонина, то польские королевские послы объявили, что от их государя нет им полномочья допускать вашего посланца на съезд. Вперед бы вам своих посланцев на посольские съезды не посылать, чтоб не было вам убытков и затруднений посольскому делу. Великий государь пожалует вас, велит уведомлять письмами, когда на посольских съездах о ваших делах вспомин будет или договор состоится.

– Во всем полагаемся на волю великого государя, – ответили старшины.

Тут неожиданно прискакал из Москвы гонец и подал боярину царскую грамоту. Прочитавши ее, Ромодановский во всеуслышание сказал:

«Великому государю, его царскому величеству учинилась радость; в нынешнем 180 году, мал в 30 день, за молитв св. отец, даровал Бог государю нашему сына, а нам великого государя царевича и великого князя Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России. Именины его, государевы, июня в 29 день».

Старшины произнесли поздравление. Ромодановский обратился снова к своему делу и спросил:

– Какие иные статьи становить желаете – объявите. Обозный от лица всех ответил:

Никаких иных новых статей у нас не будет.

– Так приходите, – сказал Ромодановский, – завтра, июня 17-го, к государеву шатру для выбора гетмана. Вам был послан указ, чтоб вы отправили в Москву Серка и с ним пленного мурзу Дигмамета, но вы их до сих, пор не отправили.

– Ожидали твоего к нам боярского приезда, – сказал обозный.

– Сегодня, сказал Ромодановский, – отправлю их с приставом.

Серко был заранее привезен сюда и теперь выдан Ромодановскому, который отправил его тотчас в столицу.

17-го июня, в третьем часу дня (по нынешнему времясчислению в десятом часу утра) приехал в боярский обоз архиепископ Лазарь Баранович, с архимандритом Новгород-Северского монастыря Михаилом Лежайским. Боярин с товарищами встречал архиерея с почетом. За архиереем вслед прибыл и Григорий Неелов с Приказом своих стрельцов.

Старшины и полковники явились к шатру. Впереди их несли клейноты (знаки гетманского достоинства): булаву, знамя, бунчук и литавры. За старшинами и полковниками следовали строем казаки, которым надлежало быть на раде.

После обычных приветствий Ромодановский дал приказание перед государевым шатром устроить майдан (просторное место). Поставили аналой с образом Спасителя и близ него стол; на столе положена была гетманская булава, а близ стола стояли знамя и бунчук.

Вышли из шатра боярин и архиепископ. Архиепископ прочитал молитву. Боярин поклонился на все четыре стороны и сказал:

«Великий государь послал меня, своего боярина, указал мне быть на раде для обирания гетмана, а гетманское обирание положено на ваше войсковое право и на вашу волю, кого всем войском излюбите: вы, обозный, и все старшины, и все Войско Запорожское сей стороны Днепра, обирайте себе гетмана».

Сказавши эти слова, боярин отошел прочь.

Выбор был непродолжителен, потому что заранее был подготовлен, и самому боярину, как говорят, было давно известно, чем он окончится. Избиратели провозгласили гетманом генерального судью Ивана Самойловича. Дмитрашко Райча и Константин Солонина подхватили его под руки и поставили на столе. Обозный Забела поднес ему булаву, а другие полковники покрыли его знаменем и осенили бунчуком.

Самойлович произнес:

– Я гетманского уряда не желаю; но вы по царскому указу и по нашим войсковым правам и вольностям меня избрали, и мне уже невозможно упорствовать и не принять государева жалованья – булавы и знамени. Только я вам вот что объявлю: быть нам в подданстве великого государя со всем Войском Запорожским. Буду я служить его царскому пресветлому величеству и его наследникам верно, без всякой шатости и измены, и никогда не захочу учинить того, что прежние гетманы учинили. И вы, со мною будучи, служите верно безо всякого сумнения, никаким ссорным словам и прелестям не верьте, а содержите все по договорным статьям крепко и постоянно.

– Все мы готовы служить великому государю в вечном подданстве: на том прими от нас знамя, булаву и бунчук и учинись над нами гетманом, – сказал за себя и за других обозный.

После выбора нового гетмана выбрано было радою несколько новых старшин. На место Самойловича в должность первого генерального войскового судьи поступил второй судья Домонтович, а на место последнего Павел Животовский; вместо сосланных с Многогрешным генеральных асаулов Гвинтовки и Грибовича избраны Иван Лисенко и Лесько Черняк. Тогда отставлен был от генерального писарства Карпо Мокриевич, а вместо него избран новый писарь Савва Прокопович; генеральным хорунжим избран Григорий Карпович, генеральным бунчужным – Леонтий Полуботок, и гадяцким полковником – Семен Остренко. Возвращено стародубское полковничество Рославцу. Эти выборы последовали на избирательной раде тотчас после избрания Самойловича.

Мы не знаем подробностей тогдашней закулисной деятельности, и потому не можем вполне решить, что побудило избрать в гетманы именно Самойловича, какими путями подготовлялся его выбор, в какой степени сам он домогался получить этот сан и насколько помогло ему согласие Ромодановского. Существует официальное известие, подтверждаемое, и летописным сказанием, что выбор этот произошел согласно: «вольными и тихими гласы». Конечно, выбору помогло много то, что он совершился только советом старшин, полковников и подобранных на раду казаков, совершился внезапно на великороссийской, а не на малороссийской земле, совершился, так сказать, на дороге, куда не могли нахлынуть толпы простых казаков; помогло спокойному выбору также и то, что московское правительство, приказавши прислать в Москву Серка, удалило опасного для Самойловича соперника. Сильнейший и влиятельнейший между генеральными старшинами был тогда обозный Петр Забела; по этому человеку в глазах московского правительства зазорно было добиваться булавы для себя после того, как он, в своем желании угодить Москве, заявлял мысль, что хорошо было бы дать гетманское управление в Малороссии великороссийскому боярину. Новый гетман, однако, скоро нашел, что обозный Петр Забела, сваливший Многогрешного, был не безопасен и для его преемника: как только Самойлович укрепился в гетманском достоинстве, Забела сошел со сцены. Не знаем, как случилась отставка от писарского уряда Карпа Мокриевича. Несколько позднее, но близкое по времени известие сообщает, что Самойлович удалил его от себя и настоял на избирательной раде, чтоб был избран другой писарь, а Мокриевич с тех пор остался во всеобщем презрении. Лазарь Баранович называл его Иудою предателем, и когда после литургии раздавал антидор, то произносил, видя подходящего Мокриевича: «Иуде Христос хлеб дал, и по хлебе вниде сатана»³³⁶. Он принужден был, как увидим, последовать в изгнание.

Новый гетман был сын священника и потому во все продолжение своего гетманства носил кличку гетмана-поповича. Вместе с родителем он перешел с правой стороны Днепра на левую; его родитель получил приход в местечке Красном Колядине³³⁷. Иван Самойлович в молодости получил превосходное по тому времени образование и выказывал большие природные способности, ясный практический ум и сметливость. Он стал служить в казацком войске. При Бруховецком сильным человеком был генеральный писарь Гречаный: Самойлович приобрел его расположение, и при его покровительстве избран был сотником в городе Веприке Гадяцкого полка, потом при содействии того же Гречаного в звании войскового товарища стал черниговским наказным полковником. Самойлович был одним из деятельных участников переворота, затеянного Бруховецким против московской власти и, как мы уже видели, показал большую вражду к великороссиянам, когда в черниговском замке сидел в осаде воевода Толстой. Но Бруховецкий пал, Дорошенко внезапно удалился на правую сторону; тогда Самойлович, видя, что дело восстания не клеится, пристал к Многогрешному, присягнул на верность московскому государю и, наравне со всеми малороссиянами, получил от государя отеческое прощение. На глуховской раде он был избран генеральным судьею, вероятно, благодаря своей образованности. Мы уже видели, что он, вместе с Забелою и Мокриевичем, устраивал гибель Демка Многогрешного, но нет данных заключить, что уже в то время у него в голове был план получить гетманство.

По совершении выбора Самойловича, в царском шатре архиепископ Лазарь Баранович с архимандритом Лежайским и нежинским протопопом Симеоном Адамовичем отслужили молебствие, а потом, по чиновной книге, пред крестом и евангелием, привели к присяге на верность государю гетмана и новоизбранных старшин. Ромодановский произнес им нравоучительную речь, велел гетману и всем старшинам приложить руки к статьям, на которых избран был гетман, и спрашивал: какие староства желают они иметь на гетманскую булаву и на войсковую армату. Гетман и старшины пожелали иметь на булаву Гадяч, а на армату (артиллерию) – Короп³³⁸ и Воронеж³³⁹. Боярин приказал вписать имена этих городов в оставленные заранее пустые места в жалованной грамоте и вручил грамоту гетману.

После того Ромодановский пригласил архиепископа с духовенством и гетмана со всеми старшинами к себе в обоз на пир. На другой день, 18-го июня гетман со старшинами пригласил боярина и товарищей его к себе на обед. Ромодановский вручил привезенные от царя подарки: гетману два сорока соболей – один во сто рублей, другой в пятьдесят и, сверх того, две пары соболей высшего достоинства па двадцати рублей за пару; генеральным старшинам по одному сороку соболей в шестьдесят рублей и, сверх того, по белому атласу и по кармазинной камке; полковникам³⁴⁰ по сороку соболей в шестьдесят рублей, а некоторым еще по паре соболей в десять рублей и по атласу; полковым асаулам и писарям, канцеляристам и духовным лицам розданы были соответственные награды соболями.

На следующий день, июня 19-го, гетман со старшинами уехал в Конотоп и оттуда в Батурин.

Вступление Самойловича в гетманскую должность совершилось тогда, когда на левую сторону Днепра с правой стороны приносились зловещие вести. Давно уже, как мы видели, Дорошенко отдался под покровительство Турции, и уже не один год турки собирались напасть на Польшу, но отвлекались другими предприятиями. Тогдашний падишах Мугамет IV со славою окончил завоевание острова Кандии от венециан и потом собирался обратить оружие на Польшу. Состояние Польши было таково, что врагам можно было ожидать успеха. Уже много было признаков приближения неизбежной войны со стороны турок, но поляки не хотели обращать на них внимания; толковали себе в утешение, будто турецкий султан совсем не воинствен, проводит время в праздности и забавах в своем гареме, либо развлекается охотою в своих лесах и полях; надеялись, что польский посол Высоцкий, отправленный в Адрианополь для улажения недоразумений, скоро привезет выгодный для Польши договор с Турциею³⁴¹. На польском престоле, после отречения Яна Казимира, сидел король Михаил, государь до крайности жалкий, хотя и добродушный: шляхта не слушала его; между магнатами были постоянно враждебные ему особы, и первый из них – примас королевства Пражмовский. Во всей Речи Посполитой не было ни порядка, ни уважения к закону и властям, ни взаимного согласия между согражданами. Со вступления на престол Михаила сеймы не оканчивались, а были срываемы; то же делалось и с предварительными сеймиками, собиравшимися по воеводствам; невозможно было ничего предпринимать законно. Между немногими сановниками, стоявшими по уму выше прочей массы польских граждан, был тогда коронный гетман и маршал Собеский; он знал и понимал положение дел и не раз указывал сейму на необходимость скорее принять меры к защите края, увеличить численность войска, привести в лучшее состояние артиллерию и войти в оборонительный союз с христианскими государствами. Он советовал даже попытаться уступками склонить на сторону Польши Дорошенка и отвлечь его от Турции. Все его советы и представления не могли быть приняты: сейм, собравшийся в январе 1672 года, по примеру прежних сеймов, был сорван.

Последняя война Дорошенка с Ханенком и поляками на Подолии вызвала за собою объявление Турциею войны Польше. Дорошенко молил падишаха через своего резидента заступиться за Украину и указывал, что в настоящее время удобно победить поляков и овладеть польскими городами³⁴². По этому поводу в феврале или в марте 1672 года падишах отправил королю Михаилу письмо, в котором говорилось: «Мы хотели провести зиму в Анатолии, но принуждены были повернуть победоносные наши силы к Адрианополю, услыхавши, что вы войском вашим беспокоите владения гетмана Дорошенка. который со всем народом казацким поступил в число невольников высокого порога нашего. Желаем настоящей грамотой нашей предостеречь вас: удержитесь от оскорблений и насилий означенному гетману, оставьте в покое и безопасности землю и жительство казаков и удалите войска ваши в пределы вашего государства. Иначе – всякий неприязненный шаг со стороны вашей и ваших войск будет нами признан за нарушение мирного договора, и с наступлением будущей весны мы двинемся против вас во всем величии и могуществе нашего халифата с непобедимым воинством, которое многочисленнее звезд и мужественнее львов. Выбирайте, что хотите: либо мир, либо к бою будьте готовы».

По отсылке этой грамоты, не ожидая на нее ответа, дан был указ всем анатолийским и румелийским войскам собраться в Адрианополе к 23 апреля, а крымскому хану Селим-Гирею послано 5.000 червонцев на сапоги, как велось всегда, когда хан призывался со всеми ордами на войну в помощь турецким войскам.

Привезши султанскую грамоту польскому королю, Чауш-Ахмет воротился из Польши 4-го дня мусульманского месяца мухаррем (по нашему времясчислению 4 мая) и привез ответ польского короля. В нем припоминалось, что Речь Посполитая долгое время старалась удерживать казаков от набегов на турецкие черноморские побережья, и это послужило причиною многих несчастий для Речи Посполитой, потому что казаки, при невозможности производить грабежи в мусульманских краях, ради добычи подняли мятеж против Польши и, соединяясь то с татарами, то с Москвою, разоряли польские области. Королевский ответ гласил так: «Ваше блаженство называете Украину своею собственностью, но Украина от веков была наследием наших предшественников, и сам Дорошенко не кто иной, как наш подданный. Прилично ли и сообразно ли с духом мирного договора землю, принадлежащую нам по воле Всевышнего и по праву наследства, отнимать из-под нашей власти и отдавать наиподлейшему из рабов порога нашего? Уступать ее негодяю, разбойнику, отверженному, достойному презрения, который, забывши стыд и приличие, прежде привязался к стороне московского царя, но скоро был отогнан, когда узнали его непостоянство, лживость и предательское сердце? Царь московский подданству этого изменника предпочел нашу королевскую дружбу. Теперь, для уничтожения возникших между нами и вами недоразумений, мы не замедлим отправить нашего посла к стремени вашего блаженства, а Дорошенка с казаками оставим в настоящем положении, пока дружественными способами не уладим возникшие между нами неудовольствия. Утешаем себя надеждою, что и со стороны вашего блаженства не будет без причины нарушен существующий между нами мир, потому что Бог, высочайший судья государей, сурово карает попирающих права справедливости».

По восточным дипломатическим законам приличия не следовало вторично об одном и том же предмете посылать грамоты от лица падишаха. Поэтому в ответ на королевскую грамоту визирь послал письмо коронному подканцлеру Ольшевскому, где изъявлял удивление, что в грамоте польского короля Украина названа наследственной польской областью. «Один Бог», – выражался он, – «может быть наречен владыкою земель; оный предвечный правитель мира установил такой закон, что края, терзаемые междоусобиями и бесправием, предаются под покровительство могущественных властителей. Таким путем и народ казацкий, по воле Провидения, достался под господство дома Османов. Этот народ издавна был свободен и самостоятелен; полагаясь на силу заключенных с вами договоров и условий, он добровольно отдался под ваше главенство и долгое время оставался вам верным, пока наконец не стало ему сил терпеть долее от вас утеснений, беззаконий и отягощений; тогда, видя, что условия, заключенные с вами, вами же нарушены, он, ради охранения своей страны и своего имени, поднял против вас оружие. Выбившись из-под вашей власти, казаки искали союза с крымскими ханами, всегда преданными высокому дому Османов, и при их посредстве стали искать покровительства высокого порога. Врата блаженства всезнатнейшего великого падишаха, моего господина, всегда отверсты для всех ищущих прибежища под тенью его могучей обороны, и потому покорные просьбы казаков благосклонно были услышаны, и начальный вождь этого народа удостоен знамением высшего сана. Как же вы можете называть своими подданными народ, который уже с давнего времени сверг с себя вашу власть и долго оставался с вами в открытой войне? Разве могущественнейший падишах, мой милостивый властитель – ему же Бог да пособит и да укрепит его – не властен употреблять все усилия, средства и способы для освобождения утесненного казацкого народа, умоляющего о великодушном покровительстве? Впрочем, мой могущественнейший повелитель всегда воззрит с праведным удовольствием, если прежде, чем его победоносные войска появятся близ ваших рубежей, вы пожелаете чрез посредство послов обдумать способы к погашению вспыхивающей войны; если же спор между нами должен решиться оружием, то исход войны будет зависеть от воли Того, кто сотворил из ничего и землю, и небеса, кто уже более тысячи лет возносит могущество ислама и благоволит окружать знамя пророка нетемнеющим блеском победы. Знайте, что великий, непобедимейший падишах, мой всемилостивейший повелитель, неотменно выступает из Адрианополя 8-го текущего месяца сефера (26-го мая) и на челе войск многочисленнейших паче звезд небесных прямо направится к вашим рубежам: присылайте возможно скорее ответ на письмо наше и знайте, что каждый день приближения нашего к вашим рубежам будет ставить препятствие к нашему примирению³⁴³.

Дорошенко был немедленно извещен о решимости султана, и в начале июня появился в Чигирине первый турецкий отряд, а потом стали прибывать и татары. И те, и другие стали в Украине вести себя нагло, насиловать женщин, забирать детей, и возбудили всеобщий ропот против Дорошенка, о котором говорили, что он, как овца заблудшая, сам не знал, что ему делать с такими союзниками. На левом берегу распространился страх, чтоб мусульманские союзники Дорошенка не прорвались на другой берег Днепра, но Дорошенко сообщал туда, что он воюет против поляков и своего недруга Ханенка, и ни за что не пустит татар и турок в царскую область³⁴⁴.

Турецкое войско, выступившее с падишахом, 25-го мая перешло Дунай у Исакчи по мосту, устроенному Осман-пашею на 58 судах, и шло по неудобным и плохим дорогам продолжительное время до Днестра, составлявшего тогда польский рубеж. Оно достигло этой реки 29-го числа магометанского месяца ребиул-эвелла, что приходилось уже в июле 1672 года. Здесь турки получили известие, что Дорошенко с крымским ханом одержали победу над поляками и Ханенком близ Лодыжина³⁴⁵.

Вот как было это дело. Собеский поручил команду на Подолии Лужицкому, человеку горячего нрава, вовсе не приобревшему расположения подчиненных; современники говорят, что жолнерам так хотелось идти под его команду, как волу под обух³⁴⁶. У него было до шести тысяч жолнеров. Он соединился в Лодыжине с Ханенком, у которого было до четырех тысяч казаков. Поляки расположились в Лодыжине, казаки, кроме того, отрядами по окрестностям. 11-го июля услыхали поляки, что под Бершадом брат гетмана Дорошенка, Грицько, стеснил казацкого полковника Перебийноса, который шел на соединение к Ханенку. Лужицкий и Ханенко пошли на выручку. Они освободили Перебийноса и вместе с ним пошли к Лодыжину, и тут-то на возвратном пути поляки потерпели поражение под Четвертыновкою на Батогском поле, знаменитом поражением Калиновского при Богдане Хмельницком. Это событие у современников излагается различно. По одному известию³⁴⁷, Лужицкий, прогнавши татар, увлекся погонею за ними и, не слушая умного совета Ханенка, перешел реку Буг, там был внезапно окружен сильным татарским полчищем и сам едва ушел с немногими, а остальные были побиты или потоплены в Буге. По другому известию³⁴⁸, Ханенко с казаками ушел вперед, а поляки шли позади, и тут татары, напавши на них, отрезали от казаков и поразили. Весть о такой победе была принята с восторгом в обозе падишаха, так как у мусульман господствовало верование, что успех или неуспех первой стычки с неприятелем служит предзнаменованием счастливого или несчастного исхода войны. Схваченные под Батогом польские пленники были присланы в турецкий обоз и тотчас были обезглавлены³⁴⁹. Вслед затем пришло в обоз падишаха другое утешительное известие: что польский гарнизон города Жванца, услыхавши о приближении турок, убежал, и тотчас был послан турецкий отряд вперед занять опустевший замок.

Переправа турецкого войска через Днестр совершилась в месте, отстоящем за пять или за шесть часов от Каменца. Поляки не подумали принять заранее мер к защите этой важной крепости. Краковский епископ Тржембицкий пожертвовал для обороны Каменца 6000 пехоты на собственный счет³⁵⁰; но эта доблесть показалась более на словах, чем на деле: другой епископ, местный каменецкий, говорит, что краковский епископ прислал туда только 500 человек; кроме них, был еще полк в 400 человек и 200 человек каменецкой пехоты, – вот все, что составляло тогда в Каменце залогу³⁵¹ (военный гарнизон), не считая мещан и набежавших из окрестностей в осаду хлопов, которых набралось в Каменце до десяти тысяч³⁵².

Между тем, 4-го августа примкнули к турецкому полчищу хан с своими ордами и Дорошенко с своими казаками. Сперва с большим почетом крымский хан Селим-Гирей удостоился поцеловать полу одежды верховного главы правоверных и получить от него в дар бриллиантовое перо на чалму, а на другой день, 5-го августа, в шатер падишаха быль введен Дорошенко через Чауш-Баши-Агу (начальник всех чаушей). Дорошенко поклонился до земли высокому покровителю казаков, произнес пред ним уверение в своей благодарности и беспредельном повиновении воле падишаха. Турецкий государь приказал дать ему в подарок богатый халат, булаву и коня с нарядною сбруею.

На другой день после приема Дорошенка послано было в Каменец предложение сдаться добровольно; за это обещали выпустить всех на волю; в случае- упорства грозили всех истребить без милосердия. Осажденные ожидали еще выручки и отвергли турецкое предложение.

7-го августа турки повели осаду. Средину турецкого войска, расположенного вокруг Каменца, занял великий визирь с янычарами столичной гвардии и с румелийскими войсками; вправо от него расположился другой визирь, доверенный султана, Мустафа-паша, с анатолийскими войсками и с полком Загараджи-Баши (начальника султанской гончей псарни); влево от великого визиря стал помощник его (каим-мекам) Кара-Мустафа-паша с силами Сиваса и Карамана, с ротами Самсонджу-Баши (начальника борзой псарни). Воинам роздали заступы копать землю и устраивать вокруг Каменца шанцы, – «земляной город» – выражаясь тогдашним языком.

8-го августа турки открыли сильную пальбу по городу. Осажденные выбросили на стенах белый флаг, выслали просить приостановки пальбы, обещали ночью учинить между собою совет-, а затем на следующее утро приступить к переговорам о сдаче.

– Я не поддамся на пустые обещания, – сказал визирь, – не начну переговоров, прежде чем нам не пришлют заложников и от нас взамен не возьмут таковых же.

Белый флаг был выкинут по совету каменецкого епископа с целью заставить неприятеля на некоторое время приостановить пальбу: через то осажденные могли бы собраться с духом и принять кое-какие меры к обороне. Турки смекнули, в чем дело, и не поддались на хитрость.

После того пошли дни за днями; пальба с обеих сторон шла без остановки. Турецкие орудия были побольше и получше польских, пушкари поискуснее; турецкие ядра врезывались в глубину земляного вала аршина на два. У поляков пушки были невысокого достоинства; притом немногочисленные польские воины от беспрестанных работ скоро пришли в изнеможение: не было им времени ни поесть, ни заснуть. При скудости оборонительных сил ужас овладевал поляками, когда они со стен смотрели на громаду неприятельского полчища, кишевшего по полю вплоть до самого Жванца. Каждый день турки посылали в город до 400 выстрелов и пускали до ста пятидесяти гранат³⁵³; одна из них упала на лютеранский молитвенный дом и произвела пожар. При непрерывной пальбе шла у турок другая работа – велись подкопы, и на них-то возлагали турки главную надежду.

12-го августа прибыли в турецкий стан польские послы Биневский и Гуляницкий с жалобою от польского короля, что султан неожиданно и тайно вступил во владения Речи Посполитой. Падишах отвечал польскому королю, что пришел не тайно, а объявивши наперед войну, и теперь пригласил польского короля выходить в поле³⁵⁴. Отпустивши польское посольство, турецкий султан в тот же день приказал крымскому хану и Дорошенку идти ко Львову против королевского войска, а сам остался кончать с Каменцом³⁵⁵.

14-го августа турки овладели наружными батареями, на которые осажденные крепко надеялись. Вслед затем турки начали приступ к Каменцу; с обеих сторон пало много людей, туркам в этот день удалось водрузить на стене Каменца знамя ислама, но то был, по их собственному замечанию, далеко не конец делу³⁵⁶.

16-го августа турки вкатили в подкоп бочки с порохом и зажгли. С ужасающим треском полетели вверх бревна и камни, входившие в кладку стены; одна башня совсем развалилась³⁵⁷. Сквозь образовавшиеся проломы увидали мусульмане еще другую внутреннюю городскую стену; приходилось им вести подкопы еще далее, и под эту стену³⁵⁸.

Однако и осажденные, не дождавшись ожидаемой выручки, сообразили, что им долее обороняться нельзя, особенно когда неприятельские шанцы подошли к городу так близко, что можно было пустить с них камень через стену в город³⁵⁹. 17-го августа комендант приказал выбросить белое знамя³⁶⁰. Визирь сначала не доверял и подозревал прежние хитрости, но из Каменца вышли уполномоченные с просьбою начать переговоры о сдаче и привели с собою заложников³⁶¹. Визирь доложил падишаху и получил высочайшее разрешение взять Каменец на капитуляцию.

Переговоры тянулись не долго: поляки потеряли присутствие духа и соглашались на все, чего бы ни потребовал победитель. Договор состоялся и был написан в тот же день на следующих условиях:

1) Все польское войско, находящееся в Каменце, выйдет оттуда с оружием, забравши с собою свои семьи и свои имущества беспрепятственно со стороны турок, а крепость поляки сдадут победителям. 2) Вместе с войсковыми людьми имеют право выйти из Каменца жители города и все пришедшие в осаду с своими семьями и имуществом; турки не только не станут им в том мешать, но еще дадут им провожатых до тех мест, куда они перейти пожелают. 3) Те из жителей города Каменца и волостей, принадлежащих к округу этого города, которые пожелают оставаться на своих местах, не будут со своими семьями и имуществами подвергаться от турок никаким оскорблениям. То же предоставляется шляхте и духовенству, с тем еще вдобавок, что лица их сословия, оставшись на прежних местах своего жительства, будут освобождены от военного постоя. 4) Всем христианам исповеданий римско-католического, греческого, армянского и других предоставляется нестеснительно свобода веры; им оставится несколько церквей для отправления «их пустых и суеверных обрядов», а их священники и церковники не станут испытывать никаких притеснений³⁶². Уполномоченные выпросили себе копию с этого договора в латинском переводе.

В этот день, когда уполномоченные заключали договор, уже на закате солнца, в Каменце произошел взрыв по вине майора артиллерии Генинга: вспыхнуло 120 бочек пороха, и погибло, по одному известию, 500³⁶³, по другому до восьмисот³⁶⁴ человек. Одни толковали, что он сделал это из отчаяния³⁶⁵, другие – что это произвели жолнеры в пьяном виде, а один малороссийский летописец говорит, будто немец прежде был подкуплен турками, а потом побоялся, чтоб измена его не открылась, и решился кончить жизнь таким отчаянным способом³⁶⁶.

19-го августа каменецкий комендант вручил великому визирю ключи города Каменца, и за то, в знак благосклонности, победители надели на него халат. Польские паны, бывшие в Каменце: каменецкий епископ, каменецкий староста (он же и генерал подольский) Ревуцкий³⁶⁷ и подкоморий Лянскоронский также ходили на поклон к великому визирю, одевшись в присланные от него заранее халаты³⁶⁸. По их просьбе³⁶⁹ визирь приказал нарядить 300, другие же говорят – 400 возов для вывоза из Каменца тех жителей с их имуществами, которые пожелают переселиться³⁷⁰. Три тысячи турок выпроводили их из города³⁷¹, а визирь назначил им 600 провожатых до Ягельниц³⁷²; за любезность визиря, назначившего провожатых, поляки послали ему в дар 2000 червонных³⁷³.

Так поляки, по замечанию турка³⁷⁴, оставили Каменец со срамом, а турки праздновали свою победу с большим торжеством. На другой день, 20 августа, к шатру падишаха сошлись с поздравлениями все турецкие военачальники, и всех победитель обдарил златоглавными халатами и собольими шубами. В знак всеобщей радости стреляли из пушек и ружей; горели потешные огни; издан был указ в продолжение трех дней праздновать по всей империи завоевание Каменца. Падишах отправил в новоприобретенный город янычар-агу очистить шесть костелов и обратить их в мечети. Первая из этих мечетей, преобразованная из бывшей фары, посвящалась имени падишаха, вторая – имени его матери, третья – имени возлюбленнейшей из его жен, султанши Хазеки, а остальные три – именам знатнейших сановников: великого визиря, его товарища (каим-мекема) и визиря, любимца падишахова³⁷⁵. Из усыпальниц, устроенных под костелами, при обращении их в мечети вытаскивали гробы умерших и вывозили за город, а иконы, почитаемые мусульманами за признак идолопоклонства, выбросили из храмов и мостили ими улицы в тех местах, где было грязно³⁷⁶. По такой мостовой Мугамет IV въехал в Каменец³⁷⁷. Турки, в своем воинственном фанатизме, в глазах христиан ругались над иконами, кололи их, рубили, жгли, топтали ногами, делая это нарочно для того, чтобы дразнить побежденных, которые, при виде таких возмутительных выходок, должны были молчать, чувствуя свое бессилие³⁷⁸. Смотрел на все это Дорошенко, и не заболело его сердце при виде такого бесчестия образов Божиих: все сносил он ради своего несчастного временного гетманства; так замечает о нем малороссийский летописец³⁷⁹. В новоустроенной главной мечети отправлено было мусульманское пятничное богослужение в присутствии падишаха и его сановников, и в первый раз раздался в Каменце, вместо колокольного звона, любезный мусульманскому уху голос «муэдзинского изана»³⁸⁰. Колокола были спущены: падишах приказал разбить их и перелить на орудия, а некоторые подарил Дорошенку³⁸¹. Тогда поймали восьмилетнего мальчика по имени Петра Ястржембского, привели в главную мечеть и в присутствии султана обрезали³⁸². Великодушие, объявленное жителям, не помешало сделать для некоторых из них исключение: падишах приказал отобрать 800 ребят в янычары³⁸³, а дам и девиц шляхетского звания забирали в гаремы, назначая, смотря по их красоте, одних к самому падишаху, других – верховному визирю, а иных – пашам³⁸⁴. Султан назначил в Каменце губернатором Али-пашу с гарнизоном, по одним – в числе двадцати тысяч³⁸⁵, по другим – в пятнадцать тысяч³⁸⁶.

Падишах оповестил по войску, что пойдет далее в глубину неприятельской страны. Но турки не слишком спешили, будучи слишком уверены в своем превосходстве над неприятелем; они презирали поляков, называя их низкими трусами: и в самом деле, из подольских городков, не защищаясь, бежали польские «залоги». Ягельница, куда отведены были из Каменца жители, была сдана туркам самим владельцем Лянскоронским, и турки, овладевши этим городом, распоряжались жителями, как своими невольниками, и гоняли их работать мост на реке³⁸⁷. Было не мало таких, говорит современник³⁸⁸, которые предпочитали остаться под властью турок, чем идти в Польшу, чтоб не слыхать там упреков и ругательств от соотечественников за то, что так постыдно сдали Каменец.

Несколько времени падишах оставался в стане близ Жванца, куда перешло войско из-под Каменца. Там тешился он охотою. 17 сентября турки снялись и 19 стали под Бучачем, городком, принадлежавшим вдове Терезе Потоцкой; жолнеры, бывшие в этом городке, сначала храбрились, а когда увидали, что неприятельское войско велико, то сдались³⁸⁹. Гуссейн-паша взял Язловицы³⁹⁰; другие паши овладели прочими городками. Большая часть этих городков и местечек сдавалась без отпора; современник-очевидец насчитывает их около Каменца более тридцати; турки никого не рубили и обращали в неволю только тех, кто был взят, с оружием, но и тех впоследствии отпустили на свободу³⁹¹. Только городок в Червоной Руси, называемый Буджаны, над рекою Серетом, представил исключение. Там засел Фома Лужицкий, брат того, который с Ханенком потерпел от татар поражение на Батоге; к нему в Буджаны набежало из окрестностей много народа, способного носить оружие. Турки добыли приступом Буджаны и убили Лужицкого, поставивши ему в вину его упорство, как оскорбление султанского величества. С ним побили других лиц, которые были познатнее, а прочих всех отдали татарам в неволю³⁹².

Выше было сказано, что хан и Дорошенко отправлены были ко Львову. На пути своем, в Орынине, хан встретил послов от коронного гетмана Собеского, стоявшего с войском близ Красностава, у сельца Крупе: Собеский приглашал хана принять на себя посредничество и примирить польского короля с турецким падишахом. Послами были Венявский и Злотницкий, люди давно знакомые крымскому повелителю³⁹³. Не трудно было указать хану, что дальнейшее унижение Польши и успех Турции не вполне будут выгодны для крымских властителей, которые хотя и были подручниками падишаха, но всегда ревниво дрожали за свою самобытность. Хан принял дружелюбно обоих польских послов и, по сношении с верховным визирем, отвечал Собескому, что готов принять на себя посредничество, если наперед будет знать, что поляки уступят Турции Подолию и обяжутся платить падишаху годичную дань. Иначе – он не только не брал на себя посредничества, но угрожал опустошением польских областей. Такой ответ привез коронному гетману Злотницкий, а Венявский остался при хане³⁹⁴.

Хан с ордами и Дорошенко с казаками следовали ко Львову; с ними был отряд турецких сил под начальством Каплан-паши. На пути им сдавались городки³⁹⁵, а татарские загоны расходились по сторонам, сожигали поселения и забирали жителей в полон³⁹⁶. Неприятельское полчище достигло до Львова 20 сентября. Перед их приходом Собеский распорядился вывезти из города Львова все общественные и частные имущества, удалить женщин, детей и стариков и дозволил оставаться в городе только людям, способным владеть оружием, а комендантом во Львове оставил Илью Лонского с четырьмя хоругвями пехоты и с двумя отделами конницы³⁹⁷.

Неприятельские силы сразу окружили Львов со всех сторон: с востока расположились турки, с юга войска молдавские и седмиградские, с запада татары, с севера Дорошенковы казаки. 25 сентября львовяне послали Каплану-паше почетный гостинец³⁹⁸, но паша не принял его и потребовал присылки к нему городских ключей.

– Этого мы не смеем сделать без воли короля, – отвечали посланцы, – ведь мы королевские подданные! Ожидаем королевских послов и надеемся, что они заключат с вами мир.

Каплан-паша прогнал городских послов. Началась канонада. Вместе с тем турки стали вести подкопы. 28 сентября удалось туркам взять замок, господствовавший над городом. Но в ночь с 28 на 29 прибыли желанные послы польского короля, каштелян волынский Францишек Любовицкий и коронный подскарбий Шумовский. Первое их старание состояло в том, чтобы при посредстве хана прекратить канонаду. На другой день, 30 сентября, начались переговоры. На первых порах султаны или аги подняли такой шум, что ни к чему не могли прийти и отложили сходку на другое утро у хана. Турки умышленно старались унизить польских послов, не давали им стульев, приказывали слушать и говорить стоя, снявши шапки.

На другой сходке, 1 октября, поляки заговорили было о Дорошенке и об Украине, но турки и хан прервали их и объявили, что об этом нечего уже тратить слов, когда Украина давно уже отдалась под власть падишаха. Польские послы упорно состязались о платеже каждогодной дани, добиваясь, чтоб эту дань называли не харачем (как звалась дань, платимая турецкому султану порабощенными христианами), а «упоминками». Это решено было предоставить воле падишаха. Мусульмане требовали было уступки не только Подолии, но Львова и с ним вместе всего воеводства русского, но потом на просьбы послов согласились, чтоб город Львов заплатил за себя окуп в размере двадцати тысяч червонцев. Тогда комиссары послали в город звать выборных делегатов. Выслали из Львова четырех членов магистрата и при них одного каноника. Эти делегаты, по собственному их выражению, как нищие, выпрашивали милости, представляя, что город не имеет средств. «Возьмите Львов, – говорили делегаты, – разберите по кирпичику все костелы и каменные строения, и тогда не соберете большей стоимости; магнаты и богатейшие граждане ушли, из костелов все серебро вывезли». Турки ничего не уступили. Когда во Львове сделан был сбор денег по разверстке, то едва набралось 5.000 червонных, и потому в обеспечение уплаты остальной суммы Львов дал заложниками нескольких знатных лиц из своих граждан, которые 5 октября выданы были послами Речи Посполитой туркам и отправлены в Каменец.³⁹⁹

Во все стороны от Львова свирепствовали татарские загоны; десятками тысяч жителей, и больших, и малых, и старых, и молодых, гоняли татары в неволю, сожигали их жилье, истребляли хлебные запасы. Комиссары умоляли Каплан-пашу приказать пощадить край. Но Каплан-паша отвечал: «на то война, благодарите еще Бога за то, что наши войска и крымцы не пошли за Вислу! Зачем Речь Посполитая не поверила, когда вас остерегали?»⁴⁰⁰

Возвращаясь с последней сходки, послы увидали Дорошенка и его товарищей, сидевших на конях. Враги взаимно поклонились друг другу. Здесь был Петрановский, знакомый панам по своему посольству от Дорошенка. «Каково поживаете, господа?» сказали полякам казаки с явною насмешкою. – Эх, господа, господа! – отвечал Любовицкий, – будьте мудры и смотрите заранее, какой конец для вас из этого будет.

В тот же день, 5 октября, послы Речи Посполитой со статьями договора отправились в стан падишаха под Бучачем. Ничего не могли выторговать поляки у тех, кому было поручено принять от них договорные статьи. 7 октября (20 числа мусульманского месяца Джумазыль-Ахыла) верховный визирь, упавши ниц перед высоким стременем падишаха, представил договор на высочайшее утверждение⁴⁰¹.

Польша обязывалась давать турецкому государю ежегодный дар в количестве двадцати двух тысяч червонных злотых на срок 26 октября, а падишах давал от себя обязательство запретить своим подданным и подручникам делать, наезды и разорения в польских владениях, и если бы случилось что-нибудь такое, а турецкий император не учинил бы удовлетворения по жалобе польского короля, то польский король в тот год будет свободен от взноса определенного годичного дара. Польша уступала Турции Подолию в ее давних границах, а если бы случились какие-нибудь недоразумения о рубежах, то следовало в таком случае с обеих сторон выслать порубежных судей, которые будут опираться на свидетельство старожилов, и власти мусульманские обязаны будут подчиняться приговору этих судей. Польским военным людям из подольских городов и крепостей предоставляется выходить с семьями и домашними пожитками, а также унести с собою и собственное оружие, но не вывозить крепостных орудий. Остающаяся в Подолии шляхта (бейзаде), находясь с своими маетностями под турецкою властью, будет пользоваться прежними льготами. Поселяне, шляхетские подданные, обложатся «харачем» наравне с прочими мусульманскими подданными Турецкой империи (в размере от 20 до 50 % с годового дохода), или десятиною (данью, которою облагались принявшие ислам, в размере 10 %), а владельцы обязаны были через султанских комиссаров представлять в казну весь доход с своих имений разом с собираемыми с поселян государственными податями, из чего владельцам будет оставлена определенная часть. Зато на шляхту не будет налагаться никаких личных поборов. За исключением мечетей, которые будут находиться в городах и замках, мусульманские власти не имеют права вступаться в остальные земли и усадьбы шляхты, остающейся в турецком владении, и все подольские жители с их семьями и потомками, подобно другим обитателям порубежных областей турецкого государства, не будут подвергаться никаким стеснениям в отправлении своих глупых религиозных обрядов. Подольской шляхте дозволялось выезжать по своим делам в польские края сроком на два месяца, но из поселян никто ни под каким предлогом не должен был ездить в Лехистан⁴⁰². Вся Украина уступалась казакам в ее давних рубежах, а если бы возникли по поводу рубежей недоразумения, то они должны были решаться тем же способом, какой указан выше по отношению к Подолии. Польские войска обязаны были выдти из Белой Церкви и изо всех крепостей и замков украинских, оставивши на месте орудия и боевые запасы. Всем казакам, находившимся при Ханенке, поляки не должны препятствовать уходить в свои дома в Украину; самому же Ханенку не дозволять ездить в ту сторону. Поляки не должны мстить польским татарам, так называемым липкам за то, что во время войны поступали под турецкое знамя; поляки должны были дозволить им, по их желанию, переселяться в «дом Ислама». Хан крымский обязан не только сдерживать своих татар от набегов в королевские области, но и помогать польскому королю против его неприятелей, а король польский обязывался не давать помощи неприятелям султана и не дозволять другим в польских владениях набирать военных охотников для войны с Турциею⁴⁰³. Таков был Бучацкий договор, считаемый в польской истории самым унизительным для Речи Посполитой; но это был единственный акт, по которому Польша принуждена была отказаться легально от власти над правобережною Малороссиею, так долго добивавшеюся независимости от Польши.

По заключении мира турки отодвинулись к Жванцу. Падишах назначил оставить в новоприобретенной Подолии залоги в различных количествах по городам⁴⁰⁴. Ко Львову отправлено было приказание прекратить войну⁴⁰⁵. Но татары, разошедшись загонами, продолжали еще около месяца своевольствовать. Польские войска ходили отрядами для преследования татар, но ничего не сделали им, отличаясь сами только хвастовством и трусостью⁴⁰⁶. Один Собеский удачно расправлялся с татарскими загонами⁴⁰⁷. Казацкий гетман Ханенко также довольно удачно действовал тогда с своими казаками против татарских загонов. После своего поражения под Четвертыновкою он стоял у Дубна и там отбил нападение турецкого подъезда⁴⁰⁸, потом, 5 октября, разбил татарский загон под Краснобродом и отбил до двух тысяч полоненников. Вслед затем он нанес татарам поражение у Томашева, где никого из татар не оставили в живых казаки⁴⁰⁹. Не одни казаки и польские жолнеры Собеского били тогда татар: и поселяне Червоной Руси составляли добровольные отряды, разгоняли татарские загоны и освобождали христианских пленников⁴¹⁰⁴¹¹.

Хан с Дорошенком, по приказанию падишаха, отступивши от Львова, прибыли в главный турецкий обоз под Жванцем и там представились снова верховному повелителю. Казацкий гетман благодарил падишаха за великодушное благодеяние, оказанное казакам. Падишах поздравлял его с совершенным освобождением от ляхов и приказал возложить на него халат, вышитый золотом. Верховный визирь в своем шатре вел с Дорошенком такую беседу:

– Отчего, – спросил он гетмана, – ваше славное Войско Запорожское так умалилось и обессилело против прежних времен?

– Разделилось, – отвечал Дорошенко, – большая часть его осталась на левой стороне у царя, и на правой стороне город Киев у него же во власти.

– А ты бы, – сказал визирь, – спросил себе у царя заднепровскую Украину и Киев.

– Царь не отдает, – сказал Дорошенко.

– А каким подобием достались эти края царю? – спрашивал визирь.

Дорошенко отвечал:

– Сперва сами поддались, потом отложились от царя; но царь посылал большое войско, тогда они и поневоле подчинились царю, и живут у него в подданстве.

– Так потерпите же и молитесь Богу, – сказал визирь, – вот как польского короля одолеем и под данью крепко учиним, тогда и Киев, и заднепровская Украина будут наши⁴¹².

Дорошенко оставил при султанском дворе в качестве своих резидентов Петрановского и писаря Воеховича с четырьмя человеками товарищей⁴¹³.

Падишах двинулся обратно с войском за Днестр в свои владения, а Дорошенко с ханом в Украину. Дорошенко без труда отобрал под свою власть городки, подчинившиеся Ханенку между Днестром и Бугом: польские жолнеры, бывшие там в замках, ушли без сопротивления⁴¹⁴.

Недалеко от Умани хан с своими ордами отправился в Крым, а Дорошенко остановился в Кристиновке. Этот город перед турецким приходом держался Ханенка, который прежде был уманским полковником и, по всему видно, родом он был из Умани; по крайней мере, семья его там оставалась. Ныне полковником от своей руки поставил Ханенко там Белогруда. Услыхавши, что Дорошенко в Кристиновке, уманцы собрались на раду и рассудили, что теперь Дорошенко страшен и надобно ему кланяться. Духовные и миряне повезли ему в гостинец, как выражается летописец⁴¹⁵, «скоромного и постного провеянта» и разных напитков. Дорошенко ласково принял предлагаемые гостинцы, но похулил уманцев за то, что поддались Ханенку и ляхам. «Ляхи, – говорил он, – наши первейшие враги; отрежьтесь от них, будьте под турецкою протекциею, не верьте тем, которые вас пугают нарушением православной веры и старых порядков». В заключение он пригласил депутатов на обед, дружелюбно простился с ними и отправился в Чигирин, а через полторы недели потребовал из Умани к себе некоторых знатных казаков и приказал их – кого повесить, а кого расстрелять, а Ханенкову жену прислать в Чигирин. Но в Умани были запорожцы, преданные Ханенку – по одним известиям, их было полторы тысячи, по другим – пятьсот⁴¹⁶. Они ушли в Белую Церковь и увлекли за собою многих уманцев, опасавшихся расправы от Дорошенка⁴¹⁷. Тогда Дорошенко послал к Белоцерковскому коменданту Лобелю требование выступить с польскими жолнерами сообразно условию, постановленному в мирном договоре с турками. Но Лобель отвечал, что не выйдет, пока не получит приказа от своего короля. Вслед затем Лобель стал дразнить Дорошенка: он послал своих жолнеров и велел им сжечь казацкие городки Семеновку и Хвастов⁴¹⁸. Таким образом Дорошенко еще до истечения полугодия со времени Бучацкого договора имел уже полное право упрекать поляков в вероломстве и несоблюдении мирного договора.

Московское государство держалось почти безучастно во все время войны турок с поляками. Когда падишах шел на Каменец, король Михаил посылал в Москву просить содействия на основании Андрусовского договора, но ему ответили, что Андрусовские статьи повреждены уже самими поляками, что, однако, царь, по христианскому долгу, уже указал подвластным калмыкам, татарам и донским казакам сделать нападение на крымские улусы в видах отвлечения крымцев, воевавших вместе с турками против поляков; что не запрещается, кроме того, охотникам из подданных московского государя участвовать вместе с поляками в войне против неверных. Тем и ограничилось московское благорасположение к Польше в трудное для последней время. Каменец был взят. Польша утратила Подоль и Украину; – тогда опасный ветер стал веять и на Россию. Ромодановский и Самойлович получали и сообщали в Москву зловещие слухи о том, что турки собираются вторгаться в царские владения⁴¹⁹, а киевский воевода князь Козловский извещал, что в левобережной Украине стали ходить «прелестные» листы Дорошенка⁴²⁰. Сам Дорошенко, напротив, к великороссийским властям показывал предупредительность и письменно просил великороссийского воеводу в Киеве пребывать к ним в любви советно⁴²¹. В Москве мало верили дружелюбию Дорошенка и в видах опасности, в конце декабря, послали в малороссийские города ратную силу под главным начальством князя Трубецкого, назначенного в Киев воеводою⁴²²; сам царь объявил намерение идти в поход своею особою, и для этого приказано было строить государев двор в Путивле. Ожидание столкновения с могущественною Оттоманскою державою побудило московское правительство искать содействия европейских государей, и с этою целью разосланы были с царскими грамотами гонцы к цесарю, папе, курфирстам саксонскому и бранденбургскому, к венецианской республике, во Францию, Испанию, Англию, Голландию, Швецию и Данию⁴²³. Это было первое обращение Московского государства к европейским державам о войне с турками; до тех пор с Запада присылались подобные предложения к Московскому государству и были напрасны.

Но, ожидая от Дорошенка, турецкого подручника, неприязненных поступков, в Москве считали возможным более, чем прежде, сойтись с Дорошенком. Не раз уже он заявлял желание поступить под высокодержавную руку православного монарха, с тем, однако, чтобы сохранилось единство Украины, разодранной Андрусовским договором. Московское правительство, признавая Дорошенка польским подданным, находило затруднительным принять его, чтобы не нарушить мирного договора с Польшею. Теперь такое затруднение устранялось. Дорошенко перестал быть польским подданным после того, как сама Польша договором с Турциею отреклась от Украины, подчиненной Дорошенку, и прием правобережного гетмана в подданство царю не должен был, казалось, повлечь за собою разрыва с Польшею. Скорее ожидалось из-за этого столкновение с Турциею, но в Москве в то время надеялись, что теперь, по царскому приглашению, ополчатся против врагов креста святого христианские державы, много раз прежде того побуждавшие к войне Московское государство. Составился проект отклонить Дорошенка от союза с Турциею и склонить к подданству московскому царю. Этот проект, сообщенный прибывшему в Москву от Самойловича протопопу Адамовичу вместе с сыновьями гетмана, поручался для исполнения боярину Ромодановскому и гетману Самойловичу. Предполагалось обращаться с Дорошенком так, чтоб его и ласкать, и припугивать. Сперва гетман и боярин должны были отправить к Дорошенку двух умных людей с увещательною грамотою от царского имени, а сами затем на страх Дорошенку они со своими военными силами должны были подвинуться к берегам Днепра⁴²⁴. Если Дорошенко примет грамоту, то пусть приедет к боярину и гетману и в их присутствии присягнет в верности царю; если же станет упрямиться, то грозить ему военным походом против него. Тогда уже предполагали, что могли правобережные полковники с своими полками, помимо воли своего гетмана, отступиться от Турции и поступить в подданство к царю, – поэтому заранее указывалось принять их. В то же время освободили из Сибири и отпустили в Запорожье Серка по ходатайству польского короля⁴²⁵ и кошевого запорожского⁴²⁶, несмотря на просьбу гетмана задержать его⁴²⁷. Серко, уезжая на свободу, выслушал от московского патриарха назидательное увещание быть верным постановленному от Бога монарху, но внутри затаил надолго, если не навсегда, нерасположение к Москве.

Как только Дорошенко услыхал, что в царской державе затевается что-то на его счет, то созвал в Чигирине на раду полковников и старшин и спрашивал, что им делать. Все, зная преданность своего гетмана Турции, единогласно положили: «нам от турка отступиться нельзя. Царь, по мирному договору с Польшею, нас не примет; искони веков Украина наша не была в разделе, а под королевскою рукою ни за что быть не хотим. Коли в нынешнее время нам от турка отложиться, то нас турок до останка разорит!»⁴²⁸. Таким образом, прежде чем от московского царя пришлось им услышать голос, призывающий их к отступлению от турок, правобережные казаки решили держаться крепко турецкой власти, но они говорили только из угодливости Дорошенку: то не был всеобщий голос народа. Народ в Украине, напротив, роптал на своего гетмана за подданство Турции. Из Подолии, – страны, населенной малороссиянами, но уступленной Польшею Турции, приносились ужасающие вести о жестокостях бусурман над христианскими жителями: церкви Божий обращались в мечети или кладовые, запрещался церковный благовест, малых ребят брали от родителей, не дозволяли жениться, крестить младенцев, хоронить умерших, не заплатив наперед положенных за то пошлин. Наказывали по одному подозрению, ввели круговую поруку, невинный отвечал за виновного: ушел самовольно какой-то мещанин, вместо него посадили в тюрьму другого и заставили заплатить порядочную сумму. Запретили христианам свободную торговлю горелкою и пивом. «Заковывают христиан в кандалы, так что уже в Подолии и железо вздорожало от потребности в кандалах»⁴²⁹. Такие толки кружились тогда в народной громаде и отвращали народ от Дорошенка; между самими старшинами, которые, угождая Дорошенку, на раде подавали голос в пользу Турции, нашлись сразу такие, что были готовы служить видам московского государя. Ближе всех к Дорошенку был тогда каневский полковник Яков Лизогуб. Гетман отдал за его сына свою дочь. Лизогуб повел подкоп под своего свата. Он начал с того, что послал к переяславскому полковнику Дмитрашке Райче одного грека, переяславского жителя, сообщить по секрету, что каневский полковник со всем полком желает быть в подданстве у великого государя. Дмитрашка Райча отправил присланного грека к Самойловичу.

– Как у вас дело делалось, расскажи? – спрашивал Самойлович грека.

Грек сказал:

– Лизогуб призвал меня к себе и говорил: приходят на нас лихие времена, разволокут турки всех нас врознь. Я бы хотел с городом Каневом и со всем моим полком отступиться от Дорошенка, да не смею у великого государя милости просить.

Самойлович послал об этом известие в Москву, а из Москвы, 16-го января 1673 года, отправили в Батурин подьячего Семена Щоголева с указом гетману, если подлинно окажется, что Лизогуб хочет быть в подданстве у царя, то поручить ему уговаривать и других полковников отступить от Дорошенка. Разом с тем следовало узнать от Лизогуба, не хочет ли сам Дорошенко отступить от султана. Самойлович должен был послать за этим к Лизогубу верного и знающего человека со словесным наказом, но никак ничего не доверять бумаге.

Самойлович тотчас послал к Дмитрашке Райче того же грека, который к нему приезжал, но в разговорах со Щоголевым гетман не показал расположения вести с Дорошенком мирные переговоры. Самойлович боялся, чтоб Дорошенко впоследствии как-нибудь не вошел в милость у царя и не выпросил для себя гетманства над обеими сторонами в Украине. Самойлович говорил московскому послу, что предпочитает идти войною на Дорошенка. 30-го января он отправил Щоголева самого к Дмитрашке Райче.

Щоголев виделся с Дмитрашкою Райчем в Киеве, и 14-го февраля Дмитрашко Райча сказал ему:

«Лизогуб со мною издавна в совете живет, а теперь учинился сватом Дорошенку поневоле. Лизогуб присылал ко мне, чтоб я отдал свою падчерицу за его сына. Я бы и помыслил так сделать, хотячи Лизогуба на сю сторону перевести; но потом, через своего зятя Ивана Гладченка, Лизогуб передал мне вот что: ездил он, Лизогуб, к Дорошенку спрашивать о женитьбе сына своего, а Дорошенко и говорил ему: напрасно с Дмитрашкою родниться хочешь, они люди богатые и спесивые, что тебе с ними в свойство входить? Знать, Дорошенка не посмеешь просить, оттого, что он гетман, а Дорошенко не побрезгует Яковом Лизогубом, его сыном, а у Дорошенка есть дочь! – После таких слов Яков Лизогуб убоялся Дорошенка и тотчас же, не отговариваясь, женил своего сына на дочери своего гетмана, а теперь Яков Лизогуб говорит: такое со мною учинилось, чего моя душа никогда не желала».

Щоголев обдарил Дмитрашку Райчу соболями, а Дмитрашко Райча уехал в Барышевку, условившись позвать туда Щоголева после того, как снесется с Лизогубом.

Щоголева позвали в Барышевку 28-го февраля, и тогда он держал беседу с греком, воротившимся из Канева, куда посылал его Дмитрашка Райча. Грек говорил:

– Лизогуб сказал мне: со всем полком готов царю служить, только без присылки сюда царского войска нам отлучиться от Дорошенка невозможно. Он всеми силами своими оступит меня и мучению паче других человек предаст за то, что я с ним в свойстве. Рад бы я со всем своим домом и пожитками перебраться в сторону царскую, да славу свою утеряю. Здесь я начальный знатный человек и все люди нашей стороны меня слушают, и лучше будет мне, живучи на правой стороне, показать службу свою великому государю. Уже и теперь люди нашей стороны, видя от турок утеснения, проклинают Дорошенка. Да и сам Дорошенко жалеет, что поддался турскому султану, только не знает, что ему делать. Не дай Бог, коли польский король станет совсем под данью у турецкого султана; тогда он должен будет делать все, что прикажет султан, и поляки пойдут войною на царскую державу. – Подали питье; Лизогуб первую чашу выпил за царя, вторую за гетмана Самойловича и потом произнес: «пусть бы великий государь присылал многочисленную рать в Украину, пока турские войска не пришли. Ни один город, кроме Чигирина, не станет держаться с Дорошенком. Все сдадутся, и сам Дорошенко, как увидит близко себя царскую рать, не то станет думать, что теперь. У нас на правой стороне все с охотою отдадутся под высокодержавную царскую руку, только пусть великий государь нас пожалует: наших полковников и прочих начальных людей не велит грабить, разорять и в Сибирь ссылать. У нас этого очень боятся. Да еще и того многие опасаются: как сдадутся под высокую царскую руку, а великий государь изволит их королевскому величеству отдать, как уже было при Бруховецком. Какие были города побраны, а потом опять отданы Польше! Тогда уж покоя у нас не будет, потому что под королевскою рукою нам ни за что не быть!» Прощаясь со мною, Лизогуб сказал: «пусть бы царский подьячий приехал ко мне повидаться в Канев!»

Щоголев не дозволил себе без ведома гетмана входить в дальнейшие объяснения и ехать на свидание к самому Лизогубу, потому что не знал степени искренности Лизогуба, и воротился в Батурин. На прощанье с ним Дмитрашко Райча, всегда склонный к козням, старался выставить себя особенно преданным царю и способным оказать услуги, а своих земляков-малороссиян чернил всевозможнейшим образом всех огулом, не касаясь лиц, и только одного Лизогуба хвалил.

По возвращении в Батурин подьячий услыхал от Самойловича такой отзыв о Лизогубе:

– Верил я Лизогубу, пока он не был в сватовстве с Дорошенком, а теперь не верю; думаю, все, что Лизогуб говорил греку Павлу, научил его так говорить сам Дорошенко. Вот как пойдем с князем Ромодановским на ту сторону с войском, так и не в честь станут нам сдаваться, знаючи, что иначе турки придут и разволокут всех. Вот Хмельницкий с бусурманами водился, да и залетел в Царь-град, да и Дорошенко из-под Каменца от бусурмана насилу утек. Не отбыть ему и вперед. К Лизогубу посылать не нужно. Лизогуб наши слова станет передавать Дорошенку, а Дорошенко передаст об этом султану и тем станет его против нас возбуждать.

Эти слова показывали, какое взаимное недоверие господствовало в малороссийском обществе: один другого хотел подвести, один другого остерегался. Самойлович, наученный опытами прежних лет, осматривался на все стороны, чтоб его не провели и не вооружили против него в Москве правительство⁴³⁰.

Щоголев уехал 13-го марта.

По договору с турками поляки обязались дать Дорошенку Белую Церковь, но белоцерковский комендант Лобель не сдавал ее, а Ханенко продолжал именоваться гетманом всей правой стороны, и недовольство в Украине подчинением Турции подавало ему надежды. Умань отложилась от Дорошенка. По рассказу летописи Величка⁴³¹, в понедельник на Пасху был обед, устроенный Братством в Воскресенской церкви; там были многие значные жители и начальные люди компанейцев и серденят, посланных Дорошенком в Умань. Во всем городе много тогда пили ради праздника Господня. Когда полковники компанейский Силич и серденятский Жеребило возвращались верхом с пира, пьяницы на улице стали задирать их бранными словами, а когда те стали от них отмахиваться канчуками, бросились на них с дрючками (кольями). Жеребило ускакал из города с конными компанейцами, а Силич с пешими серденятами, запершись в каком-то доме, отстреливался от уманцев, пока, наконец, уманцы взяли его со всеми серденятами и всех перебили. Кгродзенко, поставленный от Дорошенка полковником, убежал к своему гетману, а уманцы выбрали полковником Яворского, прежнего войскового товарища, и послали к Ханенку объявить, что хотят быть под его региментом. Тогда Ханенко начал открытую вражду с Дорошенком. Назначенный им в звании белоцерковского полковника Игнат Макуха начал беспокоить подъездами украинские городки, признававшие Дорошенка, а белоцерковский комендант просил помощи у киевского воеводы. Дорошенко обратился за помощью в Крым через войскового товарища Ивана Мазепу⁴³², но рассудил, что до прихода к нему на помощь союзников ссориться с Польшею не следует: он послал королю Михаилу письмо, где заявлялась мысль о соединении Украины с Польшею на основании Гадяцкого договора, с непременным однако условием немедленного выхода поляков из украинских городов⁴³³. Посланец Дорошенка был на дороге схвачен турками, и вскоре в Чигирин явился турецкий чауш с запросом, что значит посылка к польскому королю. Дорошенко отговорился, что это была хитрость: узнал он, что поляки намерены напасть на Украину, хотел обмануть их и задержать, пока не пришлется к нему помощь из Турции. Отпуская этого чауша, Дорошенко послал к султану в подарок польских пленников, содержавшихся у него в Чигиринском замке. Дорошенко туркам говорил тогда правду; он сносился с поляками, не думая на самом деле с ними дружить. Король послал к нему львовского православного епископа Шумлянского, человека искренно преданного полякам и склонного к унии, которую принял впоследствии⁴³⁴. В ожидании приезда этого владыки Дорошенко назначил генеральную раду на реке Расаве для рассуждения о том, что делать с поляками, но сам туда не поехал, зная наперед, что в большом народном собрании встретит против себя раздражение⁴³⁵, а послал туда вместо себя наказным Лизогуба, который на раде выслушал от казаков большое негодование к турецкому господству, непреклонную вражду к полякам и наклонность к московскому царю⁴³⁶. Когда же приехал Шумлянский⁴³⁷, Дорошенко в Чигирине собрал опять раду уже при себе, но вместо того, чтобы подготовлять казаков к соединению с Польшею, вспоминал всякие оскорбления, нанесенные малороссиянам ляхами, и превозносил турецкого государя. Шумлянский понял, что Дорошенко лукавит, и уехал из Чигирина ни с чем⁴³⁸, а Дорошенко отправил к турецкому султану полученные от польского короля письма, из которых султан мог узнать, что у христианских государей возникла мысль составить между собою союз, чтобы идти войною на мусульман⁴³⁹.

Прежде чем к Дорошенку пришла ожидаемая из Крыма помощь, он услыхал, что Ханенко, стоявший на Волыни у Корца, двинулся на него в Украину с своими казаками и поляками, чтобы предупредить прибытие к Дорошенку орды⁴⁴⁰. По известию одного украинского летописца⁴⁴¹, Ханенко дошел до Стеблова и был там поражен наголову, стиснутый с одной стороны Дорошенком, а с другой – крымским султаном, успевшим дойти на помощь к Дорошенку. Много бежало из его войска, которое, как показывают современники, у него простиралось до десяти тысяч; с оставшимися Ханенко ушел к Киеву и расположился станом под Печерским монастырем. Современные известия об этом событии не упоминают, но сообщают, что Ханенко бился с отрядом Дорошенкова войска, бывшего под начальством наказного Якова Лизогуба на реке Лыбеди, близ Киева. Как эта битва кончилась – неизвестно, но Ханенко после того приблизился к Киеву и послал киевскому воеводе, князю Трубецкому, объявить, что он с своими казаками, теснимый Дорошенком, не в состоянии сладить с своим врагом, не желает более служить польскому королю, недоволен будучи коронным гетманом Яном Собеским, и просит принять его в подданство царю. Воевода прогонял его от Киева к Димеру, но Ханенко не пошел туда⁴⁴², а перешел на остров, образуемый Днепром и Чарторыею, и обратился к Самойловичу с просьбою пропустить его в Запорожье. Самойлович послал в Приказ просить на это разрешение и не получал ответа в течение нескольких недель, а Ханенковы казаки по одиночке уходили искать селитьбы в царских областях. Ханенко, не дождавшись разрешения, с умаленною в значительной степени своею ватагою, двинулся на Полесье в город Димер, с намерением отмстить своему личному врагу, польской службы полковнику Пиво-Запольскому⁴⁴³.

Пиво-Запольский был типичною личностью поляка своего времени. Посланный в полесский край по соседству с Киевом, он набрал себе своевольный отряд, постоянно возбуждавший жалобы малороссиян на бесчинства и насилия. Летом 1678 г. он напал на Киев и наделал там разорения. Несколько времени в Киеве боялись, что этот польский полковник снова сделает нападение на Киев с целью отобрать его во власть польского короля. Но вдруг Пиво-Запольский изъявил готовность перейти на службу к московскому государю; ему отказали, не желая входить в недоразумения с польским королем⁴⁴⁴. Тогда Пиво-Запольский предложил себя на службу Дорошенку и уже в Паволочи, перед Дорошенковым генеральным асаулом Шуликом, произнес присягу украинскому гетману, турецкому подручнику⁴⁴⁵. Такие измены у поляков в тот век оправдывались шляхетскою вольностью. Вот с этим-то господином был Ханенко во вражде. В предшествовавшем году Ханенко отбил на дороге пленницу, черкешенку изумительной красоты, которую Дорошенко посылал в дар падишаху. Ханенко отдал ее на сбережение в Белую Церковь к коменданту Лобелю до своего востребования. Проведавши о ней, Пиво-Запольский сочинил фальшивое письмо от имени Ханенка и так искусно подписался под его руку, что Лобель выдал девушку подателю письма. Пиво-Запольский жил с нею четверть года, потом, как говорят, на ней женился. Ханенко, пока служил Польше, таил в себе желание мести, но после поражения Дорошенком, недовольный притом поляками за то, что его мало наградили, решился отступить от Польши и на прощанье расправиться с своим врагом. Не открывая никому своего намерения, он прибыл в Димер, расположился перед замком, пригласил Пиво-Запольского к себе на пирушку, убил его в своем шатре⁴⁴⁶, потом выступил из Димера в Брагин и оттуда послал новую просьбу к Самойловичу о дозволении пройти в Запорожье⁴⁴⁷. Самойлович тогда уже получил решение московского правительства. Царская грамота от 23-го октября дозволяла Самойловичу пропустить Ханенка на Запорожье, а его разбежавшихся казаков, шатавшихся на левой стороне, водворить на жительство в левобережной Украине, но приказать начальным людям по полкам смотреть за ними, чтоб от них не было ничего дурного⁴⁴⁸. Вслед за уходом Ханенка на Запорожье множество жителей из Уманского полка, признавшие Ханенка, не хотели подчиняться Дорошенку и турецкой власти, покинули, по выражению украинского летописца свои красные жилища и угодья, перешли на левый берег Днепра и поселились в разных местах Полтавского полка близко к днепровскому побережью⁴⁴⁹. Стремление переселяться в царские владения охватило и тех малороссиян, которые жили в крае, непосредственно принадлежавшем Польше. Поляки стали не допускать народ до таких переходов, и весною 1673 года, под Любаром, остановили большую партию «прочан» (так назывались в то время переселенцы). Дорошенко роптал, что ляхи «не пропускают наших», но, заступаясь за прочан, желал, чтобы они селились в его пустевших владениях, а перевозиться через Днепр претил им не менее поляков⁴⁵⁰.

Осенью, между тем, у поляков возобновлялся разрыв с Тур-циею. Вопреки Бучацкому договору, поляки не платили определенной дани, не выводили своих «залог» из подольских городков и даже стали выгонять турецкие и татарские залоги, помещенные в Подолии⁴⁵¹. Падишах грозил наказать поляков военною силою за вероломство; но поляки, с своей стороны, понадеялись на измену Турции господарей, молдавского Гики и валахского Петриченка⁴⁵². Коронный гетман Собеский с наступлением осени двинулся к Хотину. Услышавши об этом движении, турецкий сердарь (главнокомандующий) отправил Гуссейна-пашу с небольшим отрядом и к усилению его приказал идти другому турецкому генералу, Каплан-паше, с двадцатью тысячами войска. Но, прежде чем Каплан-паша успел прийти, поляки атаковали Гуссейна-пашу. Силы врагов оказались неравномерными: у поляков было 30.000 человек да еще 4.000 валахов, у турок – только 10.000. Гуссейн и бывшие с ним паши покинули свои становища, добежали до моста, построенного через Днестр, и ушли в Каменец. За ними, по тому же направлению к мосту, бросилась большая часть турецкого войска, но от многолюдства мост обломился, много турок потонуло, умевшие хорошо плавать спаслись, а поляки с берега по ним стреляли; остальные турецкие воины, не бежавшие через Днестр, были натиснуты на глубокую и узкую пропасть между двумя скалами и там погибли с своими лошадьми⁴⁵³. В тот же вечер сдался полякам Хотин.

Поляки, как часто с ними случалось, не воспользовались своею победою. Приближалась зима. Жолнеры стали роптать и требовать, чтоб их отпустили на зимние квартиры⁴⁵⁴. Кроме того, в самый день победы умер во Львове король Михаил. Начиналось междукоролевье; паны рвались к участию в выборе нового короля. И султан, с своей стороны, не хотел продолжать военных действий в зимнее время.

После хотинской победы торжествующий Собеский отправил к Дорошенку находившегося у него в плену казацкого сотника Савву Туптала (родителя св. Димитрия Ростовского) – уговаривать гетмана отступить от бусурман и вместе с христианами идти против неверных на освобождение христианских народов из неволи. Дорошенко и митрополит Тукальский оба выставляли себя перед Тупталом ревнителями и поборниками христианства⁴⁵⁵; но вслед затем явились к Дорошенку посланцы от турецкого султана с приказанием быть готовым на весну к содействию султану. Не мог предвидеть Дорошенко, чья сторона возьмет теперь верх в возобновившейся борьбе Турции с Польшею, особенно когда поляки старались заручиться содействием христианских держав. И счел Дорошенко на то время за лучшее мирволить и тем, и другим. Он отправил на содействие Гуссейну-паше два полка: Брацлавский и Могилевский, с наказным полковником Шумским, а Собескому написал, что посланные к туркам казаки не будут вредить польским войскам. Таким образом, Дорошенко, исполняя для вида обязанность турецкого вассала, в виду одержанной уже поляками над турками победы, приготовлял себе иную дорогу – на случай, если и далее счастье изменит Турции.

Намерение склонить Дорошенка к подданству московскому государю приостановилось по представлениям Самойловича, находившего, что, вместо мирных попыток, лучше прибегнуть прямо к военной силе. Самойлович старался возбудить недоверие московского правительства к искренности Лизогуба, а о Дорошенке писал, что он подсылает тайных зажигателей в левобережную Украину⁴⁵⁶. По этому донесению московское правительство для осторожности приказало воеводам в Малороссии учредить строгий надзор за всеми приезжавшими с правого берега Днепра⁴⁵⁷, но не покидало мысли мирно сойтись с Дорошенком. Сам Дорошенко, видя в народе правобережной Украины сильное тяготение к Москве и соображая, что, быть может, рано или поздно ему придется отдаться ей в руки, опять делал дружелюбные шаги, писал киевскому воеводе, князю Трубецкому, что считает для себя высшим счастьем милость православного монарха, и обещал не пускать в царские области своих союзников татар⁴⁵⁸. В Киеве ревностно поддерживал мысль о мирном соглашении с Дорошенком печерский митрополит Иннокентий Гизель, и, по его совету, киевский воевода отправил 10-го августа в Чигирин умного иеромонаха Печерского монастыря Серапиона Палчовского.

Серапион пробыл в Чигирине до 4-го сентября. Дорошенко дал ему статьи, на которых соглашался отдаться под московскую протекцию. Он требовал, чтоб Киев был отдан в казацкое управление, чтоб гетман над обеими половинами Украины был один, чтобы Украина состояла в пределах прежних польских воеводств: киевского, черниговского и брацлавского, чтобы Запорожье было в повиновении у гетмана и чтоб московский царь обязался защищать Украину от турок, если турецкий султан захочет мстить казакам.

Серапион заметил ему, что Самойлович уже избран на раде казаками гетманом и утвержден царем. Дорошенко сказал:

– Пусть Самойлович не хвалится, чтоб он был такой казак, как я – от прадедов казак! Разве он видал запорожские речки и море? Где он бывал? К чему присмотрелся? С какими государями о войне и о мире добрым обычаем переговаривал? Сумеет ли он что нужно для царского величества начать? Пусть укажет: коли все знает и может доброе дело вести, я ему уступлю и низко поклонюсь за то, что снимет с меня тягость гетманского чина. Но знает то Бог и люди: не давний он казак. Разве переходил он все войсковые чины, от малого до большого? Я так многажды был полковником и все старшинские чины прошел! Пусть царское величество сам. рассудит, что это будет, когда под царскою рукою будет состоять разом нас два гетмана. Я его не люблю, а он меня не любит, – и станет у нас делаться в Украине то же, что делается в Польше, где два гетмана и вечно между собою ссорятся. Ты говоришь: Самойлович избран вольными голосами; знаем мы, какое это вольное избрание: иной бы не хотел подать за него голос, да принужден был подавать, – оттого, что за него держал руку боярин!

– Он царским величеством утвержден, – повторил монах. – Как теперь его отставить или понизить?

– Я не желаю его понижения, – сказал Дорошенко. – Пан Самойлович может иным способом быть награжден от царского величества. Я желаю за веру христианскую и за целость державы его царского величества в поганских землях умирать, а он пусть себе спокойно жительствует без хлопот. Всегда я желал – и теперь желаю – добра его царскому величеству и земле московской, только одной стороной Украины нельзя нам от турок и татар оборониться; затем-то мы и принуждены были поддаться турецкому государю: если я это сделал, то сделал для веры христианской. Сам о себе я всего менее помышлял; сыновей ведь у меня нет! Мне идет дело о людях: не хочу, чтоб кто-нибудь по моей воле погиб!

Был потом Серапион у Тукальского. Митрополит восхвалял благочестие Дорошенка и превозносил его за то, что давно уже хочет отдать Украину царской власти. В бытность Серапиона у Тукальского пришел туда и Дорошенко.

– Дай Бог, – сказал Дорошенко, – чтоб я, недостойный, того дождался, когда бы его царское пресветлое величество покорил своей власти стольный град греческий, идеже есть святая святых! Пусть только великий государь изволит отвратить свой гнев от христиан и обратить его на неверных. Николи не бывало такого удобного времени турка воевать, как теперь. Лишь бы царь только начал, а то многие помощники у него обрящутся. Начать бы надлежало ранее и не медлить, покамест турки поляков под свою власть не подбили; а то коли подобьют, то и поляки на царскую державу недобром станут!

Еще не простился Серапион с Дорошенком, как явились к гетману посланцы от крымского хана просить казацкой помощи против непокорных ногайских мурз, а вслед за ними приехали ногайцы просить Дорошенка не оказывать против них содействия крымскому хану. Дорошенко, рассказавши об этом Серапиону, воскликнул: «дай Бог, чтоб эти бусурманы сами себя разрывали, и чтобы ненависть, которая до сих пор была между христианскими народами, обратилась на неверных»⁴⁵⁹.

Серапион не получил от Дорошенка ничего писанного и только сам записал слышанные им речи⁴⁶⁰.

Когда в Москве узнали о беседе с Серапионом, послали к Дорошенку царскую грамоту, в которой похваляли его за то, что желает отречься от агарян и поступить под высокодержавную царскую руку; но на предложенные условия дали отрицательный ответ. Московское правительство уверяло, что не будет отдачи Киева и Украины полякам, которые уже сами отреклись от Украины договором с Турцией, но на единое гетманство в Украине, которого добивался Дорошенко, не соглашалось; предоставляли Дорошенку быть только гетманом на правой стороне Днепра, а левая останется под управлением Самойловича. Отец Серапион Палчовский снова поехал к Дорошенку с таким ответом. Дорошенко, прочитавши ответ, сказал: «Не знаю, что теперь и молвить, – все здесь противно. Я с моим желательством о подданстве отозвался и теперь не отменяюсь, обещаю, пока Бог здоровье даст, служить, сколько сил моих станет, великому государю».

Самойлович был еще более недоволен этими сношениями с Дорошенком, чем прежними. Когда царский гонец передал ему для прочтения ответ, посылаемый к Дорошенку, Самойлович сказал:

«И прежде я писал к царскому величеству, и теперь то же скажу: и Дорошенко, и Тукальский только баламутят. Умышляют они, как бы выманить у великого государя выступления ратных царских людей из Киева, чтоб Киев потом туркам отдать! Дорошенко разом и к великому государю, и к польскому королю посылает – и обоих обманывает, а дружит с одним турком. Кабы он искренно хотел поддаться, так не выдумывал бы то того, то другого, а просто просил бы только принять его под высокодержавную руку – и ничего больше».

Гетману не нравилось, что царь соглашался оставить Дорошенка гетманом даже и на одной правой стороне. «Если Дорошенко останется там гетманом, – говорил он, – то станет и под меня подыскиваться».

По настоянию гетмана Самойловича, после неудавшихся толков отца Серапиона с Дорошенком в конце ноября состоялся царский указ князю Ромодановскому и гетману Самойловичу идти с войсками за Днепр на Дорошенка. Если Дорошенко сам заранее пришлет с желанием поддаться царю, предводители должны были пригласить его в свой стан и без напрасных проволочек принять от него присягу на подданство, давши обещание защищать его от турок. Дозволялось предводителям, если сам Дорошенко станет упрямиться, принять в подданство правобережные полки и мимо Дорошенка, и допустить их избрать себе иного гетмана, хотя бы и самого Самойловича⁴⁶¹.

Поход соединенных войск – великорусского, под начальством Ромодановского, и малороссийского, с гетманом Самойловичем во главе – открылся в конце января 1674 года. Дошли до Днепра против Крылова. Сожгли Вороновку, Боровицу, Бужин. От Бужина отправили подъезд к Чигирину, боярин – своего товарища Скуратова, гетман – Дмитрашку Райчу. Дорошенко выслал против них 2.000, на половину конных, на половину пеших. Дорошенковцы не выдержали боя и ушли. Скуратов и Дмитрашка Райча сожгли переднюю часть Чигиринского посада и воротились к Бужину⁴⁶².

Русское войско двинулось вверх по Днепру, по льду – и 2-го февраля дошло до Черкасс; там находился Дорошенков обозный Гулак с черкасским полковником Григоровичем. Когда к ним прислано было в Черкассы приглашение сдаться – они отказались. Начался бой, продолжавшийся два дня. Взяты были два города, из которых второй заключался в середине первого; затем оставался третий город – в середине второго. Как только приступили к этому третьему, осажденные замахали шапками и закричали, что сдаются. Выехали обозный Гулак, полковник Григорович, протопоп Семен Лукьянович и значный товарищ Левко Потапенко с некоторыми другими: они принесли присягу на вечное подданство великому государю. В Черкассах, кроме Черкасского полка, находились тогда временно две сотни, принадлежавшие Корсунскому полку, – и те присягнули вместе с черкасцами. Жители Черкасс во время взятия города потерпели немного, потому что сидели запершись в домах. Предводители велели Гулаку и Григоровичу с черкасскими казаками идти за собою чинить промысел над другими городками, а в Черкассах оставили: Самойлович – прилуцкого полковника Лазаря Горленка, а Ромодановский – острогожского полковника Герасима Карабута с их полчанами⁴⁶³.

Февраля 8-го прибыли войска к Мошнам. Этот городок, вероятно тогда немноголюдный, после перехода оттуда многих жителей на левый берег, сдался и присягнул царю без сопротивления. Отсюда предводители отправили отряд приглашать к сдаче Канев, а сами, вслед затем, потянулись с обозом по льду к тому же городку. В Каневе сидел генеральный асаул Лизогуб, назначенный от Дорошенка наказным гетманом: к нему для усиления послал Дорошенко 300 серденят с полковником Щуренком. Лизогуб, обещавший заранее действовать в пользу царского дела, теперь сдержал свое обещание, склонил к тому же каневского полковника Ивана Гурского и Щуренка, вместе с ними выехал в стан боярина и бил челом о принятии Канева со всем Каневским полком в подданство. Предводители послали привести к присяге всех, разделявших чувствования Лизогуба. Все в Каневе – и казаки, и посполитые – присягнули беспрекословно; с каневскими казаками были там и присягнули две сотни Уманского полка и одна Корсунского. После присяги предводители послали начальников этих сотен с убедительными письмами к полковникам уманскому и корсунскому последовать примеру каневцев, не допуская над собою принудительных мер. Каневские казаки должны были следовать за гетманом Самойловичем в дальнейший поход.

11-го февраля Лизогуб пригласил предводителей на обед. Был там генеральный обозный Гулак. Он сообщил, что у Дорошенка недавно была рада в Чигирине. Дорошенко убеждал, что казакам и посполитым следует уповать только на милость турецкого государя, могущественнейшего между земными владыками, потом сделал раде вопрос: кого нам держаться – турок или поляков, а о московском царе не спрашивал. «В пользу поляков не могло раздаться ни одного голоса, – заметил Гулак, – а на московскую сторону все бы склонились, только самим навязываться с этим именем было бы не безопасно: не раз случалось, что Дорошенко нарочно выпытает, чтобы держать у себя на худой примете того, кто сунется с противными ему мыслями, а потом, при случае, придерется к нему как будто за что-нибудь другое; поэтому все на раде завопили, что лучше держаться протекции турецкого султана, и Дорошенко объявил, что таков войсковой приговор»⁴⁶⁴.

Редкий, однако, в душе мирился тогда с подданством бусурманскому властителю, и это наглядно могли видеть Ромодановский и Самойлович: к их табору толпами валили жители правобережной Украины с женами и детьми, умоляли принять их и переправить на левый берег Днепра; намеревались они найти себе новоселье в царских областях, покинувши навек землю своих прародителей, поступавшую под власть турок. 12-го февраля Самойлович отрядил целый Лубенский полк под командою полковника Сербина в разные украинские правобережные городки приводить их в подданство царю⁴⁶⁵. Сами предводители не пошли уже от Канева далее по причине ожидаемой распутицы, перешли назад через Днепр вместе с толпою правобережных прочан и расположили свои обозы на левом берегу против Канева, а потом, при недостатке корму и запасов, 15-го февраля отступили к Переяславу.

В Москве были недовольны, когда получили известие, что отправленный к Чигирину подъезд воротился рановременно и не держал Дорошенка в осаде. В своем оправдании боярин и гетман писали, что подъезды ходили к Чигирину не без пользы, сожгли посады, истребили живность и приготовили большую тесноту Чигирину, а долее нельзя было там оставаться: город Чигирин укреплен, у Дорошенка тысяч шесть казаков и не сегодня – завтра могли прийти к нему татарские силы⁴⁶⁶.

Примеру Канева и Черкасс последовали многие другие городки правобережной Украины. Тотчас же по прибытии предводителей в Переяслав, явились к ним казацкие старшины и выборные из поспольства городков: Стаек и Триполья – с челобитьем принять их в подданство царю. Гетман отправил полковника Солонину отобрать присягу от всех тамошних жителей, а вслед затем, по просьбе Лизогуба, послал на залогу в Канев переяславского полковника Дмитрашку Райча и нежинского Филиппа Уманца; боярин придал им слободских полковников ахтырского и сумского⁴⁶⁷.

17-го февраля приехал в Переяслав Ханенко с предложением положить свою булаву: с ним было до двух тысяч казаков и три польских хоругви. Ромодановский и Самойлович отправили их в Ржищев в качестве сторожевой залоги от неприятеля вместе с приданными к ним царской службы казаками и ратными людьми. Между тем, близкие к Киеву городки: Мотов и ловка, Хвастов, Черногородка, Бышевка сдались без сопротивления киевскому воеводе, выславшему к ним отряды⁴⁶⁸.

Город Корсун не сдался на предложение посланного туда Кияшки, но Корсунского полка местечки Стеблов, Каменный Брод и иные склонились к подданству, а белоцерковский полковник Степан Бутенко с городками и местечками своего Белоцерковского полка поддался под высокодержавную руку великого государя, лично прибыл в Богуслав и принес присягу перед Самойловичем и генеральным войсковым асаулом Лысенком⁴⁶⁹. Дошло до предводителей известие, что в Корсуне собираются силы гетмана Дорошенка: брат его Андрей и полковники – корсунский, торговищенский, уманский, паволоцкий, брацлавский, калницкий и могилевский, да пешие серденяцкие полки, а другой брат Дорошенка, Григорий – находится в Лисянке. По такому известию Самойлович 20-го февраля отрядил несколько десятков тысяч казаков к Корсуну; с ними были Лизогуб и Ханенко с своею пестрою толпою, состоявшею на половину из запорожцев, на половину из поляков⁴⁷⁰; боярин Ромодановский придал к ним отряд царских ратных людей, а черниговский полковник Борковский пошел к Лисянке против Грицька Дорошенка. Грицько Дорошенко с серденятами сперва удачно отбил Борковского и пошел к Корсуну на соединение с своим братом Андреем и семью полковниками. Но под городом Медвиным напали на Грицька Дорошенка и на бывших при нем татар казаки, посланные Самойловичем к Корсуну, разбили и гнали на, протяжении 15-ти верст; Грицько с одною частью татар заперся в Лисянке, другие его татары ушли в Тарасовку. И в Лисянке, и в Тарасовке жители поднялись на татар, многих перебили, 90 взяли живьем в плен, связали самого Грицька Дорошенка и провозгласили себя подданными великого государя. Вслед затем произошло волнение в Корсуне. Бывшие там в сборе полковники и начальные люди зашумели против Дорошенка; упрямые сторонники гетмана Петра: брат его Андрей, шурин гетмана Яненченко и паволоцкий полковник Гамалея, видя, что противники берут верх, убежали в Чигирин, а остальные полковники и все полковые старшины как их полков, так и покинутого Гамалеею Паволоцкого полка принесли присягу на верность великому государю перед генеральным асаулом Самойловича, Лысенком, и послали к гетману Дорошенку приглашение положить свой бунчук и булаву⁴⁷¹. 4-го марта привезли в Переяслав к предводителям пленных татар и Грицька Дорошенка, а 5-го марта прибыли полковники: брацлавский Павел Лисица и подольский Остап Гоголь, с известием о переходе на царскую сторону полковников в Корсуне. Предводители приказали всем присягнувшим полковникам, не ожидая порчи зимнего пути, съезжаться в Переяслав на раду, для избрания себе нового гетмана по своим правам и вольностям; разом отправил Самойлович универсалы во все правобережные полки, чтоб все начальные люди, нимало не мешкая, спешили на раду для той же цели⁴⁷². Убежавшие из Корсуна в Чигирин сторонники Дорошенка показывали не слишком бодрый дух. Проезжая через Медведовку, Андрей Дорошенко говорил вслух перед всеми: «буду советовать брату, чтоб не губил мира, не надеялся больше ни на какие турские и татарские посилки и сдавался бы царю». Жители тех мест, через которые они следовали, не изъявляли готовности стоять за дело Дорошенка⁴⁷³.

15-го марта съехались в Переяслав правобережные старшины, полковники, полковые старшины, войсковые товарищи и многие значные казаки. Назначена избирательная рада 17-го марта. Она происходила в большом городе на майдане, в присутствии Ромодановского.

Прежде всего явился, по приглашению боярина и Самойловича, носивший гетманское звание Ханенко. Перед ним несли булаву и бунчук – знаки его достоинства, пожалованные польским королем. Поклонившись на все стороны, он сказал:

– Ведомо всем вам, что я не своею волею, а по королевскому повелению сделался гетманом и ходил во всем по королевскому указу; если я кому-либо из старшин, либо какому простому казаку учинил чем-нибудь досаду, в том вы меня простите!

С этими словами он положил на стол булаву.

– Мы все, и старшины, и войско, во всем тебя прощаем, – возгласили казаки.

Ханенко отошел, а казак, который нес бунчук его, продолжал стоять, держа этот знак гетманства для передачи тому, кого рада изберет⁴⁷⁴.

Князь Ромодановский объявил: «Великий государь, его царское величество, которому все присягнули на верное и вечное подданство, изволил указать выбрать вам по вашим правам и вольностям нового гетмана вместо Ханенка и Дорошенка».

Сказавши это, князь Ромодановский отошел. Не пришлось долго казакам совещаться о выборе. Собрание провозгласило сразу имя Самойловича, и обозный Гулак от лица всех произнес:

– Желаем все, чтоб великий государь пожаловал нас, старшин и поспольство, велел бы у нас учинить гетмана Ивана Самойловича на обеих сторонах Днепра единым гетманом над всем Войском Запорожским, и быть бы нам в подданстве у великого государя по нашим старинным правам не на иных статьях, а на таких, какими он, великий государь, пожаловал со стороны гетмана и старшин, и все поспольство⁴⁷⁵.

Все стали кланяться Самойловичу. По казацким обычаям надобно было ему отказываться от предлагаемой почести, и он произнес:

– Изберите себе особого гетмана из своей стороны – такого, который бы вашу сторону лучше меня знал.

– Мы, – говорили правобережные уж и так за многими гетманами пришли в конечное разорение. Не нужны нам многие гетманы. Пусть великий государь пожалует нас, велит быть у нас одному гетману на левой стороне и на правой – Ивану Самойловичу.

– Великий государь, – сказал боярин, – жалует вас: дозволяет вам избрать по вашему хотению, и будете вы на прежних правах и вольностях ваших в вечном подданстве великому государю.

Старшины и полковники опять принялись упрашивать Самойловича. Тот все не соглашался. Наконец, против его воли, схватили его под руки так сильно, что изодрали на нем платье, крикнули: «ты нам люб, ты нам люб!», поставили на скамье, прикрыли тем бунчуком, который держал Ханенков казак, и вкладывали ему в руки булаву, положенную Ханенком на столе. Раздавались обещания быть ему послушными, раздавалась просьба, чтоб он оставил на своих местах всех старшин, какие были при Дорошенке⁴⁷⁶. Потом читались статьи, составленные в Московском Приказе и привезенные гонцом Колобовым. Их смысл был таков: правобережная Украина отдавалась царю навеки в подданство. Государь будет охранять ее от турок и татар и извещать о всяких сношениях с иностранными державами, насколько они касаться будут малороссийского края. В случае войн между Турциею и Польшею, украинцы не будут помогать ни одной, ни другой стороне. Если бы гетман затеял какую смуту, каждый обязан известить о том царя; но гетмана может судить только один великий государь. После кончины гетмана новый избирается вольными голосами. Беглецов великороссийских всякого звания не следовало принимать и скрывать в Украине, но малороссийских полоненников, взятых прежде и поселенных в Великороссии, если они, не сделавши воровства, уйдут на свою родину, дозволялось не выдавать. Малороссиянам – не ввозить в великороссийский край табаку и вина. Без совета старшин гетман и на правой стороне, как на левой, не мог никого казнить и ни у кого отнимать вотчин. Затем следовали челобитья о таких статьях, которые уже прежде были приняты московским правительством для левой стороны и теперь без всякого спора и без представления в Москву утвердились для правой боярином Ромодановским. Главнейшие были: сохранение казацких имуществ за вдовами и детьми, свобода казаков от подводной и постойной повинности, вписывание в казацкий реестр в числе 20.000 для правой стороны Днепра из казацких, а при надобности – мещанских и поселянских детей, сборы с маетностей в пользу содержания казацкого войска, исключая маетностей архиерейских и монастырских, право казацких чиновников, владеющих имениями, судить своих крестьян.

После всего этого присягали по записи генеральные чины, обозный Гулак, асаул Лизогуб, судья Петренко, полковники, сотники и всякие чиновные люди Войска Запорожского правого берега Днепра. Все прикладывали руки к просительным статьям.

Кто-то из полковников сказал:

– Мы просим, чтоб гетман жил в Чигирине или в Каневе, а буде невозможно – хоть в Переяславе, поближе к нашей правой стороне Днепра.

– Рад я жить там, где мне великий государь укажет, – сказал Самойлович.

Старшины, полковники и простые казаки левой стороны, бывшие на этой раде, стояли поодаль и не принимали ни малейшего участия во всем, что перед их глазами происходило.

По окончании рады явился от Дорошенка генеральный писарь Мазепа. Дорошенко писал своему сопернику дружелюбным тоном, что готов поступить во всем по указу царского пресветлого величества, лишь бы ни в чем не были нарушены стародавние права и вольности⁴⁷⁷.

Боярин и гетман стали расспрашивать Мазепу, Мазепа сказал:

– Когда меня гетман Дорошенко отпускал, то присягнул, что хочет сам идти в Переяслав бить челом, чтоб великий государь изволил принять его & подданство и вины его простил; тебя же, боярин, приказал гетман Дорошенко просить, чтоб ты прислал ему знатных и верных людей, с кем можно было бы ему сюда приехать.

– Я пошлю, – сказал боярин, – только тебя надобно привести к присяге на том, что посланным от меня не будет порухи и задержания.

Мазепа присягнул. Боярин отправил с ним дворянина Василия Гринева, а гетман – стародубского полкового судью Андрея Авраменка⁴⁷⁸.

Тотчас после рады правобережные старшины послали от себя в Москву полковников каневского и уманского с челобитною, в которой выражались так: «не подай нас, верных подданных и слуг твоих, отступникам и давним врагам нашим, ляхам, в поруганье! Изволь, ваше царское пресветлое величество, писать к польскому королю, чтоб ляхи вышли из города Белой Церкви»⁴⁷⁹. Московский царь приказал разослать всем правобережным полковникам грамоты за отворчатой печатью. «Вы, – сказана было от царского имени, – приняты под нашу высокодержавную руку из-под турецкого, а не из-под польского подданства, а потому и ныне, и вперед никогда Короне польской уступлены не будете»⁴⁸⁰.

Успокоительные уверения московского царя не вязались однако с вестями, полученными Самойловичем из Побужья. Польский предводитель Мондржиевский вступил с войском, назначенным для подчинения Украины Речи Посполитой. Узнавши, что власть Дорошенка шатается, поляки покушались скорее захватить снова его владения. Жолнеры бесчинствовали над людьми в полках Брацлавском и Кальницком, забирали у жителей последние пожитки и самих людей жгли огнем, а между тем край уже был до того истощен, что люди питались мякиною, («плеву едят»)⁴⁸¹. Мондржиевский занял Винницу, и брацлавский полковник Лисица писал гетману: «если нас добром не обнадежишь, то народ разбредется; скоро в Забужьи и Поднестрии не останется людей: тут каждый час татар с поля ожидаем, а сверху ляхи наступают!» – Польский же предводитель писал Самойловичу, что вступил в общих видах действий против турок и татар, и просил доставлять содержание польскому войску. На донесение об этом, посланное Самойловичем в Москву, последовал царский указ требовать от Мондржиевского вывода польских войск из тех полков, которые уже добровольно поступили в подданство великому государю, а ко всем вообще жителям правой стороны гетман должен был разослать универсал, чтоб они не принимали никаких писаний от польских людей и в города к себе не впускали поляков⁴⁸².

Тем не менее из правобережных полковников поднестровский полковник Гоголь, недавно присягнувший с другими царю, перешел на польскую сторону и по городам полка своего стал вводить поляков. Но как непрочен был такой переход малороссиян на польскую сторону, показывает пример Шарогрода: едва Гоголь ввел туда на королевское имя залогу, как явился самойловичев охочий полковник Мурашка, и все шарогродское поспольство снова присягнуло царю⁴⁸³.

Дорошенко не поехал по своему обещанию в Переяслав, а начал выдумывать разные предлоги к проволочке: в письме своем к Самойловичу он клялся исполнить данное слово, но прежде своего приезда в Переяслав просил – прислать доверенных лиц для отобрания у него присяги в Чигирине⁴⁸⁴. Гетман и боярин отправили к нему: первый – черниговского полкового асаула Калиника Ничипоренка, а второй – стрелецкого голову Романа Ефимьева. Эти посланцы, приехавши в Черкассы, потребовали из Чигирина присылки на свое место аманатов, прождали шесть дней, не дождались ни аманатов, ни письма от Дорошенка и воротились назад ни с чем, а привезли только полученные в Черкассах вести, что Дорошенко. послал за помощью к турецкому султану и крымскому хану⁴⁸⁵.

После того целый апрель не откликался уже Дорошенко к боярину и гетману, а между тем к нему пришло 4.000 татар, и он, отобрав часть этой орды, поручил брату своему Андрею подчинять отпавшие от него города. Местечки Балаклея и Орловка сдались без боя, поверивши обещаниям помилования, но гетман Дорошенко всех жителей этих местечек приказал отдать в неволю татарам. Говорили даже, что после занятия этих местечек тамошним старшинам буравили глаза⁴⁸⁶. По таким известиям боярин и гетман выслали на правую сторону подъезд – боярин: рейтарского строя полковника Беклемишева, а гетман – в качестве наказного, Дмитрашку Райчу, с полками Переяславским, Полтавским, Миргородским, Гадяцким и Лубенским, приказавши им еще сойтись с правобережными полками – Черкасским, Каневским, Уманским и Торговицким, да с охочими полками и стоять, выжидая дальнейшего поворота обстоятельств⁴⁸⁷. Но царь Алексей Михайлович и теперь все еще не терял надежды разделаться с Дорошенком мирным путем, и по царскому указу боярин и гетман послали еще раз в Чигирин царскую убедительную грамоту с головою московских стрельцов Терпигоревым⁴⁸⁸.

По известию, сообщенному впоследствии Мазепою, Дорошенко, получивши через Терпигорева царскую грамоту, созвал чигиринцев и приказал прочитать ее перед всеми вслух.

Чигиринцы в один голос закричали: «все мы хотим быть у царя в подданстве».

Дорошенко сказал им: «И я был бы рад, коли б нам прислали подлинную царскую грамоту, а то у них вот как ведется: пришлют в полки к боярину, а также к гетману Самойловичу неписанную бумагу, и на такой бумаге те сами напишут какую угодно им грамоту, потом, смотря по времени, к нам ее пошлют. Только прельщают нас!»⁴⁸⁹.

Позвавши к себе Терпигорева, Дорошенко говорил ему так:

«Я подданный его величества турецкого султана. Две сабли висят у меня постоянно над шеею: султанская и крымского хана! Наперед сего я точно хотел быть в подданстве у великого государя, а наши старшины и полковники того не пожелали, но приговорили быть в подданстве у турецкого султана».

– Ныне, – сказал Терпигорев, – твои старшины и полковники уже сами без тебя учинились в подданстве царскому величеству и присягу на верность принесли.

– Это, – сказал Дорошенко, – учинили они для соболей. Не вечно они останутся в подданстве! Скоро изменят: увидите сами. А в царской грамоте, что ты привез, мне грозят, что князь Ромодановский и гетман Самойлович учнут над Чигирином воинский промысел чинить. Я готов им отпор давать, лишь бы орды дождаться. И теперь уже два крымских султана стоят с шестью тысячами татар за 20 верст отсюда. Пусть боярин и гетман идут на меня.

Терпигорев просил отпустить его для передачи ответа. Дорошенко сказал, что отпустит через непродолжительное время, но потом приказал Терпигорева заковать и посадить в тюрьму⁴⁹⁰.

Ромодановский и Самойлович, пославши Тернигорева сообразно царской воле, дожидались ответа и, выславши за Днепр подъезд, удерживались переводить все войско на правую сторону. Между тем посланный в подъезд Дмитрашка Райча, между городками Балаклеею и Смелою, 9 июня разбил и взял в плен Андрея Дорошенка⁴⁹¹. Вслед затем приносились из-за Днепра боярину и гетману вести, что к Дорошенку собираются турецкие и татарские вспомогательные силы, и вдобавок Дорошенко стал надеяться на союз с поляками, которые злобились на Россию за намерение вырвать из польских рук правобережную южную Русь: избранный в мае новый польский король Ян Собеский (прежний коронный гетман) приказал в июне своему полковнику Преоровскому писать к Андрею Дорошенку, что брат его гетман Петр может надеяться на помощь со стороны Польши против московского царя, несправедливо присваивающего себе Украину⁴⁹². По донесениям предводителей последовал наконец царский указ немедленно «чинить над Дорошенком воинский промысел»⁴⁹³. 5 июля перешел Самойлович в Черкассы. За ним стали переправляться великороссийские полки.

В Чигирине сделалась тревога. Туда набежало- множество народа из местечек и сел в осаду. От многолюдства наступил голод; люди заволновались, кричали, чтобы Дорошенко сдал город и присягал царю. Таких крикунов было много, и Дорошенко не смел прибегать к крутым мерам, уверял окружавших его, что скоро придет сильное мусульманское войско, а сам постоянно скрывался в замке и не отваживался выходить в большой город, где мог встретить открытый против себя мятеж. «Если, – говорил он ближним, – «царские войска станут меня доставать, я сяду на пороховую бочку и взорву себя, а живой в руки не дамся москалям». У Дорошенка во власти, кроме Чигирина, оставалось всего только два городка: Жаботын и Медведовка, а главная сила, на которую он надеялся, были его союзники: турки и татары. Но татары стояли еще за два дня пути от Чигирина на берегу реки Ингула, а турецкое войско еще было по ту сторону Днестра. Падишах шел тогда не выручать Дорошенка, а против поляков – наказывать их за несоблюдение Бучацкого договора, и польские коронные гетманы, ссылаясь на Андрусовский договор, домогались военной помощи с московской стороны. Но падишах на пути получил весть, что москали берут у Дорошенка города и замки и уже угрожают самому Чигирину⁴⁹⁴. По такой вести, падишах нашелся вынужденным изменить свой план, отложить на будущее время расправу с Польшею, спешить выручать своего подручника и вступить во враждебные отношения к Московскому государству. Он поручил крымскому хану спасать скорее гетмана Дорошенка и дал затем обещание немедленно двинуться со всеми турецкими силами⁴⁹⁵.

Надеясь единственно на помощь от турок и татар, Дорошенко отправил своего генерального писаря Мазепу с письмами к разным правительственным лицам Турции и Крыма. Посланцу Дорошенка придано было 9 татар, которые стерегли и вели 15 христианских невольников, жителей левой стороны Днепра: Дорошенко посылал их своим союзникам в подарок. Когда Мазепа с татарами и невольниками приближался к Ингулу, ему перегородили путь запорожцы, шедшие из Сечи до реки Буга с своим кошевым атаманом Серком. Запорожские товарищи Алексей Борода и два брата Темниченки остановили Мазепу, побили татар, бывших с ним, освободили христианских невольников, а самого Мазепу доставили своему атаману с перехваченными письмами⁴⁹⁶. Запорожцы пришли в сильное негодование, как увидали, что Дорошенков посланец вел христианских невольников в дар бусурманам, и хотели убить Мазепу, но его отстоял Серко. «Не убивайте, братцы, этого человека», – говорил он: – «быть может, он на что-нибудь отчизне и пригодится!» И запорожцы ограничились тем, что только заковали Мазепу⁴⁹⁷, а Серко известил о том гетмана Самойловича. Гетман потребовал присылки к нему схваченного Дорошенкова гонца, но Серко опасался, что Самойлович отправит Мазепу в Москву и тем будет нарушено старинное право не выдавать никого из Сечи. Серко отказал Самойловичу в выдаче Мазепы. Тогда Ромодановский, узнавши об упорстве кошевого, по совету гетмана, послал в Харьков взять под караул проживавшую там жену Серка и зятя его Ортеменка, требуя, чтобы они побудили Серка выдать гетману пойманного Дорошенкова посланца⁴⁹⁸. Ортеменко, имевший на тестя большое влияние, упросил кошевого исполнить приказание гетмана⁴⁹⁹.

Серко прислал Мазепу к гетману, а гетман, побеседовавши с ним, передал его боярину. У гетмана пробыл Мазепа два дня. Июля 15 его отправили в Москву. Самойлович на отпуске написал к Мазепе: «повторяю тебе то, о чем говорил с тобою при свидании и в чем дал тебе слово. Ты останешься в целости при всех своих пожитках со всем своим домом. Посылаю с тобою Павла Михаленка, полкового писаря нежинского, он тебя и в Москву, и назад из Москвы будет провожать. Только ты в Малороссийском приказе откровенно расскажи все, что нам здесь говорил о Дорошенковых замыслах и о хане, и о Серке, и об ином обо всем, никакого дела, хоть и малого, не утай! Желаю тебе счастливого пути и скорого к нам возврата»⁵⁰⁰.

Мазепа был человек очень ловкий и сообразительный, притом один из таких, которые обладают врожденною способностью сразу всякому нравиться и располагать к себе людские сердца. Избежавши крайней опасности в поле от запорожцев, он успел понравиться Самойловичу и Ромодановскому; сразу понравился он, кому нужно было, и в Москве. Мазепа сообразил, что служить Дорошенку нет более расчета, потому что дорошенково дело было уже почти совсем проиграно; Мазепа уразумел, что кто из близких к Дорошенку впору и кстати от него отречется и окажет услугу его противникам, тот много выиграет в жизни. В таком именно положении сознал себя тогда Мазепа. Он в Малороссийском Приказе все рассказал о своих отношениях к Дорошенку, об известных ему замыслах правобережного гетмана и о разных обстоятельствах событий последнего времени.

«Почему – спросили Мазепу – Дорошенко не послал аманатов в Черкассы, когда боярин и гетман отправили к нему посланцев принять от него присягу?»

Мазепа объяснил: Приехало 23 человека от Серка и стали говорить Дорошенку, чтоб он не ездил к боярину и гетману в Переяслав, не отдавал бы своей булавы и бунчука, а по-прежнему оставался бы гетманом на правой стороне и приехал в Сечь для подтверждения своего гетманства. А тут пришли вести, что из Крыма идет к Дорошенку в помощь орда. Дорошенко не поехал в Запорожскую Сечь, опасаясь государевых людей на дороге, но с посланным стрелецким головою не стал уже ссылаться. Я просился у него в Корсун к жене своей, а Дорошенко не пустил меня и сказал: тебя, верно, Ромодановский соблазняет соболями, хочешь мне изменить! Он приказал мне присягнуть, а потом послал меня к турецкому визирю с письмом и приказал на словах сказать ему, чтобы прислано было поскорее турецкое или татарское войско. С тем отправил меня Дорошенко; а на степи меня перенял Серко. Провожатых татар запорожцы нобили, а я от них не бежал и не бился и был у них на степи недель пять⁵⁰¹.

Взятые у Мазепы дорошенковы письма были писаны к турецкому главному визирю, к крымскому хану, к ханскому визирю и к некоторым мурзам, ханским любимцам. Дорошенко извещал своих союзников, что враги «барабаши» (такую кличку давали правобережные, левобережным казакам) подступают под Жаботын, а Ромодановский и гетман «барабашский» уже «переправляются через Днепр под Каневом. Хотя москали не страшны и прежние гетманы при помощи одних татар с ними справлялись, но у меня теперь людей мало»⁵⁰².

Ласково приняли в Москве Мазепу и отпустили, дозволивши перейти с семьею и с пожитками на левый берег Днепра, о чем просил за него гетман Самойлович⁵⁰³. Отсюда начался поворот в судьбе этого замечательного человека.

Неудача посольства Мазепы к туркам не помешала туркам подать помощь Дорошенкову делу. Вместо Мазепы, Дорошенку пособил тогда Гоголь, который, передавшись, как выше было сказано, после переяславской рады Польше, изменил полякам, опять перешел на сторону Дорошенка и впору известил турецкого султана об опасности, грозившей Чигиринскому гетману⁵⁰⁴. Спеша спасать турецкого подручника, в начале июня турецкое войско перешло через Днестр у Сороки; турки взяли городок Костницу и истребили там всех жителей, потом подошли под Куничное; туда стеклось множество людей из других городков, и в течение одиннадцати дней осажденные упорно отбивались, наконец турки жестоким приступом взяли Куничное и все живое в нем истребили, а город сожгли⁵⁰⁵. Гоголь между тем разбил верного царю поднестровского полковника Зеленского⁵⁰⁶. 29-го июля брацлавский полковник Лисица доносил Самойловичу, что турки ворвались в Тульчин, осадили его в тамошнем замке, и просил о выручке⁵⁰⁷. По этому письму Самойлович приказал Дмитрашке Райче идти туда из-под Смелой, но Дмитрашко Райча, дошедши до города Буки⁵⁰⁸, отправил своего наказного Войцу-Сербина с двумя тысячами к Лодыжину, а сам воротился в Корсун, и оттуда в Канев, потому что взятые в плен турецкие языки всполошили казаков, наговоривши им под пыткою, будто турки помирились с поляками и идут на Киев⁵⁰⁹. Войца-Сербин соединился с Андреем Мурашкою, – которого Самойлович отправил также в Лодыжин с охотницким полком. Едва они успели вступить в этот городок, как под Лодыжин подошла турецко-татарская сила. Лодыжинские предместья были сожжены⁵¹⁰. Казаки заперлись в замке. Но лодыжинское поспольство пришло в страх: выбросили белое знамя. Великий визирь при самом начале этой войны объявил повеление «обрекать всех неверных победоносному мечу»⁵¹¹, и турки, не обращая внимания на белое знамя, продолжали палить в Лодыжин. Мещане выслали к ним еще депутатов: те кланялись туркам и уверяли, что все жители Лодыжина остаются верными подданные падишаха, что враждебные действия оказывают не они, а 2.000 барабашевцев, которые пришли к ним незваными и засели в замке. Великий визирь дал им такой ответ; «коли бы вы были на самом деле верные подданные Высокого Порога, то вы бы должны были или выдать пришедших к вам, или отлучиться от них. Победителям невозможно делать между вами различия». Пальба усилилась, и мещане в третий раз выслали депутацию: на челе ее был лодыжинский протопоп. Жители предавались на волю победителя и просили только выпустить их живыми с семьями и пожитками⁵¹². Неумолимый визирь сказал: «что-нибудь одно из двух выбирайте – или неволю, или смерть, иной судьбы не будет вам; если еще раз с этим придете, прикажу картечами вас встретить». На другой день мещане выслали сказать, что сдаются совершенно на волю победителя. Вышло 800 казаков, положили оружие. Турки тотчас забили их в колодки и отправили невольниками на свои галеры. Такой же участи подверглись все лодыжинские мещане с своими семьями⁵¹³. Мурашка ни за что не хотел сдаться, держался несколько дней с своими казаками, пока от беспрестанных битв, от зноя и безводья все не изнемогли и не полегли один на другом⁵¹⁴. Так гласит одно известие. По другому известию⁵¹⁵, Мурашка сдался сам с двенадцатью человеками, в числе которых были сотник и протопоп. Но когда визирь стал допрашивать, сколько при Ромодановском и Самойловиче войска, Мурашка отвечал: так много, что могут победить и султана, и хана. Это не понравилось визирю. Он крикнул на Мурашку, а Мурашка смело стал укорять визиря: «вы – говорил он – воровски пришли на нас: так между государями не водится: обступили нежданно в Лодыжине нас и побили. Если бы царю было заранее ведомо о ваших затеях, так вашего султана встретили бы не то что за Днестром, но еще и за Дунаем». Разгневанный визирь приказал увести его и отрубить голову, но, одумавшись, воротил его снова, а Мурашка стал ругать визиря и султана и всех турок жестокою бранью и проклинать мугамеданскую веру. Визирь приказал казнить его⁵¹⁶.

Главный визирь из-под Лодыжина отрядил товарища своего, или каим-мекама, султанского любимца Мустафа-пашу, под Умань – с приказанием сжечь город и жителей увести в неволю, а если окажут сопротивление, то перебить всех без разбора.

Вместе с турками подъехали к Умани дорошенковы старшины и стали уманцам делать предложение сдаться, обещая милость. Уманский полковник Яворский соблазнился таким обещанием и отправился в турецкий стан на поклон; его объявили невольником и заковали. Умань осталась без начальника. Турки требовали безусловной покорности. По этому требованию явились в турецкий стан полковые чины, знатнейшие казаки и мещане. Турки всех объявили невольниками, а город, вместо пощады, стали истреблять. Но в Умани набралось людей не мало, и были они хорошо вооружены, а город укреплен. Они стали защищаться⁵¹⁷. Тогда турки повели под замок шанцы от Грекового леса, насыпали валы и бойницы вровень с городскими, палили из пушек и в то же время начали подводить подкопы. Взорвана была значительная часть замковой стены на левой стороне от дороги к Мени. Уманцы закладывали прорывы возами, навозом, землею… но турки подземным ходом проникли в город. Уманцы отчаянно отбивались от них с заборов, с домовых кровель; кровь потоками полилась по улицам, турки без разбора умерщвляли всех. Остаток уманцев столпился около городских ворот, называемых Рашевскою брамою, и там защищались они до тех пор, пока турки всех их не побили; некоторые заползли в погреб: турки натащили туда соломы, зажгли и всех подушили дымом. Так погибла Умань вся дотла с церквами и народом христианским, на седьмой день по прибытии к ней турок⁵¹⁸. По сторонам от Умани турецкие отряды истребляли соседние городки и забирали в неволю жителей, которых вообще в этом крае оставалось тогда уже мало, после бегства на левую сторону. Так разорены были до основания: Тростянец, Бершад⁵¹⁹, Манковка⁵²⁰, Полонное Малое и другие городки⁵²¹.

Когда на западной стороне Украины так расправлялись турки за Дорошенка, сам Дорошенко засел в верхнем городке или замке Чигиринском. У него, по показанию сидевшего в неволе Терпигорева, было до четырех тысяч войска, состоявшего из чемерисов (польских татар), турецких янычар, крымских татар и так называемых жолдаков (наемное войско), не считая мещан и согнанных в осаду поселян, всего тысяч до пятнадцати⁵²². 23-го июля боярин и гетман подступили к Чигирину и в этот день прислали к ним изъявление покорности городки: Медведовка, Суботово и Жаботын; предводители послали привести их к присяге⁵²³. Осадное войско расположилось по сю сторону Тясьмина: боярин стал под бором подле озерца, а по левую сторону от того озерца, на перестрел от города, стал гетман⁵²⁴. На другую сторону от Чигирина послан был генеральный бунчужный и слободские полки Сумский и Острогожский.

Возвели одиннадцать шанцев, поставили на них пушки и начали палить. Но из Чигирина можно было отвечать тем же: в обоих городках – нижнем и верхнем – было до ста пушек и достаточно боевых запасов; только искусством мало могли похвалиться защитники, и выстрелы царских войск были действительнее; разбили дом Тукальского, митрополит убежал в верхний город и от страха заболел, а поселяне, бывшие в осаде, перебегали в русский стан и говорили, что чигиринцы готовы сдаться, и сам Дорошенко обещает поддаться, если через неделю не придет к нему ожидаемый хан с ордою⁵²⁵. Боярин и гетман, услыхавши об этом, хотели завязать сношения с Дорошенком и воспользовались тем, что у них в стане находился пленный брат гетмана Дорошенка Григорий; они приказали ему написать письма к матери и к брату, увещевая сдаться и положиться на царскую милость⁵²⁶. С этими письмами послали стрельца. Гетман Дорошенко отвечал, что если боярин желает с ним толковать о мире, то пусть пришлет не простого стрельца, а какого-нибудь знатного человека⁵²⁷. Дорошенко хотел этим показать, что помнит о своем достоинстве; но стрелец, ходивший в Чигирин с письмами, рассказывал, что Дорошенко, видя свой последний час, хочет насильно себя развеселить и всем показать, будто ничего не боится: беспрестанно напивается пьян, ходит по шинкам, а перед ним играют волынки и скрипки⁵²⁸.

28-го июля предводители дали приказание переходить войску на другую сторону Тясьмина и готовиться к приступу, но приведенные языки показали, что турецкий султан уже перешел через Днестр и отправил хана с ордою на выручку Чигирина⁵²⁹. Казалось бы, такой слух должен был побудить предводителей скорее кончить расправу с Дорошенком, прежде чем придет к нему помощь. Но предводители простояли до 9-го августа, не предпринявши ничего решительного, а в этот день получили известие, что турецкий визирь с войском стоит уже под Лодыжином; хан же идет к Чигирину. Предводители решили, что не безопасно дожидаться хана, 10-го августа приказали зажечь свой табор и снялись, а 12-го дошли до Черкасс⁵³⁰. Крымский хан через день по отступлении русского войска был встречен Дорошенком за десять верст от Чигирина и на первых порах, в виде приветственного дара, получил от гетмана человек до двухсот невольников из левобережных казаков, а для всех своих татар – дозволение брать сколько угодно людей в неволю из окрестностей Чигирина за то, что жители с приходом русских войск отпали от Дорошенка⁵³¹. Вслед затем хан погнался за отступившими от Чигирина русскими войсками⁵³², догнал под Черкассами 13-го августа, но после незначительной передовой стычки повернул обратно к Чигирину⁵³³. Об успехах турецких войск в западной части Украины русские предводители, правда, еще не знали, хотя у гетмана в руках были жалобные письма, писанные из Лодыжина и Умани в последние роковые дни для этих городков; но боярин и гетман не сочли возможным посылать туда помощь, тем более, что силы их умалялись: не только у боярина, но и у самого гетмана из полков самовольно разбегались подчиненные, так что казацких сил при гетмане оставалось не более пятнадцати тысяч⁵³⁴. Гетман и боярин рассудили за благо убраться на левую сторону, и, отходя, приказали сжечь Черкассы: укрепления этого города находились в дурном состоянии, все подгнило, обвалилось, не было ни тайников, ни колодцев, ров обмелел и поправлять было некем: много черкасцев жило на Запорожье. Оставшиеся в Черкассах жители без ропота, по приказанию боярина и гетмана, последовали на левый берег за войсками, зная, что иначе их бы забрали татары.

Хан, отступивши от Черкасс, отправился к Умани, а Дорошенко, пробыв несколько дней в своей столице для распоряжений об ее обороне, последовал за ханом⁵³⁵. Тогда многие из поспольства, находившегося в осаде в Чигирине, убежали на левый берег Днепра. 26-го августа освободился задержанный Дорошенком Терпигорев: разломал окно своей тюрьмы и выполз оттуда в оковах, вместе с сидевшими там узниками. За ним была погоня, но он счастливо избежал ее, переправился через Днепр и добрался до Кременчуга, откуда его проводили в полк к Ромодановскому. Дорошенко, как говорили, приказал повесить тех, которые не догнали Терпигорева⁵³⁶.

Русские войска, так решительно собиравшиеся переходить на правый берег, стремительно в одну ночь перебрались на левый⁵³⁷. За ними валили толпы правобережных прочан. Пример одних увлекал других. В половине августа из Лисянки полковник Мигалевский писал, что долго удерживал поспольство «от волокиты», обнадеживая помощью от Самойловича, но когда разнеслась в народе весть, что боярин и гетман возвратились на левый берег, то уже невозможно было ничем удерживать народа. Опустел Крылов. Из больших и малых городков, из сел и деревень шли обозы с возами, нагруженными прочанами, их семьями и пожитками⁵³⁸. Следуя их примеру и жители Лисянки все ушли за Днепр. Город, прежде многолюдный и крепкий, дававший отпор Чарнецкому, Тетере, Суховеенку, теперь совершенно опустел, – говорит украинский летописец⁵³⁹; беспрепятственно вошли в него татары, тогда как прежде боялись и смотреть на этот город. Движение народа к переселению, уже много лет сряду возраставшее после посещения Украины турками, теперь дошло до высшей степени. Паника овладела жителями Украины. Где только услышат, что близко появились бусурманы, тотчас обыватели поднимаются с семьями и с пожитками, какие успеют наскоро захватить. Часто они сами не знали, где им искать приюта, и шли, как выражались тогда, «на мандривку» или на волокиту. Большая часть их направлялась на левую сторону; на перевозах против Черкасс и Канева каждый день с утра до вечера толпилось множество возов с прочанами, ожидая очереди для переправы; едва успевали их перевозить; перешедши за Днепр, они тянулись на восток к слободским полкам, искать привольных мест для. нового поселения⁵⁴⁰. Но некоторые с западной части Украины бежали на Волынь и в Червоную Русь, в польские владения. Множество прочан, не добравшись до новоселья, погибали от скудости пищи, безводия и крайнего утомления сил в неприветной пустыне, в которую обращалась тогда правобережная Украина, недавно еще называемая поляками их благодатным Египтом. Покидая навеки родину своих предков, нередко прочане сожигали свои дворы. Так, Дорошенко, следуя из Чигирина за ханом, услыхал, что жители Богуслава собираются сжечь свои жилища и бежать в волокиту; он издал универсал, в котором писал: «узнавайте добродетель нашу из того, что мы вас по чужим углам шататься не посылаем, а радеем о вашем добре и за вас не жалеем собственного здоровья. Не сомневайтесь же ни в чем и задерживайте тех, которые идут в волокиту; советуйте им возвращаться к своим жилищам, к своему достоянию. Те же, которые нас не послушают и не захотят воротиться назад от Днепра в свои прежние жилища, не уйдут от беды и там, куда укрыться думают, потому что мы, не покончивши с заднепрянами, не помышляем оставить своего дела, хотя бы война и на несколько лет потянулась»⁵⁴¹.

Городки и села, которые соблазнились такими универсалами и сдались Дорошенку, были жестоко наказаны за свое доверие: Дорошенко отдавал татарам всех тамошних жителей в неволю⁵⁴². Были такие случаи, когда поспольство само от крайнего голода отдавалось татарам; так, из окрестностей Корсуна 3.000 поселян, не видя для себя удобным пробраться на левый берег Днепра, хотели бежать в Орду, но Андрей Дорошенко заворотил их⁵⁴³.

Дорошенко мимо разоренной и залитой кровью Умани⁵⁴⁴ направился к султанскому стану, находившемуся где-то недалеко от Лодыжина⁵⁴⁵. Когда гетман въезжал в турецкий обоз, ему загородила путь густая толпа украинских невольников, кланявшихся в землю и моливших о заступлении перед султаном⁵⁴⁶. 5-го сентября гетман представился падишаху, получил бархатный колпак, отороченный собольим мехом, золотую булаву, коня с богатым убором и халат – обычный дар султанского благоволения подручникам⁵⁴⁷. Дорошенко выпросил у падишаха свободу некоторым невольникам: то были, разумеется, немногие из громады наловленных людей всякого рода, преимущественно молодых парубков и девиц⁵⁴⁸.

Отпущенный падишахом, Дорошенко с ханом пошел в Синицу⁵⁴⁹. Города один за другим присылали к гетману изъявлять покорность. Пристал тогда к Дорошенке и брацлавский полковник Лисица, который верно служил царю, но, не получивши от Самойловича в пору помощи, теперь поневоле поклонился Дорошенку. От Бук⁵⁵⁰ хан отправил часть орды с многочисленным яссыром, который, однако, успели отбить и освободить на дороге малороссияне. Сам хан шел вместе с Дорошенком ко Днепру; на пути Дорошенко приказал захватить и заковать в кандалы начальных людей городков: Насташки⁵⁵¹, Рокитны⁵⁵², Вахновки⁵⁵³ и Богуслава за то, что они возбуждали народ к отпадению от Дорошенка, а Степан Бутенко, белоцерковский полковник, убежал с женою в Белую Церковь, но белоцерковский комендант польской службы приказал изрубить его под тем предлогом, что он прежде изменял Ханенку и переходил к Дорошенку⁵⁵⁴. Дорошенко с ханом подступили к Днепру у Ржищева и уже собирали паромы, чтобы перебираться на левый берег, как вдруг хан быстро повернул в Крым, услыхавши, что царские рати, калмыки и донские казаки беспокоят крымские улусы. Дорошенко стал в Корсуне; ему оставлено было татар, как говорят, тысяч до десяти. Тут услыхал Дорошенко, что тысяч более десяти прочан едут из Побужья и Поднестрья обозом, направляясь за Днестр. Дорошенко с татарами перегородил им путь под Смелою; прочане стали было сопротивляться. Дорошенко приказал их всех рубить, не разбирая ни пола, ни возраста, а тех, которые не сопротивлялись и сразу покорились, отдал татарам в неволю⁵⁵⁵.

Положение Дорошенка стало теперь поистине трагическим. Приход на помощь к нему турок и татар не только не поддержал его дела, но окончательно подорвал. Не в силах были его бусур-манские союзники насильно заставить народ любить гетмана. Напротив, южноруссы сильнее рвались покидать землю предков, лишь бы не быть в подчинении у Дорошенка, и уже из его родных, которых было много в Украине, и из самых рьяных его сторонников стали уходить на левую сторону⁵⁵⁶. Собранное им казацкое войско в Корсуне подняло против него шум: «он нас голодом поморил», – кричали казаки, – «весь край опустошил, поспольство в прах разорил, христиан в неволю отдал. Даже наиболее верные Дорошенку серденята стали оставлять гетмана: серденецкий полковник Федор Мовчан с пятьюстами серденят своих прибыл в Канев и присягнул царю⁵⁵⁷. Его примеру последовало еще 200 серденят⁵⁵⁸, и напрасно Дорошенко писал к отшедшим от него, убеждая воротиться⁵⁵⁹. Вдобавок турецкий султан приказал Дорошенку послать в Турцию 500 мальчиков и девочек до пятнадцатилетнего возраста, и это возмутило против Дорошенка самых близких людей, даже тестя, его Яненка, так что Дорошенко вышел из Чигирина и скрывался три дня в лесу с своими верными серденятами, пока не улеглось волнение в городе⁵⁶⁰.

Память об этой кровавой эпохе народного бедствия, когда сами туземные власти отдавали в бусурманскую неволю малороссиян сотнями и тысячами, отразилась в народной поэзии в форме аллегорических песен; так, например, сокол отлетает в чужую сторону, и оставляет наблюдать за своими детьми и за своим достоянием орла. Когда сокол прилетает назад, орел сообщает ему, что дети его, соколята, пришедши в возраст, разлетелись по разным деревам; по дороге ехали паны, изрубили деревья, на которых сидели соколята, и самих соколят отправили в подарок неверному царю. Сокол, услыша такую весть, восклицает: О, чтоб не довелось более пановать этим панам, за то, что они задали моих деток в чужой край!

После ухода турок за Днестр польский король Ян Собеский с войском вступил в Украину и достиг до Паволичи и до Белой Церкви. Оставленные турками городки Рашков, Немиров, Бар, Межибож, Кальник покорились полякам⁵⁶¹, и король поставил там гарнизоны, но то было на короткое время, и вслед затем жители этих городков и окрестных сел бежали искать новоселья в царских областях за Днепром. Поляки, где только могли, старались препятствовать такому переселению народа. Бунчужный Полуботок писал гетману Самойловичу из Канева: «ляхи, словно рыболовы с удками, стерегут наших людей, а те беспрестанно идут на левый берег Днепра»⁵⁶². В следующую затем зиму на левом берегу Днепра появилось такое множество прочан, что Самойлович не знал, что с ними делать: «их набралось, – писал он в Приказ, – семей тысяч двадцать; все без приюта, лошади у них от бескормицы пропали и самим людям есть нечего». Польский король издал к русским обывателям Украины универсал, в котором называл себя их законным государем, пытался употребить дружелюбные меры с Дорошенком, посылал к нему знакомого ему архиерея Шумлянского и, ничего не сделавши, ушел в конце января в Польшу, оставивши на время своих гетманов с войском. Это посещение короля наделало переполох в народе, пошли противоречивые толки; одни говорили, будто ляхи сходятся с Дорошенком и с бусурманами и хотят воевать царскую державу, другие – будто польский король сложился с московским царем назло казачеству, разом войдут в Украину русские и польские военные силы и станут принуждать малороссиян к покорности полякам. Самойлович, сам нерасположенный к полякам, по царскому указу своими универсалами старался успокоить народную тревогу, но после ухода короля писал к польским гетманам, чтоб они не вступались в города и села, поступившие в царскую державу из-под турецкой власти, потому что тамошние жители не хотят быть под властью поляков и ни за что не отдадутся им.

Поляки, при всяком случае показывавшие намерение захватить себе Украину, не предпринимали никаких неприязненных действий против Москвы; напротив, сами нуждались в помощи московского правительства тогда; когда весною 1675 г. татары произвели опустошительный набег на польские области. Московское правительство не отрекалось оказать Польше помощь, но приступало к этому делу вяло и неохотно, как будто насмехаясь над поляками, по их выражению; еще неохотнее относился к ним Самойлович, и на совещаниях с царскими гонцами и с боярином Ромодановским твердил все одно и то же, что полякам ни в чем не следует доверять⁵⁶³. Сообразно таким внушениям гетмана, московское правительство тем и ограничилось, что приказало войскам двигаться медленно к Днепру, а за Днепр не переходить, и таким образом водить поляков, пока не услышат, что татары вышли из Польши, а тогда написать польским гетманам, что уже воевать теперь не с кем. Напрасно несколько раз в своих письмах польские гетманы извещали, что хан взял тот город, осадил другой, что надобно спешить; от них отделывались, писали, что русские войска пристанут к королевским только тогда, когда коронные войска соединятся с литовскими. Самойлович и Ромодановский, собравшись с своими обозами раннею весною у Артополота⁵⁶⁴, не ранее как в сентябре достигли Яготина⁵⁶⁵ и там встретили польских посланцев с известием, что хан уже ушел из польских пределов к Каменцу. Предводители, сообразно царскому указу, отвечали, что если так, то уже нет повода соединяться с польскими войсками⁵⁶⁶. В продолжение этого лета Самойлович и Дорошенко вели между собою, так сказать, письменную полемику универсалами и письмами, стараясь каждый обвинить другого, а себя выгородить. «Ты меня хулишь за союз с бусурманами», – писал Дорошенко, – «но ведь и давние князья российские против своих недругов призывали бусурманские силы, и Богдану Хмельницкому пришлось дружить с татарами, когда ляхи-христиане стали нам главными неприятелями… И я, предков своих пестуя славу, прежде всего милости и обороны искал у польского короля, но польский король милости мне не дал, а к царю после андрусовской комиссии, нас разлучившей, невозможно уже было нам обращаться; и так мы, всего Войска Запорожского советом, склонились к турскому султану под оборону». – Куда нам равняться с князьями российскими! – писал на это Самойлович, – равные с равными должны быть сравниваемы, а российские князья были независимые владетели. Впрочем, про этих князей хроники свидетельствуют, что немного они от помощи бусурманской восприяли себе; напротив, их державы оттого на долгое время разорвались и ни во что обратились. И гетманы союзами с неверными никакого добра народу и войску не учинили, а только, досталь отчизну свою и благочестие на правой стороне искоренили и завели многое множество братии своей в вечную неволю бусурманскую. Вот и теперь, кто виноват, что народ на сю сторону валит: не от великой прохлады сюда идут, оставя свое имущество, а от турецкой неволи с душами убегают⁵⁶⁷.

Отправивши письма к польским гетманам из Яготина, Ромодановский и Самойлович послали на правый берег отряды под начальством – первый Вульфа, а второй – генерального асаула Лысенка. Серденята⁵⁶⁸, остававшиеся в Корсуне, бежали в Чигирин, а после их ухода жители из Корсуна, Мошны, Млеева, Богуслава, Насташки и окрестных селений пошли на левый берег. Самойлович давал приказание переяславскому полковнику Войце-Сербину и полковнику охотному Новицкому не расселять их вблизи Днепра, но отправлять на новоселье в дальнейшие места. Не так легко удалось беглецам из Торговицы, в числе трех тысяч собравшимся на левую сторону по поводу слуха, что Дорошенков резидент Астаматий ведет турок. Дорошенко послал против беглецов татар, а те захватили их в полон⁵⁶⁹. В начале сентября каневский полковник доносил Самойловичу, что атаманы ольховский и звенигородский привезли в Канев 1.000 возов с переселенцами, и полковник всех их переправил через Днепр⁵⁷⁰. Тогда к Ромодановскому и Самойловичу приехали корсунские казаки – пасынок Богдана Хмельницкого Степанко с товарищами: они объявили, что Дорошенко посылал их с судьею Чернявским находиться при хане во время ханского похода в Польшу, а когда хан с Ибрагим-пашою, сопровождавшим его, повернул в Волощину, казаки, отпущенные ими к Дорошенку, не пошли в Чигирин, а отправились на левую сторону и присягнули царю⁵⁷¹. Польские войска проникли тогда в Корсун, нашли его совершенно безлюдным и сожгли⁵⁷². Тогда окончательно опустело и все Побужье. Жители, остававшиеся еще там, выгнали от себя поставленные польские залоги и пустились в волокиту.

Все это приближало Дорошенка к неизбежному падению. 10-го августа лишился он своего многолетнего друга и советника, митрополита Тукальского, который скончался, ослепши незадолго до смерти. Не было у Дорошенка ни малейших средств остановить бегущего в царские области народа; не присылали к нему для удержания прочан ни турецких, ни татарских сил, и ему представлялась возможность скоро остаться одиноким в пустыне. В числе пришедших с правой стороны к Самойловичу был Василий Леонтьевич Кочубей, которому суждено было приобрести громкую трагическую известность впоследствии. Начавши службу еще при Бруховецком в гетманской канцелярии, тогда он был подписком или канцеляристом у Дорошенка, приобрел у него большую доверенность, и Чигиринский гетман посылал его в Турцию. На возвратном пути челядник украл у Кочубея важные бумаги и убежал. Кочубей после того не смел явиться к Дорошенку, переправился к Самойловичу и сообщил такие вести о Дорошенке. «Грызет сам себя Дорошенко, – говорил он: – надеялся на турок и татар, но те и другие мало подают им надежды. Крымцы гневаются на него за то, что мало почитал и ценил их, а считал за таких союзников, которые, по приказанию турецкого султана, должны делать ему услуги. Да и у самих турок такое слово носится: взять бы этого Дорошенка, со всеми будучими при нем казаками, да и задать на каторги, чтоб они больше нас, турок, не смущали и не чинили смуты промеж монархами. Вот как про Дорошенка говорят его союзники, а свои украинские люди, какие еще остаются в его владении, все гнушаются им от большого до малого. В самом Чигирине при нем нет ни полковника, ни обозного, ни другого кого из старшин, чтоб ему был дружелюбен, кроме разве родни его, да писаря, да судьи».

Увидел Дорошенко, что приходит пора ухватиться за последнее средство спасенья, которое он приберегал к концу: не манить более московского государя, а отдаться ему прямо, искренно. Но ему хотелось все-таки сдаться так, чтобы выговорить себе и безопасность, и спокойное житье на старость, а если можно, то сохранить и гетманский титул. Довериться безусловно Самойловичу, которого он оскорблял, казалось ему слишком рискованным делом; во всяком случае, ему пришлось бы проститься со своим гетманством. Дорошенко решился еще раз сделать опыт – устроиться так, чтобы, присягнувши московскому государю, остаться в гетманском достоинстве. И прибегнул Дорошенко к такому извороту: получил он свое гетманское достоинство от войска – войску он и сдать его должен, а это войско может его и снова избрать гетманом. Но казацкого войска на правом берегу у него уже не стало; правобережные полковники от него отступились, казаки или ушли на левую сторону, или, оставаясь еще на правой, не хотели ему повиноваться; поспольство беспрестанно бежало, воссоздать и пополнить войско было уже не из кого. Дорошенко решился показать, что считает настоящим Войском Запорожским Сечь, и задумал перед сечевиками сдать свое гетманство, положить клейноты и принести перед ними присягу на верность царю. Недаром старейший гетман Богдан Хмельницкий в первый раз получил свое гетманское достоинство в Сече; с тех пор в Сече сохранялась высокомерная уверенность, что сечевое товариство есть лучший цвет казачества, что оно-то и должно управлять судьбою всей Украины. Когда Дорошенково письмо с таким предложением пришло в Сечу, там находились донские казаки с своим атаманом Фролом Минаевым, прибывшим туда, чтобы воевать вместе с запорожцами против крымцев. Кошевой атаман, знаменитый Иван Серко, постоянно был той мысли, что гетман должен быть избран в Сече; потому-то он и поддерживал Ханенка против Дорошенка, но когда Ханенко сошел со сцены, Серко возобновил прежнюю дружбу с Дорошенком, и давал ему совет не отдавать клейнотов ни московскому боярину, ни левобережному гетману. Теперь, получивши Дорошенково письмо, Серко созвал на раду все сечевое товариство. То была «черневая рада»: в ней участвовали все запорожцы, не по чинам. И донцы, хотя гости, но все же по званию казаки, приглашены были к участию в раде. Письмо Дорошенка было прочитано, и вся рада приняла его предложение с восторгом.

10-го октября Серко и Фрол Минаев с толпою запорожцев, донцов и калмыков прибыли к Чигирину. Дорошенко встретил их в предшествии духовенства с хоругвями и образами, и созвал на раду всех остававшихся у. него в Чигирине казаков и посполитых. В этом собрании Дорошенко положил свои войсковые клейноты – булаву, бунчук и знамя, и пред св. Евангелием произнес присягу на вечное подданство царю Алексею Михайловичу. Взамен запорожцы произнесли присягу в том, что «Дорошенко будет принят царским пресветлым величеством в отеческую милость и останется в целости при ненарушимом здоровье, чести и пожитках, со всем войском, при нем находящимся, сохранивши свои войсковые клейноты, не подвергаясь отмщению за свои прежние вины, и от всех неприятелей: татар, турок и ляхов – будет царскими войсками защищаем и обороняем, а все запустелые места на правой стороне наполнятся снова людьми и будут вовеки тешиться вольностями и разживаться, как левая заднепровская сторона».

Серко взял от Дорошенка войсковые клейноты и увез в Сечу, а 15 октября известил Малороссийский Приказ о происшедшем важном событии и от имени всего запорожского коша бил челом, чтоб Дорошенко был принят милостиво, сообразно данной им присяге верно служить царскому пресветлому величеству⁵⁷³.

Архиепископ Лазарь Баранович послал Дорошенку похвальную грамоту, но гетману Самойловичу было до крайности неприятно это происшествие, и он писал в Малороссийский Приказ в таком смысле: «Поступок Дорошенка не более, как лукавство. Не приходит ему помощи ни от турок, ни от татар, а тут ляхи в гостях, да и мы недалеко, свой же край под его владением совсем опустел. Вот он, в соумышлении с Серком, и пустился на обман, чтобы время как-нибудь протянуть и перезимовать, съестные припасы с нашей стороны получать и бежавших людей снова перезвать к себе, а весною по-прежнему смуту завести». В Москве приняли проделку Серка также неблагосклонно и написали ему⁵⁷⁴, что он взялся не за свое дело, а за такое, которое по царской воле уже положено было на боярина Ромодановского и на гетмана Самойловича. Серко в это время шагнул еще далее в своем самоуправстве, и 20 декабря разослал универсалы в полки Черниговский, Стародубский, Нежинский и Прилуцкий о подданстве Дорошенка. За это новое присвоение прав гетмана, который один только мог посылать к полковникам универсалы; Серко немедленно получил опять из Малороссийского Приказа выговор с таким предостережением: «коли ты начнешь писать мимо гетмана к полковникам или к каким-нибудь другим урядам, которые тебе ведать не указано, то знай, что таких твоих писаний не велено им слушать»⁵⁷⁵.

В январе 1676 года приехали в Москву Дорошенковы посланцы: тесть его Яненко и Семен Тихий⁵⁷⁶. Они привезли бунчук и санджаки, которые турецкий султан назад тому четыре года присылал Дорошенку, когда тот стоял под Уманью. Санджаки эти были: два тафтяных знамени, одно красное, другое желтое с красною каймою. Такие знамена, как знак поверяемой от падишаха власти над краем, давались всегда крымскому хану и всякому турецкому подручнику. Посылая эти санджаки в Москву, Дорошенко писал, что оставил у себя еще один клейнот – булаву, подаренную ему турецким султаном под Каменцом, оставил ее для того, чтоб можно было ему прилично явиться в Москву, когда великий государь дозволит ему видеть свои царские очи. «Я давно уже, – писал Дорошенко, – хотел совершить доброе дело, но не мог за препоною от властолюбцев, потому что, когда на съездах предъявлялись грамоты царские, польские и турецкие и спрашивалось: при котором государе нам оставаться, все приговаривали держаться турецкого султана. Если б я противился, они бы много гетмана себе выбрали, а все-таки держались бы поганых. Да не меньше того и заднепровской Украины власти нашему доброму делу старались помешать из зависти, чтоб мы не получили от вашего царского пресветлого величества такой же благодати, какою они пользовались».

Приглашенные к боярину Матвееву, посланцы объявили, что «Дорошенко не стоит на том, чтоб ему оставаться гетманом, а только просит, чтоб ему с его сродниками и со всем поспольством, при нем будучим, дозволили жить на правой стороне и не переводили никого насильно на левую сторону; этого они все боятся, потому что у них слух носится, будто прикажут на правой стороне все города и дворы пожечь и жителей перевести».

– Зачем, – спросил Матвеев, – Дорошенко сам не едет к Ромодановскому и Самойловичу, или в Москву к великому государю?

– Остерегается, – отвечал Яненко, – чтоб с ним не поступили так, как поступил Бруховецкий с Самком: боится, чтоб не схватили его на дороге.

– А зачем, – спросил Матвеев, – Дорошенко принял санджаки от поганого турецкого султана?

– Он не хотел их принимать, да войско приказало, – был ответ.

Прием привезенных от Дорошенка знаков гетманского достоинства происходил 12-го января с торжественною церемониею. Казаки везли с малороссийского двора в царский дворец бунчук, булавы, санджаки и султанские грамоты⁵⁷⁷. Знамена везли волоча по земле тафту. Их принесли перед столовую палату, откуда смотрел государь, потом тем же путем унесли на малороссийский двор и там угощали посланцев⁵⁷⁸.

При отпуске Яненка дана была ответная грамота Дорошенку в таком смысле. Государь похвалял его за желание отступить от турецкого султана и отдаться в подданство царю, обещал дозволить ему со всеми сродниками жить, где пожелает, но гетманство свое он должен был сложить с себя; гетманом надлежало быть на обеих сторонах одному Самойловичу. Народ в правобережной Украине мог жить на своих местах, не страшась ни насильственного переселения, ни отдачи полякам во владение. Однако присяга, данная Дорошенком перед запорожцами в Чигирине, не признавалась действительною, и Дорошенко, сообразно прежнему царскому указу, непременно должен был ехать на левую сторону и присягнуть перед св. Евангелием в присутствии гетмана Самойловича и князя Ромодановского⁵⁷⁹. Вместе с посланцами Дорошенка были в Москве посланцы от Серка; отправляясь в обратный путь, они повезли с собою царскую грамоту кошевому с выговором за самовольное принятие на себя того, что поручено было от царя не ему, а другим.

30 января того же 1676 года скончался царь Алексей Михайлович. От имени преемника его, царя Феодора Алексеевича, из Малороссийского Приказа в марте был послан к Дорошенку стольник Деримедонтов (или Деримонтов) с тем, чтоб от него принять присягу царю на месте, не обязывая Дорошенка ехать к Самойловичу и Ромодановскому для этой цели. Посланец заехал прежде к Самойловичу. Гетман, увидавши, что грамота к Дорошенку написана ласковым тоном и притом с вичем (что означало уважительное обращение), ужаснулся, понявши, что новое правительство хочет изменить прежний способ обращения с Дорошенком. Самойлович взял на свой страх смелость задержать Деримедонтова и написал в Приказ представление, что с Дорошенком не следует обращаться так уважительно и вовсе не посылать в Чигирин для отобрания у него там присяги, а привести Дорошенка на сю сторону, хотя бы и военною силою. По таким представлениям гетмана указано было снова поступать сообразно указам покойного государя и приглашать Дорошенка на левую сторону для произнесения присяги перед князем Ромодановским и гетманом Самойловичем.

Тогда гетман и боярин Ромодановский опять начали посылать к Дорошенку гонцов одного за другим, повторяя приглашение ехать на левую сторону, присягнуть и сдать свое гетманство Самойловичу. Дорошенко под разными предлогами увертывался: то говорил, что ожидает возврата посланцев своих из Москвы, то – что нельзя ему оставить Чигирина из опасения неприятельского нашествия, то, наконец, что не может сдать булавы без войсковой рады и т. п. Посланцы, посылаемые к нему, замечали, что он как бы издевался. При одном, например, он, упомянувши об отправке санджаков в Москву, сказал: «не велика потеря для султанского величества какое-нибудь портище тафты!» Другой, приезжавший к Дорошенку от князя Ромодановского, приглашенный к обеду, был свидетелем такой сцены. За столом сидели оставшиеся при Дорошенке старшины, какой-то приехавший от Самойловича игумен и запорожцы, прибывшие из Сечи. Когда гости подпили, запорожцы стали убеждать Дорошенка не отдавать булавы гетману-поповичу.

Дорошенко налил вина и возгласил:

– На том пью перед вами, что мне гетману Самойловичу булавы не отдавать! Войско мне булаву дало – войску я и отдам ее назад! Кому захотят, тому пусть и передадут!

– Мы булавы никогда не отдадим, – сказал обозный Бережецкий, – а станет у нас силою ее попович отнимать, так будем за нее биться.

– Пане гетмане! поезжай с войсковыми клейнотами и с булавою к нам на кош! – сказали запорожцы.

Дорошенко обратился к игумену, который до сих пор не вмешивался в разговор, и промолвил:

– Скажите гетману Самойловичу, что Петро Дорошенко своих клейнотов и булавы ему никогда не отдаст!

Игумен продолжал молчать. К концу обеда Дорошенко разгорячился и, обратясь к запорожцам, сказал:

– Панове товарищи, не выдавайте меня, как донцы Стеньку Разина выдали; пусть донцы своих выдают, а вы не выдавайте!

– Не выдадим, ни за что не выдадим! – восклицали запорожцы.

Желая, однако, показаться перед Ромодановским верным доброжелателем московского государя, Дорошенко послал к боярину письмо, полученное из Турции от Ибрагима-паши. В этом письме изъявлялось удивление, что Дорошенко давно ничего не пишет, и в Турции не знают, что происходит в Украине. «Носятся у нас слухи, – писал турок, – будто ты, согласившись с плутом Серком, склонился на обман, спятил с ума и отступил от нашего храброго, могущественнейшего государя. Если точно так ты поступил, то верить тебе уже впредь нельзя, и храбрый, непобедимый, Могущественнейший, грозный государь наш пошлет на тебя свои войска. Тогда покаешься, да уж не вовремя; если же хочешь быть с нами по-прежнему, пиши ко мне в Бабу».

Самойлович весною послал было к Чигирину сильный казацкий отряд под начальством черниговского полковника Борковского, но должен был отозвать его, получивши царский указ не принимать против Дорошенка слишком суровых мер. Самойлович, зная, что Дорошенка к непокорности побуждает Серко, запретил из Малороссии возить в Запорожье хлебные запасы: это средство у гетманов всегда было уздою, сдерживавшею запорожское своеволие, потому что братчики, занимаясь только войною, не вели у себя сельского хозяйства; сверх того, гетман запретил принимать в городах запорожцев на зимовье, так как у них было в обычае всегда шататься по городам и селам Полтавского полка. С Дорошенком волею-неволею пришлось гетману и князю Ромодановскому, сообразно царским указам, обращаться по-прежнему, то есть посылать бесполезные приглашения, а Дорошенко в конце июня сказал наотрез: «не поеду и не сдам гетманства без войсковой рады: это бесчестно». В июле Самойлович представил в Малороссийский Приказ, что посылать к Дорошенку далее унизительно, что он издевается над всеми, что он посылал уже к Ибрагиму-паше своего челядника с письмом, заложенным в сапог, что лучше всего отправить за Днепр войско и силою принудить его сдать свое гетманство. По таким представлениям гетмана, несколько раз повторенным, решилось наконец московское правительство указать Ромодановскому и Самойловичу двинуться к Днепру с своими войсками. Предводители прежде выслали передовой подъезд, Ромодановский – Косагова с пятнадцатью тысячами царских ратных людей, а Самойлович – генерального бунчужного Леонтия Полуботка с полками: Гадяцким, Миргородским, Лубенским и своею конною надворною компанией. Приказано им перейти Днепр и подступить к Чигирину. За передовым отрядом двинулись боярин и гетман с остальным войском. 15-го августа они приблизились к Днепру выше Крылова, против местечка Вороновки. Крыловские и вороновские жители не допустили их пять верст до Днепра и прислали депутацию с изъявлением подданства царю⁵⁸⁰.

17-го августа гетман отправил в Сечь к Серку требование примкнуть с запорожским товариством к гетманскому войску, чтобы принудить Дорошенка снять с себя гетманство и предаться на волю царя. Серко отвечал: «не приклоняемся к твоему замыслу. Хотя у Дорошенка немного военной силы, но он будет стоять за свои войсковые клейноты. Советуем вашей милости оставить свое намерение и пребывать себе спокойно на своем месте. Пошлите бить челом великому государю, чтоб не указал начинать междоусобной войны. Приберегите вашу воинственность против неприятеля креста святого. Если ж вы нас не послушаете – мы не станем терпеть. Ваше наступление будет не на Дорошенка, а на наше здоровье, и мы будем стараться, чтобы клейноты войсковые из стольного города Чигирина никуда не переносились, разве в Сечу на корень, где скарбница для клейнотов войсковых устроена. В десятый раз просим: не начинайте богомерзкого междоусобия»⁵⁸¹. О такой новой выходке Серка Самойлович известил Приказ. Серку изготовлена была внушительная грамота, но не дошла до него, потому что желанное дело и без того совершилось.

Боярин Ромодановский и гетман Самойлович стали переправлять свое войско через Днепр частями, и тем, которые успели переправиться, приказано было идти к городам, еще державшимся Дорошенка: к Черкассам, Жаботину, Суботову и Медведовке. Жители этих городков предупредили приход подъездов и прислали депутацию с изъявлением готовности присягнуть царю на вечное подданство. Косагов и Полуботок остановились за несколько верст от Чигирина и отправили к Дорошенку увещательную грамоту от царского имени, а на другое утро придвинулись ближе к городу. Завязался бой, но не долговременный. Дорошенко созвал всех чигиринцев на раду, прочел царскую грамоту, и все беспрекословно решили отдаться на милость царского величества. Бой прекратился по данному от Дорошенка приказанию.

На следующее затем утро Дорошенко выехал за три версты от Чигирина к реке Янчарке. Ему предшествовало духовенство с хоругвями и образами; его провожали старшины и чигиринское поспольство. Там, в присутствии Косагова, Полуботка и прибывших с ними левобережных полковников, Дорошенко произнес пред св. Евангелием присягу на верное и вечное подданство царю и уехал обратно в Чигирин, а потом выслал к Косагову и Полуботку своего двоюродного брата Кондрата Тарасенка и своего генерального писаря Вуеховича; он просил отправить их к боярину Ромодановскому для извещения, что Дорошенко за ними вслед прибудет для сложения с себя гетманства. Посланцы повезли статьи, на которых желал быть принятым в подданство Дорошенко: великий государь обнадежил бы его, что он, Дорошенко, остается при неизменной монаршей милости, при целости своей особы и своего имущества, со всеми старшинами и со всем поспольством города Чигирина, с церквами и селами, принадлежащими к этому городу, особенно же с сохранением для всех войсковых прав и вольностей, надлежащей чести и пребывания на старых местах своего жительства ныне и впредь на грядущие времена. Косагов и Полуботок немедленно отправили дорошенковых посланных, а сами оставались с своим подъездом под Чигирином до их возвращения. Согласуясь с милостивыми царскими грамотами, боярин и гетман «именем царским при всех тех желаниях их сохранити цело и ненарушимо обещали и обовязательством совести своей подтвердили». Получивши в таком смысле удовлетворительный ответ, Дорошенко, в сопровождении своих казаков, которых у него оставалось тогда только до двух тысяч, выехал из Чигирина и отправился за Днепр. С ним вместе поехали Косагов и Полуботок с частью бывших при них военных сил; прочие оставались в поле под Чигирином. Правобережный гетман привез с собою гетманские клейноты: бунчук, булаву, знамена, грамоты, а за ним везли 12 пушек. Все вручил он в распоряжение Ромодановского, а Ромодановский передал все Самойловичу, как гетману обеих сторон Днепра. По его словесному челобитью, боярин и гетман словесно обнадежили его в принятии тех статей, которые прежде подали его посланцы. Тогда Дорошенко объявил себя слагающим гетманское достоинство и присягнул на верность и вечное подданство, а за ним присягали все сопровождавшие его с правой стороны, которые были из жителей чигиринских, жаботинских, суботовских, медведовских, черкасских, крыловских и вороновских. После того боярин пригласил к обеду Дорошенка и Самойловича, и в этот же день посланы были в Москву с радостным известием от боярина стольник Иван Иванович Ржевский, а от гетмана – канцелярист Радич.

Самойлович знал и был уверен, что покорность Дорошенка недобровольная, что перед самым приходом русского подъезда к Чигирину Дорошенко посылал в Крым к хану и в Каменец к турецкому паше просить помощи, не получил ее ниоткуда, и потому сдался. Но Самойлович уже не номинал этого Дорошенку и, как увидим, решился крепко стоять на соблюдении обещания, данного царским именем.

На другой день после сложения с себя гетманства Дорошенко уехал обратно в Чигирин. Боярин и гетман рассудили, что за ним вслед надобно послать военную силу и занять ей город. Боярин назначил стольника Михаила Ромодановского с ратными царскими людьми, а Самойлович – черниговского полковника Борковского-с его полком. За ними сам гетман лично поехал в Чигирин.

Дорошенко, в качестве прежнего хозяина, выехал на встречу гетману за три версты от города. Царских ратных⁵⁸² поместили в верхнем, а казаков⁵⁸³ – в нижнем городе. Положение последних было лучше, потому что они поместились в домах Чигиринских обывателей, а в верхнем городе не было никакого жилья, кроме четырех изб да крытых сараев, где у Дорошенка хранились запасы; притом там колодезь был чрезвычайно глубок, хотя вода в нем хороша. Дорошенко передал Самойловичу городовые ключи и 16 пушек, находившихся в верхнем городе. В знак своего видимого удовольствия, Дорошенко приказал палить из пушек. Гетман и стольник Ромодановский переночевали в Чигирине, а на другое утро уехали обратно, приказавши всем Дорошенковым серденятам следовать за собою⁵⁸⁴.

Оставаться долее с войском близ Днепра военачальники признали и ненужным, и неудобным: на левой стороне за фуражом надобно было посылать верст за пятьдесят, а на правой была совершенная пустыня, и только Чигирин с окрестными городками представлял жилые местности, но жители тамошние находились в крайней нищете и не могли доставлять содержания войску. Поэтому боярин и гетман, сделавши свое дело, воротились. Самойлович, прибывши в Батурин, распустил казаков на отдых, а потом поехал в Киев благодарить Бога и печерских чудотворцев за совершенный им благополучно подвиг. «Ничему иному, токмо Божиему милостивому призрению и царского пресветлого величества особому счастию причитаю, что такое дело совершилось без кровопролития», писал он в своем донесении, отправленном в Малороссийский Приказ⁵⁸⁵.

Взятые у Дорошенка клейноты доставлены были в столицу от Ромодановского ротмистром Братцовым, а от Самойловича охочим полковником Новицким. Эти посланцы достигли Москвы 12-го октября и остановились в селе Коломенском. По царскому повелению указано было десяти стрельцам взять оттуда клейноты и нести в город, держа в наклонном положении, в сопровождении лиц, которые привезли их из Малороссии. Шествие следовало Козьмодемьянскою улицею и Болотом, через Бальчик, на Живой мост в Китай-город, до посольского Приказа. 17-го октября государь указал «тайным обычаем» присоединить сюда и санджаки, доставленные при покойном царе. Ротмистр Братцов со стрельцами и полковник Новицкий с казаками повезли клейноты в Кремль. Ротмистр ехал по правой стороне, полковник – по левой; близ ротмистра несли клейноты, присланные Ромодановским, а близ полковника – присланные Самойловичем. Знамена следовало нести, положа древки на левые руки, распустивши по земле тафту, булавы держать вниз головами, привилегии нести особо от влагалищ. Перед клейнотами стрельцы очищали дорогу, а по сторонам шесть человек разгоняли толпу батожьем.

На показ народу выставлены были клейноты на крыльце посольского двора, и в это время ротмистр и полковник сидели в Приказе. Спустя час они двинулись во дворец. Полковник нес в руках развернутую гетманскую грамоту. Шли во дворец Благовещенскою папертью, а клейноты несли среднею лестницею; потом все вошли в столовую палату. В столовой палате сидел в царском наряде царь Федор Алексеевич, по правую руку от него стоял боярин князь Федор Алексеевич Куракин, по левую – Иродион Матвеевич Стрешнев, а против государева места стоял боярин Иван Михайлович Милославский, за ним – стольники и дворяне. Думный дьяк Иларион Иванов стоял против среднего окна.

Ротмистр и полковник приблизились к государю, у входных дверей палаты остановились те, что принесли клейноты. Думный дьяк явил государю посланцев, а посланцы ударили челом. Новицкий проговорил короткую речь о присылке клейнотов, подал грамоту и велел положить клейноты у подножья царского седалища.

По царскому приказанию, думный дьяк принял грамоту, спросил о здоровье боярина и гетмана, объявил царскую похвалу боярину и гетману, а посланцам сказал, что, по царской милости, вместо стола, будет послан им корм вдвое. Затем они были отпущены. Бунчук⁵⁸⁶, две булавы и знамена лежали на полу столовой палаты, нижними концами к царскому месту, а верхними – ко входным дверям палаты. Когда посланцы вышли, боярин князь Никита Одоевский, а за ним все члены царской думы кланялись государю и поздравляли его с дорошенковым подданством. Царь велел стрельцам отнести клейноты в посольский Приказ и выставить по-прежнему на перилах крыльца для показа народу. Пролежали эти вещи таким образом с час, потом думный дьяк приказал отнести эти вещи в оружейную палату, а привилегии оставить для хранения в делах Малороссийского Приказа.

Так кончилось гетманство Дорошенка и с ним вместе политическая жизнь этого замечательного человека. Несомненно, он был искренно предан и постоянно верен идее независимости и самобытности своей родины, но вместе с тем упорно и ревниво желал, чтобы этот идеал для нее был добыт им, а не кем-нибудь другим. Хотя во многих его поступках и заметно было лукавство, но оно возбуждалось внешними, налегавшими на него обстоятельствами. Верный продолжатель того, что намечено было Богданом Хмельницким, неудачно приводилось в исполнение Выговским и, наконец, попорчено другими по их неспособности, Дорошенко видел невозможность сойтись с поляками и искренно желал отдаться Москве, как отдался ей и Богдан Хмельницкий; но Москва не хотела принимать Дорошенка; во-первых, потому, что заключила с Польшею договор, ненавистный для малороссиян и гибельный для идеи самобытности Малороссии; во-вторых потому, что Дорошенко соглашался отдавать Украину в подданство с условиями такой широкой местной свободы, которая противоречила видам московской государственной политики. Только невозможность сойтись с Москвою бросила его в подданство Турции. По тогдашним близоруким государственным понятиям, ему представлялась в розовом свете зависимость от Турции; он верил в обещания и льготы, основанные на бумажных привилегиях, точно так же, как доверял им и Богдан Хмельницкий. Дорошенко даже, можно сказать, поступал прямодушнее Богдана Хмельницкого: он отдался Турции после того, как уже испытал решительную невозможность сойтись с Москвою. Дорошенко оказался виновным более перед малороссийским народом, чем перед Москвою. Желая достигнуть самобытности, чего бы она ни стоила, Дорошенко не останавливался ни пред какими мерами, присутствовал в Каменце при поругании мусульманами христианской святыни, отдавал в турецкую и татарскую неволю толпы крещенного народа – все это с надеждою достигнуть самобытности и упрочить ее за Украиною, и был жестоко наказан; вместо признательности от народа, – раздражил против себя народ; малороссияне не пошли за ним, покинули его, и он должен был, лишенный всякого сочувствия подчиненных, отдаться на милость того монарха, которому прежде не захотел отдаваться безусловно.

Не раз уже в Малороссии ловкие искатели счастья затевали посылать в Москву доносы на своих начальствующих лиц, с целью войти в милость у московского правительства. Доносчики соображали, что малороссиянам ничем нельзя было так угодить Москве, как самим предупреждать ее всегдашнее тайное желание – скрепить возможно теснее связь Малороссии с остальною московскою державою и умалить отдельную самобытность присоединившегося края. На этом пути выехал протопоп Филимонович, преобразившийся в блюстителя митрополичьего престола под именем епископа Мефодия; по тому же пути шел Бруховецкий – и из бывшего слуги Хмельницкого сделался гетманом. Оба не удержались на своей высоте и, не поладивши с Москвой, изменили ей; но их примеры еще не должны были останавливать других вслед за ними, а могли только давать им полезную науку. Дело с Многогрешным было еще в свежей памяти, а оно обошлось очень счастливо для доносчиков. Сам Рославец был участником падения; мстивши Демьяну за то, что тот, отрешивши Рославца от полковничьего уряда, назначил вместо него своего брата Савву⁵⁸⁷. Не было ничего естественнее явиться намерению посредством тайного доноса столкнуть Самойловича с гетманства, как уже удалось, вместе с этим Самойловичем, столкнуть Демка Многогрешного. Намерение это явилось у стародубского полковника Петра Рославца и протопопа Семена Адамовича, человека уже известного нам своею двуличностью.

Рославец, управлявший самым обширнейшим из малороссийских полков, был очень богат и пользовался между полковниками первенствующим значением. Самойлович обращался с ним дружелюбно, но всегда с осторожностью, – и вот этот-то Рославец стал искать пути нанести вред гетману.

Возникла у Рославца мысль отделить Стародубский полк от гетманского управления и отчислить к разряду слободских полков. Ему казалось, что это должно было придтись по вкусу московскому правительству, так как оно само прежде принимало малороссийских поселенцев, отводило им привольные земли, утешало обещаниями хранить малороссийские права и обычаи, но не отдавало переселенцев под управление гетмана. Мысль эта возникла у Рославца от беседы с сумским полковником Герасимом Кондратьевым, который со своим полком, населенным чистокровными малороссиянами, не подчинялся гетману. В июле 1676 года Рославец начал распространять эту мысль между своими полчанами; некоторые пристали к его умыслу в ожидании царской милости. Но полковые старшины и значные стародубские казаки сообразили, что пока гетман Самойлович пользуется в Москве доверием и благосклонностью, едва ли там сделают угодное одному из подчиненных полковников и едва ли поверят обвинениям, которые этот полковник необходимо должен будет взводить на гетмана, чтобы оправдать свое желание выйти из-под его зависимости. Они дали знать гетману о затее своего полковника и просили дозволить им выбрать, вместо Рославца, иного полковника. Самойлович дозволил. Тогда Рославец увидел, что после этого ему приходится или бросить затеянное дело вовсе и принести гетману повинную, или отважиться на решительную борьбу с гетманом и ехать самому в Москву. Рославец решился на последнее⁵⁸⁸.

С Рославцем поехали в Москву полковой асаул, полковой писарь, по прозвищу Подгурский, четыре сотника, три городовых атамана, восемнадцать сотенных чинов, сорок семь рядовых казаков, трубачи, литаврщики и тридцать два челядника. Самойлович объяснял, что чиновные люди, с ним поехавшие, были не те, которые занимали должности в то время, когда он сообщал полчанам о своей затее, а новью, которых Рославец, пред самою своею поездкою в столицу, возвел в чины. Лошадей под ними было 177⁵⁸⁹.

Рославец был принят в Москве с подобающею честью: ему отвели помещение в посольском дворе. 11-го августа подал он донос на гетмана в таком смысле: «гетман, в противность постановлениям избирательной рады, набирает компании и, призвавши из-за Днепра 500 казаков, приказал расположить их на становище в Стародубском полку; – гетман без совета со старшинами облагает народ новоустановленными податьми⁵⁹⁰, берут даже с казачьих мельниц и с казачьих винокурен, чего не следовало по войсковому праву; кроме того, берут на двор гетманский всякие запасы⁵⁹¹; гетману воспрещено, без совета старшин, отставлять чиновных людей, а он меня от полковничества отставил и дал полковничество атаману Тимохе». Рославец бил челом также на архиепископа Лазаря Барановича: за то, что в Стародубе убили священника Якова Халчинского, архиепископ запретил стародубскому протопопу и всем священникам совершать богослужение и требы, -и оттого многие умерли без напутствия и погребены без отпевания, младенцы остаются без крещения, родильницы – без молитвы. Для избежания таких стеснений Рославец желал, чтобы Стародубский полк с городами Стародубом, Почепом, Погаром и Мглином был изъят от гетманского регимента и перешел в заведование боярина Ромодановского наравне со слободскими полками, а в церковном отношении подчинялся бы непосредственно московскому патриарху. При этом указывалось, что Стародубский полк был издавна отчина московская, потом уступлен Польше и возвращен разом с Малороссией, а потому и присоединен к ней. Самойловича во многих полках не любят и не желают иметь его гетманом, – прибавлял в своей челобитной Рославец.

Ошибся сразу в своем расчете Рославец. В Малороссийском Приказе ему заметили: для чего он, видя злоупотребления, не отнесся прежде к совету старшин, а без гетманского ведома приехал в Москву?

«Я, – сказал Рославец, – к ним на раду не поехал, потому что у них рада без убивства не бывает. Что ж, я не к ляхам и не к туркам поехал, а к своему законному государю. Я верный царский холоп, служил покойному царю 20 лет и теперь желаю служить великому государю царю Федору Алексеевичу. Меня со всем полком моим ненавидят но зависти, оттого что в городах моего полка я с товарищами строил мельницы; и за то еще ненавидят меня, что я велел в городах моего полка остерегаться от чернецов и всяких лазутчиков литовских и украинских, чтоб не приводили народ к измене и шатости. Я служу государю верою и правдою, а другие старшины и полковники в своих маетностях позаписывали себе в крестьяне старинных казаков». На все эти представления Рославцу дан был такой ответ:

«Великий государь указал и бояре приговорили: сделать тебе, Рославцу, выговор за то, что противно войсковому праву и должному послушанию ты приехал в столицу. Хоть бы тебе и какие трудности были, ты все-таки должен был прежде переговорить с старшинами и совет свой гетману подать. Ты сделал такое, чего никогда не бывало; и тебе, Петру, надобно было других от своеволия унимать, а не подавать им собою пример сопротивления гетману. За такое непослушание стоило бы тебя отправить тотчас же к гетману, но так как прибыло от гетмана посольство, то указано задержать тебя в Москве, а к гетману отправить знатную особу для объяснений».

Прибыл гетманским посланцем киевский полковник Солонина с товарищами. Призванный в Приказ, он дал объяснение по поводу обвинений, взводимых Рославцем на гетмана. По вопросу о компаниях сказано было, что «гетман принимал из-за Днепра Мовчана с серденятыми и других казаков от Дорошенка по царскому указу. Неправда, будто гетман в Стародубском полку допускает грабление людей. У гетмана ежедневные великие расходы: и государевых послов принимает, и всяких войсковых людей довольствует, а тут еще, спасаясь от неприятелей креста святого, с правой стороны Днепра, из Побужья, из Поднестрья, из Волыни, приходят на сю сторону не только простые люди, но и шляхта, и духовенство на житье. Все просят хлебного жалованья и всякого вспоможения, а у гетмана приходу немного, гетман же никому не отказывает. Прежде аренды были, теперь нет. Грабежа нигде никому не было, только осенью с мельников берется поколесчина, со свинопасов – покабанщина, от винокуров – показанщина, а от посполитых пахотных людей – отмер хлебный, и этого всего собирается так немного, что на год не станет, притом показанщина берется только в Стародубском да в Черниговском полках, а в других полках вина вовсе не курят. С казаков же нигде ничего не берется. Неправда и то, будто Самойловича казаки не хотят иметь гетманом».

Такие данные представлены были Солониною в защиту гетмана. Вместе с тем Солонина подал от гетмана извет на нежинского протопопа Симеона Адамовича и приложил показание войскового товарища Быстроновского, который, явившись к гетману в присутствии старшин, доносил, что протопоп по секрету с ним говорил, что он постарается ссадить гетмана с уряда и что многие знатные особы с ним в согласии. Гетман через Солонину просил отобрать у Рославца полковничьи клейноты (пернач, знамя, литавры, две пушечки, три медные трубы и суремки) и шесть лошадей для передачи всего этого новому стародубскому полковнику Тимофею Алексеевичу.

По этому представлению велено было всех приехавших с Рославцем отпустить, а Рославца посадить под стражу до царского указа.

15-го августа отвели Рославца на греческий двор. С ним велено сидеть безотходно стрелецким начальным людям, сотнику и пятидесятнику, с двумя караульными стрельцами; у дверей палаты и у ворот поставлено было 27 стрельцов на карауле: им накрепко было запрещено пускать кого бы то ни было к арестованному полковнику.

20-го августа были на карауле у Рославца стрелецкий сотник, пятидесятник и рядовые стрельцы – всего 36 человек. В этот день, во время смены дневных часов на ночные, к дневальному голове Данилу Барашеву прибежал с караула стрелец с вестью: колодник Петрушка ушел; ходил за ним пятидесятник Никита и упустил его.

Дело происходило так. Бывший при Рославце стрелецкий сотник Василий Шилов приказал «собрать стол», чтоб ужинать вместе с своим колодником. Рославец попросил позволения выйти, сотник приказал идти за ним пятидесятнику. Чуть переступили они за двери, как раздался крик пятидесятника: колодник ушел! Бросились в погоню, но не догнали. Бегство колодника повлекло за собою арест тех, которые обязаны были его стеречь. Шилов послал стрельца Митрошку к своей матери известить ее, что он посажен под караул. Брат Шилова Тимофей пошел за стрельцом Митрошкою навестить брата, и когда они проходили мимо рядов мясных за Смоленскими воротами, вдруг Митрошка узнал Рославца, шедшего из Белого-Города в Земляной-Город, нагнал его, схватил, привел к Смоленским воротам и сдал караульным стрельцам. Рославца привели в Малороссийский Приказ. Там он показал:

«Как вышел я на двор, взошел на церковь, а с ней спустился на улицу и пошел. Хотел я пробраться к карачевцу Григорию Юрасову, но двора его не нашел и хотел идти в Новодевичий монастырь, чтоб там перебыть, пока не уедет из Москвы гетманский посланец Солонина, который домогался, чтоб ему отдали меня отвезти к гетману. Как бы только Солонина уехал, я опять пришел бы в Приказ. Не нашедши Юрасова двора, я ночевал подле церкви, не знаю какой, а утром пошел за Смоленские ворота; там встретил меня стрелец и привел сюда. Из Москвы я бежать не думал, советников к побегу не было у меня и подкупа никому не давал. Взял я с собой на харч пять рублей, и те целы».

По розыску оказалось, что Григорий Юрасов умер, а сын его Афанасий объявил, что не знает Рославца.

Указано держать Рославца за караулом.

Вслед затем произошел случай, который не мог послужить в пользу Рославца. Жена его Анна, урожденная Васютинская, жившая в Брянске, послала на подводе стародубского мещанина Яська Ничипоренка, приехавшего к ней от Рославцева благоприятеля, Ивана Киселевского, священника села Гордова, в двадцати верстах от Стародуба, с поддельною челобитною, будто бы составленною от жителей Стародубского полка, ходатайствующих у царя за своего любимого полковника, на самом же деле сложенною самим Киселевским, без всякого участия тех, от имени которых посылалась. Рославцева приложила и от себя письмо к мужу и отдала мещанину, ехавшему с челобитною⁵⁹². Мещанин «кравец» Ясько Ничипоренко, достигнувши Москвы, отправился прямо на посольский двор, спрашивать полковника Рославца. Его схватили и привели к Солонине, а Солонина, отобравши у него все бумаги, представил их как доказательство плутней Рославца, которого благоприятели составляют в его пользу фальшивые челобитные от всего поспольства Стародубского полка.

Рославца держали в оковах, а по делу о нем послали к Самойловичу стольника Семена Алмазова. 19-го августа Алмазов подал Самойловичу царскую грамоту самого милостивого содержания: Самойлович должен был объяснить Алмазову обстоятельства и причины Рославцевой затеи.

Алмазов спросил Самойловича: «с твоего ли гетманского ведома архиепископ Лазарь Баранович положил на него клятву, как он жалуется?»

– Без моего ведома, – отвечал гетман, – но мне было известно, что Рославец приказал бить перед церковью дубинами священника и притом в тот самый день, когда священник служил литургию. Я писал Рославцу, чтобы -он просил у архиепископа прощения, архиепископа же письменно просил, чтобы он положил милость на Рославца и разрешил от клятвы. Рославец мое благорасположение ни во что поставил и злословил меня. Дивно мне, что Рославец задумал мне учинить зло, когда я был всегда с ним хорош и обещал не сменять его с полковничьего уряда.

Алмазов сказал: «Рославец учинил так своею дуростью. Буде возможно, ты бы, гетман, простил его, а он тебе учинит послушание. Только я это от себя говорю и советую, а великий государь в наказе не велел мне так тебе говорить».

На самом деле у Алмазова в наказе велено было так говорить; но как будто от себя. Гетман на это отвечал:

– Хотя бы Рославец учинил мне и большую досаду, я бы ему отпустил, а такого дела нельзя отпустить, потому что Рославец говорил, что у него в том деле много советников, и будто меня на сей стороне Днепра не любят и гетманом иметь не хотят. Пусть старшины разберут это дело по нашим войсковым правам и допросят его, какие у него были советники и кто не любит меня и гетманом иметь не хочет? Не только у нас есть плуты и своевольники, много их и в других странах, и у вас в великороссийских городах есть они; только у вас все под страхом пребывают, а у нас в малороссийских городах вольность. Кабы не было мне государской милости, то у нас бы на всякий год было по десяти гетманов.

Прощаясь с Алмазовым, Самойлович вручил ему грамоту в Приказ, в которой просил прислать Рославца на войсковой суд всех старшин, и вместе с нею дал Алмазову для передачи Рославцу письмо такого содержания:

«Рославец! Что это пришло тебе? Без всякой данной от нас причины,, сверх ожидания моего и всех украинских людей, учинился ты нам противником, направился туда, куда не должен был ехать, и дерзнул без стыда и страха Божия оговаривать нас пред царским престолом в том, чего нам и не грезилось! Не думаю, чтоб сам собою ты затеял такое шалопутное дело. Кто-то подал тебе в том совет. По чьим возбуждениям ты схватился за такое малоумие? Исповедай все по святой правде перед синклитом царского величества, и тебе самому будет легче. Прежде желательный тебе Иван Самойлович, гетман Войска Запорожского».

Рославец, получивши это письмо, подал в Приказ челобитную, в которой приносил раскаяние и сознавался, что прогневил гетмана и архиепископа Лазаря, но уверял, что поступал так без злого умысла и без хитрости, единственно от страха не поехал к ним, а убежал в Москву. Он умолял государя написать к гетману и к архиепископу о прощении ему вины против того и другого. По этой челобитной послана была прямо к гетману царская грамота, в которой говорилось уже от имени царя то, что прежде Алмазов советовал как бы лично от себя: чтоб гетман простил преступление Рославца в уважение к его слезному раскаянию. Но эта грамота посылалась уже разом при отправке самого Рославца, которого велено было везти к гетману в оковах за крепким караулом из московских стрельцов. Гетман, давши ему прощение, должен был написать к архиепископу, чтоб и тот поступил так же милостиво с виновным⁵⁹³.

10-го сентября вывезли из Москвы скованного Рославца. Разом поехал и Алмазов для передачи преступника гетману. Алмазов не застал гетмана в Батурине, но от гетманского наказного услыхал радостную весть, что Дорошенко, наконец, добил великому государю челом и сдал Чигирин. Алмазов поехал в Переслав, прибыл туда 2-го октября, застал там гетмана и подал царскую грамоту, где говорилось о помиловании Рославца.

Гетман прочитавши грамоту, сказал:

«Без указа великого государя я Петра Рославца не только смертию казнить не буду, но и никакого наказания не учиню ему. Только теперь новое открылось у нас. Был у Рославца тайный совет с протопопом Адамовичем и нежинский протопоп списывался с Дорошенком, советуясь как бы меня погубить, а гетманом на обеих сторонах быть Петру Дорошенку. Теперь как Дорошенко с себя гетманство снял, его генеральный писарь Воехович мне все открыл и сказку на письме подал: присылал Адамович боровицкого казака Дубровского и передавал через него, что на левой стороне желают гетманом иметь Дорошенка, а меня не хотят, и знатные особы с ним, протопопом, в соумышлении: полковники: стародубский Рославец, переяславский Дмитрашко Райча, прилуцкий Горленко и бывший генеральный писарь Карпо Мокриевич. Обещали они с Самойловичем поступить так, как Дорошенко прикажет: либо убить, либо учинить ему то, что Многогрешному. На том целовал протопоп крест и отдал крест этот казаку для передачи Дорошенку. Дорошенко, добивши челом великому государю, мне сам все это рассказал и крест этот мне передал».

На другой день, 3-го октября, Алмазову было передано письменное показание Воеховича, и Алмазов говорил Рославцу: «повинись, скажи правду! гетман вину твою тебе отпустит».

– Ничего я не знаю, – говорил Рославец, – с протопопом совета не держал, с Дорошенком не ссылался.

Привезли Рославца караулившие его в дороге стрельцы перед гетмана. И Алмазов пришел к гетману. С гетманом находились все генеральные старшины, кланялись Алмазову, благодарили царя за милость, оказанную присылкою Рославца, а гетман после того, обратившись к Рославцу, сказал:

«Не так ты, Петре, учинил, как обещал на первой и на второй раде великому государю служить, а мне всякого добра хотеть и ни на какие советы не поддаваться. Я надеялся, что такого другого приятеля, как ты, мне и не было, а ты за мою добродетель хотел меня сгубить; но видишь Бог мздовоздаятель не помог тебе!»

– Я, – говорил Рославец, – в совете с нежинским протопопом не был и дел никаких не знаю. В том только перед тобою виноват, что поехал в Москву без твоего отпуска и ведома, а сделал я это оттого, что боялся черневой рады, чтоб на ней меня не убили.

Рославец повалился на землю, лежал распростершись, рыдал и просил помилования.

Самойлович поручил генеральному бунчужному Полуботку держать Рославца под караулом, отыскать протопопа и доставить к суду. Суд над ними назначен был к 6 января 1677 года.

Рославца отправили в Батурин, а в конце октября доставлен был туда же взятый в Оболони протопоп Адамович.

Суд производился после Богоявления 1677 года в Батурине. Заседали генеральный обозный Забела, генеральные судьи Домонтович и Животовский при участии полковников, полковых судей и войтов городов Киева, Нежина и Чернигова. Гетман в качестве истца уполномочил вместо себя генерального бунчужного Полуботка и генерального писаря Прокоповича. О Рославце недолго приходилось толковать; его вина была явна, его присудили к смертной казни. Но с Адамовичем пришлось потягаться, так как он ни в чем не сознавался. Его уличали свидетельствами других. Важнее всех свидетельств было показание Дорошенкова писаря Воеховича и отзыв самого Дорошенка. Представлены были к суду, как вещественные улики: крест, который протопоп посылал к Дорошенку, ответное письмо Дорошенка в одобрительном смысле, серебряная зубочистка, которую потом протопоп отправлял к Дмитрашке Райче с запискою, что он от своих «наступников» бежит в Москву и поручает Дмитрашке Райче продолжать, вместо себя, вести сношения с Дорошенком. Кроме этих улик, представленных братом Дорошенка Андреем, на Адамовича показывал войсковой товарищ Грембецкий, что протопоп поручал ему передать своему свояку Карпу Мокриевичу о намерении скинуть с гетманства Самойловича и поставить Дорошенка. О том же показал на Адамовича полковой нежинский писарь Михаловский. На этом основании духовные особы, бывшие на суде⁵⁹⁴, приговорили протопопа Адамовича лишить священного сана и передать мирскому суду.

12-го января, в день, когда должна была совершиться казнь Рославца, Самойлович объявил царскую грамоту о даровании преступнику жизни. Суд изменил свой приговор и постановил Петра Рославца отдать за крепкий караул на вечное бесчестье с тем, чтоб он никогда не был назначен ни в самый наименьший чин, был бы отлучен от жены и сродников и во все время жития своего ни в каком съезде между честными особами в Малороссийском крае не имел участия. Протопопа, уволив от смертной казни, духовные особы и генеральные старшины положили постричь.

«Я давно того и хотел, – сказал протопоп, – по сие время все откладывал, и видно Бог меня за то и покарал».

Дмитрашке Райче и Лазарю Горленку, которых участие не было доказано, велели присягнуть в их невинности, а Карпа Мокриевича, хотя и подвергли такой же присяге, но как за ним уже водились какие-то козни против гетмана, то его осудили на изгнание из Малороссийского края, назначив ему четыре недели сроку на выезд из Чернигова, где он жил: впрочем его изгнали без конфискации имущества.

Протопоп Адамович выпросил себе срок до сырной недели, чтоб учинить расправу с женою и устроить свои домашние дела. По миновании срока гетман отправил Полуботка представить Адамовича для пострижения пред архиепископа. С Лазарем Барановичем протопоп имел прежде вражду за то, что архиепископ упросил гетмана отобрать от протопопа владеемые последним имения, село Воловицу и деревню Степановку, и присоединить к архиепископским маетностям на основании их прежней принадлежности к достоянию архиепископской кафедры⁵⁹⁵. В Чернигове в начальном монастыре (Елецком) собрались духовные сановники, положили монашеское одеяние и позвали осужденного. Адамович объявил, что не хочет постригаться, потому что женат. Тогда ему объявили, что его извергают из сословия духовного чина и отдают войсковому суду.

Адамович подвергнут был допросу и опять во всем запирался. Полуботок посадил его в «тесное узилище», в котором протопопу стало чересчур тесно, и он объявил, что хочет всенародно открыть все тайны своего преступления.

Тогда в Чернигове, в дом генерального бунчужного приглашены были местные духовные особы⁵⁹⁶, черниговские полковые старшины⁵⁹⁷ и от горожан войт, бурмистр и знатные мещанские особы.

Адамович сознался, что вел сношения с Дорошенком, посылал к нему крестик, а Дмитрашке Райче зубочистку, показывал на Дмитрашку, что он грозил застрелить гетмана, на Лазаря Горленка, на полкового нежинского писаря Михаленка и на Быстроновского, что они были ему помощниками в замысле против гетмана, а на Карпа Мокриевича показал, что он ему дважды говорил, что пойдет бунтовать запорожцев против гетмана. И Рославца в том же оговаривал протопоп, прибавляя, что когда Рославца взяли, то Рославчиха просила Адамовича, чтоб на ее мужа не показывал.

И Рославца и Адамовича содержали в тюрьме. По воле государя Самойлович обязан был избавить их от смертной казни, но это, видно, было не по сердцу ему; по крайней мере говорили в Малороссии с ропотом, что гетман своих врагов держит в жестокой тесноте, да и сам Самойлович сознавался в своем письме, что они «в вязеню на пол юж живыми зостают». По войсковым правам следовало у таких осужденных конфисковать имущество, и теперь допрашивали у них, где оно находится. Рославец объявил за собою 13.720 злотых и 20 фунтов серебра в разной утвари, находившихся у его брага Ивана, жившего в Почепе, и, сверх того, показал, что много денег, вещей серебряных, медных и оловянных и всякой домашней рухляди отдал он на сохранение своим знакомым в Трубчевске и Брянске. Гетман, по совету старшин, посылал отыскивать это имущество и писал о том же к воеводам брянскому и трубчевскому. Посланные в Почеп не застали Рославцева брата Ивана, убежавшего в Смоленск, но застали другого брата Андрея, от которого взяли показанные деньги и дорогие вещи. Из них Самойлович роздал охочему полку Мовчана, над которым был уже тогда полковником. Илья Новицкий, по 20 злотых на рядового казака, что составило 10.000 злотых, а 1.000 злотых на полковых старшин. Однако после того еще не малое время доискивался Самойлович остального имущества своих врагов⁵⁹⁸.

По царскому указу, Рославец и Адамович были препровождены в Москву и тотчас же сосланы в Сибирь. Спустя несколько лет, Адамович из Сибири посылал царю челобитную, в которой уверял в своей невинности и твердил, что наговорил на себя под страхом мучений. Неизвестно, какое последствие имела эта челобитная⁵⁹⁹. Дмитрашка Райча и Лазарь Горленко были удалены от полковничьих урядов: прилуцким полковником поставлен Мовчан, а по нем Чернявский, переяславским Бойца Сербии. Дмитрашка ушел за Днепр, передался полякам, но жена его, вдова казненного Золотаренка, не последовала за ним, и он сам вскоре воротился и был прощен Самойловичем, оставаясь в звании значного войскового товарища. Горленко спустя несколько времени опять получил прилуцкое полковничество и стал верным сторонником Самойловича, тогда как Дмитрашка Райча затаил к гетману злобу и впоследствии, как увидим, имел случай опять стать его открытым и уже не бессильным врагом. Горленко остался гетману верен до положения живота своего⁶⁰⁰.

Самойлович указал Дорошенку перейти на житье на левую сторону, оставляя за ним право владения имуществом, находившимся в Чигирине, где оставались его родные. Дорошенко не противился и не роптал, переехал на левую сторону с женою и с братом Андреем 1-го ноября 1676 года и прежде всего прибыл в Батурин. Самойлович встретил его чрезвычайно радушно и по поводу приезда его три дня пировал. Прежние враги, казалось, стали друзьями. Дорошенко просил дозволить ему жить как возможно поближе к гетману, и Самойлович назначил ему жить в Соснице. Там приготовляли Дорошенку двор, куда привезли из Чигирина 30 двуконных возов с его пожитками, а при дворе назначено было 15 душ челяди. Гетман дал Дорошенковой матери на прокормление доходы с Чигиринских мельниц. Кроме матери, остались на прежних местах жительства тесть Дорошенка Яненко и двоюродный брат Кондрат Тарасенко с некоторыми бывшими старшинами; но бывший Дорошенков писарь Вуехович поселился в имении жены своей, в селе Жукине, Киевского полка, которое утвердил за ним и его женою гетман своим универсалом.

Недолго пришлось Дорошенку спокойно прожить на новоселье. В первых числах декабря того же года, приехал к Самойловичу стольник князь Иван Федорович Волконский с подьячим Часовниковым. Они привезли гетману указ прислать Дорошенка в Москву к царскому величеству.

Самойлович сказал: по царскому указу обещано Дорошенку место жительства в Украине, и мы с боярином Ромодановским назначили ему жить в Соснице. За ним ничего подозрительного не замечено.

Волконский возразил: Боярину было указано назначить Дорошенку место жительства до государева указа, а вот ныне и указ государев пришел к тебе такой, чтоб быть Дорошенку на Москве.

Гетман сказал: – Да ведь Дорошенко недавно только переехал на сю сторону и двор ему начали строить в Соснице; еще и всех его пожитков из Чигирина не привезли. Дорошенко отдался, поверивши нашему обещанию, что ему дозволят жить, где пожелает, и прежние вины его не будут воспомянуты.

Волконский отвечал: Великий государь обещания своего не нарушает; вины Дорошенковы не будут вспоминаться, и великий государь приказывает послать его в Москву при прежней обнадежительной грамоте; зовут его для того- только, чтоб он видел государевы пресветлые очи и подтвердил бы свою присягу на верность и вечное подданство.

«Если по Божией и царской милости и по изволению всего Войска Запорожского на меня положено оберегать целость и спокойствие края, – сказал гетман, – то я должен доложить царскому пресветлому величеству, что скорый и нечаянный отъезд Дорошенка нарушит между здешним народом спокойствие, которого мы добивались много лет. Мы с генеральными старшинами и полковниками на свою совесть взяли Дорошенка по царскому указу и руками своими подписались, чтоб ему жить здесь в тихомирном и безопасном пребывании со всеми пожитками. Если теперь, после такого нашего обещания, отправить Дорошенка в Москву? то по всей Украине между казаками и поспольством расславится, что мы не держим нашего слова, а запорожцам с их кошевым Серком это будет особенно кстати, так как они и прежде удерживали Дорошенка от переезда на левую сторону, стращая Сибирью. За Днепром остаются еще Дорошенковы старшины: уже они наметили себе место жительства на левой стороне, были у меня, я им позволил переселяться и дал им проезжие листы; как теперь они узнают, что Дорошенка повезли в Москву, то не поедут на сю сторону. Есть у Дорошенка друзья на обеих сторонах Днепра: как бы они смуты не устроили!»

Князь Волконский не нашелся ничем опровергнуть доводов гетмана, но промолвил:

– Гетман! учини по воле великого государя. Пошли Дорошенка со мною без всякого сумнительства. Положись на волю Всемогущего Богами на царскую милость. Ни старшинам, что на правой стороне остались, ни свойственникам, ни друзьям Дорошенка сомневаться нечего, а ты, гетман, о Дорошенковой посылке объяви по своему рассмотрению, как пристойно, чтоб они опасения в том не имели; Дорошенка-де не в Сибирь засылают, а великий государь по своей прежней обнадежительной грамоте указал прислать его для того, чтоб он видел государевы пресветлые очи, да и того ради, чтоб расспросить его о городах на правой стороне, как пристойнее их укрепить на случай, Боже сохрани, прихода турецкого султана и крымского хана, чтобы Дорошенко дал совет, с которой стороны великого государя ратным людям отпор неприятелю давать.

Самойлович отвечал: – Хоть я так и объявлю о посылке Дорошенковой, только никто мне не поверит, а все думать будут что его заслали в Сибирь. А чтоб его спрашивать о приходе турского султана, так ведь его брат Григорий в Москве; тот столько же знает, сколько и сам Петро Дорошенко.

Волконский сказал: Этот брат взят в плен и привезен в Москву давно; не знает он о последних замыслах турецких и татарских.

Самойлович представлял: Все письма, какие были у Дорошенка от турецкого султана и визиря и крымского хана, он уже мне передал и о турецких замыслах все мне объявил; я о том писал уже великому государю и вперед буду спрашивать Дорошенка и писать к великому государю о всем, что от него узнаю. Посылать же Дорошенка в Москву никак нельзя, для зазора малороссийских жителей не только правой, но и нашей левой стороны.

Князь Волконский продолжал: Гетман, учини волю великого государя, пошли Дорошенка без всякого сумнительства. Великий государь берет его в Москву, жалуючи тебя же. Ведь Дорошенко твой давний неприятель: он всяческие меры приискивал на твою пагубу, на смуту и на разорение всего малороссийского народа. Тебе самому дела эти лучше ведомы. Опасно, чтоб он, будучи на сей стороне Днепра, по-прежнему своему злоковарству не вымышлял бы каких-нибудь дел противных для тебя и не побуждал бы на зло нежелающих покоя.

«Хоть он, – сказал гетман, – и был мне давний неприятель, только мы сами призывали его в подданство, и я, гетман, со всеми старшинами, обещали и присягнули хранить его в целости и прежних вин его уже не вспоминать, а он от себя дал присягу верно служить и быть в вечном подданстве великого государя. Опасаться его нечего. И прежде, когда он не был еще в подданстве у царя, я все знал, что у Дорошенка делалось, а теперь наипаче все мне будет известно».

Князь Волконский возразил: Дорошенко и прежде учинил присягу царю перед кошевым Серком и прислал с тестем своим в Москву турецкие санджаки, а после того опять списывался с турецким султаном и крымским ханом. Его непостоянство видимо, и вперед его надобно опасаться. Поэтому, гетман, учини по воле великого государя, пошли Дорошенка со мною без сумнительства.

«Челом бью на милости монаршей, – сказал гетман, – что, жалеючи меня, велит мне остерегаться Дорошенка. Я уже приказал жителям Сосницы смотреть за ним, и если он хотя малое что затеет, мне о том тотчас дадут знать. Только вот что я еще скажу: Дорошенко оттого приехал ко мне и к боярину царскому в обоз для учинения присяги, что доверился нашему обнадеживанию, иначе бы он к нам и не приехал. После того, к нему пришло на помочь тысячи две татар, и если б то случилось прежде его присяги, то нелегко было бы нам его доставать в Чигирине. Теперь же ему невозможно ничего дурного нам учинить: в Чигирин посланы ратные люди, а сам он, Дорошенко, на сей стороне. Чуть только что услышу, сейчас указ учиню над ним!»

«Господь Бог, – говорил князь Волконский, – сотворил человека словесным и разумным: надобно быть осторожным в таких делах, от которых уже было зло. Тебе, гетман, очень хорошо известно, что Дорошенко принял подданство и свое гетманство тебе сдал не от истинного своего желательства, а по самой великой неволе. Письмо, которое писали к нему запорожцы прежде вашего прихода, ясно показывает, что он хотел сопротивляться. Гетман, имей и ныне опасение от Дорошенка, а если ты его теперь со мною отправишь и станешь о нем писать к великому государю, великий государь укажет учинить с ним все по твоему гетманскому прошению».

«Дайте мне время подумать, – сказал Самойлович, – посоветуюсь со старшинами, которые ныне в Батурине».

Стольник сказал: «Жалуючи тебя за твою верность и за радетельную службу, великий государь указал мне с тобою об этом деле говорить наедине втайне».

Гетман произнес: «Не посоветовавшись со старшинами, невозможно мне этого учинить. У нас права; я, гетман, не самовластен. Помыслю со старшинами и за тобой пришлю».

6-го декабря прислал за царским послом гетман и на этот раз беседовал с ним в присутствии старшин. «Вот, – сказал он, – я мыслил со старшинами о тех делах, о которых я с тобою, князь, говорил: никак нельзя послать теперь Дорошенка за вышесказанными причинами! Притом, теперь Дорошенко нужен для суда над Рославцем и Адамовичем, а после суда я стану его наговаривать: пусть сам добровольно пожелает ехать в Москву и видеть царские очи. Ты же, князь, поезжай в Москву, а я в грамоте своей к великому государю напишу, за какими причинами невозможно посылать Дорошенка».

«Без указа великого государя, не привозя Дорошенка, мне ехать нельзя, – сказал князь Волконский, – не смею этого сделать, а стану писать к великому государю, то заранее ведаю подлинно, будет тебе царский указ таков, чтоб Дорошенка послать со мною. Через это делается одно мешкание. Лучше бы ты, гетман, послал Дорошенка со мною без всякого сумнительства, надеясь на милость великого государя».

«Обожди царского указа, князь Иван Федорович, – сказал Самойлович. – Я пошлю в Москву своего посланца с грамотою и в ней объясню, почему невозможно посылать Дорошенка. Чаю себе за то царской милостивой грамоты, потому что и прежде указано было мне послать к Дорошенку в Чигирин стольника Деримонтова, а я написал к великому государю, что этого стольника послать невозможно, и за то мне выговора не было, а прислана была от великого государя милостивая грамота».

В заключение всего, князь Волконский остался в Батурине, а Самойлович отправил в Москву канцеляриста Ивана Дорошкевича с грамотою, в которой излагались причины, по которым не следовало отсылать Дорошенка в Москву. Кроме доводов, изложенных словесно в беседе с князем Волконским, гетман указывал еще и на обстоятельства, случившиеся недавно в Польше. С Турциею возобновилась у поляков война, но скоро окончилась новым миром – Журавницким, который был повторением Бучацкого мира с некоторыми изменениями: часть Украины – Полесье и Белоцерковщина возвращалась под державу Речи Посполитой, и король Ян Собеский положил назначить там жительство казакам, признававшим над собою польскую власть. Гетманом над этими казаками король назначил Гоголя, бывшего поднестранского полковника, несколько раз изменявшего и Польше, и Москве, и Дорошенку. Гоголь должен был, собравши своих казаков, которых у него было тогда четыре полка, расположить в Полесье на жительство, разделить по сотням и пополнять убылые места новыми казаками из малороссийских жителей Волыни и других краев. Города: Димер, Черноград, Коростышев, Чернобыль, по королевскому универсалу, отдавались в ведомство нового казацкого гетмана. Гоголь сносился письменно с печерским архимандритом Иннокентием Гизелем. уверял его, что, как истинный сын православной церкви, он более всего желателен престолу православного монарха: по таким сношениям Самойлович надеялся перезвать Гоголя под царскую державу с его казаками и этим путем опять соединить все казачество под единою властью царя и под единым управлением утвержденного царем гетмана. Это казалось тем удобнее, что часть казаков, подчиненных Гоголю, уже тотчас после падения Дорошенка признала над собою власть Самойловича⁶⁰¹. И в этих видах, чтоб не подать Гоголю и его казакам опасений, Самойлович находил вредным отправить Дорошенка в Москву и нарушить данное ему Царским именем обещание оставить его жить в Украине.

Московское правительство на время приняло соображения Самойловича, и 24-го декабря Волконский объявил гетману, что ему указано ехать в Москву, а Дорошенка не указано везти с собою.

– Великий государь, – сказал Волконский, – не для иных причин хотел было взять в Москву Дорошенка, как только жалеючи тебя, чтоб Дорошенко к прежним своим делам не обратился.

– Бью челом великому государю за такую милость, – сказал Самойлович – только Дорошенка никак не следует отправлять в Москву: у него здесь и теперь найдется более ста друзей, а те могут наговорить ко злу не одну тысячу. Дорошенко же, согласно Своей присяге, ничего дурного здесь не сделал и обещается вперед ни к какому злу не приставать.

Действительно, Дорошенко, живя в Соснице, держал себя самым надежным образом. Он писал к гетману, что ничего так не желает, как жить в дружбе с Самойловичем, сколько возможно к нему поближе и быть ему во всем полезным. Зная положение Турции, Дорошенко первый сделал гетману предостережение, что султан держит Юраска Хмельниченка не для чего иного, как для того, чтобы его провозгласить казацким гетманом под турецкою верховною властью и теперь сделает это, когда Дорошенко от него отпал; уже назначена сумма 15.000 червонцев на подкуп, чтобы склонить запорожцев на сторону Хмельниченка: у Хмельниченка же в Чигирине, Жаботине и Медведовке найдутся и приятели, и родные. Дорошенко указывал также, что не следует в Чигирине держать жены бывшего Дорошенкова полковника Шульги, после перехода Дорошенкова приставшего на польскую сторону: «женщина эта сама дьявол во плоти», выразился о ней Дорошенко. Затем Дорошенко обещал еще сообщать гетману, если что-нибудь услышит новое или припомнит прежнее.

Вскоре опасность, о которой предостерегал Самойловича Дорошенко, оправдалась. В Константинополе, узнавши наверное, что «негодный и неблагодарный Дорошенко» – как выражается турецкий источник⁶⁰², – забывши все, благодеяния падишаха, изменил ему и отдался московскому государю, положили отправить войско для удержания Украины под турецкою властью. Надобно было назначить нового гетмана для казаков от руки турецкого падишаха. Тогда пришел черед сидевшему в темнице Хмельниченку. Его вывели из Едикула, привели к великому визирю, возложили ему на голову бархатный колпак, а на плечи соболью шубу и провозгласили гетманом и «князем малороссийской Украины». Турецкая политика выдумала этот новый титул, какого еще никому не давали, и самому Дорошенку; турки этим хотели подействовать на украинское население, так как сыну Хмельницкого давалось как бы наследственное право. Хмельницкий отговаривался, представляя, что он уже постригся в монахи, но великий визирь приказал константинопольскому патриарху разрешить его от монашеского обета⁶⁰³. Находясь во власти турок, и Хмельницкий, и патриарх должны были исполнять их волю. Визирь приказал сердарю (главнокомандующему турецкими силами) вручить Юраске знаки гетманского достоинства, бунчук, булаву, знамя и берет или султанскую грамоту, а при наступлении лета с войском вести нового князя на владение. Об этом Самойлович получил известие сперва от немировского старосты Куницкого, вместе со списком универсала Хмельницкого, а потом от киевского торгового человека, бывшего в Яссах и там узнавшего, что сам турецкий султан и крымский хан хотят вести Хмельницкого под Чигирин и под Киев.

Самойлович, получивши эти известия, тотчас сообщил их в Москву, и они произвели там большую тревогу. Туча, поднимавшаяся со стороны Турции, на первых же порах внушила московскому правительству мысль, что теперь уже никак нельзя оставлять в Украине Дорошенка, недавно еще наводившего в этот край турок. Притом же из Чигирина царский воевода Кровков писал, что чигиринцы из-за Дорошенка произносят дерзкие слова против царской власти. К Самойловичу прибыл царским посланцем знакомый ему стольник Семен Алмазов и привез новое требование послать с ним Дорошенка в Москву.

Самойлович сказал Алмазову: Народ наш мнителен: как узнают, что Дорошенко послан в Москву, учнут распускать плевосеятельные слова, а как дойдут они до Серка, тот еще и своего прибавит. Какова будет воля великого государя: чтоб Дорошенко оставался на житье в Москве, или чтоб он только великому государю ударил челом и потом ехал назад?

– Того не ведаю, – сказал Алмазов, – но если ты, гетман, напишешь об отпуске его из Москвы, великий государь укажет его отпустить.

– Пусть бы, – сказал гетман, – коли на то воля великого государя, оставили его жить и в Москве, но только так, чтоб мои посланцы и Серковы могли всегда его видеть и знать, что он живет не в неволе, а при милости его величества. Хорошо было бы, если б великий государь при этом отпустил на свободу Дорошенкова брата Грицька; обрадовались бы сродники и мать его, а она уже не раз меня просила ходатайствовать о его отпуске,

6-го марта отпустил Самойлович Алмазова в Сосницу за Дорошенком, а от себя послал с ним генерального судью Домонтовича. «Ты, Семен, – сказал гетман Алмазову, – не очень торопи его и побудь в Соснице хоть бы и неделю, пока Дорошенко соберется». Дорошенку гетман писал, чтоб он ехал в Москву смело, ничего не опасаясь: его зовут не для чего иного, как только для того, что хотят расспросить о способах турецких и татарских.

– Хотя бы кому на смерть приказывали идти, и того бы заранее уведомили, – сказал Дорошенко, когда ему объявили о предстоящей поездке. – Суди Бог гетману, что заранее мне ведомости не учинил!

Не долго собирался Дорошенко. 3-го марта вечером он выехал с Алмазовым и Домонтовичем. Их провожали от города до города от тридцати до сорока казаков⁶⁰⁴.

За Дорошенком вслед прибыл в Москву гетманский посланец, генеральный писарь Савва Прокопович. 20-го марта оба прибывшие от гетмана – и Домонтович, и Прокопович были допущены к царской руке. С ними был представлен пред царскую особу и Дорошенко. Сначала гетманским посланцам объявлена была похвала гетману и милостивое слово, потом думный дьяк обратился с речью к Дорошенку. Пересчитаны были подробно все его вины: как неоднократно он обещал приехать в обоз, но не исполнил обещания и потом призывал бусурман, нока наконец опомнился и исполнил свое обещание. Объявлялось ему, что великий государь все вины его и преступления прощает и никогда уже вины те ему воспомянуты не будут, а за учинение присяги царю и за отлучение от агарянского ига, великий государь его милостиво похваляет. Затем объявлялось, что великий государь указал ему «быть на Москве при своей государской милости для способов воинских против неприятельского наступления турецкого султана и крымского хана в Украину». Брат его Григорий, который уже прежде был раскован и ходил по воле, был отпущен в Малороссию.

Спрошенный в Приказе, Дорошенко сообщил маршрут, которым по его предположению пойдет в Украину турецкое войско, открыл, что у турок есть замысел покорить Запорожье и построить там крепость. Чтоб Юраско не мог найти пристанища в Чигирине, Дорошенко советовал свезти из Жаботина и Медведовки всех жителей, а тестя своего Яненка, который приходился Хмельницкому дядею и братом жены Григория Дорошенка, переселить на левую сторону. 28-го марта написал Дорошенко к кошевому Серку письмо, в котором убеждал его на старости лет полагать душу свою и здоровье за православную веру и за его царское пресветлое величество. «Я, приехавши в Москву, – писал он, – иначе моего достоинства удостоился премного царского милосердия и великой чести: меня сподобили видеть царское лицо и быть у руки его царского пресветлого величества, а брата моего тотчас домой отпустили».

Давая правительству полезные советы, Дорошенко бил челом о своих делах: просил дать указ Чигиринскому воеводе и казацкому полковнику, находившемуся в Чигирине, чтоб матери его, братьям и сродникам не было обид и не отнимали бы у них угодий и имуществ. По советам и по челобитью Дорошенка посланы были соответствующие указы гетману и Чигиринскому воеводе.

Находя нужным оставить Дорошенка навсегда в Великороссии и не пускать его более в Украину, апреля 20-го в Приказе велели ему подать челобитную о доставлении к нему жены его. «Ведаю, – писал Дорошенко к гетману, – что я здесь не потребен и приезд жены моей не нужен, но что повелевают, то и творю по нужде. Если милость твоя, благодетель мой, напишешь письмо о моем отпуске, то может быть и приезд жены моей в забвение положат, и меня отпустят.»

24-го апреля выехал из Москвы подьячий Юдин с поручением привезти в Москву Дорошенкову жену. 4-го мая прибыл он в Батурин.

Гетман, после обычных приветствий, говорил ему: Я исполню указ великого государя и жену Петра Дорошенка из Сосницы к мужу ее отпущу и подводы дам. Только должен я сказать, что по царскому указу, когда мы принимали Дорошенка, то обнадежили ему, чтоб жить ему с женою, братьями и родичами, где они захотят в Украине на сей стороне Днепра. Он из Москвы ко мне писал, чтоб я бил челом великому государю об отпуске его назад в Сосницу, а об отпуске жены своей к нему в Москву он мне не писал.

«Петр Дорошенко, – сказал Юдин, – бил о том челом не по принуждению; его челобитная за его рукою в Приказе».

Гонец показал гетману список с челобитной. Самойлович сказал: «Я еще до царского указа, как послышал про Юрасков приход, велел перевести из Чигирина мать Дорошенка, тестя его Яненка, жену Григория Дорошенка и бывших старшин. Тесть со старшинами живет в Новых-Млинах, мать – в Соснице, иные же – при мне, в Батурине. Что Дорошенко советует вывести людей из городков и сел около Чигирина, так уже люди оттуда и сами почти все вышли на сю сторону. А что он просит, чтоб обид его имуществам не было, так ведь у него пасеки и сеножати за Черным лесом: никто не возбраняет туда его людям ездить, только им самим нельзя туда ездить оттого, что там стоят татары».

6-го мая Юдин у Самойловича увидал Дорошенкову мать, старицу Митродору, братьев Григория и Андрея и Петрову жену. Дорошенко из Москвы прислал к гетману еще письмо с казаком Левченком. Он писал, что, по царскому указу, велено жену его к нему прислать, – он же сам желает, чтоб гетман его самого взял в малороссийские города, помня свое обещание.

– Видишь, – сказал гетман Юдину. – Дорошенко не пишет, что он бил великому государю об отпуске жены своей. Я Дорошенковы листы пошлю с тобою к великому государю, а Дорошенковой жены насильно посылать невозможно. Буде я ее насильно отошлю, то его мать и братья, оставаясь в малороссийских городах, да и жена, едучи дорогою, станут жаловаться малороссийским людям, и будут в народе ходить толки, что я Петрову жену послал насильно в Москву за тем, чтоб его вместе с нею заслали в Сибирь, и легкомысленные люди, малороссийские жители, что переехали с той стороны на сю сторону, послышавши такие слова, станут сомневаться и мыслить, что я и других многих также в Москву зашлю, а их оттуда в Сибирь упрячут.

– Вели, – сказал Юдин, – мне поговорить с Петровой матерью и с братьями об отпуске Петровой жены.

Гетман дозволил, и Юдин, повидавшись с матерью и братьями Дорошенка, пришел к гетману с Андреем Дорошенком и сказал:

– Мать говорит: мы царскому указу не противны, когда поволит гетман Самойлович.

– Точно так ли? – спросил гетман Андрея Дорошенка в присутствии старшин: войскового писаря, судьи и бунчужного.

– Дай нам, пане гетмане, сроку на две недели, чтоб я собрал, какие есть, потребы моего брата и к нему послал, а для иных потреб надобно послать в Чигирин, – сказал тогда Андрей Дорошенко.

– Дожидаться тебе, – сказал гетман Юдину, – пока они соберут жену Дорошенкову, а я тогда отпущу ее с тобою без мотчания.

Дорошенковы родные уехали в Сосницу. Юдин съездил в Киев по делам и воротился в Батурин 17-го мая. Приехали Григорий и Андрей Дорошенки, но без жены Петровой. Войсковой бунчужный Леонтий Полуботок прибыл к Юдину с Андреем Дорошенком и сказал: «Андрей бьет челом, чтоб не посылать жены Дорошенковой, а по какой причине, он сам пусть тебе скажет».

Андрей Дорошенко говорил: «Писал ко мне брат Петро с козаком Левченком, чтоб я прислал к нему жену его, буде она от своих дурных дел отстала и живет по обещанию, данному тогда, когда он ее взял к себе из черного платья, а буде за нею есть какие-нибудь дурные поступки, то я бы описал ему о том; я гетману уже говорил и тебе также объявляю вот что: брат мой Петро, за ее злые дела, положил на нее черное платье, а потом, видя дочь свою в младых летах в сиротстве, умилосердился над нею и принял ее опять к себе; она тогда обещала по смерть живота своего ничего хмельного не пить, потому что в хмелю от ней чинится всякое злое дело, но по отъезде Петра к великому государю начала она опять пить и вести себя безобразно: без ведома моего таскается и чинит злые дела. Ныне, приехавши в Сосницу, я велел ей собираться ехать к мужу своему, а она при отце своем Яненке с криком отвечала: коли меня в Москву насильно пошлешь, то брату твоему Петру недолго придется жить! Слыша такие слова, я бил челом, чтоб ее к брату Петру до времени не отсылать».

Юдин отправился к гетману и в присутствии Андрея Дорошенка стал просить отослать Петрову жену в Москву по царскому указу. Самойлович опирался на заявление Андрея Дорошенка. Юдин сказал:

– Это Андрей выдумал для того, чтобы жену братову не отпускать. Как к нему от брата челядник приезжал и пробыл здесь три дня, я был у тебя, гетмана, при Андрее. Отчего же он ничего такого в те поры не сказывал?

Самойлович решительно сказал: «Невозможно отправлять Петровой жены против ее воли насильно. Я напишу о том в своей грамоте великому государю».

– Коли брат Петр, – сказал Андрей Дорошенко, – ведая о злодейских поступках жены своей, напишет мне, чтоб к нему ее прислать, тогда я ее отпущу. Я должен здоровье брата своего беречь, а не ее, злодейку, жалеть.

Самойлович отпустил Юдина в Москву и сообщил, что задержал Дорошенкову жену по заявлению Андрея о ее поведении и об угрозах. «Если, – присовокуплял он, – мимо всего этого прикажет Петр, чтоб она к нему ехала, я тогда не стану возбранять ей ехать.»

Дорошенко после этого благодарил Самойловича, что он «за высокоблагочестным мудрым рассуждением» удержал его «малоумную господыню», и, снова «падая к ногам господским», умолял исходатайствовать ему отпуск в Украину. В делах Малороссийского Приказа значится, что июля 27 того же года прибыла в Москву Дорошенкова жена Евфросинья. Неизвестны обстоятельства ее выезда из Украины. Дорошенко был в начале помещен, как выше сказано, на новом греческом дворе, но с приездом жены переведен во двор Григория Никитина; однако, жаловался, что в этом новом помещении его беспокоит дым и течь. Тогда Дорошенку купили двор за 700 рублей и назначали построить новый дом о девяти покоях. 7-го августа он спрашивал в своей челобитной, отпустят ли его в Украину, или же навсегда прикажут оставаться в Москве, и если он должен пребывать в Москве, то просил, чтоб ему пожаловали деревню. Ему назначили с семейством и со всею прислугою, в числе 24-х человек, поденный корм, что составляло в год 936 рублей 16 алтын, и обещали деревню. В 1679 году в апреле ему предложили быть воеводою в Вятке с жалованьем по 1000 рублей в год. Он пробыл там до 1682 года и воротился снова в Москву. Царь подарил ему из дворцовых волостей 1000 дворов в селе Ярополче (Волоколамского уезда Моск. губ.) со всеми принадлежащими к ним угодьями. В Украину его не отпустили, впрочем он и сам перестал проситься после того, как Чигирин, его родина, был разорен до основания, и с ним пропало все право Дорошенка на прежние доходные статьи. Он примирился с мыслью сделаться навсегда жителем Московской земли и доживал век то в Москве, то в своем имении Ярополче: там он и окончил жизнь в 1698 г. ноября 9-го, на 71 году от рождения.

Весною перешел Дунай новоназначенный султаном гетман с титулом князя. С первого раза видно было, что этот князь выставлен был только как значок; турки рассчитывали на обаяние, которое, по их соображениям, должно было произвести на малороссиян имя сына Богданова. Все ведение военных дел возлагалось на Ибрагим-пашу, прозванного шайтаном (т. е. чертом). Турецкого войска назначалось в Украину, как говорили, до сотни тысяч, а у князя Хмельницкого было в начале только полтораста казаков. Юраска назначил своим наказным гетманом Евстафия Гиновского⁶⁰⁵, который был известен в свое время под именем Астаматия. Этот наказной от имени своего князя начал рассылать универсалы по Подолии, требуя, чтобы польские залоги немедленно выходили из подольских городков, так как весь край уступлен Польшею турецкому падишаху. Один из таких универсалов был послан немировскому старосте Стефану Куницкому, сообщившему список с него гетману Самойловичу⁶⁰⁶. Жители сел Подолии извещались о скором вступлении «бесчисленных» турецких сил и обнадеживались, что если признают своим князем Хмельницкого, то могут себе спокойно предаваться мирным занятиям, не страшась оскорблений от турок и татар. 7-го апреля Юраска отправил посланцев в Сечу с письмом к Серку, изъявлял желание всех благ от Бога, «ему же возможно нищего и смиренного вознести и посадить со князи, а сильного низложить», намекнул о подвигах своего родителя, вспоминал о собственном прошлом, о том, как много бед он претерпел, пока Бог не «подвигнул сердце непобедимого цесаря турецкого, тремя частями света обладающего, даровать ему свободу, утвердить гетманом и князем малороссийской Украины». Письмо его оканчивалось убеждением склониться к нему и прислать посольство. Грамота Юраскова была запечатана новоизобретенною печатью: на ней в кругу было изображение всадника на коне, с булавою в распростертой руке; выше конской головы, украшенной пучком перьев – яблоко со крестом, а подле всадника находилось изображение стоящего на земле человека с мушкетом. На печати была надпись: «печать княжества Малороссийского». Юрасковы посланцы требовали, чтоб Серко лично выступил на встречу вступавшему в свое наследие князю.

Не с доверием встретили запорожцы это обращение к ним Юраски. Раздался крик: «турки думают с нами так поступить, как с уманцами, хотят выманить часть наших в поле, а остальных в Сече забрать и наш кош разорить!» Но у запорожцев почти всегда делалось так: пошумят, покричат, а потом склонятся к уступкам. И теперь так случилось. Запорожцы соблазнились надеждою доставить чрез ходатайство Хмельницкого свободу своим товарищам, захваченным татарами в Лодыжине во время взятия того города, и отправили к Хмельницкому трех своих товарищей⁶⁰⁷. Серко, однако, уведомил о том Самойловича, объяснивши, что запорожцы для избавления своих братии заключили перемирие с Крымом, и эти поступки не должны побуждать к подозрениям в верности их царю. За это Самойлович послал Серку выговор, заметивши, что освобождение пленных могло быть отложено и до другого времени⁶⁰⁸.

Появление Хмельницкого произвело тревогу и лихорадочную деятельность в Москве. Посланы были в малороссийские полки и в Сечу царские грамоты о том, чтоб не слушать прельстительных универсалов Юраски⁶⁰⁹. В Чигирин отправлен был генерал-майор Афанасий Трауэрнихт, стрелецкие головы Титов и Мещеринов с их приказами и полковник инженер Фан-Фрастен. В посланных туда трех стрелецких приказах было до 24.000 человек⁶¹⁰. Ромодановскому, стоявшему в Курске, указано быть в постоянных пересылках с Самойловичем и идти к нему на соединение по его требованию⁶¹¹. В подмогу им назначено другое войско, которому следовало стоять в Путивле под главным начальством боярина Василия Васильевича Голицына. Гетман отправил в Чигирин четыре с половиною тысячи выборных казаков из пяти полков⁶¹² и охочих казаков, назначивши над всеми наказным Чигиринского полковника Карповича-Коровченко⁶¹³. Тогда же гетман выпросил у верховного правительства разрешение бить в Путивле особую монету под названием чехи, собственно на жалованье малороссийскому войску, и, кроме того, выпросил 10.000 червонцев на раздачу охочему войску заимообразно, обязываясь произвести уплату изготовленными чехами⁶¹⁴.

Запорожские посланцы, явившись к Хмельницкому, были позваны к Ибрагиму-паше, который сказал им: «признайте Юрия Хмельницкого наследственным князем Украины, и тогда ни запорожцам, ни украинскому народу не окажется никакого неприятельского поступка от турок и татар». Хмельницкий послал Серку новое увещательное письмо, обещал сохранение прав и вольностей, уверял, что исходатайствует свободу запорожским пленникам, но не мог этого исполнить потому, что Ибрагим-паша его не слушался.

Пошли недели за неделями. Серко не шел к Хмельницкому, но ссорился с гетманом Самойловичем, не ехал к нему для совета, отписываясь, что боится, чтоб гетман не заслал его в Сибирь⁶¹⁵, а Самойлович в своих донесениях в Приказ выставлял Серка изменником. В Москве продолжали относиться дружелюбно и доверчиво к гетману, но не раздражали Серка, так как знали, что Самойлович и Серко личные недруги, а потому естественно склонны были один на другого наговаривать. После известий, доставленных Куницким, гетман не имел никаких верных сведений о движении неприятеля до половины июня. Наконец, в это время ватажники, отправленные для вестей, напали на турецкий обоз с припасами и взяли турецких языков. Тогда Самойлович узнал, что Хмельницкий уже переправился через Днестр и рассчитывает в 16 дней достигнуть до Чигирина, а между тем послал отпущенных из турецкого полона малороссиян с универсалами в Немиров, Кальник и другие города склонять к себе малороссийский народ ласковыми убеждениями, грозя приступить к оружию, когда ему добровольно не покорятся⁶¹⁶.

В самом Чигирине дела шли таким образом: прибывший в конце июня генерал-майор Трауэрнихт прилежно занялся приведением в порядок укреплений Чигиринского верхнего города, а нижний город вместе с местом (т. е. с посадом) оставлен был защите казаков⁶¹⁷. Царские ратные люди возводили дубовые стены, недавно сгоревшие от пожара⁶¹⁸. Казаки в нижнем городе рубили стены, тарасы, насыпали каменьем, углубляли рвы⁶¹⁹. Так прошел июль. 28-го июля явился в Чигирине дезертир и объявил, что он был казак, взят в плен турками, поступил к ним в службу, а потом убил своего товарища и бежал. Он сообщил, что турки уже недалеко, надеются взять Чигирин дня в три, либо четыре, а потом пойдут на Киев⁶²⁰. Известили об этом гетмана, бывшего в то время с войском в Ромнах⁶²¹. 3-го августа в виду Чигирина стали появляться неприятели, а утром 4-го числа все огромное турецкое войско раскинулось по восточной и южной стороне от Чигирина⁶²². На 216 саженях расстояния от рва, окружавшего верхний город, был старый вал. Неприятели сразу заняли его, стали насыпать шанцы, делать траншеи и апроши, уставлять орудия. Людей у них было много, и потому работа шла очень спешно. В тот же день к вечеру они открыли пальбу.

Все усилия неприятеля обращались сначала на верхний город⁶²³. Нижнего, примыкавшего к месту или посаду они почти не трогали. Хмельницкий послал к сидевшим там казакам универсал, убеждал признать себя князем, обещал от падишаха всякие милости и, сверх того, сулил каждому казаку жалованье за два года и по два новых жупана.

Несколько дней после того турки не делали никакого нападения на нижний город и не палили в него, ожидая, какое действие произведет универсал Хмельницкого. Находившиеся в верхнем городе московские воеводы стали подозревать, не сговариваются ли казаки с Хмельницким и не думают ли отступать от царя, и когда турки свои змееобразные траншеи подвели к верхнему городу на сто шагов, Трауэрнихт, испытывая верность казаков, приказал им идти на вылазку; казаки не перечили и вышли в ночь с 5-го на 6-е августа в числе тысячи человек; к ним присоединили 800 царских ратных людей, хотя не без труда, потому что Трауэрнихт был человек смирный и добрый и притом немец: его подчиненные не боялись, недолюбливали и мало слушали. На этот раз русские побили много турок в неприятельских траншеях. С той поры турки, уразумевши, что убеждения Хмельницкого не действуют, стали палить и в нижний город, как и в верхний, а великороссияне перестали бояться измены от казаков, пускали их в верхний город и поверили им охранение вала от реки⁶²⁴. 10-го августа прибыли к туркам крымские татары в числе двух тысяч со своим ханом и расположились в той стороне от Чигирина, которая лежала по направлению к Черкассам.

В этот же самый день, 10-го августа, гетман на Артополоте соединился с Ромодановским, и оба войска разом двинулись по направлению к Днепру; на пути предводители получали беспрестанно новые известия о состоянии осажденных, которые умоляли спешить им на помощь скорее, иначе турки разобьют и сожгут город. 17-го августа гетман отрядил туда еще пехотный серденятский полк, а боярин 1.000 драгунов⁶²⁵.

Не довольствуясь беспрестанною пушечною пальбою по верхнему и нижнему городу, турки под Чигирином стали вести разом три подкопа. Первый взрыв был неудачен: русские заранее узнали о замысле своих неприятелей от одного перебежчика и, не умея копать контр-мины, сделали, однако, в своем валу пещеры для перехода в воздух пороха во время взрыва. Благодаря этим пещерам, взрыв не удался. 23-го августа взорвало еще один турецкий подкоп, но осажденные снова узнали о нем заранее через молдаванина, и казаки отбили турок, бросившихся в прорыв. На другой день после взрыва, 24-го августа, осажденные со стен заметили, что значительная часть неприятельского полчища куда-то отдаляется. Это значило, что с левой стороны Днепра уже подходили войска русские: осажденные только что узнали об этом от прибывших к ним отрядов, которые, пройдя благополучно сквозь орду в виду турецкого войска, вошли в город с музыкою и с распущенными знаменами⁶²⁶.

Препятствовать переходу русских войск через реку Днепр сначала отправился хан с ордою, а за ним вслед Ибрагим-паша с большею половиною своих сил. Оставленным под Чигирином приказано было не подавать осажденным и вида, что нападение на них уменьшается, и в самом деле турки в эти дни, как заметили осажденные, стали сильнее палить по городу из своих ломовых пушек⁶²⁷.

Целый день 25-го августа турки и татары, расположась по правому берегу Днепра, не допускали русских переходить через реку и палили из пушек и ручного оружия. Но казаки по приказанию своего гетмана поплыли в лодках по Днепру, перешли на правый берег и зашли туркам в тыл, так что туркам пришлось отстреливаться с двух противоположных сторон. Наступила между тем ночь, и русское войско, пользуясь темнотою, благополучно переправилось. Утром в воскресенье, 26-го августа, турки не без изумления увидали, что все их неприятели уже на правом берегу. «Жалостно стало им зело, – говорит современное донесение, что не оборонили переправу, а там еще и чигиринская крепость стояла им костью в горле»⁶²⁸.

Турки отступили к Крылову, а потом, пробираясь по за Тясьмином, достигли Чигирина к ночи и уже не думали более добывать города. Они продолжали еще канонаду по городу только для того, чтоб осажденные не узнали, что будет происходить в турецком стане. Между тем, в это время турки вывозили свой обоз и артиллерию, а на следующий день в 3 часа утра зажгли свой стан и быстро ушли. Когда развиднелось, осажденные бросились за городские стены, но в турецких траншеях нашли одного только турка, забытого своими, и тот оказался так глуп, что не мог дать русским никаких сведений о своих соотечественниках.⁶²⁹

Прибывши к Чигирину 20-го августа, гетман и Ромодановский увидели удивившее их зрелище: земля около Чигирина была изрыта глубокими змееобразно идущими рвами, окаймленными земляными насыпями, на которых для повышения клались еще бревна; за такими-то насыпями укрывался «поганый народ»… Было покинуто десять раскатов, на которых уставлялись ломовые орудия, палившие в город. Деревянные стены города во всех направлениях были сильно повреждены, хоромы в «месте» были разбиты. Более всего обращали внимание русские на турецкие подкопы, с удивлением замечая, что для турков и камень «не был препоною».

Предводители не погнались тотчас за ушедшими неприятелями: отправлен был только для проведывания о них трехтысячный отряд и привел пленного, по одному известию, болгарина⁶³⁰, по другому – серба⁶³¹. Этот пленник сообщил: турки так скоро бежали, что на переправах кидали лошадей и наметы; татары от Буга поворотили домой, а турки направились в свои владения к Днестру⁶³². Гетман по таким вестям отправил большой отряд казаков, которые, нагнавши за Ингулом партию татар, рассеяли их, а сами возвратились с добычею⁶³³. Князь Ромодановский приказал засыпать землею турецкие траншеи и сравнять бугры, насыпанные неприятелем для своих орудий⁶³⁴.

Сделавши надлежащее распоряжение к охранению Чигирина до дальнейших мер правительства, Ромодановский и гетман Самойлович отправили свои донесения в Москву⁶³⁵, а сами с войсками своими 9-го сентября пошли обратно на левую сторону Днепра, где встретили другое войско, шедшее на подмогу под главным начальством боярина князя Василия Васильевича Голицына. Но врагов уже под Чигирином не было. Предводители воротились каждый к своим местам, Ромодановский – в Курск, гетман – в Батурин, князь Голицын – в Путивль.

В первых числах октября 1677 года прибыл к гетману царский посол за важным делом: узнать мнение гетмана и малороссийских старшин – что делать с Чигирином? По взгляду, образовавшемуся тогда у московских государственных людей, следовало, в чаянии скорого повторительного нашествия неприятеля, разорить этот укрепленный пункт, потому что, после недавнего разрушения, поправки и отстройки потребуют слишком больших издержек; главное же, в Москве не были уверены, останется ли навсегда в подданстве царю заднепровская Украина. Поляки беспрестанно заявляли притязания на этот край, как на древнее, владение своей Речи Посполитой. Московское правительство не раз отвечало на такие притязания польским послам, да не раз твердило и малороссиянам, что не отдаст Польше этого края, доставшегося московской власти не от поляков, а от Дорошенка, данника Турции. Но поляки не давали с своей стороны одобрения московским заявлениям; и в Москве понимали, что могут повернуться обстоятельства, когда поляки заговорят об этом решительнее, и Москве придется быть уступчивее по отношению к Польше. Такое-то опасение возбуждало мысль не стоять крепко за Чигирин, чтоб напрасно не потратиться на сохранение за собою того, что может некогда стать чужим достоянием. Таких соображений, однако, не высказывали московские власти малороссиянам, хотя последние сами о них догадывались и беспрестанно высказывали боязнь, чтоб их не возвратили снова под польскую власть. Приехавший теперь к гетману царским послом стольник Василий Тяпкин, один из замечательно умных московских людей того времени, стал говорить Самойловичу о трудностях обороны Чигирина от турок и спрашивал, не разорить ли этот город.

Гетман на речи Тяпкина сказал:

«Если Чигирин будет содержаться крепко под царскою рукою, то и обе стороны Днепра будут пребывать в верности великому государю; если же Чигирин разорить, то уж лучше прежде сказать украинскому народу, что он царю не надобен, а потому-то Чигирин разоряется, либо неприятелю отдается! У нас в народе говорят: за кем Чигирин, за тем и Киев, а за тем и все мы в подданстве. Засядет в Чигирине Юраска – все те, что с правой стороны к нам сюда перешли, пойдут к нему опять на правую сторону, и нам трудно будет их удержать. Если же, Боже сохрани, овладеют Чигирином турки и посадят там своих людей, тогда царь турецкий велит брать запасы с сей стороны Днепра! и все наши малороссийские города станут поневоле отдавать ему послушание: тогда и в великороссийские города проста будет туркам дорога! Вот и теперь уже казаки только того и ждут, чья сторона верх возьмет в Чигирине. Хорошо, что вот нам теперь удалось; от этого тотчас два полковника из-под Гоголева гетманства к нам отозвались; есть надежда, что и Гоголь с остальными в подданство царю перейдет; а как Юраска шел еще к Чигирину, то Гоголь уже подумывал: не придется ли ему пристать к Юраске, если Юраска одолеет нас?»

Тяпкин из Батурина съездил в Чигирин, взял составленную там опись укреплениям и, воротившись к гетману, опять вел с ним беседу о Чигирине, но уже в присутствии старшин. Все в один голос твердили, что Чигирин следует поправить и охранять, иначе Украине придет беда от турок. Самойлович, поглядывая на образ Богородицы, со слезами произнес: «о! не дай Бог попасть нам в бусурманские руки»⁶³⁶. После отъезда Тяпкина гетман посылал в Москву войскового канцеляриста, Василия Кочубея, толковать о том же и отстаивать Чигирин, а вместе с тем поручил ему представлять московскому правительству, что малороссиянам никак нельзя вести против бусурман войны заодно с поляками, которых льстивому благорасположению отнюдь не следует доверять. В этих вопросах Самойлович одержал верх на время: Чигирин не приказывали ни разорять, ни покидать, напротив, придумывали меры и способы к защите против ожидаемого нового неприятельского вторжения.

Самойлович, в беседах с Тяпкиным и другими, посещавшими его царскими послами и гонцами, чернил своего недруга Серка, уверял, что он тайно сносится с врагами и только притворно выставляет себя верным царю. Московское правительство, сохраняя прежний такт, ласкало гетмана, награждало посылкою объярей и соболей, но отправило к самому Серку царскую милостивую грамоту с подарками, как ни противно было это гетману. Серко принял царского посланца Перхурова с почестями, приносил благодарность царю, но просил для себя знамени и бунчука, знаков верховного начальства над сечевыми казаками⁶³⁷. Ясно видно было его намерение находиться в независимом положении от нелюбимого гетмана, а может быть, возобновлялась надежда со временем заменить Самойловича в гетманском достоинстве, которое ускользнуло от Серка во время конотопской рады. Московское правительство, оставаясь благосклонным и к Самойловичу, и к Серку, не сделало угождения ни тому, ни другому в их взаимной недружбе.

Каждый час в Москве ожидали услышать о новой попытке турок вторгнуться в Украину, но решились попробовать мирным соглашением с турецким правительством отстранить от себя грозу: в Турцию отправлен был гонец Поросуков известить о вступлении на престол царя Федора Алексеевича, предложить возобновление дружественных отношений между государствами и представить, что нет достаточных поводов к их нарушению. Гетману поручили с своей стороны проведывать о замыслах турок⁶³⁸. Исполняя царский указ, Самойлович, под видом купцов, посылал лазутчиков в турецкие владения, вел сношения с немировским старостою Куницким и тайную корреспонденцию с молдавским господарем, сообщавшим ему, что делается у турок. Так, в продолжение зимы получил он разными путями сведения, что турецкий султан разгневался за неудачу под Чигирином и вместо него назначил воинственного Каплан-пашу, а на будущее лето собирается сам идти под Чигирин с несметным войском – 17 пашей пойдут с ним и «белые арабы». С раннею весною стали посылать ватаги или поезды в степь для добытия языков. Ватажники, отправляясь за Днепр, бродили по опустелой стране, терпя всякие лишения, питаясь по целым неделям валявшимися желудями, и считали особым благополучием, когда удавалось застрелить какого-нибудь зверя себе в пищу; однако, успели наловить татарских языков из загонов, отправлявшихся из Крыма с такою же целью, с какою выезжали в степь малороссийские ватажники. От них узнали, что хан Селим сменен, вместо него назначен Мурад-Гирей, когда-то прославивший себя поражением московского войска под Чудновом, и этот новый хан, по приказанию турецкого султана, собирается летом с ордою на Чигирин⁶³⁹.

Сообщая обо всем этом в Приказ, гетман просил выслать скорее в Малороссию царские ратные силы, а для увеличения средств содержания охочего казацкого войска в Малороссии представил постановление старшин о заведении оранд (отдачи на откуп) «на винную, дегтяную и тютюнную (табачную) продажу» сроком на год⁶⁴⁰.

Правительство утвердило постановление старшин об орандах, назначило в Чигирин новым воеводою окольничего Ивана Ивановича Ржевского, давно уже знакомого малороссиянам, а инженером при нем – шотландца Петра Гордона, оставившего любопытные записки о своем долговременном пребывании в России, – и под их начальством – пять стрелецких приказов с головами и севский драгунский полк; гетман должен был доставлять в Чигирин через малороссийских жителей хлебные запасы царским ратным на продовольствие.

Царский гонец Поросуков, проведенный в Турцию казаками, нашел там не совсем благосклонный прием. Его не допустили к самому падишаху и наотрез объявили, что если московский царь не отступится от Чигирина и Украины, то война неизбежна. Гонец был свидетелем поспешного сбора военных сил Турции и не без труда сообщил об этом в Москву. По получении этих известий 12 апреля, царь, по совету с духовенством и боярами, указал князю Ромодановскому идти с войском в Малороссию, но прежде военных действий против турецкого войска вступить с визирем в переговоры, попытаться убедить его, что Малороссия исстари – достояние России и Дорошенко неправильно отдавал ее Турции, а потому к войне нет причин; в случае же неудачи переговоров Ромодановскому велено было попытаться защищать Чигирин, но если он увидит, что нельзя его защищать, то должен разорить его до основания, а с турками постановить такой договор, чтоб на тех местах городов никаких не строить, и всех оставшихся там жителей перевести на левую сторону Днепра. Но Ромодановскому предписывалось делать это так, чтоб не произошло оттого ропота и смятения в малороссийском народе⁶⁴¹.

Ожидание турецкого вторжения возбуждало не панику, а тревогу, смешанную с каким-то таинственным чувством страха и решимости. Самойлович дал приказание готовиться к отражению врага не только казакам, но и поспольству; все мещане и поселяне должны были поставить каждый из семьи своей по воину, – богатые из трех членов семьи одного, а убогие – с пяти одного. К этому обязывались и ремесленники, и художники, и скрипари, и дудари, по выражению летописи. Архиепископ Лазарь Баранович, своею архиерейскою грамотою, наложил по всей Малороссии трехдневный пост каждую седмицу, по понедельникам, средам и пятницам: все должны были в эти дни воздерживаться от всякой пищи и питья и пребывать в благоговейной молитве. Гетман своим универсалом предписывал всем начальствующим надзирать за соблюдением архиепископского распоряжения⁶⁴². И в других русских краях всего Московского государства разосланы были от архиереев печатные молитвословия о победе над супостатами: их определили читать по всем монастырям и приходским церквам в уреченный день в неделю, и в этот день все должны были поститься с утра до вечера, и в ночь, и на следующее утро до конца литургии; во все это время монастыри должны быть заперты, чтоб никто не выходил ни из монахов, ни из служек. Так следовало поступать до окончания войны⁶⁴³.

Самойлович выступил в поход в первых числах июня и сошелся с Ромодановским на Артополоте. Там предводители устраивали друг другу пиры. На пир, данный боярином, приглашены были казацкие чины, которым отдавалось большое предпочтение перед великорусскими, и последние за то озлобились⁶⁴⁴. Отсюда двинулись они к Лубнам, куда прибыли 12-го июня⁶⁴⁵. Вперед отправлен был отряд в 12.000 человек, под начальством Косагова – приискать удобное место для переправы огромному соединенному войску. За ним гетман и боярин к концу июня приблизились к Днепру, а 1-го июля пришло к ним известие, что турецкие силы приближаются к Бугу⁶⁴⁶. Тогда предводители сообразили, что переход в том месте, куда они отправили Косагова, неудобен, потому что им придется идти к Чигирину три мили через леса и болота, и если неприятели там нападут на них, то им некуда будет повернуться со своим тесно замкнутым вагенбургом. Они решили повернуть вверх по течению реки Сулы, перешли через нее 3-го июля, а потом дошли до Бужинского перевоза на Днепре. В этих местах было приготовлено много байдаков; началась переправа, на которую оказалось потребно не менее четырех суток по причине большого количества войска⁶⁴⁷. Тут пришел Ромодановскому указ подождать прибытия князя Каспулата Муцаловича Черкасского с калмыками и татарами. Таким образом, к большой досаде сидевших тогда в осаде в Чигирине, войско, шедшее к ним на выручку, оставалось продолжительное время на берегу Днепра, до 28-го июля, пока не явился долго ожидаемый князь Каспулат Муцалович.

Теперь посмотрим, что делалось в то время в Чигирине.

Назначенные туда начальниками воевода Иван Иванович Ржевский и генерал-инженер Патрик Гордон прибыли в конце апреля и с тех пор, до появления под городом неприятелей, Гордон деятельно занимался устроением всякого рода укреплений, бастионов, равелинов, валов, стен, шанцев, фашин и проч., употребляя на работы ратных людей. Он учредил эстафетное сношение с Москвою. 12-го мая прибыли в Чигирин назначенные к «залогу» от гетмана гадяцкие казаки с своим полковником Федором Криницким: их должно было быть 6.000, но пока пришло налицо только 4.500. 17-го июня присланы гетманом еще казаки полков Нежинского и Лубенского собственно для ведения земляных работ. Нижний замок, или город был предоставлен исключительно казакам гетманского регимента, а главное начальство над всеми ими было поручено в звании наказного гетмана Павлу Животовскому. Две сотни слободских полков, Сумского и Ахтырского, находились с великороссиянами в верхнем городе⁶⁴⁸. Всего войска в верхнем городе было 5.520 человек, в нижнем 6.163.

8-го июля появился перед Чигирином передовой турецкий отряд, и на первой схватке с ним казаков был убит серденецкий полковник Рубан. За передовым турецким отрядом появились молдаване и валахи с своими господарями, а за ними стали показываться неприятельские ряды все гуще и гуще. На следующий день, 9-го июля, вся окрестность под Чигирином покрылась неприятельскими полчищами⁶⁴⁹. На холмах завиднелись нарядные шатры турецких военачальников; за их передними рядами красовался шатер верховного визиря с пятью высокими верхами, а от него в почтительном расстоянии шатры других знатных пашей. В длину весь турецкий стан простирался верст на десять. Турецкая пехота вооружена была мечами и щитами; конница, составлявшая показистую часть турецкого войска, отличалась породистыми лошадьми, щегольским оружием и личною ловкостью всадников.

На первых порах визирь отправил письма к казакам в нижний город⁶⁵⁰ и к осажденным в верхнем городе великороссиянам. Верховный визирь писал последним, чтоб они сдали Чигирин, принадлежность падишаха, и за то обещал им свободное возвращение восвояси. Великороссийские начальные люди оставили без ответа визирское письмо, а малороссийские полученное ими письмо послали в верхний город.

С этого времени в продолжение месяца шла непрерывная война: турки копали траншеи одна за другою, все ближе и ближе подходя ко рву, окаймлявшему валы и стены, а между тем усердно палили по городу из орудий, уставленных на земляных насыпях. Русским пушкарям, отвечавшим пальбою неприятелям, по замечанию очевидца, недоставало сноровки и опытности, но зато русские удачно тушили водою и мокрыми рогожами и кожами пожары, начинавшиеся от брошенных в замок и город огненных снарядов. У осажденных силы понемногу прибывали: в верхний город вошел Ахтырский слободской полк 1.200 человек, а в нижний – полк серденят⁶⁵¹. Войска Ромодановского и Самойловича, переправившись через Днепр 12-го июля подле Бужина⁶⁵² при селе Шабельниках⁶⁵³, встретили отряд турецкого войска, высланный визирем. От третьего часа дня (8-го часа утра) до вечера шел бой: русские отбили напор неприятеля. В следующие затем семь дней повторялись битвы с турками, подходившими из-под Чигирина, но, как доносил Самойлович, «враги не получили утешения»; они даже не воспрепятствовали русским вести сношения с осажденными в Чигирине соотечественниками⁶⁵⁴. Ромодановский, исполняя царский указ, все дожидался князя Черкасского с калмыками и не шел вперед, как ни убедительно из Чигирина звали войско поспешить на выручку города. 26-го числа гетман Самойлович получил «прелестный лист» Хмельницкого, оставленный без ответа и отправленный в Малороссийский Приказ⁶⁵⁵.

Через день, 28-го июля, прибыл, наконец, долго ожидаемый князь Каспулат Муцалович, но привел калмыков вовсе не в таком числе, как ожидали: их было всего каких-нибудь четыре тысячи. Ромодановский и Самойлович на другой яке день выслали их и, кроме того, первый – рейтаров и копейщиков, а гетман – охочих казаков, всего тысяч до двадцати. Вслед за ними и все войско двинулось с Бужинского поля к Чигирину⁶⁵⁶.

Чигиринцы с каждым днем приходили в стесненное положение, и 27-го июля трудно уже было доставлять Ромодановскому беспрестанные просьбы о скорейшем поспешений на выручку. Неприятельская канонада усиливалась; зной был так велик, что казаки, не в силах были работать для утушения пожаров; к неприятелю прибыли новые силы и съестные запасы с Каплан-пашою; турки стали вести подкопы. 29-го июля был первый взрыв, 30-го второй и третий с таким оглушающим треском, что в нижнем городе подумали, что в верхнем не осталось уже никого в живых; в средине одного больверка открылся прорыв от 12 до 15 сажен; турки бросились в прорыв, – однако Гордон заранее распорядился устроить в валу дыры и пещеры для сообщения вспыхивающего пороха с воздухом. Русские удачно отбили врагов, пытавшихся вторгнуться через прорыв, и кое-как засыпали его, потерявши 68 убитыми и 97 ранеными. 1-го августа, в виду осажденных, часть войск с Каплаком-пашою двинулась против Ромодановского и Самойловича; оставшиеся продолжали метать в город и замок ядра и бомбы еще сильнее, чем в прежние дни⁶⁵⁷.

Между Днепром и Чигирином были горы, в которые упиралась равнина, простиравшаяся от Днепровского побережья. На этих горах расположились турецкие войска под начальством Каплан-паши, чтобы не давать вперед хода русским войскам. С турками были крымские орды, молдавские и валахские силы. Турки взвели батареи, уставили пушки и стали защищать всход на гору. Попытки русских овладеть высотами 1-го и 2-го августа были неудачны, 3-го августа, в субботу, Ромодановский выслал значительный отряд⁶⁵⁸; казаки влево пошли отдельным ополчением⁶⁵⁹ а потом за ними последовали боярин и гетман с остальными войсками и обозами⁶⁶⁰, оставив на левой стороне Днепра охотные полки с приказанием ловить и вешать беглецов из войска, если окажутся на левом берегу.

Турки и татары, допустивши высланных русских до горы, выступили и против них из зарослей и стали пускать на них гранаты. Выборная пехота Шепелева и Кровкова взошла на высоты, но конные турки и татары сбили и прогнали ее. Русских было убито до тысячи и столько же раненых: в числе последних был и генерал Шепелев. 500 русских было отрезано и окружено неприятелями; защищаясь упорно, они все погибли бы, если бы на выручку уцелевшим из них не отвлекли турок стрелецкие полки, сражавшиеся на левом крыле; а вслед затем оросился на высоты резерв правого крыла; отрезанные соединились снова со своими, и турки, видя, что затем надвигается еще новая конная сила русских, стали подаваться, и когда вслед затем еще русская конница примкнула к своим, стоявшим уже на высотах – тут одержана была полная победа над турками⁶⁶¹. По известиям очевидцев⁶⁶², они бежали в беспорядке за Тясмин к Чигирину и истребили за собою огнем мосты, сделанные заранее молдаванами и валахами между Чигирином и Суботовым⁶⁶³. Татары бежали к Медведовке; за ними гнались и истребляли их закоренелые враги калмыки. По известию Гордона⁶⁶⁴, в этом бою, продолжавшемся три часа, турки потеряли 5.000 человек, а русские 1.500 убитыми и до тысячи ранеными. Пленные турки показывали число своих убитых до восьми тысяч⁶⁶⁵. Русские овладели 28 пушками и богатыми турецкими шатрами.

В этот самый день (5-го августа, в субботу), когда русские войска одерживали над врагами победу, в 2 часа пополудни турки зажгли подкоп и взорвали значительную часть вала, потом бросились в прорыв. В продолжение двух часов шла отчаянная резня. В это время воевода Ржевский вышел на вал верхнего замка и был убит осколком бомбы или гранаты, поразившим его в подбородок⁶⁶⁶. Начальство над всеми силами в Чигирине осталось за Гордоном. Услыхавши о победе, одержанной русскими войсками, он посылал к Ромодановскому просьбу прибыть скорее и тем завершить свое победное торжество, потому что тогда неприятели уйдут от Чигирина.

Но Ромодановский, переночевавши на поле победы, двинулся с войском далее и, остановившись за две с половиною версты от Чигирина, послал на подкрепление Гордону только один драгунский полк. 5-го августа Гордон снова посылал приглашать Ромодановского и указывал для стана место на острову, пониже Чигирина, откуда можно будет обстреливать неприятельский стан. Но боярин прислал Гордону еще только около трех тысяч ратных, предоставляя Гордону сделать вылазку⁶⁶⁷. Если бы Ромодановский послушался Гордона, то, вероятно турки убежали бы от Чигирина: и без того, как показывали их пленные, после поражения на горе они думали разбежаться, но визирь удержал их, убедивши попытаться еще повести подкопы и давши обещание сняться, если подкопы в течение недели не поведут к решительному покорению города⁶⁶⁸. Исполняя приказание Ромодановского, Гордон 6-го августа предпринял вылазку, но она не удалась⁶⁶⁹.

И после того боярин не переходил со всем войском за реку ближе к неприятельскому стану, как домогался Гордон, но ограничился только тем, что отрядил Косагова и Вульфа занять два островка на Тясмине, а к Гордону отправил еще 1.800 человек сумских казаков и рыльских служилых людей для новых вылазок: с тою же целью Самойлович от себя посылал в нижний город прибавочные сотни казаков разных полков, заменяя ими посланные туда прежде. Вылазки не удавались ни из верхнего города, ни из нижнего, потому что янычары очень ловко устроились в своих шанцах: одни сидели во рву под прикрытием земляных краев рва и оттуда стреляли, а выше их сидели по горе другие; верхние берегли нижних, а нижние верхних, и выбить их оттуда было трудно⁶⁷⁰.

У Косагова, посланного на островок, ратные люди при неприятельском наступлении разбежались, а Вульфа после того отозвал сам Ромодановский⁶⁷¹. Так вяло действовал Ромодановский для выручки Чигирина. Между тем поляк Кирпицкий, бывший у турок в плену и перешедший к русским, сообщил, что у турок ощущается недостаток продовольствия, и они при первой неудаче станут уходить⁶⁷². Дело в том, что еще 12-го июля Серко, постоянно выставляемый гетманом союзником врагов, напал с запорожцами на турецкий караван, плывший из Кизыкерменя по Днепру с запасами для войска, отнял запасы, и это оказалось так надолго чувствительным для турок, что привезенные потом Каплан-пашою запасы не могли уже заменить им этой утраты⁶⁷³. Гордон по этому известию еще умолял Ромодановского принять более решительный образ действия, но боярин снова ограничился посылкою в город отряда для вылазки, который вскоре потом сам и отозвал.

11-го августа, в воскресенье, в час пополудни взорвало мину под валом нижнего города; образовался прорыв; бывшие там близко казаки в числе 500 погибли, другие бежали; ужасный гром оглушил, всех: пустились в бегство и те, которые находились подалее⁶⁷⁴; иных застал взрыв пьяными, других спящими⁶⁷⁵. Нестройною толпою кинулись казаки из города через московский мост, думая уйти в войсковой обоз. Но за мостом уже стояли турки, пробравшиеся туда через болото; они подломили мост; казаки в тесноте давили друг друга⁶⁷⁶; много казаков потонуло, и в том числе гадяцкий полковник Криницкий; турки зажгли башню с воротами, стоявшую на московском мосту; успевших перейти за мост казаков гнали и истребляли неприятели. Между тем, от взрыва по всему нижнему городу сделался пожар; вступившие в прорыв враги распространяли его, зажигая строения. Три полка серденецких: Герасимов, Иванеев и Ребриковского убежали через плотину в верхний город. Турки зажгли внешние стены верхнего города, называемые новым городом; оставались пока в целости внутренние – старый город. Никакие попытки Гордона спасти погибавший Чигирин не могли удасться, подчиненные не слушали команды⁶⁷⁷. Вечером один стрелецкий голова по секрету сказал Гордону, что Ромодановский прислал своего адъютанта с повелением вывести гарнизон из верхнего города, но адъютант не хотел войти в город, а только у ворот передал словесный приказ боярина. Гордон на это промолвил: «мне дано повеление лучше погибнуть, чем оставить свой пост; и другим я того не позволю, не получивши письменного приказа». Он продолжал делать распоряжения о погашении пожара, и чтоб не подать солдатам подозрения, что он покинет свой пост, приказал готовить ужинать и поставить на стол свой серебряный сервиз.

Часов в 10 вечера (в третьем часу ночи) явился барабанщик полковника Карандеева, стоявшего у ворот с боярским адъютантом, который все-таки не смел войти в замок, и передал письменный приказ Ромодановского такого содержания: Гордон должен выступить с ратными царскими людьми, взять с собою те пушки, которые были полегче, а другие закопать, разорить укрепления, истребить боевые запасы и порох. Гордон показал приказ начальным офицерам, при нем остававшимся, велел оставить фитили в амбразурах и зажечь ворота, устроенные для вылазок, а сам собственноручно зажег запасный и аммуниционный магазины. В это время все солдаты, не ожидая команды, с ужасным криком побросали оружие и пустились бежать из пылающего замка; много их было застигнуто и изрублено турками, много их потонуло в реке, через которую пытались пройти вплавь. Сам Гордон вышел через мост, держа в одной руке пистолет, а в другой саблю, счастливо прошел посреди неприятелей, носивших на копьях отрубленные головы русских, и в чрезвычайном утомлении добрался до стана. Первым его словом боярину Ромодановскому был упрек за то, что военачальник не только не подал ему вовремя помощи, но даже не уведомил заранее о том, что он должен будет оставить Чигиринский замок, и тем самым не дал возможности гарнизону выйти в надлежащем порядке. Ромодановский с неудовольствием слушал упреки и мало отвечал на них. Гордон, уходя от Ромодановского в отведенное для себя помещение, зашел к полковнику Бурнету, в это время раздался в Чигириие ужасный оглушительный треск: взорвало пороховой магазин и, как после узнали, от этого взрыва погибло там более 4.000 турок, успевших вступить в Чигиринский замок тотчас вслед затем, как русские его покинули⁶⁷⁸.

По известиям современников, в войске Ромодановского господствовал большой беспорядок, как и вообще во всем тогдашнем военном русском строе. «У нас в походе, – говорил впоследствии в Москве гетманский посланец Мазепа, – с Ромодановским людей было много, а на боях было их мало, только солдатские полки да стрелецкие приказы, да и стрельцов было немного; прочее все пряталось в обозе на телегах, от рейтар, городовых дворян и детей боярских только один крик! Гетман много раз посылал к ним, а они не шли, и гетман принужден был послать в бой все свои казацкие полки, а сам остался со своим двором и драгунами, которые всегда находились неотлучно при нем»⁶⁷⁹. Из царского войска беспрестанно толпами бегали ратные люди, так что когда войско дошло до Чигирина, то его осталась едва половина против того числа, какое было при начале похода. Поэтому-то Ромодановскому не осталось более ничего как уходить.

И вот, боярин и гетман, оба с своими войсками, двинулись от Чигирина к Днепру в обратный путь, на другое утро после разрушения Чигирина, 12-го августа. Они вели свои войска четвероугольниками, окаймивши их несколькими рядами возов, как бы шанцами. Все конные спешились; только сам Ромодановский да гетман ехали сидя верхом на лошадях. Турки и татары с разных сторон делали на них нападения, но безуспешно⁶⁸⁰. На ночлеге нападения на них не было. С рассветом 13-го августа войска двинулись далее, и при переходе через болотистые места беспокоили их неприятели, но так же, как и вчера, безуспешно. К полудню русские достигли прежнего своего становища у Бужина и стали в своих прежних ретраншаментах; они начали посылать возы к самому Днепру в видах начать переправу, но тут турки, по оплошности русских, овладели брошенными окопами и начали палить. Это заставило русских отложить переправу и давать неприятелям отпор до тех пор, пока не принудят отступить. В тот же день калмыки, не желая помогать русским, ушли на другую сторону Днепра, а потом направились в свой край, но по пути «наделали не мало бед малороссийским людям»⁶⁸¹. На другой день после того гетману доставлено было письмо от крымского хана. Называя Самойловича Иваном-Поповичем, гетманом заднепровским, Мурад уверял в расположении к казакам и убеждал гетмана отступить от Москвы, но при этом давал слово не побуждать его через то в подданство турецкому падишаху.

Такое же письмо от хана прислано было ко всем старшинам собирательно. Эти письма не имели никакого успеха и на них не отвечали. Но зато многие казаки не расположены были долее драться и самовольно уходили за Днепр. Это заставило гетмана учредить сторожу, чтобы не пропускали беглецов, а несколько человек, пытавшихся переплыть Днепр, поймали и отстегали плетьми⁶⁸². Неприятели, после неудачных попыток склонить на свою сторону казаков, продолжали напирать на русские обозы и палили из пушек, доходило дело до того, что сражались не только оружием, но вступали и в рукопашку; под самим визирем убито две лошади; очень хотелось неприятелям разгромить русские обозы или припереть их к Днепру⁶⁸³, но русские, особенно казаки, держались стойко, сделали две ночных вылазки, убили и взяли в плен многих турок, хотя и турки принесли в свой обоз 90 русских голов⁶⁸⁴. Так прошло время до 10-го августа. Наконец визирь, видя, что не удается овладеть русскими таборами, а своих воинов пропадает не мало, в ночь с 19-го на 20-е августа со всем своим полчищем отступил к Чигирину⁶⁸⁵, а князь Ромодановский и гетман Самойлович со своими войсками переправились через Днепр уже без всякого препятствия от неприятеля⁶⁸⁶.

Неудачный поход Ромодановского в свое время подал повод к толкам. Говорили, что турки подкупили его, что русский боярин продал им Чигирин и нарочно вел дело так, что они могли им овладеть. В малороссийском и великороссийском войсках ходили такие толки: в неволе у бусурман был сын князя Ромодановского Андрей, взятый в плен Суховеенком в 1668 году; – визирь турецкий заранее послал к Ромодановскому тайно сказать: если московский полководец допустит визиря взять Чигирин, то визирь отпустит сына его Андрея на волю; если же не допустит, то к боярину пришлют голову его сына, набитую сеном. Ромодановский, ради спасения жизни своего сына, вел дела так, чтобы все сталось по желанию визиря⁶⁸⁷. В турецких областях говорили, что туркам пришлось бы пропасть под Чигирином, если б их неприятель Ромодановский действовал иначе; гетман же должен был потакать боярину, как царскому наместнику, против собственной воли; когда ж бы делалось так, как гетману хотелось, то ни один человек не ушел бы целым из турецкого войска. О таких толках извещал Самойловича Куницкий⁶⁸⁸. Самойлович, передавая о том в Приказ прибавлял от себя, что это басни ложные. Гетман был расположен к Ромодановскому и когда узнал, что московское правительство намеревается заменить его другим лицом в команде над царским войском в Малороссии, то в письмах своих, посылаемых в Приказ, изъявлял сожаление и прибавлял, что желает, дабы всякий другой, кто будет на месте Ромодановского, пребывал с гетманом в таком совете и дружбе как Ромодановский⁶⁸⁹.

В какой степени был виновен Ромодановский – решить трудно при недостатке материалов, которые пролили бы свет на тайные события того времени; но несомненно, что Ромодановский имел возможность и перед правительством, и перед потомством совершенно отклонить от себя упреки в потере Чигирина: еще прежде, чем он с войском достиг до этого города, у него был уже царский указ – покинуть оборону Чигирина и предать его истреблению, если окажется слишком трудным его удерживать. Таким образом, Ромодановский поступил сообразно царскому указу; должно думать, что, сообразно тому же указу, он заводил или по крайней мере пытался заводить с визирем сношения о мире. В делах мы не нашли о том донесения; во всяком случае это вероятно, потому что в царском указе ему повелевалось разорить Чигирин и попытаться завести с турками сношения о мире; если половина указа была им исполнена, то нельзя предполагать, чтобы другая оставалась без исполнения, тем более, что условия, которые велено было предложить тогда туркам об оставлении впусте правобережной Украины, действительно состоялись по договору, заключенному двумя годами позже, а потому есть основание думать, что они тогда были сообщены туркам. В Москве, однако, после чигиринской катастрофы, как кажется, не признавали Ромодановского способным вести далее дело обороны Малороссийского края, и он уже более не показывался в Малороссию. Малороссияне сильно соболезновали о разорении Чигирина и приписывали это бедствие «незычливости и нерадивости принципала». Серко написал Самойловичу чрезвычайно резкое и едкое письмо, обвинял его в потачке Ромодановскому, уже наверное считаемому им изменником. Что малороссияне могли заблуждаться на счет Ромодановского – это было естественно, когда повеление истребить Чигирин и завести сношения с турками дано было ему секретно, с оговором, чтобы не произошло ропота в народе и, следовательно, осталось неведомым для малороссиян.

По переходе через Днепр, Самойлович, находя, что казацкое войско от тяжелого похода в опустелую страну «изнужало и изнищало», распустил по домам полки Полтавский, Прилуцкий, Лубенский, Миргородский и Гадяцкий, а Киевский, Переяславский, Черниговский, Нежинский и Стародубский двинул к Переяславу, потому что услыхал о новых затеях неприятеля⁶⁹⁰.

Воротившись от Днепра к Чигирину, визирь приказал истребить остатки города и замка, а потом всему турецкому войску двигаться в путь. Оно остановилось в Капустиной долине⁶⁹¹. Турки терпели от болезней и от скудости продовольствия. Дороговизна в турецком обозе была так велика, что за мех пшеничной муки платили по 10 ефимков, а ячменной по пяти, турки один перед другим бросались брать у татар добычу, когда те возвращались с загона, но и добычи привозили татары немного: негде было набрать ее в пустыне⁶⁹². Стоя на Капустиной долине, Хмельницкий, по совету с визирем, разослал гонцов с универсалами в Корсун, Канев, Черкассы, извещал, что назначает Ивана Яненченка-Хмельницкого для приведения городов под свою власть и оборону. «Не такая это будет оборона», писал он, «какова была московская: князь Ромодановский и Самойлович, не сдержавши сил наияснейшего султана турецкого и крымского хана, сожгли до основания Чигирин, погубили много душ христианских, а сами со стыдом ушли. Просите же скорее, пока есть время, милости у верховного визиря и отзовитесь к нам с дружбою и послушанием. Буде нас не послушаете, постигнет вас конечная погибель». Подобное послание отправлено было и от визиря, требовавшего покорности Хмельницкому и подданства турецкому султану, под страхом разорения, плена и гибели.

Корсунцы поддались. Города западные: Кальник, Немиров и другие, где поставлены были польские залоги, также покорились и приглашали Хмельницкого избавить их от поляков. Но каневцы отвечали, что не могут быть послушны, опасаясь московских людей. Пославши такой отказ Юраске, каневцы стали переводить семьи свои на левый берег Днепра, а Самойлович, остановившийся после перехода из-за Днепра в Переяславе, послал в Канев, для обороны оставшихся там людей, несколько сотен пехотного полка Кожуховского, надеясь, что Юраска придет с небольшим числом татар, и в то же время советовал всем остальным убираться скорее за Днепр. Визирь отправил на почти безлюдный Канев несколько десятков тысяч турок с 15 пушками; и Яненченко был там с ними вместо Хмельницкого⁶⁹³. Посланная Самойловичем казацкая пехота не удержала напора вломившегося в город неприятеля и вся погибла в битве⁶⁹⁴. Немногочисленные жители, оставшиеся в Каневе, вбежали в каменную церковь, но турки, разложивши около церкви огонь, всех их подушили дымом. Испуганные судьбою Канева, городки: Черкассы, Мошна и Жаботын покорились Хмельницкому⁶⁹⁵.

По возвращении посланного в Канев турецкого отряда визирь с Капустиной долины двинулся со всем войском в турецкие владения, и на прощанье с Хмельницким сказал ему: «если не удастся тебе подчинить своей власти Украину, не посылай просить помощи от турецкого султана, а обратись к Каменецкому паше». Тотчас после ухода союзников Хмельницкий отправил к польскому королю какого-то Губаря-Бершадского требовать вывода польских залог из украинских городов и хотел не только той полосы, которая была уже уступлена Польшею Турции, но также Белой Церкви, Паволочи, Черногородки, – одним словом; всего, что при отце Юраски, Богдане Хмельницком, успела захватить казацкая сабля. Король, сообразно Журавницкому договору, недавно утвержденному послом Речи Посполитой при турецком дворе, Гнинским, приказал выступать польским жолнерам из Кальника, Немирова, Межибожья и других подольских городков, входивших в черту уступленных Турции земель, но в остальном отказал Юраске; напротив, войска Речи Посполитой из покинутых подольских городков должны были уйти в Белую Церковь, Паволоч, Димер, Коростышев для усилении тамошних залог⁶⁹⁶. Немиров подарен был от падишаха Юраске в вечное владение и был избран последним своею резиденциею.

Юраска с татарами и турками, своими защитниками, вступил туда не ранее как за несколько дней до рождественского заговенья, Яненченка-Хмельницкого оставил в Корсуни, Коваленка в Кальнике⁶⁹⁷: эти города подарены были последним от падишаха во владение. У Хмельницкого, по отходе визиря, осталось 700 человек татар, да от господарей 800 «семэн»⁶⁹⁸; из этого числа по 200 человек тех и других отправил Юраска в Корсун, а остальных оставил при себе в Немирове.

Юраска расположился в опустелом посаде, называемом Выкитка, поместивши близко своего жилья по десяти человек янычар в одной хоромине, а других турок и татар поместил в другом посаде города Немирова, называемом Шполевцы. Своих малороссиян было мало у Хмельницкого в отцовской земле. Сам он им не доверял, и с первого раза стали они испытывать тягость управления новопоставленного малороссийского князя. По распоряжению Юраски, подчиненные ему малороссияне обязаны были его татарам и «семэнам» поставлять достаточное количество мяса, масла, сыра и иного съестного и, кроме того, по три осьмачки овса на каждого коня⁶⁹⁹. Нуждаясь в средствах для проведения своих замыслов, Юраска стал вымогать денег от богатых обывателей, сажал их в тюрьму и по турецкому обычаю приказывал бить палками по подошвам, пока не получал от них несколько сот червонцев. Не щадил он и тех, которые пристали к нему при Первом его появлении; визирь, будучи с ним под Чигирином, давал ему совет не приближать к себе казаков, возведенных в старшины, а надеяться исключительно на оборону от турок. Сообразно такому совету, Юраска убил Астаматия, бывшего у него недавно наказным гетманом, и кальницкого полковника Вареницу, поставивши на место последнего Коваленка. Другие, даже и такие, что были сродни Хмельницкому, ежедневно, как вол обуха, по выражению современника, дожидались той же судьбы. Затевая поход на левую сторону Днепра, Юраска послал немировского сотника Берендея к крымскому хану просить присылки орды. Юраска в особенности злился на запорожцев: «Кабы мне, – говорил он, – хоть бы их 1.000 человек из коша удалось выманить, тотчас бы заслал их к турецкому султану на каторги». Но он надеялся на расположение к себе малороссиян левой стороны и говорил: «мне достаточно каких-нибудь двух-трех тысяч; я, зашедши от Днепра, в Киеве на Подоле посреди города стану». Действительно, многолетние перевороты в крае до того сбили с толку малороссийские головы, что даже Юраска мог на некоторое время быть опасным, особенно когда ему покровительствовала грозная турецкая сила⁷⁰⁰. По известию Куницкого, из Черкасс и из левобережной Малороссии присылались к Юраске приглашения⁷⁰¹.

По этим приглашениям Хмельницкий из Немирова 27-го декабря послал универсал к левобережным малороссиянам и приглашал всех, и старейших и меньших, покориться ему для избежания разорений⁷⁰². Вслед затем Яненченко с двумя крымскими мурзами, присланными ханом, перешел Днепр у Стаек и, минуя городки Переяславского полка, направился на Остер и Козелец⁷⁰³. Награбивши добычи и набравши пленников, татары ворочались, но на дороге в селе Глубоком переяславский полковник Лисенко разгромил их загон и отбил яссыр⁷⁰⁴. Яненченко ушел в Корсун. Это было предварительное нашествие на левобережный край⁷⁰⁵. Отец Яненченка, Павел Яненко, шурин Дорошенков, проживавший в Соснице, не только не пристал к Юраске, но посылал сыну своему выговор за его поступки; неизвестно, впрочем, делал ли он это по собственному побуждению или по воле гетмана, разославшего по всей управляемой им стране увещание не «верить обманчивым прельщениям расстриги, который попрал христианский закон, предания церкви и угождает бусурманам, хотя те сами его ставят ни во что и презирают»⁷⁰⁶.

По донесениям Самойловича московское правительство, в ожидании вступления Хмельницкого с своими союзниками, отправило в Переяслав отряд ратных людей под начальством стольника Неплюева, в качестве резервов указало быть с другими ратными князю Козловскому в Путивле и князю Урусову в Киеве, а Косагову в Сумах со слободскими полковниками сумским и ахтырским⁷⁰⁷. Гетман придал Неплюеву по нескольку сот человек выборных казаков полков Нежинского, Лубенского, Прилуцкого и Киевского, и велел им занять поднепровскне городки: Ирклеев, Крапивну, Золотоношу, сносясь с переяславским полковником, которому поручалось главное ведение защиты края, образовавшего его полк⁷⁰⁸. Попытались между тем мирным путем подействовать на Хмельницкого.

По приказанию гетмана, знаменитый в свое время ученый проповедник черниговский архимандрит Иоанникий Галятовский, бывший, когда-то учителем Юраски, 4-го декабря 1678 года послал Хмельницкому письмо, советовал снять с себя мирское платье и облечься снова в иноческое, доказывал, что перед Богом великий грех отречься от данного раз монашеского обета, а в пример приводил бывшего французского маршала Геброна, снявшего с себя монашеский сан: когда он умер, то бесы ликовали, душу его в ад несли⁷⁰⁹. Хмельницкий получил это письмо в Корсуне, будучи уже на походе в левобережную Украину, и отвечал на него длинным письмом, наполненным школьною болтовнею, где ни к селу, ни к городу приводились имена Перикла, Улисса, Брута и других античных героев, но о себе, о своих видах, намерениях и побуждениях Юраска почти не говорил и только вскользь привел указание на 19-й стих 48 главы Бытия, а в заключение выразился так: «никогда не пиши ко мне, превысокость твоя, чтобы не раздразнить шершней»⁷¹⁰.

Не удались попытки обратить на истинный путь заблудшего Хмельницкого: Юраска с татарами перешел на левый берег Днепра⁷¹¹. Первое местечко, которым он овладел, была Веремеевка: там казаков не было вовсе, а мужики не в силах были обороняться и потому сдались⁷¹². За Веремеевкою последовали Чигрин-Дуброва, Горошин, Городище, Жовнин. Хмельницкий писал в своем универсале: «не отговаривайтесь и не медлите, приказываю вам идти на житье за Днепр с семьями и пожитками; там будет вам назначено место по нашему отеческому радению; а не пойдете, так увидите над собою такое, чего я вам не желаю». Сдавшихся в числе трех тысяч Хмельницкий приказал водворить в Жаботыне⁷¹³. Другие, назначаемые к переселению, отпрашивались, указывая на зимнее время, и давали обещание непременно перейти весною. Многие из таких оказались уроженцами правобережной Украины; недавно в разные годы по доброй воле перешли они на левую сторону от ненависти к польскому панству, а потом от страха быть под бусурманским владычеством, но, поживши на левой стороне, многое там им не полюбилось и они стали порываться на прежние пепелища, примиряясь с мыслью, что очутятся в турецкой державе. Турецкой власти близко над собой они не испытали, а польских панов уже не боялись, зная, что король уступил весь край Турции⁷¹⁴. Переяславский полковник еще 5-го ноября, до появления Хмельницкого, писал к гетману, что расположил в разных побережных городах сторожевые казацкие отряды для удержания легкомысленного народа.

27-го января из-под Жовнина Юраска послал универсалы в городки Миргородского полка, требуя, чтобы к нему присылали выборных людей с поклоном, и грозя скорым пришествием турецких войск, после чего уже не будет пощады⁷¹⁵. Между тем Яненченко подходил к Лубнам, где заперлись лубенский полковник Ильяшенко и охотный Новицкий: они с казаками присягнули стоять крепко, но, по выражению гетмана, нашлись малоумные, которые стали склоняться к Хмельницкому. К счастию, против Хмельницкого шли миргородский и полтавский полковники с своими полками, а за ними Косагов из Сум; сам гетман выступил уже из Батурина и был в Конотопе⁷¹⁶. Полтавский полковник Левенец напал на Хмельницкого под Жовниным⁷¹⁷ и заставил отступить к Лукомле⁷¹⁸; простояв там три дня и не успевши склонить жителей к сдаче, Юраска ушел за Днепр с 300 татар, а за ним последовал Яненченко. которого под Лукомлею чуть было не застрелили и которого спас только панцырь⁷¹⁹. Перешедши за Днепр, Хмельницкий отправился наскоро в свой Немиров, а Яненченко в свой Корсун; крымские же султаны, прибывшие помогать Юраске, разошлись: Калга с исхудалыми лошадьми пошел в Крым, а Нурредин с 7.000 орды снова перешел на левую сторону, ударил на городки Миргородского полка, наловил яссыру, но на возвратном пути под Менжелеевкою⁷²⁰ напал на него Косагов с царскою ратью и с казаками, приданными гетманом из полков Гадяцкого, Миргородского и Компанейского. Они отняли яссыр, овладели татарским знаменем и чуть было не схватили самого султана Нурредина: раненый из лука, он с остатком своей орды поворотил не по дороге, а прямо, по полям, пролагая себе новый путь в снегах, и так добрался он, преследуемый погонею 30 верст, до Днепра, перешел на другой берег, но за ним перешли русские, гнали его еще 35 верст до реки Малого-Ингульца, и так как за большими снегами далее гнаться было трудно, то воротились назад к Кереберду.

К эпохе зимнего вторжения Хмельницкого в левобережную Украину следует отнести нападение турок и татар на Сечь, за которым вскоре последовало последнее в жизни Серка победоносное вторжение в Крым с запорожцами⁷²¹. Крымский хан подал совет визирю сделать нападение на Сечу, выбравши ночь на Рождество Христово, когда, по его соображению, сечевики должны были ради праздника Господня быть пьяными⁷²². Визирь прислал 15.000 турок. Хан дал им лошадей и с своею ордою сам проводил их до Сечи благополучно и незаметно. Запорожцы, не ожидая беды, не расставили, как следовало, караулов. Орда обступила кругом Сечь, а янычары прошли в город, наполнили узкие улицы Сечи и всех бы могли забрать, но, на счастие запорожцев, один, занимавшийся сапожным ремеслом, проснувшись рано, отворил окно, заметил неожиданно явившихся чужих людей и всполошил казаков своего куреня. Началась пальба из окон, тревога сообщилась другим куреням, и вся Сеча принялась за оружие. Туркам неудобно было поворачиваться в тесных улицах, и когда казаки из своих окон поражали их выстрелами почти в упор, турки не могли направить своих ружей на окна и палили вверх на воздух. К рассвету неприятели были совершенно побеждены; едва малая часть их успела ускользнуть из Сечи, и хан, видя, что янычарам не удалось, поворотил в степь с своею ордою. Утром запорожцы выволакивали трупы убитых и стаскивали в проруби под лед. Тогда Серко отправил хану замечательное письмо, укорял его в том, что он поступает не по-рыцарски, нападает тайком и выбирает такое время, когда войско гуляет; припоминал подвиги казаков над мусульманами и давал обещание с наступлением весны отдать крымцам надлежащий визит⁷²³. И действительно, с наступлением весны Серко с запорожцами ворвался в Крым через Сиваш, казаки наделали опустошений и навели большой страх на всех обитателей полуострова и на самого хана. Возвращаясь обратно, казаки вели с собою отнятых у татар пленников: в числе их были так называемые «тумы» – дети христианских матерей или отцов, рожденные в Крыму во время неволи их родителей. Многие были совершенные татары, мусульманской веры, и не знали ни слова по-русски. В степи на стоянке, где казаки стали пасти лошадей и варить себе кашу, Серко объявил тумам, что если они захотят, то могут воротиться в Крым. Порядочная толпа таких тум воспользовалась этим дозволением, объяснивши, что у них в Крыму есть жилища, а в Русской земле нет ничего. Серко отпустил их, а сам взошел на курган и провожал их глазами, нока они скрылись из глаз. Тогда он сбежал с кургана, крикнул на своих казаков и погнался вслед за ушедшими. Он догнал их и всех приказал побить, а потом, похоронивши их тела, перед всеми товарищами произнес, обращаясь к побитым, такие слова: «простите, братья, нам смерть свою, спите себе здесь до страшного суда Божия; лучше вам преждевременно умереть, чем жить бусурманами и размножаться на наши христианские молодецкие головы и на свою вечную погибель, оставаясь без крещения». Воротившись в Сечу, он, по казацкому обычаю, подуванил добычу, состоявшую из множества скота и овец, и распустил на волю освобожденных христианских пленников мужеского и женского пола, которых повели с собою запорожцы до полуторы тысячи. Это был, кажется, последний подвиг знаменитого запорожского героя.

После изгнания Хмельницкого из левобережной Украины Самойлович, по воле московского правительства и с совета старшин, решил истребить городки в Украине на правом побережье Днепру и выселить оттуда на левую сторону весь остаток народонаселения. Эта мысль давно уже заявлялась московским правительством, еще до второй чигиринской войны, но теперь ее исполнение казалось еще необходимее: оставшееся в малом числе население от бессилия покорялось Хмельницкому, а на правую сторону Днепра стали стремиться перешедшие оттуда ранее, увлекали за собою других, даже коренных левобережных уроженцев, и таким образом правобережная Украина могла снова заселиться, но уже оставаясь под турецким владычеством. Такая будущность Украины не согласовалась с выгодами московской державы. Оставлять правобережный край населенным, значило давать Хмельницкому возможность иметь подданных, из которых он мог набирать себе военную силу и посылать ее беспокоить левую сторону Днепра.

Гетман отправил сына своего Семена в качестве наказного гетмана с выборными сотнями полков Переяславского и Киевского и с компанейцами. Воевода переяславский Неплюев присоединил к ним царских ратных людей⁷²⁴. 24 февраля они подступили ко Ржищеву⁷²⁵, где находился присланный от Яненченка наказной корсунский полковник Трушенко и двое татарских мурз. Татары тотчас по приближении Семена Самойловича, с казаками быстро ушли из Ржищева; казаки Самойловича за ними погнались, не мало их изрубили, а шестерых взяли в плен: те показали, что в городе Ржищеве осталось татар еще человек тридцать с мурзами; на маслянице Трушенко напоил их допьяна, и похмелье помешало им убежать из города; с самим Трушенком было до восьмидесяти казаков корсунских, деренковских и драбовских. Семен Самойлович послал Трушенку в замок письменное убеждение сдаться. Трушенко заупрямился. Тогда Семен Самойлович, с совета бывших при нем полковников и полковых старшин, вступил в неукрепленный посад (место), приказал построить туры, поставить на них орудия и палить в замок. Деревянные укрепления замка подались, казацкие пушки разбили три башни, но вал был высок, а ров глубок, вломиться в замок было трудно, и Семен Самойлович предпринял вести осаду, хотя бы она продлилась многие дни. Повысили туры, так что ядра могли доставать в средину замка. У осажденных недоставало воды, ее заменяли снегом, но скоро снег потаял от огня; осажденные пили, вместо воды, свекольный рассол, но этого стало бы не надолго и не на многих. Осажденные выслали сказать, что сдаются. Тогда, 25 февраля, казаки вошли в замок, забрали в плен татар и казаков, стоявших за Хмельницкого, сожгли до основания и замок, и посад, а всех обывателей перевели в Переяслав и в Воронков, пленных же отправили в Березань и Барышевку. Участь Трушенка предоставили решить гетману.

Воротившись в Переяслав, Семен Самойлович присоединил к своему трехтысячному отряду еще 3.000 Нежинского полка и 3.000 полков Прилуцкого, Лубенского и конного охотного с их полковниками. 2-го марта отправился он снова в поход на Канев.

Канев покорился добровольно. Семен с казаками двинулся к Корсуну не по дороге, а прямо полем («манивцем»), думая захватить врагов врасплох. Яненченко только что отпраздновал заговенье и не успел еще отрезвиться; в корсунском замке, недурно укрепленном, было у него несколько десятков татар и столько же казаков из Жаботына, да стрелков из «Лисянских лесов»⁷²⁶. Яненченко, услыхавши о взятии Ржищева, хвастливо говорил, что Корсуна не постигнет такая же судьба, но как только 3-го марта явился под городом передовой отряд казацкого войска, татары тотчас из города пустились скорым бегом по направлению к опустевшей Лисянке. Яненченко, оставшись с незначительным числом своих, пожег около замка строения и стал стрелять на подступавших к замку казаков; но когда смерклось, подошли все казаки со всем своим табором; из Корсуна явились в казацкий табор двое товарищей Яненченка; они сказали, что Яненченко вознамерился ночью убежать, как только увидал, что казаков против него пришло много. По такому сообщению отправили казацкую сторожу загородить путь Яненченку; но Яненченко с несколькими товарищами в полночь вышел из Корсуна потайным ходом, пробрался между валами и убежал в поле. Поставленная караулить его сторожа не могла догнать беглецов, потому что у них лошади были быстры. Оставшиеся корсунцы на рассвете принесли повинную; татар, остававшихся еще в замке, побили, а знатнейших из них выдали. Семен Самойлович приказал всем корсунцам немедленно перебираться с семьями и с домашнею рухлядью за Днепр, найденные в Корсуне четыре железные пушки отдал Киевскому полку, а весь город Корсун с посадом приказал сжечь до основания.

4-го марта, поутру, Семен Самойлович двинулся к Деренковцу, Драбовцу⁷²⁷ и Староборью⁷²⁸ и вниз по берегу реки Роси. На дороге заранее являлись к нему жители с хлебом-солью, приносили повинную и привели связанных татар. Семен Самойлович всем жителям этих городков велел перевозиться с семьями и пожитками на житье за Днепр, а самые городки приказал сжечь. Между тем, гадяцкий полковник с казаками и Косагов с царскими ратными людьми переправились через Днепр ниже и подступили к Жаботыну; поймавши какого-то жаботынца, они послали его в город увещевать жителей покориться царю, не допуская до нового кровопролития. Вместо требуемой покорности, жаботынцы стали палить из пушек по передовым казакам, подступившим к городу, двух ранили, одного убили; но когда подоспели остальные казаки, дух жаботынцев тотчас изменился: в наступившую затем ночь они учинили у себя раду и перед рассветом выслали священника с несколькими особами просить помилованья. «Будьте надежны на милость монарха и вельможного пана гетмана, – сказал полковник, – идите с семьями своими и пожитками за Днепр: там вам отведут жилье, да только подальше, чтобы опять не вздумали утекать на правую сторону». На протяжении от Жаботына до Чигирина уже начинались строиться селения для тех трех тысяч, которых Юраска выслал с левой стороны на правую. Все теперь было там разорено, и хаты, и мельницы, и всякое заводившееся строение, и самые церкви – все было предано огню. Всех людей погнали за Днепр с семьями и пожитками. От Жаботына Косагов и гадяцкий полковник двинулись к Черкассам, куда также с другой стороны шел Семен Самойлович. О сожжении Черкасс и о выселении тамошних обывателей в современных актах нет особого донесения, вероятно потому, что там было уже все пусто⁷²⁹.

Это важное событие в истории Малороссийского края, по преданиям, осталось в народной памяти под названием «сгона»: остаток народонаселения правобережной Украины был теперь окончательно выведен оттуда по распоряжению власти (согнан), а Самойлович мог положительно верно донести московскому правительству, что вся правобережная Украина обезлюдела, и Хмельницкий, оставаясь в своем Немирове, не мог, как бывало прежде, вредить пограничным городам и селениям царской державы⁷³⁰. Яненченко, потерявши Корсун, поместился в Хмельнике всего с 50 казаками, а Коваленко сидел в Кальнике с семидесятые.

За совершенный гетманским сыном поход царский посланец, стольник Карандеев, привез гетману Самойловичу царскую похвальную грамоту и дары, состоявшие в шелковых материях, расшитых золотом и серебром, собольих и горностаевых мехах и вооружениях⁷³¹.

Хмельницкий и прежде держался единственно турецким страхом, а добровольно малороссияне к нему не шли. Теперь же, владея незначительным населением в Подолии, он окончательно вооружил против себя всех своею алчностью и жестокостью. Во дворе у него выкопана была яма сажень 20 глубиною, и в такой яме перебывали почти все зажиточные подданные, особенно бывшие орандари, державшие откупы при польском владении и успевшие зашибить себе деньгу; с кого захочет сорвать, того прикажет схватить, бросить в яму и держать, пока тот для своего избавления не отдаст всего, что у него есть; других приказывал бить палками, и немировскому сотнику Берендею, верно служившему Юраске, дано было 300 ударов по подошвам, отчего тот чуть не умер. Неутомимый товарищ Юраски и родственник Яненченко отступил от своего «князя», ушел к полякам и в сентябре 1670 года находился уже при воеводе русском во Львове⁷³². Скоро, однако, он опять повернул на прежний путь и написал к Каменецкому паше, что город Львов охраняет небольшое число войска и взять его нетрудно, если турки подойдут к нему тихо и неожиданно. Письмо это было перехвачено, и гетман Яблоновский приказал расстрелять Яненченка⁷³³. При Юраске оставалось только 80 малороссиян казаков; кроме них было у него татар 800, волохов 200 и 28 сербов. Татары и турки, надеясь на потачку со стороны Хмельницкого, бесчинствовали, хватали и били жителей; одним словом, – говорил один современник немировец: – у нас такая неволя, что и в турецкой земле горше быть не может. Гетману Самойловичу сообщали, что немировцы только того и желают, чтоб казаки и московские войска пришли освободить их; гетману давались советы послать туда войско. Но не так легко было предпринять поход через опустошенную вконец правобережную Украину, где казацкое войско не могло себе найти никакого продовольствия, а возить за войском запасы в больших размерах в Малороссии еще не обыкли. Один живший в Молдавии афонский архимандрит через письмо советовал Самойловичу исходатайствовать у московского царя обещание милости Хмельницкому, если он поддастся великому государю. «Подайте ему хлеб, – писал архимандрит, – и уверьте его царским именем, что ему обиды не будет. Он, бедный, всякий день и час жалеет о христианстве. Я сам с ним беседовал. Отче, – говорил он мне, – я беду терплю, а с турком в войске иду! Что мне делать, невольнику? Что велят, то и приходится делать! Хочется Хмельницкому к вам, только боится Сибири. Выпроси у государя обещание милости и увидишь, какая срамота постигнет турок и как они сердце потеряют». Самойлович сообщил такой совет в Москву, и на это последовала царская грамота, где было сказано, что Самойлович в этом деле может поступать по своему усмотрению, и если Юраска подлинно пожелает быть в государской милости и в послушании у гетмана, а от бусурманского соединения и от прежних своих злых дел отстанет, то великий государь повелит отпустить вины его; пусть он едет к гетману без опасения!

Было ли потом дальнейшее сношение с Хмельницким – не знаем. Быть может, вскоре постигшая его кончина, которой точного времени современники не указывают, помешала этому⁷³⁴.

Крымские власти помышляли уже о мире с Москвою: и крымский хан, и Калга-султан дважды писали об этом царю⁷³⁵. В июле 1679 года царь отвечал, что готов мириться, если турки и татары не станут более беспокоить царской державы. Но к Самойловичу приходили вести из турецких владений, что падишах и визирь хотят с большим войском идти войной на Киев⁷³⁶, и в виду таких слухов в Киеве целое лето великороссийские ратные люди и малороссийские казаки производили работы по возведению и исправлению укреплений, а стольник Перхуров с 15.000 войска стоял близ устья Самары, ожидая появления неприятеля.

Но среди таких воинственных предосторожностей между Москвою и мусульманскими державами велись сношения о мире. Были посланы думные дворяне: Даудов в Турцию, а Сухотин в Крым. Вдруг являются в Москву польские послы Бржостовский и Гнинский и предлагают заключить союз христианских государей против магометан. Тогда послан был дьяк Емельян Украинцев спросить об этом мнения малороссийского гетмана.

Самойлович с совета старшин представил, что неудобно вступать в союз против турок и отправлять русские войска в турецкие владения. Он от имени всего малороссийского народа просил о скорейшем заключении мира с Турциею и Крымом, однако не иначе, как на выгодных условиях, с тем, чтобы границею от Турции был Днестр или по крайней мере Буг, но в последнем случае так, чтобы пространство от Днепра до Буга оставалось незаселенным для избежания взаимных ссор. Кроме своего мнения, он указывал также на мнения Серка и запорожцев⁷³⁷. На случай, если бы мусульмане упрямились, гетман советовал быть готовыми к войне и обороне Киева.

Советы, данные гетманом, были приняты в Москве, и польские послы, приезжавшие толковать о союзе против турок, уехали в ноябре без успеха.

Всю следующую зиму, а затем весну и лето 1680 г. Малороссия была в тревоге ожидания турок и татар. Печерские монахи заранее просили у великого государя права скрыться в брянских и трубчевских монастырях в случае нашествия турок на Киев⁷³⁸. Самойлович наблюдал за работами над укреплениями против Межигорского монастыря⁷³⁹. Серко сообщал, что мугамедане злятся на Сечу, и умолял прислать заранее туда военную помощь. Посылая в Приказ письма Серка, гетман, однако, доносил на своего давнего соперника и недоброжелателя, что он принимает от короля польского тайных посланцев, старающихся склонить запорожцев к поступкам, угодным Польше, но не полезным для. московской державы, и держит при короле от себя какого-то крещеного татарина, своего племянника.

Однако неприязненное отношение между гетманом и кошевым прекратила смерть Серка, постигшая его в пасеке близ Сечи, 1-го августа 1680 года. Извещая об этом событии гетмана⁷⁴⁰, новый кошевой атаман Иван Стягайло писал, что товарищи запорожские взяли на Азовском море турецкий корабль, и пленные турки объявили, что дожидаться турецкого султана с войском в этом году нечего, потому что ему угрожает война с французским королем, и, быть может, только незначительные орды сделают набег на Украину⁷⁴¹.

Действительно, тревога оказалась напрасною: татары, точно, нападали на берега реки Мерли в слободской Украине, а весною загоны их появлялись около Киева⁷⁴². Но тем тогда и ограничились. Носились слухи, что приходившие загоны были передовые силы турок; страх бусурманского нашествия до того охватил было весь малороссийский народ, что гетман не нашел заподрядить посполитых людей для доставки хлебных запасов в Киев на Продовольствие царских ратных людей⁷⁴³. Войско было в сборе даже еще и в начале 1681 года, однако силы неприятельские не появлялись.

Тогда, в виду скоро могущего последовать примирения с мусульманами и уступки опустелой правобережной Украины, отправлены были гетманом в Москву посланцы: знатный войсковой товарищ Мазепа и гадяцкий полковник Михайло Васильевич, племянник гетмана, толковать о важном деле.

Гетман представлял, что не знает, как ему поступить со множеством переселенцев с правой стороны Днепра, которых оставалось еще тогда в гетманских владениях более 20.000 семей, кроме тех, которые, перешедши на левый берег Днепра, успели уже уйти на новоселье в слободские полки. «Обнадежены они, – доносил гетман, – милостивыми государевыми грамотами, что им на сей стороне Днепра учинено будет всякое довольство, но до сих пор довольства никакого не учинено; просятся они на ту сторону Днепра на свои прежние поселения, но их на ту сторону не пускают». Несколько раз уже гетман говорил об этом боярину Василию Васильевичу Голицыну и стольнику Михаилу Головнину, но указа о том от великого государя не последовало. Теперь Мазепе и гадяцкому полковнику поручено было сообщить чрез боярина Василия Семеновича Волконского словесную просьбу о том, чтобы скитающихся «межи дворы в малороссийских местах» правобережных прочан поселить на белогородской черте в слободских полках, потому что в Малороссии негде селить их. Гетман умышленно не дал на письме никакой инструкции о более точном распределении мест для новопоселенцев, желая во всяком случае удержать их после поселения на новых местах под своим управлением. Когда боярин Василий Семенович Волконский спросил посланцев, где желают гетман и старшины поселить их, посланцы объявили, что указания никакого не имеют, а думают – что у гетмана мысль поселить их в слободских полках, с тем, чтобы все слободские полки находились под его гетманским управлением⁷⁴⁴. На это последовал такой ответ: по бело-городской черте уже построено много городов и сел и деревень, и в них поселилось не мало жителей; все эти слободские жители исправляют по белогородской черте городовые работы и посылают людей стоять в укреплениях для осторожности из опасения прихода воинских людей, а судом и расправою ведаются у бояр и воевод Белогородского разряда, а потому в тех местах невозможно поселять вновь перешедших из заднепровских городов⁷⁴⁵.

Здесь желания малороссиян столкнулись с противоположною им политикою московскою. По мере опустения правобережной Украины возрастало население слободской Украины, пространства, занимаемого четырьмя слободскими полками: Харьковским, Ахтырским, Сумским, Острогожским. Возрастание это шло чрезмерно быстро: с каждым годом возникали слободы за слободами, но все-таки пустых мест было так много, что достало бы для гораздо большего количества населения. Переселившиеся жители были и казаки, и посполитые⁷⁴⁶. И те, и другие, переходя на новоселье, зависели не от гетмана, а от Белогородского разряда. Естественно было у малороссиян желание, чтоб их земляки находились все под единым управлением. Так точно, как прежде думали о соединении правобережной Украины с левобережною, так теперь, после опустения правого берега, место правобережной Украины заняла слободская. Желание гетмана и старшин подчинить этот край гетманскому регименту казалось тем законнее, что в слободской Украине селились не только правобережные прочане, но к ним примешивались и левобережные, искавшие себе на новоселье лучших льгот. Гетманщина теряла таким образом и своих жителей, и доходы, собираемые с поспольства. Притом между слободами, прилегавшими к Гетманщине, и жителями гетманского регимента происходили недоразумения и споры за земли, которые разрешать было трудно, так как рубежи Гетманщины, за которыми начинались пустые поля, были тогда не точны, неопределенны и не общеизвестны. Так, поблизости к Конотопу явились слободы: Бочечки, Казацка Дуброва, Грузкое⁷⁴⁷, и в эти слободы бегали на поселение из гетманщины⁷⁴⁸. В Гадяцком полку шел многолетний спор между опошенскими жителями и новопоселенными в слободе Рублевке⁷⁴⁹ над рекою Мерлом. Слобожане овладели землями и лесами между Мерлом и Ворсклою, а опошенцы показывали притязание на прежнюю принадлежность этих земель Опошне. Опошенские казаки, убегая от частой службы, переселялись на слободы, и особенно после второй чигиринской войны Опошня потеряла их много. То же делалось и в Полтавском полку: полтавский полковник Черняк доносил, что на Коломаке завелась слобода, населенная пришлыми с правой стороны Днепра людьми, которые захватили пасеки, лесные заводи и сеножати знатных товарищей Полтавского полка. Полтавцев беспокоили слухи, что скоро заведено будет еще более слобод к устью Коломака, к вершине Орели, на Орчике и на Берестовой, а также и на Самаре. С другой стороны, и новопоселенные слобожане терпели от старожитных казаков и жаловались, что товарищи полтавские и миргородские завели себе в пустых местах хутора и пасеки, ловят рыбу и зверя, и ради своих корыстей не допускают пришедшим из над Буга и Забужья заводить слободы на Орели. Таким образом, для пресечения всех этих жалоб гетман добивался власти над слободскою Украиною, а вместе с тем и права переводить назад на прежние места жительства самовольно ушедших в слободы⁷⁵⁰. Московские власти, не желая ни в каком случае отдавать из Белогородского разряда слободских полков гетману, отвечали его посланцам:

– Пусть гетман укажет поселить правобережных где-нибудь на порожних землях, кроме слободских полков, и тогда эти новые казаки пусть останутся под его региментом.

Гетманские посланцы на это заметили, что за многолюдством невозможно поселить их в крае, принадлежащем к гетманскому регименту, и снова просили отдать слободской край под гетманский регимент, указывая, что если бы недоставало земли для их поселения, то можно будет прибавить диких полей, прилегающих к реке Донцу-Северскому.

– Если, – сказал им боярин Волконский, – поселить их по Северскому Донцу, то им придется быть в службе со слободскими казаками в Белогородском разряде, а если их оставить под гетманским региментом, то у них со слободскими жителями будут происходить ссоры за земли и угодья. Сами же вы говорите, что с правой стороны Днепра перешедших теперь будет у вас тысяч двадцать и больше: для такого большого числа нужно много места! Сами знаете, что Лебедин и иные слободские городки в близости с малороссийскими городами находятся в беспрерывных ссорах, и если тех новых правобережных поселить по соседству с слободскими, то у них будут ссоры.

– На сю сторону, – сказали посланцы, – с той стороны Днепра перешло одиннадцать полков, но теперь их осталась у нас одна треть, а две доли пошли прежде в слободские полки и там жительствуют. Пусть бы великий государь указал полки слободские, населенные малороссиянами – Сумский, Харьковский, Ахтырский и Рыбинский – отдать под гетманский регимент, потому что все эти полки, как и гетман и все войско запорожское, такие же малороссияне и одного государя подданные, и тогда бы гетман ведал, где этих правобережных жителей расселить, и над всеми начальствовал бы гетман, как ныне бояре начальствуют.

На это боярин, не представляя причин, почему московское правительство не соглашается исполнить желание малороссиян, так настойчиво заявляемое, в виде отговорки сказал, что уже указано послать межевщиков для проведения рубежей между слободским краем и малороссийским, состоящим под гетманским региментом.

По этому поводу Мазепа сказал: «Нам сомнительно, что указано отмежевать и отграничить слобожан от нас. Межевать их не для чего: и слободская Украина, и малороссийские города – под державою одного великого государя, и все жители – и в том, и в другом крае – его верные подданные».

На это посланцы получили окончательный ответ в таком виде: «Великий государь укажет послать добрых дворян рассмотреть и описать порожние земли, годные к поселению, и сообразить, сколько на них можно поселить людей, наделивши их пашнями и сенными покосами, а по описи таких земель, гетману будет сообщен царский указ о поселении оных заднепрян⁷⁵¹.

Между тем дело примирения с Крымом и Турциею шло к концу. В Крым (в сентябре 1680 года) отправлен был стольник Василий Тяпкин с дьяком Никитою Золотовым. Проезжая через Малороссию, они пробыли у гетмана 8 дней. Самойлович отправил с Тяпкиным в Крым от себя войскового товарища Раковича, «значного человека, бусурманских языков и латинского языка сведущего».

Посольство прибыло в Крым в последних числах октября 1680 года. С первого раза мурзы, которым от хана поручено было вступить в переговоры, заявили, что мир иначе не может состояться, как только тогда, когда границею между владениями российскими и турецкими будет Днепр. Русское посольство отвергло такое домогательство. Привезли пленного боярина Василия Борисовича Шереметева и задержанного царского гонца Сухотина; требовали, чтоб они, с своей стороны, убеждали соотечественников согласиться на днепровскую границу. Пленники не хотели поступать по желанию мурз; пленников засадили в земляную тюрьму. Тяпкин и Зотов все-таки не поддавались, упорно стояли на том, чтоб границею была река Буг. Прошло два месяца. Царских послов пугали, что татары начнут делать разорения в украинных землях Московского государства. Соображаясь с своим тайным наказом, где им дозволялось делать уступки в крайнем случае, послы объявили, что согласны изменить свои требования, если им дозволят переговариваться с самим ханом. Хан дозволил – и, после объяснений с ним, послы представили ему проект шертной (перемирной) грамоты в татарском переводе, а хан сказал, что отправит ее к турецкому падишаху. Прошло еще два месяца. 1-го марта 1681 года ханский ближний человек Сулешов объявил, что пришло утверждение, от падишаха и послы должны быть на отпуске.

Послы просили мурз показать им шертную грамоту в том виде, в каком она утверждена падишахом, но мурзы с гневом и досадою сказали им:

– Вы разве приехали сюда учить государей наших и московские обычаи к нам вводить? Берите то, что вам дают. Всякий государь волен в своем государстве делать, что хочет. Не учите нас и не указывайте нам, а то хан свою шертную грамоту и турецкого султана грамоту пошлет к вашему царю с своими послами, а вас велит заковать в кандалы и зашлет в вечную неволю.

Послы ссылались на ханское обещание, что им хотели дать грамоту против образцового письма, которое они подали хану. Им отвечали:

– Как, надобно было писать, так хан и велел написать. Вы же будьте готовы к отпуску, когда вас позовут.

Их позвали к хану на отпуск 24-го марта. Хан был тогда в поле в шатре, близ Бахчисарая. Там присягнул он на коране хранить шертную грамоту в течение перемирных двадцати лет. В том же присягнули султаны Калга и Нуреддин. Отпуская Тяпкина и Зотова, Мурад-Гирей сказал:

– Пусть брат наш, великий государь, пошлет к турскому падишаху своих послов с любительными поминками вскоре и не мешкая. Смотрите, чтоб от державы великого государя, с Дона и Запорожья, воинских задоров не было ни морем, ни сухим путем. Поезжайте через Малороссийский край: пусть там народ ведает о нашем мирном постановлении и никаких зацепок против нас не позволяет себе делать⁷⁵².

Примирение с Крымом в главном основании было по-сердцу гетману и старшинам, но тяжело отозвалась им утрата правобережной Украины. Когда Тяпкин на возвратном пути, проезжая через Малороссию, прибыл в Батурин, его дважды приглашали к обеду, торжествовали заключение мира пушечными выстрелами, но гетман перед Тяпкиным и старшинами со вздохом сказал:

– Отошла-таки заднепровская сторона; прежде я писался гетманом обеих сторон Днепра, а теперь уже так писаться мне нельзя! Пусть бы хоть великий государь умилосердился над народом, который жил на правой стороне, а ныне скитается без пристанища; будет он смотреть на свои прежние пожитки, пашни и угодья, оставленные за Днепром, и приходить в негодование. А я в Малой России не имею угодных мест и земель, чтоб им дать на поселение. Да и левой стороны посполитый народ станет нарекать на меня, потому что ся сторона тою стороною живится: возят лес на городовое и на дворовое строение и на дрова, промышляют там звероловством и рыболовством. Указал бы великий государь поселиться тем людям в слободских местах около Сум, Ахтырки, Харькова, Богодухова, Ольшанки, Змеева, Торца и в иных тамошних местах. А как те люди там поселятся, тогда указал бы великий государь отдать весь тот край – полки: Сумский, Ахтырский, Харьковский и Рыбинский – под мой гетманский регимент: этим можно бы народ малороссийский возвеселить и на ту сторону Днепра не отпустить в вечное порабощение под иго мусульманское, в пожиток поганству. Я же, гетман, паче прежнего со всяким усердием радетельство мое казать буду. А если великий государь не укажет им так поселиться, то опасно, чтоб те люди, не истерпя своей нужи, не отошли бы в заднепровскую сторону, не поселились бы там под бусурманскою властью и потом не чинили бы смут и ссор.

Об этом снова заявлял Самойлович с своим особым посольством и в Приказ, но получил ответ, что надобно дожидаться царского указа. Московское правительство никогда не согласилось бы сделать того, что было угодно для малороссиян, но что казалось опасным в видах московской политики.

Получивши известие о перемирии, гетман сообщил в Сечу, что в течение перемирных двадцати лет запорожцы могут ловить рыбу от верху до низу в Днепре, но должны соблюдать мир с татарами и предавать наказаниям своевольников, которые задумают идти за татарскою добычею⁷⁵³. 15-го апреля последовал универсал ко всему малороссийскому народу с объявлением о постановленном мире, по которому правая сторона, кроме Киева с его окрестностями, должна оставаться в турецком владении вполне незаселенною, и ни с той стороны на сю сторону, ни с сей на ту не позволялось переходить на жительство. Гетман приказывал воинским людям не ходить с ватагами и не чинить убытков крымскому и турецкому государствам под страхом смертной кары за непослушание, и всякий, кто замыслит с места своего жительства на левой стороне переходить на правую сторону и иным подавать собою пример к непостоянному житию, тот подвергнется без милосердия отобранию всего своего имущества и всегдашнему сидению в тюрьме⁷⁵⁴.

3-го ноября 1681 года в Переволочне происходило трогательное и радостное для русских событие – последствия мира с Крымом и Турциею. Татары привезли боярина Василия Борисовича Шереметева, взятого в неволю под Чудновым в 1660 году и с тех пор сидевшего в тяжком заключении в Мангупе. На одном днепровском берегу стояла орда с Каплан-мурзою, на противоположном – пешие и конные царские ратные люди. С русской стороны положили в лодку окупные деньги и отправили к другому берегу, а с противоположной стороны повезли татары в лодке боярина. Его принимал князь Петр Иванович Хованский и казацкие старшины с гадяцким полковником. Когда приблизилась лодка к берегу, князь Хованский отдалился от других и поехал в шатер государев, нарочно устроенный для приема освобожденного боярина. Приставшего к берегу Шереметева встретили залпом из пушек и мелкого оружия, потом подвели ему коня и проводили с немалым числом конных к государеву шатру. Когда боярин подъехал к шатру, забили барабаны и литавры, заиграли трубы, сделаны были ему две почетных встречи и все «здравствовали» его с освобождением от неволи, продолжавшейся 21 год. Боярин кланялся всем до земли, потом сели все за накрытый стол и тешились дружескою беседою. «И мы, – говорит гадяцкий полковник, – не могли отговоритись, чтоб не учинить тому освобождению здравствования». На другой день последовало освобождение сына князя Ромодановского Андрея, а потом и множества других русских невольников по росписи⁷⁵⁵.

С заключением мира совершенно исчезает из истории Юраска Хмельницкий. Конец его не записан ни в каких известных нам современных ему документах, и в бахчисарайском договоре уже нет о нем помина. В летописи Величка⁷⁵⁶ рассказывается, что, проживши несколько лет в Немирове, этот поставленный от турок князь малороссийской Украины отличался страшными тиранствами над подданными, перемучил многих совершенно невинных, и однажды приказал схватить и привести к себе богатого иудея Оруна. Иудей, остерегаясь беды, убежал, вместо него взята была и приведена к Хмельницкому его жена. Юраска, обвиняя и мужа и жену за то, что без его дозволения отправили свадьбу своего сына, приказал живьем облупить еврейку. Орун, узнавши о таком варварском поступке над своею женою, приехал в Каменец, подал паше жалобу на Хмельницкого и выставил на вид ряд свирепостей, совершенных им над многими другими. Каменецкий паша донес о том в Константинополь. От верховного двора получено было повеление произвести о его поступках розыск и судить его. Юраска, призванный в Каменец, не мог оправдать себя против улик, представленных Оруном и другими лицами. Трое пашей вывезли Юраска из Каменца к Дунаю, у конца моста дунайского произнесли ему смертный приговор, а янычары, по данному приказанию, накинули ему на шею снурок и удавили. В этом рассказе есть правдоподобное, потому что он сходится с известными нам из современных документов сведениями о том, что Юраска Хмельницкий, властвуя в Немирове, был чрезмерно жаден и свиреп. Но, вероятно, расправа над Хмельницким произошла не на Дунае, а в Константинополе, потому что посыланный в Турцию от польского короля Гольчевский, в октябре 1681 года, встретил Юраску на дороге в Константинополь; его вели 50 турок, а с ним было несколько казаков; он казался очень хворым, и говорили, что обещал он принять ислам⁷⁵⁷. В народе сложилась о Юраске такая легенда. Когда турки проводили Юраску к Чигирину, то, подступивши к Суботову, визирь приказал ему выстрелить из пушки в верх церкви, построенной Богданом Хмельницким, и тем доказать, что он искренно побасурманился. Юраска сделал угодное мусульманам и услышал над собою такой Божий приговор: проклят ты, и земля тебя не примет, и будешь ты скитаться по земле ни живым, ни мертвым многие века! – С тех пор ходит он по Украине ни жив ни мертв, и чумаки где-то видели его.

Тогда как с русской стороны свято исполнялся мирный договор, постановленный в Бахчисарае, и Самойлович всеми мерами старался не допускать заселения правобережной Украины, с турецкой стороны не с такою честностью относились к этому вопросу. Турецкий султан отдал Украину, как свое завоеванное достояние, во владение молдавскому господарю Иоанну Дуке. В противность статьям мирного договора, Дука приказал заводить там слободы, нарек новым казацким гетманом Яна Драгинича, а последний тотчас назначил полковников казацких в Корсун и другие города, которые предполагалось возобновить. Эти лица носили тогда название осадчих или осадников, оттого что их главное дело было осаживать новых поселенцев на опустелых местах. По левобережной Украине стали ходить в народе универсалы молдавского господаря, завлекавшие народ на слободы обещаниями льгот: расчет был явный – приманивать малороссиян из-под царской державы. Самойлович в марте 1682 года через посланца своего Мазепу извещал Приказ, что универсалы эти производят волнение на левой стороне Днепра: не только оставшиеся без поселения правобережные прочане, но и коренные левобережные малороссияне и даже жители слободских полков стали порываться на правую сторону Днепра, прельщаясь льготами, которые в воображении представлялись в преувеличенном виде⁷⁵⁸.

Мазепу, привезшего в Приказ зазывные листы Дуки и Драгинича, спросили:

– Не приманивают ли народа к переселению обещанием вольного производства винного пития?

– Это приманка соблазнительная, – отвечал Мазепа, – потому что в крае гетманского регимента винная продажа отдана на откуп, устроены оранды, и никому не вольно держать пития, а прежде того не бывало. Людям, которые от того питались, это не без досады.

– Нельзя ли отменить оранд? – спросили Мазену.

– Невозможно, – отвечал Мазепа. – Нечем будет содержать охотное войско.

– Но война прекратилась, и охотное войско можно распустить, – заметили в Приказе.

Мазепа сказал: Если охочих казаков распустить, то они все пойдут на ту сторону к Драгиничу, и от тех людей станутся ссоры и задоры. Люди они бездомовные и привыкли жить в своевольстве: таким людям молдавский воевода будет рад.

– А нельзя ли обмыслить иных доходов на содержание охотного войска? – спросили в Приказе.

– Иных доходов взять негде, – отвечал Мазепа. – Если арендные сборы оставить, то придется положить на посполитый народ побор, а это будет малороссийским людям еще противнее. Нынешний арендный откупной доход только тем людям противен, которые прежде держали шинки, да и тем, правду сказать, досадовать нечего. Кто захочет, тот и теперь может тем промыслом промышлять, пусть только явится к откупщику; а побор, положенный на весь посполитый народ, всем равно будет тягостен⁷⁵⁹.

Опасение, чтоб народ, перешедший с правого берега на левый и скитавшийся без приюта, не уходил по призыву Дуки и Драгинича за Днепр, побуждало скорее назначить место для поселения правобережных прочан. В марте 1682 года приехал в Батурин Косагов и привез Самойловичу чертеж новопоказываемого края и план строения вала, который должен будет охранять этот край от татарских нападений. Мысль о возведении такого вала была уже давно, но откладывалась по военным обстоятельствам, отвлекшим внимание в иную сторону. Край, назначаемый для поселения прочан, занимал южную часть нынешней губернии Полтавской, частицу Харьковской и северные полосы уездов Екатеринославской губернии: Новомосковского, Верходнепровского, и Павлоградского. Косагов привез гетману соображения о возведении вала трудом малороссийского народа⁷⁶⁰, а Самойлович представлял причины, по которым затруднительно было гонять на такие работы людей из полков гетманского регимента, притом замечал, что если бы означенные по чертежу крепости и засеки и были устроены, то жители полков Полтавского и других не были бы совершенно защищены от татарских набегов. В заключение Самойлович обещал на следующий год сам лично или через доверенное лицо сделать осмотр края, назначенного для поселения. Вал, тогда предпринятый, был продолжением уже прежде сделанного вала, шедшего от Валуек к Царевоборисову, а оттуда до Валок и до реки Коломака. Новая черта долженствовала быть ведена по одной линии вдоль реки Коломака до устья ее в Ворсклу, а по другой линии от Водолажского ровка по Берестовой и по Орели до городка Нехворощи⁷⁶¹.

Между тем Дука и его подначальные «осадчие» продолжали сманивать малороссиян, и те с левой стороны тайком пробирались на правую, несмотря на поставленные сторожи. Самойлович в июле 1682 года писал об этом к Дуке. но господарь отвечал, что он отнюдь не покушается сманивать подчиненных гетману царских подданных, а только возвращает на прежние места жительства правобережных людей, которые стали законными подданными Турции тем самым, что их родина уступлена была по мирному договору Турции⁷⁶². Кроме зазывных универсалов, приманивавших к переселению обещаниями льгот, употреблялись и другие меры: назначенный в Чигирин полковником Уманец тайно подсылал на левый берег Днепра поджигателей с тою целью, чтобы заставить потерпевших от пожаров жителей искать новоселья и, бежать на правый берег⁷⁶³.

Самойловичу приходилось бороться с тайными врагами внутри управляемого им края. В Конотопе какой-то великороссиянин Афонька болтал в народе, что казаки соберут в Путивле раду и позовут гетмана на расправу, а если не поедет, то возьмут и силою. По гетманской жалобе велено было Афоньку, если окажется виновным, казнить смертью. В киевском Кирилловском монастыре схвачены были чернецы, прибывшие из польских владений, агенты принявшего унию епископа Шумлянского. У них найдена инструкция и письма оскорбительного содержания как для московского правительства, так и для гетмана. Чернецы эти приходили с целью распространять между малороссиянами неудовольствие к Москве и склонять их к Польше, уверяя, что Речь Посполитая стала совсем иная, что теперь там уже не будет гонения на православие, народ не станет терпеть от панов и все будут жить в вольности. Привезенные ими писания были отысканы одно в узелке, положенном в ведро с дегтем, а другие вдолблены в край телеги. Чернецы имели поручение обещать именем короля деньги и почести знатным казацким лицам, если покажут склонность к королю. Самойлович препроводил этих монахов в Москву на расправу, а из Москвы их заслали в Троицко-Сергиев монастырь⁷⁶⁴. Вслед за этими чернецами прибыл из Польши такой же эмиссар Искрицкий⁷⁶⁵. В качестве союзника русского царя, крымский хан был уведомлен письмом от Самойловича о том, что поляки побуждают Россию к вражде против Турции и Крыма, но русский государь предпочитает возобновленную «старинную предковскую и приятельскую приязнь» с ханом всяким лживым и хвастливым подущениям ляхов, которые хвалятся, «что против их лядское валечное шабли никто не постоит»⁷⁶⁶.

И свои малороссийские враги делали смуты и козни против Самойловича: некто поп Денис подучал жителей Опошни и Котельвы бежать на правую сторону Днепра в слободы; его за то сослали в монастырь, объявивши, что избавляют от смертной казни только по случаю кончины царя Феодора.

Торговые люди, ездившие в Малороссию по своим делам, произвели тревогу в народе своими рассказами о стрелецких восстаниях, происшедших в Москве после кончины царя Феодора Алексеевича. Слыша об этом, малороссияне начали толковать, что не дурно было бы и в Малороссии подняться народу, перебить и обобрать значных старшин и орандарей, возбудивших против себя народную ненависть. Самойлович узнал о таких толках впору, написал к народу успокоительный универсал и сообщил об этом боярину Василию Васильевичу Голицыну⁷⁶⁷; по его донесению дан был из Москвы указ боярину Хованскому, начальствовавшему белогородским краем – подтвердить торговым людям, чтоб они под опасением смертной казни не смели рассеевать в народе пустых речей⁷⁶⁸.

Гетман получил из Москвы сообщение о том, что дьяк Прокофий Возницын прислал утверждение турецким султаном бахчисарайского договора, которого и копия прислана была на просмотр и замечание Самойловичу. Гетман отправил в Приказ интересное донесение, заключавшее критику этого договора, составленную от лица гетмана и всех старшин. Он указал, что в грамоте турецкого султана сделаны изменения против бахчисарайского договора: не сказано о дозволении запорожцам ловить рыбу и зверей в низовьях Днепра; выражено, чтобы не строить вновь городов и не поправлять старых на обоих берегах Днепра, тогда как в бахчисарайском договоре это касалось только правого берега, где уже не было городов, а не левого. Турецкий султан оставлял за собою право заводить селитьбы между Днепром и Бугом, тогда как царские послы имели повеление настаивать, чтоб этот край оставался незаселенным и татарам не вольно было там кочевать. Но более всего находил гетман вредным, что в султанской подтвердительной грамоте было сказано, чтоб с русской стороны не чинить никакого задержания посполитым людям, которые с левой стороны Днепра пожелают перейти для жительства на правую сторону в турецкие владения⁷⁶⁹. Самойлович опасался, что многие из царских подданных соблазнятся приманками льгот и плодородием правобережного края и станут уходить туда, предпочитая власть турецкую власти московской.

В правобережном крае с 1683 года стались важные перемены. Возобновившаяся между Польшею и Турциею война пошла удачнее для поляков, чем в прежние годы. Они овладели несколькими подольскими городками и в том числе Немировом. Польский король от своей руки поставил Стефана Куницкого гетманом над казаками, признающими над собою власть Речи Посполитой. Между тем польские посольства в Москве продолжали склонять московское правительство к союзу против Турции, а Самойлович и малороссийские старшины старались всеми силами отговорить московское правительство от такого союза, возбуждали недоверие к полякам и опасение нарушить недавно постановленный мир с турками⁷⁷⁰. Тогда, видя, что не легко вовлечь Москву в войну, поляки для усиления своих военных сил стали завлекать на свою сторону левобережных казаков и приглашать их к переходу на правую сторону под регимент Куницкого, назначенного быть главным осадчим с польской стороны на всю Украину. У последнего были зазывщики, под разными видами тайно ездившие на левую сторону Днепра и там подущавшие людей к переходу; много нашлось недовольных правлением Самойловича, особенно по поводу установления оранд – винной, дегтярной и тютюнной, особенно винной, и это располагало слушаться польских подговоров; да не только в землях гетманского регимента, и в слободских полках быстро возникло волнение и люди оттуда стали уходить к Куницкому, прельщаясь тем, что для переселенцев обещались льготы⁷⁷¹. Гетман приказал расставить по днепровскому берегу караулы, главные центры которых находились в городках Песчаном и Золотоноше. Приказывалось ловить беглецов; угрожали смертью тем, которые станут сопротивляться. Но беглецы ускользали от беды, пробирались дикими степями, и в опустелой правобережной Украине стали возникать там и сям поселения. Так появились дворы и хаты в Мошне, Рокитне, Богуславе и в других местах: в отстроенном наскоро Богуславе засела жена Куницкого, женщина деятельная и смелая; она принимала беглых мужиков и спроваживала их в Немиров к своему мужу. Даже и между начальными людьми гетманского регимента нашлись лица, сочувствовавшие и содействовавшие народному волнению. Оказался таким переяславский полковник Войца-Сербин, а к нему пристали и другие соумышленники; но гетман заранее узнал о их замыслах, арестовал их в Киеве и отправил, в оковах, в Севск⁷⁷². Тогда Самойлович намеревался отправить за Днепр отряд и схватить Куницкую в Богуславе; Куницкая успела впору узнать об опасности и ушла в Немиров.

Соблазнившиеся польскими призывами малороссияне скоро стали недовольны начальством Куницкого и, пришедши к нему в Немиров, замышляли тотчас же бежать от него назад. Нескольких таких, не допустивши до обратного побега, Куницкий приказал повесить, а те, которые избежали такой участи, сами не знали, что им делать: боялись они идти к Куницкому с повинною головою, страшно было им ворочаться и на левый берег, где они опасались кары от Самойловича; народ это был своевольный, – стали они в лесах составлять шайки и разбивать проезжих греческих торговцев, следовавших из турецких владений в Польшу и Московское государство, – доставалось тогда и новым беглецам, шедшим по следам прежних на службу к Куницкому.

В декабре 1683 года Куницкий, с подчиненными ему казаками, пошел в поход против татар в Буджак (Бессарабию), но в день праздника Рождества Христова в селении Троянове был разбит наголову ханским сыном, едва сам спасся от плена, а потом был убит казаками⁷⁷³. Вместо него казаки выбрали Андрея Могиленка, уроженца из левобережной Украины. Тогда Самойлович поручил назначенному им управлять Переяславским полком Леонтию Полуботку перезывать назад беглецов, накопившихся около правобережного гетмана. Полуботок послал на правую сторону ловкого казака Федора Яковенка и брата его Дмитра: они должны были убедить казаков к возвращению домой, и если будет возможно – склонить к тому же и самого Могиленка, обещая всем царское прощение и милость. Посланные, прибывши в Немиров, прикинулись сначала соумышленниками Войцы-Сербина, сошлись с казаками и приблизились к самому Могиленку, с которым были прежде знакомы; они пробыли в Немирове пять недель, самого Могиленка не могли склонить, но успели подействовать на его подчиненных, которые были тогда недовольны малостью королевского жалованья. Яковенки подговорили полковников Палия, Дробязгу и Крышталя, а с ними было до четырех тысяч убежавших с левого берега. Недовольные поднялись против Могиленка, кричали на него, ругались над ним, даже таскали за шею и, наконец, ушли от него. С Могиленком осталось только 200 человек. Одна часть отступивших от Могиленка ушла с Палием в Сечу, другая, где были и донские казаки, к Терехтемирову⁷⁷⁴. Полуботок, позволив им перейти на левый берег, часть из них распустил по домам, а других в числе 400 конные и 200 пеших расставил на становищах, и гетман повелел вместить их в охотный полк⁷⁷⁵.

Палий приобрел тогда между казаками такую славу, что когда с своею ватагою прибыл в Сечу, то запорожцы хотели было его поставить кошевым, и не поставили только по причине его молодых лет; зато уважали его и слушали. В июне 1684 года, в бытность Палия в Сече, король польский прислал туда пана Порадовского и пана Монтковского склонять запорожцев к содействию полякам в войне против турок и татар. Эти послы привезли запорожцам от короля в дар 1000 червонных⁷⁷⁶. То была уже не первая засылка от короля к сечевикам: еще прежде король присылал в Сечу бывшего когда-то полковником у Ханенка Игната Макуху с войсковыми клеинотами от королевского имени, и многие запорожцы поддались тогда польским увещаниям, однако после того испытали их несостоятельность, когда пошли на королевскую службу. Теперь, в другой раз, не так легко соблазнялись запорожцы, особенно находясь под влиянием Палия, который, как истый казак старого пошиба, ненавидел всех ляхов вообще. Когда Порадовский стал читать на сечевой раде королевскую грамоту, в которой обещались казакам всякие вольности и изъявлялась надежда, что следующую зиму король будет проводить за Дунаем, а на весну пошлет войско с пушками под Очаков, запорожцы подняли грамоту на смех и говорили: «вот как, ничего еще не поймали, а уже всем управляете! Не видя от нас согласия, да уж и наказы нам даете! Они не отвечали на королевскую грамоту, а Палий, человек в обращении грубый, пришел в такой гнев, что даже, как говорят, ударил в лицо Порадовского и кричал: «вот тебе за то, что приехал к нам с лядским обманом, а не с правдою»⁷⁷⁷. Не все, однако, запорожцы единодушно отвергли польское приглашение: были и такие, что показывали склонность служить ляхам против неверных, да и сам тогдашний кошевой, Грыцько Еремеенко-Сагайдачный, мирволил польской стороне – и во время приезда в Сечу Порадовского, опасаясь Палия, удалился в Каменный-Затон и, там сидя, прислал для польского посольства в Сечу рыбу и запасы, а потом, следуя наущению польского короля, отправил к донским казакам зазыв – оказывать полякам содействие против турок⁷⁷⁸. Кошевой, однако, таился с этим от гетмана, прислал к нему королевскую грамоту, уверял, что запорожцы не поддадутся польским наговорам, и спрашивал, как поступать прикажет гетман⁷⁷⁹. Белоцерковский комендант отправил от себя к полковникам Войска Запорожского окружное письмо, приглашал их во имя старинной славы казацкой служить своему наследственному государю, королю польскому, и содействовать ему в текущей войне против неверных⁷⁸⁰. Поляки хвалились, что по их призывам идут к ним «купы» беглецов, оглашали повсюду, что вся Украина, недовольная московскою властью, опять скоро станет польским достоянием. Однако, пришедшие по призыву белоцерковского коменданта казаки так же скоро ушли от него, как и те, которые пришли было к Могиленку и убежали от последнего. Поляки преследовали бежавших от них казаков⁷⁸¹, а Самойлович, противодействуя польским оглашениям, выдал универсал, в котором убеждал малороссиян не доверять исконным своим врагам ляхам, а в Москву писал, что у польского короля есть коварный замысел, помирившись с турками и татарами, идти войною в Московское государство, чтобы отвоевать все уступленное по Андрусовскому договору⁷⁸².

В конце октября 1684 года приехал в Батурин думный дьяк Украинцев толковать с гетманом о союзе с поляками и другими западными христианскими государствами против мусульман. Несмотря на неоднократное представление Самойловича, московское правительство все-таки колебалось насчет польских приглашений и послало своего лучшего тогдашнего дипломата к гетману с разными доводами в пользу предлагаемого поляками союза. Думный дьяк представлял гетману, что теперь-то наступило благоприятное время соединиться всем христианам против врагов Креста Христова, что поляки заручились союзом с западными христианскими державами и есть большая надежда на победу над бусурманами. Гетман, как и прежде, твердил одно – что полякам, по их обычному вероломству, не следует ни в чем верить. «Они, – говорил он, – присягнут и предадут, а папа и ксендзы их разрешат от присяги: по их вере это можно. И теперь, что они толкуют о своем союзе, так все только хвастают; на самом деле у них один только союзник – цесарь, которого они скоро предадут, заключивши с бусурманами отдельный мир. Курфюрст Бранденбургский и другие князья немецкой империи могут оказать разве незначительное содействие военными силами, которых у них немного; папа же, испанский король и Веницейская речь посполитая хоть и дадут на войну денег, да немного. Польский король и теперь уже слаб, и если Московское государство пристанет к союзу с ним, то польский король может покинуть дело, не доведя до конца, и помириться с турками, и тогда придется нашим великим государям одним вести войну! А уж куда как сладка с турками война: после Чигиринских битв мало не целый год во сне тревожили лучше, помирившись уже с бусурманами, хранить с ними добрый мир: султан турецкий уже знает, что поляки и цесарь приманивают нас к союзу с ними, а мы не поддаемся; зато султан ценит правду нашу и не пойдет на нас войною! С польским же королем турки никогда не сложатся против нас; туркам ведь хорошо ведомо польское непостоянство и вероломство».

Когда дьяк хотел тронуть чувство гетмана идеею священной войны за христианскую веру, гетман сказал:

«Пресвятое и великое намерение за церковь Божию воевать. Только исполнить это теперь трудно: правда, что церковь греческая у турок находится в большом утеснении, что же делать: то сотворилось по воле Божией! Но ведь и у короля польского православная вера в гонении и разорении. Поговори с епископом луцким, что к нам приехал. Пусть он расскажет тебе, что там у поляков деется!»

Епископ луцкий Гедеон, князь Четвертинский, прибыл еще в 1683 году в левобережную Малороссию и поселился в Крупецком монастыре близ Батурина. Украинцев поехал к нему и услышал от него такую речь:

– Я переехал в державу великих государей, спасаясь от великого гонения. Неволили меня принять римскую веру. Отъезжая в поход на войну, король и королева призвали меня к себе и сказали: «коли воротимся с войны и застанем тебя, что ты не учинишься в римской вере или не примешь унии, то зашлют тебя в Мальборк на вечное заточение». Я убоялся и убежал: желаю пребывать в царской державе и живот свой скончать в благочестии. Ныне без меня, конечно, всех приневолят к римской вере и совершенно иссякнет благочестие в Короне и в княжестве Литовском, потому что король на том стал, чтоб веру благочестивую в Короне и в Литве искоренить.

После этого свидания с епископом думный дьяк опять вел беседу с гетманом о том же предмете. Самойлович говорил:

«Под игом турецким есть много народов нашей православной веры: волохи, мультане, сербяне, болгаре, словене, греки – у них есть славные монастыри и многие церкви; теперь они от папина начальства укрываются и, будучи под турецким султаном, свою веру сохраняют, папистов берегутся, и одним только именем великих русских государей утешаются, чаючи от них когда-нибудь для себя отрады. Если ж бы королю польскому и цесарю в войне посчастливилось и войска их вступили бы вдоль турецкой области и расширились, то оных христиан стали бы в житии и в вере насильствовать и обращать в унию тамошние святыни: либо войною, либо договорами, а уж довели бы до того, чтоб возвысить свой римский костел, а наше православие понизить. Сталась бы через то православным народам неутолимая жалость. Поэтому, уж если с ними вступать в союз, то разве с тем только договором, чтобы, в случае счастия в войне, оные народы были оставлены в своей православной вере по восточному исповеданию. Великим государям союз с поляками только затем и может быть нужен, чтоб сохранить и множить святую веру и расширить пределы нашего государства по Днестр и по Случ. Только вот в том и дело, что хоть и заставить их присягнуть прежде союза с ними, то на их присягу положиться нельзя, потому что, как я говорил уже, у них папа и ксендзы всякую присягу разрешают»⁷⁸³.

В начале 1685 года гетман отправил в Москву посланцем Кочубея с инструкциею, в которой обширно описывались коварные поступки поляков и излагались желания малороссиян: отыскивать у поляков русских исконных владений⁷⁸⁴, заступиться за православную веру, которая терпит в польских областях гонения и поругания, и оставить во владении Войска Запорожского села по сю сторону реки Сожи, издавна принадлежавшие Войску Запорожскому и в недавнее, время «заеханные» сыном гетмана, стародубским полковником Семеном Самойловичем.

Эту полосу земли просили удержать собственно для того, чтоб там поселить остававшихся еще без приюта правобережных прочан⁷⁸⁵.

Чтобы более расположить Москву к своим взглядам, Самойлович послал в Приказ письмо ясского архимандрита Исайи, сообщавшего о разговоре с великим сераскиром Сулейманом-пашою; из этого письма можно было заключить, что турки ценят мир с Московским государством, и Россия может надеяться для. себя выгод от дружбы с Турциею более, чем от союза с поляками⁷⁸⁶.

Так, малороссияне, находясь под влиянием давней вражды своей к полякам, отбивались и руками и ногами от дружбы и союза с ними и хотели вовлечь Московское государство снова в войну с Польшею. И духовные лица, и светские, и старшины, и простые казаки, и поспольство – все сходились на этой старой неприязни; для всех было прискорбно, что дело свободы малороссийского народа остановилось на полдороге; все видели, что виною этому поляки, и у всех было заветное желание выручить весь православный русский народ от власти католических панов.

1685 год был тяжел для гетмана Самойловича. Он перенес разом две семейные потери. Его дочь Прасковья недавно была выдана за боярина Федора Петровича Шереметева, и гетман упросил боярина Василия Васильевича Голицына назначить его зятя в Киев воеводою, хотя малороссияне были недовольны тем, что гетман рассаживает на начальнические места своих родных и свойственников. Молодая боярыня Прасковья Ивановна разрешилась от бремени, и хотя уже оправлялась от родильной болезни, но, получивши известие о том, что муж ее внезапно заболел, так была потрясена, что лишилась чувств и, после двухдневных страданий, умерла 20-го марта. Она была погребена в Михайловском монастыре в Киеве, в присутствии Мазепы, прибывшего от гетмана узнать о здоровье боярыни⁷⁸⁷. Ее смерть подала повод к подозрениям, что молодая боярыня была испорчена. Она оставила новорожденного сына, и гетман потребовал возвращения данного дочери приданого, для чего в июле 1685 года посланы были в Киев Неплюев и генеральный асаул Мазепа: они отобрали не только все, данное покойной в приданое, но и подарки, врученные ей и мужу во время свадьбы старшинами, полковниками и их женами, присутствовавшими на свадебном пиру, на том основании, что каждый, даривший новобрачных, имел в виду угодить тем гетману⁷⁸⁸. Оригинальная черта тогдашних нравов! Затем постигло Самойловича другое горе: 19-го мая, в Троицын понедельник, скончался старший сын его Семен, стародубский полковник⁷⁸⁹. Когда горестная весть об этом пришла к Самойловичу, у него был тогда окольничий Леонтий Романович Неплюев; он утешал отца и вместе с ним ездил в Макошинский монастырь учинить покойному последнее целование⁷⁹⁰. Этот Неплюев привез тогда гетману грамоту на пожалованные ему деревни в Кромском уезде⁷⁹¹. Всемогущий тогда любимец царевны Софии, Василий Васильевич Голицын, получивши известие о смерти гетманского сына, писал гетману утешительное сочувственное письмо, называя Самойловича приятелем и любезнейшим братом⁷⁹².

Уже несколько месяцев шла переписка московского правительства с гетманом об избрании в Киеве митрополита с таким условием, чтоб митрополия киевская зависела не от константинопольского, а от московского патриарха. Еще осенью 1684 года гетман получил внушение устроить это дело. Кандидатом на митрополию был тогда архимандрит киево-печерский Гизель, и в феврале 1685 года по просьбе, посланной к константинопольскому патриарху, патриарх Парфений прислал грамоту, которою предоставлял «архиепископу московскому, созвавши трех архиереев, посвятить соборне в митрополиты Иннокентия Гизеля»⁷⁹³. Но Гизель умер и Самойлович стал рекомендовать в сан митрополита луцкого епископа Гедеона Четвертинского. Заручившись грамотой константинопольского патриарха, гетман, по воле московского правительства, намеревался воспользоваться ей для избрания, вместо Иннокентия Гизеля, другого лица в сан киевского митрополита, и поручил Лазарю Барановичу, как блюстителю митрополичьего престола, разослать универсалы к особам духовного чина, призывающие ко дню святых апостолов Петра и Павла съехаться в Киев на вольную элекцию, которая должна будет совершаться в храме св. Софии, а от светского чина гетман назначал туда генерального асаула Мазепу и четырех полковников: черниговского – Борковского, нежинского – Жураховского, переяславского – Полуботка и киевского – Карповича. Разговаривая об этом с Неплюевым, гетман, однако, просил московское правительство списаться с константинопольским патриархом и получить от него грамоту на уступку своей духовной власти, чтоб иначе не пало патриаршее неблагословение как, на него, так и на всех участников избрания. Лазарь Баранович разослал свое пастырское послание ко всему духовенству, как киевской митрополии, так и черниговской архиепископии⁷⁹⁴. Разом отправил и гетман свой универсал ко всему малороссийскому народу⁷⁹⁵. Состоялась элекция в назначенный срок, но неполная: Лазарь Баранович не поехал сам лично на собор, куда приглашал других, не было там и духовных особ его епархии. Большинство участников собора состояло из мирян, и митрополитом был избран Гедеон, к тайной досаде Лазаря Барановича, видевшего к себе невнимание⁷⁹⁶ в том, что не на него возложили сан первосвятителя, тогда как он уже много лет был блюстителем митрополии. Но духовенство малороссийское, избравшее Гедеона, сильно протестовало тогда против подчинения киевской митрополии московскому патриаршеству, опасаясь прекращения прежней свободы в духовных делах и введения чуждых Малороссии церковных обычаев московских⁷⁹⁷. 8-го октября новоизбранный митрополит отправился в Москву для посвящения, в сопровождении многих духовных особ: архимандритов⁷⁹⁸, игуменов и протопопов епархий киевской и черниговской⁷⁹⁹, а гетман в том же месяце отправил в Москву Кочубея просить, чтобы новоизбранный киевский митрополит считался первым в ряду русских иерархов и сохранил право носить крест на верху митры, причем замечалось, что если бы, в виду уравнения русских иерархов, был снят крест с митры киевского митрополита, то это возбудило бы от католиков посмеяние над унижением достоинства киевского митрополита. Гедеон был посвящен в Москве, отправлял литургию в разных церквах в Кремле, в селе Измайлове, в Новодевичьем монастыре, получил от царей золотую панагию, серебряный рукомойник с лоханью, значительное количество соболей, материй, вин, разных съестных запасов и 500 рублей деньгами, а всем при нем бывшим духовным были розданы соответствующие дары⁸⁰⁰. Посланный в Константинополь подьячий Алексеев, вместе с гетманским посланцем Лисицею, для испрошения отпуска киевской митрополии от константинопольского патриаршества в подчинение патриаршеству московскому, повез константинопольскому патриарху в дар червонцы и соболей, однако, встретил большое сопротивление, особенно от ученого иерусалимского патриарха Досифея, доказывавшего, что в настоящем случае дело киевское зависит не от одного константинопольского патриарха, но от согласия всех вселенских и ни за что не соглашался на требуемое изменение иерархического порядка, освященного веками. Тогда, по совету одного грека Тафляри, московский посланник обратился к великому визирю, и тот, дорожа сохранением мира с Россиею и желая угодить русскому престолу, приказал патриархам и константинопольскому, и прочим вселенским исполнить волю московского правительства⁸⁰¹. Так совершилось это важное дело, сообразное более с государственными целями московской политики, чем с национальными сочувствиями малороссиян.

К следующему, новому 1686 году возбудился опять вопрос, заключать ли мир с Польшею и союз с нею против неверных. Как ни старались малороссияне не допустить Москву до примирения с поляками, но виды московской политики не сходились с заветными желаниями малороссиян, тем более, что если бы возобновилась война с Польшею и велась даже с полным успехом для русских, то и тогда выиграли бы от нее более малороссияне, чем Московское государство: освобожденная совершенно от польского владычества, южная Русь, хотя и признала бы над собою власть единоверного московского государя, но всеми силами старалась бы удержать свою национальную самобытность, а по присоединении к ней прочих русских земель, оставшихся у Польши, настолько была бы велика, что Москва нашла бы неудобным противиться ее стремлениям. Но Москва всегда хотела быть централизованною державою, а не федеративною, не такою державою, в которой бы связывалось только единством верховной власти несколько национальностей; такова была, так сказать, исконная традиция Московского государства, и с самого- присоединения Малороссии московские государственные люди домогались теснейшего слития присоединенного края, покровительствуя тем малороссиянам, которые, из угодливости властям, отзывались с такими видами. Москва со времени андрусовского перемирия колебалась, когда являлся вопрос об окончательном мире с Польшею. Противодействия со стороны малороссиян долго мешали успеху в Москве польских предложений, которые стали чаще после неудач, испытанных Польшею в борьбе с Турциею. Теперь могучий любимец царевны Софии Голицын совершенно склонился к мысли о вечном мире с Польшею и о героическом союзе христианства против мусульманства. В январе 1686 года прибыл в Батурин знакомый уже гетману Леонтий Неплюев известить, что польский король опять прислал в Москву новых послов: Гримултовского, воеводу познанского, и князя Марциана Огинского, канцлера литовского, с предложением заключить вечный мир и союз против неверных, с уступкою от Польши царской стороне завоеванных и оставшихся по Андрусовскому договору за Россиею городов. Гетман повторял и теперь то же, что говорил прежде: доказывал, что полякам по их коварству не следует ни в чем верить, что союз христианских государей против неверных, которым поляки подманивают Москву, не будет прочен до тех пор, пока французский король не пристанет к этому союзу, что, отказавши полякам, опасаться союза Польши с Турциею я с Крымом против Москвы вовсе не следует, и что, наконец, благоразумнее всего будет, не вступая в союз и не раздражая мусульман, выждать несколько лет и присмотреться, чем кончится война западных государей с турками. «Наши монархи, – говорил гетман, – еще малолетни; лучше бы им свои юные лета проводить тихо и безмолвно без войны, и таким образом достигнуть совершенного возраста, а тем временем пополнилась бы царская казна, умаленная прежними войнами»⁸⁰². В январе того же года гетман отправил в Москву своего сына Григория и Мазепу с предостережениями в прежнем духе и с некоторыми замечаниями на случай, если правительство московское верит полякам и непременно желает с ними постановить мир и союз против неверных: чтоб Запорожье отдано было под единую власть русского государя, а не состояло, как прежде, под двумя державами разом; чтоб с польской стороны дано было обязательство оставить в свободе и полноправности греческое вероисповедание и всех его последователей в польских владениях⁸⁰³. Только эти замечания и были приняты во внимание.

Усилия Самойловича остались напрасными. В Москве был заключен с польскими послами вечный мир с Польшею на основании андрусовского перемирия и вместе взаимный союз против турок и татар. По отношению к Малороссии новый договор передавал во власть России на вечные времена левобережную Украину с городами Нежином, Переяславом, Батурином, Полтавою и со всеми другими там находящимися, со всеми землями и урочищами, под какими бы то ни было прозвищами, а король, от имени своего и всей Речи Посполитой, на вечные времена отказывался от прав на владение всем этим краем. На правой стороне Днепра в царскую державу отходил город Киев с полосою земли в таких пределах: «берег Днепра вверх Киева почав от устья Ирпени вниз от Киева Днепром с городами Трипольем и Стайками, а за Стайками вниз Днепром с милю, а оттуда от Днепра почав прямым путем через поля по пяти миль в ширину, а от того места прямо полем до реки Стугны, а около Киева все земли меж реками Ирпенем и Стугною и по течению Стугны по Васильков, и тому местечку Василькову быть в державе царской, а от Василькова вверх от Стугны в поля на полмилю выше и оттуда полем прямо к берегу Ирпени». Все пространство в этой черте между Стугною и Ирпенем должно быть отведено в державу царскую и отмежевано через назначенных с обеих сторон комиссаров. Запорожцы, живущие в Сече, Кодаке, по днепровским островам и в поселениях, находящихся вверх от Сечи, по Днепру до устья Тясьмина, отдавались исключительно в царскую державу на вечные времена, а рубеж от устья Тясьмина должен быть проведен вверх поля прямою чертою, не занимая Чигирина к лесу, называемому Черным. Россия обязалась заплатить Польше 146.000 рублей. С обеих сторон положили не принимать своевольников, и король обязывался не оказывать содействия, тем малороссиянам, которые бы возымели намерение оторваться от царской державы и отдаться Польше. С своей стороны король обещал содержать своих подданных православного исповедания в совершенной свободе. Оба государства заключали взаимный союз против турок и татар. Россия обязалась послать войско в Крым, и в случае, если бусурманы двинутся ко Львову в королевскую державу, посылать Польше военные силы на помощь, а король обязывался отвращать своим войском турецкого султана от царских земель, если он двинет свои войска на Киев. Король обещал стараться склонить к союзу против неверных французского короля Людовика XIV. Одной стороне без другой не следовало заключать отдельного мира, тем более, что союз против Турции и Крыма предпринимался с конечною целью освободить христианские народы, «стенящие в тяжкой неволе под бусурманским игом».

Но самый щекотливый для Малороссии вопрос оставил нерешенным этот мир, несмотря на то, что носил наименование «вечного». Во время переговоров, когда зашла речь о разоренных городах и селах в полосе вниз по Днепру от местечка Стаек по реку Тясьмин⁸⁰⁴, о той правобережной Украине, которая составляла центр владения Дорошенка, – бояре настаивали, чтоб край этот отдать в царское владение, но королевские послы уперлись и уже хотели было уезжать из Москвы, однако,, одумались и снова, вступивши в переговоры с боярами, предложили заключить вечный мир, предоставивши разрешение вопроса королю, а до тех пор положили спорным землям оставаться впусте, городков и местечек не строить и старых не починять; если же бы и впоследствии по этой статье не последовало соглашения, то отложить ее решение на дальнейшее время с тем, чтоб она до своего разрешения ни в каком случае не была поводом к нарушению вечного мира между Россиею и Польшею⁸⁰⁵.

Понятно, что малороссияне не могли быть довольны таким исходом многолетней кровавой борьбы, возникшей за свободу их родины. Весть об окончательном соглашении с польскими послами и о составлении мирного договора привез к Самойловичу все тот же Леонтий Романович Неплюев. С грустию выслушал гетман царскую грамоту и не утерпел, чтоб не высказать того, что у него было на душе. «Вот увидите, – сказал он, – не всяк из ваших московских чинов будет вас благодарить за то, что поддались польским хитростям и по наущению ляхов хотите мир разорвать с Турциею и Крымом и начать с бусурманами войну!». – Смелее выражался гетман по отъезде Неплюева в кругу своих старшин: «Купила Москва собе лиха за свои гроши, данные ляхам. Ось увидите, что они в том миру, с ляхами учиненном, себе зищут и что против хана учинят. Жалели малой дачи татарам давать, будут большую казну им давать, сколько татары похотят!»

Так говорил гетман, не сообразивши, что слушавшие речи его записывали их втайне, чтоб потом употребить их ко вреду ему⁸⁰⁶. Он не дал повеления молебствовать в церквах по случаю мира. Между тем в письмах своих, посылаемых в Приказ, гетман должен был, скрепя сердце, изъявлять удовольствие о прекращении долголетней брани и о союзе, заключенном между христианскими государями против «зловредного чудовища»⁸⁰⁷, в надежде исторгнуть из неволи христиан. Как больно отозвалось в сердцах малороссиян оставление нерешенным вопроса об их древней родине, показывает письмо Самойловича к польскому королю от 31 мая; в этом письме гетман от имени Войска Запорожского изъявляет готовность в предпринимаемой войне действовать там, куда обратит его воля правительства, но при том сообщает, что Войско Запорожское очень скорбит о потере древнего своего достояния, правобережной Украины, и просит возвратить малороссиянам этот опустелый край⁸⁰⁸. Отправляя к королю Гречаного с этим письмом, гетман при старшинах говорил: «Не так оно станется, как Москва в мирных договорах своих с ляхами постановила. Учиним мы так, как надобно нам!»⁸⁰⁹. В том же духе, в каком писал было к королю, в августе писал Самойлович коменданту белоцерковскому, выставляя на вид, что край правобережный достался России не от поляков, а от турок, в последнее время был окончательно отвоеван от Юраски Хмельницкого Семеном Самойловичем, покойным гетманским сыном, и присоединен к остальному малороссийскому краю. «Вы, – писал он к коменданту, – призываете Войско Запорожское к войне с неверными, но какая бы охота была нам биться с бусурманами, когда мы видим над собою такое бесправие, когда у нас отобрали нашу исконную собственность, правую сторону Днепра?» Гетман предостерегал коменданта, чтоб он не посылал от себя никого в спорную правобережную Украину, потому что гетман приказал уже людям своего регимента наблюдать, чтоб никто посторонний не покушался обращать этого края в свое владение.

Эти домогательства не только оставлены без внимания, но польский король сообщил московскому правительству о выходке Самойловича; из Москвы, чрез окольничего Неплюева, послан был Самойловичу выговор за его «противенство». Испуганный этим, гетман тотчас послал просить прощения, и в октябре 1686 года получил его через письмо Голицына, который уверял гетмана, что милость государей к нему уменьшена не будет⁸¹⁰.

Так поляки, по миру с Московским государством, получили в неполное владение правобережную Украину, разоренную и опустошенную, получили ее со странным условием, обязательным для обеих сторон: не заводить там поселения. Желание малороссийского народа снова заселить ее проявилось тотчас же, как мы это видели; но первые попытки были безуспешны, и страна много лет оставалась впусте, и еще долее виднелись в ней следы эпохи руины, пережитой этим краем. Нам остались от близких современников любопытные черты о положении края, спустя четверть столетия после изображенной нами эпохи руины. Малороссийский летописец Величко в начале XVIII века проходил через этот край, находясь в казацком отряде, отправленном на содействие полякам во время шведской войны. Вот как он передает впечатление, оставленное на него картиною, какую представляла тогда правобережная Украина.

«Видел я, – пишет он, – многие города и замки безлюдные, опустелые, валы высокие как горы, насыпанные трудами рук человеческих; видел развалины стен приплюснутые к земле, покрытые плесенью, обросшие бурьяном, где гнездились гады и черви, видел покинутые впусте привольные украино-малороссийские поля, раскидистые долины, прекрасные рощи и дубравы, обширные сады, реки, пруды, озера, заросшие мхом, тростником и сорною травою; видел на разных местах и множество костей человеческих, которым было покровом одно небо, видел и спрашивал в уме своем: кто были эти? Вот она – эта Украина, которую поляки нарекли раем света польского, эта Украина, которая перед войнами Хмельницкого была второю обетованною землею, прекрасная, всякими благами изобиловавшая наша отчизна, Украина малороссийская, обращенная Богом в пустыню, лишенная безвестно своих прежних обитателей, предков наших»⁸¹¹.

Другой современник, великорусский священник Лукьянов, проходивши через Украину в то время, когда уже северную часть ее начал заселять полковник Палий, рассказывает, что когда он выступил из Паволочи, последнего жилого места, недавно возникшего Палиева владения, то в течение пяти дней пути до Немирова пришлось ему идти совершенно пустынею: где прежде были красивые города и большие села, там теперь нельзя было встретить ни человеческого жилья, ни человеческого лица; только дикие козы, волки, лоси, медведи скитались по краю, в котором порою виднелись остатки былого человеческого довольства, одичалые сады с яблонями, сливами, грушами, волоскими орехами. Земля эта показалась такова путешественнику, что он назвал ее золотою, но татары не давали там никому поселиться. Город Немиров стоял один посреди пустыни; он принадлежал полякам, и недавно перед тем был разорен татарами; жителей в нем было мало, и те – преимущественно евреи. Там жить было и неудобно, и дорого. По ту сторону реки Буга опять шла пустыня, но уже не ровная, а холмистая, на четыре дня пути вплоть до города Сороки на молдавской границе⁸¹².

В описанный нами период «Руины» естественно не могло в малороссийском крае процветать умственное и культурное движение. О правобережной Украине, превращенной наконец в совершенную пустыню, нечего и говорить; но в левобережной, находившейся более в спокойном состоянии, сохранились еще остатки прежнего довольства и давали новые ростки. В Киеве, основанная Петром Могилою при Братском монастыре, коллегия стала было центром умственной жизни для всей Украины, но в период «Руины» находилась в таком плачевном состоянии, что до 1673 года в ней почти не было непрерывного учения, а с этого года начало оно отправляться, но только в низших классах, и не ранее 1677 восстановилось в высших. Главною причиною было крайнее обнищание Братского монастыря, которого имения были почти все на правой стороне Днепра и подвергались разорению. Хотя цари жаловали монастырю с коллегиею новые села, польские короли подтверждали привилегии своих предшественников на монастырские маетности, а митрополит Иосиф Тукальский уступил Братскому монастырю и коллегии местечко Стайки, полученное им от Дорошенка на собственное свое содержание, но такие дары оставались преимущественно только на бумаге, за невозможностью получать из пожалованных маетностей доходы. Преподаватели коллегии, принадлежа к числу братии монастыря и не получая никакого определенного содержания, _v довольствовались только одеждою и пищею, и то в нищенском виде; студенты и ученики питались подаянием. Несмотря на гнетущую житейскую нищету, из наставников были лица, с любовью занимавшиеся педагогическими обязанностями и составлявшие даже учебники в тяжелые времена смут и разорений⁸¹³. Здесь не место распространяться о способах тогдашнего преподавания, но заметим, что при многих сторонах его, для нас теперь уже неуместных, в нем было то хорошо, что, не ограничиваясь теоретическим изложением предмета, заставляли воспитанников ворочать собственным умом: в этих видах в низших классах задавались «экзерциции и оккупации», состоявшие в грамматических разборах, переводах и сочинениях на указанные темы, а в высших производились диспуты, когда разделяли воспитанников на две половины, и каждая с своей точки зрения должна была отстаивать какое-нибудь спорное научное положение. При всем упадке киевской коллегии – центра тогдашней классной образованности, мы в период «Руины» встречаем не мало малороссиян, преимущественно духовных, оставивших по себе литературные труды, более или менее замечательные для своего времени. То были или воспитанники прежних времен киевской коллегии, или такие, которые, при невозможности получать образование на своей родине, получали его за границей. Таковы были: митрополит Тукальский, не только политический деятель и патриот, но и проповедник; печерский архимандрит Иннокентий Гизель, автор «Мира души с Богом» и «Сvнопсиса Русской Истории» – сочинения, в свое время служившего руководством к преподаванию; игумен киевского Никольского монастыря Радивиловский, автор многих проповедей. Еще замечательнее их был в свое время архиепископ черниговский Лазарь Баранович, который, кроме множества писем, написанных им по разным поводам в качестве участника общественных событий своего времени, оставил много сочинений в прозе и стихах на русском, а еще более на польском языке: они, однако, отличаются более риторическою вычурностью, чем светлостью таланта и богатством мысли. Другой, которого надобно поставить рядом с Лазарем, хотя с признаками большего дарования, был Иоанникий Галятовский, некогда воспитанник и преподаватель киевской коллегии а потом архимандрит Елецкого монастыря в Чернигове. Кроме праздничных поучений, собранных в особой, книге «Ключ Разумения», и кроме отдельных описаний разных чудес, этот писатель имеет для нас значение потому, что не был чужд вопросов, возбуждавших умы в его век: он вступал в полемику за православие против папизма⁸¹⁴, против реформатских ересей⁸¹⁵, против иудейства⁸¹⁶ и даже против мугаметанства⁸¹⁷ по случаю возникшего союза России с Польшею против Турции. Многие сочинения этого писателя являлись не на русском, а на польском языке – доказательство, что в тот период польский язык продолжал еще быть культурным языком в Малороссии, так что самые борцы за православие употребляли этот язык, и при поверхностном взгляде тогдашние образованные малороссияне могли бы нам показаться поляками, отличными от прочих только по вероисповеданию. Нельзя сказать, чтоб это усвоение польской культуры не отражалось и на чистоте их православия, по крайней мере с точки зрения тогдашних не малороссийских православных богословов. Так, живший в тот же период игумен киевского Михайловского монастыря Софонович написал книгу «Выклад или учение о церковных тайнах»; хотя книга его считалась в Малороссии вполне православною и была уже три раза издаваема в печати (1666, 1668 и 1674 годов), но в Москве патриарх Иоаким нашел в ней неправославные, а римско-католические воззрения. Павел Негребецкий, воспитанник львовский⁸¹⁸, живший в Москве, находил вредным, что в Малороссии, как и в Белоруссии, учились более латинскому языку и мало занимались греческим. По его указаниям, только малая часть из воспитанников таким образом не впала в унию, «да и в тех, которые не падают, – говорит он, – познаваются в них останки иезувитские, понеже иезувиты не учат их высокими науками, покамест перед Богом не обещаются держати латинской религии». Здесь зацеплена была действительно слабая сторона реформы Петра Могилы, который увлекся мыслью давать отпор римской вере приблизительно ее же оружием и поэтому устроил свою коллегию на образец римско-католических, а через то незаметно стали туда входить некоторые западные богословские воззрения и благочестивые приемы, свойственные более западной, чем восточной церкви.

С упадком правобережной Украины умственная деятельность нашла себе как бы исключительный приют в черниговской епархии. Кроме указанных выше писателей, там, в период «Руины», славились и другие проповедники: новгород-северский «казнодей» (проповедник) Тимофей Богданович, Варлаам Михневич и более всех знаменитый Димитрий Туптало – впоследствии ростовский митрополит, причисленный к лику святых. Он в очень молодых летах постригся в киевском Кирилловском монастыре, не имевши возможности окончить как следует своего образования, но этот недостаток восполнил своим громадным природным талантом: посвященный в 1675 году в иеромонахи в Густынском⁸¹⁹ монастыре, он в течение двух лет привлекал своим талантом проповедника в этот монастырь массы благочестивых посетителей. Уехавши на время в Литву, он потом скоро явился в батуринском Крупецком монастыре игуменом, а через непродолжительное время отказался от этого сана и проживал в том же монастыре в качестве проповедника до 1684 года, когда архимандрит Варлаам Ясинский вызвал его в Киево-Печерскую лавру для составления жития святых.

Кроме указанных писателей из духовного звания, были в тот период в Украине и светские исторические писатели: мы разумеем автора летописи Самовидца – несомненно современника всей второй половины XVII века, Грабянку, Величку и других, но подробная оценка их сочинений, относящихся не исключительно к одному периоду «Руины», а ко всей истории Малороссии, должна быть предметом особого исследования.

Ремесла, промыслы и торговля главным образом имели своих деятелей в городах, пользовавшихся Магдебургским правом, где существовали устроенные на немецкий средневековой образец цехи, но во всех других городах были, хотя и не в большом числе, люди, отдельно посвящавшие себя этим занятиям. В этот период в большом ходу в Малороссии было плотничное и землекопное дело, так как защита от беспрестанные татарских нападений требовала постройки городков, которых укрепления состояли из рвов и валов с деревянными стенами на последних. Почти каждое значительное село было обведено такими укреплениями и называлось городом. Кроме того, после каждого татарского разорения приходилось отстраивать разоренные и сожженные дворы. От этого в Малороссии было тогда много плотников, называвшихся «будниками, горододелями, теслями», и землекопов, называвшихся «грабарями» и «могильниками»⁸²⁰. Искусством строить каменные здания малороссияне не отличались, и потому при постройке каменных церквей в Чернигове и Киеве приглашали великороссиян. Зато между малороссиянами было тогда в ходу кузнечное ремесло. Независимо от больших городов, где в числе цехов был «ковальский» (кузнечный) цех, везде было не мало «ковалей» и оружейников, потому что казакам часто нужно было чинить свое оружие. Главнейшее занятие поспольства состояло в земледелии, и в урожайные годы хлеба было большое обилие: поселяне сбывали его главным образом на Запорожье, так как сечевики вовсе не занимались хлебопашеством, а из Запорожья в Гетманщину доставлялась рыба и соль. Отправляли также хлебное зерно и в Польшу.

Внутри Гетманщины избыток хлебного зерна шел на винокуренье, которое, однако, было распространено преимущественно в северных полках, где было больше лесов. Винокурение было подчинено, как мы уже говорили, арендам наравне с дегтем и табаком. Деготь вырабатывался в Стародубском полку разом со смолою и поташом. Малороссияне находили выгодным возить вино и табак в Московское государство, но то была контрабанда, сурово преследуемая московским правительством. Пенькою занимались исключительно в Стародубском полку и сбывали великороссийским купцам, которые продавали ее в Ригу. Скотоводство распространено было в полках Переяславском, Миргородском и Полтавском; рогатый скот и воловьи кожи в значительной степени сбывались отчасти в Польшу, но более всего в Великороссию, где уже был известен лучший сорт рогатого скота под названием черкасского. Лошадей водилось везде множество, так как конь для казака был необходимостью, но о сбыте лошадей за пределами Гетманщины мы не знаем. Самым любимым и гораздо более, чем теперь, распространенным промыслом было пчеловодство, так как во всей Гетманщине едва ли можно было встретить одного зажиточного хозяина, у которого бы не было пасеки, а после опустошения правобережной Украины обитатели поднепровского побережья левой стороны стали самовольно заводить в лесах на правой стороне огромные пасеки. Земледельцы находили для себя выгодным заниматься производством селитры; особенно заводили много селитренных майданов на юге по Орели. Сбывали селитру в Москву, где она шла в казну на выделку пороха. Для взаимного обмена произведений между купцами в Малороссии служили многочисленные ярмарки, пригоняемые ко времени разных праздников; туда приезжали купцы из Великороссии и Польши с произведениями своих стран. При частых татарских набегах, при внутренних нестроениях, при плохих дорогах, торговля никак не могла процветать и собственно предметы культурного житейского комфорта были редки, дороги и доступны только высшим и богатым лицам. Тем не менее народ малороссийский, казалось, проживал в левобережной Гетманщине в довольстве, по крайней мере сравнительно с несчастною правою стороною, лишившеюся, наконец, всех своих жителей, которых остатки нищенски уходили искать нового отечества с жалкими обломками своего хозяйства, и часто, не дойдя еще до цели, погибали от голода и холода с своими семьями. Спасшиеся из них и водворившиеся в слободской Украине начинали новую жизнь в приволье и довольстве, но судьба их уже не зависела от гетманского регимента.

Миром, прекратившим войну, возникшую главным образом за Малороссию между Польшею и Московским государством, собственно и заканчивается эпоха «Руины», которую предприняли мы изобразить, пользуясь бывшими в наших руках современными источниками. Затем предлагаем, в виде эпилога, описание низложения гетмана Самойловича. Это событие стоит в связи со всем предшествовавшим, потому что катастрофа, постигшая малороссийского гетмана, главным образом была следствием заявленного им недовольства миром, оставившим народный малороссийский вопрос того времени неразрешенным так, как хотел разрешить его весь народ малороссийский.

В течение 1686 года происходили приготовления к военным действиям. В мае были посланы царские грамоты к гетману и в Сечь к кошевому атаману: исчислялись неправды крымцев, указывалось запорожцам, собравшись всем своим низовым войском, чинить промысел на перелазах, через которые обыкли переходить татары во время своих набегов на русские пределы⁸²¹. В ноябре того же года последовал царский указ с боярским приговором, обращенный ко всем служилым людям Московского государства – строиться к службе в поход против крымцев, долженствовавший начаться в следующем году⁸²². Причины, побуждавшие Московское государство разрывать мир, приводились в таком виде:

И прежде крымские татары многажды делали нападения на царские области и уводили бесчисленное множество православного народа в неволю, продавали его как скот и в разные земли, ругались над именем Христа-Спасителя, а своего проклятого лжепророка Магомета величали; при царе Феодоре Алексеевиче постановлено было с крымским ханом перемирие на 20 лет; несмотря на то, до окончания перемирного срока возобновились набеги. Вскоре после перемирия приходили татары под Торг⁸²³, под Изюм, под Соленый городок, и на торжских соленых озерах захватили многих рабочих людей и угнали в полон. В 1682 г. азовские, крымские и логайские татары приходили под городок Валуйки, и взяли в плен тамошнего воеводу Мезенцова со многими людьми. В 1684 году бусурмане на реке Миусе побили ватаги зинковцев, полтавцев и кобылякцев и на реках Орели и Самаре нападали на людей, которые, будучи обнадежены миром, ходили на рыбные ловли и пасли свой скот в полях: татары угоняли их скот, а самих людей забирали в полон. В 1685 году азовские люди приходили под Балаклею⁸²⁴ и в Степановку⁸²⁵, взяли 50 человек в неволю, забрали имущество и скот и выжгли село; вслед затем на торжских соленых озерах и на сенных покосах взяли в полон многих людей и захватили скот. После того набегали они на Харьковский полк и там побили и увели в неволю множество людей. Кроме всего этого, в разные годы бусурманы захватывали в полон запорожцев, которые, надеясь на мирный договор, отправлялись на звериные и рыбные промыслы в низовья Днепра. По всем таким поводам посылаемы были к хану крымскому требования, чтоб он приказал казнить своевольников, отпустить русских пленников и воротить награбленное, но справедливые требования не исполнялись, а царских посланников, ездивших в Крым, бесчестили: одного из них, Никиту Тараканова, хан и Калга-султан приказали бить обухами и выставить пред народом в утеху бусурманам, а православным христианам в укоризну и посмеяние. Посылались жалобы на крымского хана к турецкому султану, и турецкий султан приказывал хану освободить русских пленников и возвратить похищенное, но хан не сделал ничего. По изложенным поводам, великие государи, вступивши в союз с польским королем, решили чинить промысел над крымцами.

Не ранее как в начале декабря отправлен был Косагов с ратною силою в Запорожскую Сечу с тем, чтобы укрепиться в Каменном-Затоне⁸²⁶. Между тем поляки несколько ранее, осенью, сделали нападение на Молдавию, но оно окончилось для них неудачно; татары зажгли степь, и польские войска должны были попятиться назад⁸²⁷.

Самойлович продолжал ненавидеть смертельно поляков, и перед своими старшинами не скрывал нерасположения к успехам христианских держав, воевавших тогда против турок, и показывал довольство неудачами христиан. Когда гетману приносили газеты (куранты), где сообщалось, что цесарские войска овладели городом Будою, а венециане сделали высадку в Морее и побрали там турецкие города, – гетман не хотел заглядывать в газеты, но разразился веселым смехом, когда ему сказали, что поляки ушли со срамом из Молдавии, а татары, ворвавшись на Волынь, наделали там опустошений. Беседуя с генеральным бунчужным Полуботком, гетман говорил: «Ах, как бы я был рад, когда бы ляхи в Волоской земле, утесненные татарами, помирились! Чай бы Москва и нас тогда узнала и не почитала бы нас легко за то, что мы хотим соблюсти приобещенную и надежную дружбу с Крымским государством»⁸²⁸, Полуботок, хотя и преданный Самойловичу, проговаривался о его отзывах перед теми, которым они пригодились ко вреду гетмана.

Но гетман, верный по долгу московскому престолу, во исполнение царской воли рассылал полковникам универсалы о распоряжениях к предстоявшей войне⁸²⁹ и писал в Москву, что если уже решено воевать, то необходимо выслать сколько возможно большее войско и выступать в поход раннею весною⁸³⁰. Впоследствии враги его толковали эти советы так, как будто гетман давал их с коварною целью, чтоб затеваемое военное предприятие не удалось. Но такое побуждение приписывалось ему неверно, по злобе: и прежде много раз, когда у него из Москвы спрашивали советов, он всегда твердил, что против Крыма надобно сразу двинуть огромное войско, чтоб иметь возможность одним походом кончить войну, а выступать в поход следует не иначе, как раннею весною, чтоб иметь для себя впереди все летнее время в распоряжении.

Несколько времени, однако, у Самойловича оставалась надеж-, да – авось либо в Москве одумаются, отстанут от союза с ляхами и не начнут войны против Турции и Крыма. Москва готовилась к войне очень медленно, как будто чего-то выжидая. Константинопольский патриарх Дионисий писал в Москву убеждения не разрывать мира с бусурманами и представлял, что это принесет вреда более христианам, чем бусурманам, потому что турки станут тогда изливать свое мщение над подвластными им христианскими народами⁸³¹. Крымский хан писал в Москву, что воевать не из-за чего, просил жить в мире с Крымом, не помогать польскому королю, а для улажения недоразумений учинить съезд. Стольник Алмазов привез гетману ханское письмо и спрашивал, где учинить такой съезд. Самойлович тогда находил удобным устроить съезд в Каменном-Затоне, куда послан Косагов, и при этом заметил, что будет кстати двинуть войско, чтоб задать страху крымцам. Это нам показывает искренность Самойловича: война ему была неприятна, но когда уже решено было высшею властью двинуть войско, гетман хотел по крайней мере извлечь из этого пользу, чтоб укрепить мир с Крымом на более выгодных для России условиях. В кругу своих старшин он безбоязненно говорил: «Не послухала таки мене дурная Москва, замирились з ляхами! приходит, однако, время: станут скоро меня просить, чтоб я стал посредником к примирению между Москвою и Крымским государством. Только я буду знать, как их примирить. Будут они меня памятовать; будут ведать москали, как нас почитать!»⁸³².

Надежды гетмана не сбылись. Съезд с крымцами не устроился и гетмана о посредничестве не просили, а весною 1687 года получил он грамоту, указывавшую ему следовать со всем войском в поход.

В конце апреля все казачество поднялось на ноги по новому универсалу своего гетмана. Когда сам гетман выезжал из своего батуринского замка, под ним на мосту споткнулась лошадь. «Худой прогностик» – заметили тогда некоторые.

Гетман следовал к Гадячу. Там встретили его несколько полков в сборе, ожидавших его прибытия. Оттуда с ними он двинулся к Полтаве и там встретили его другие полки, также в сборе.

В Полтаве старый священник Иоанн Величковский поднес гетману в дар икону патрона его Иоанна Кущника и при ней вирши своего сочинения⁸³³. С гетманом были тогда все генеральные старшины, все полковники⁸³⁴ и значные войсковые товарищи. В конце мая между реками Орелью и Самарою в полях присоединилось войско малороссийское к войску великороссийскому. Малороссиян было до 50.000, великороссиян около ста тысяч. По известию участвовавшего в походе Гордона, обоз великороссийского войска состоял из 20.000 повозок и простирался в ширину на 557, а в длину на 1.000 сажен. Правую сторону прикрывал генерал Аггей Шепелев; левую – генерал Гордон; в центре находилось пять стрелецких полков. Главнокомандующим был тогдашний временщик, любимец царевны Софии кн. Вас. Вас. Голицын. По соединении с малороссийским войском двинулись они далее в степь. Нестерпим был зной; во все это лето с весны не было ни разу дождя, по ночам не падали росы, травы посохли, духота и пыль томили ратных людей, у многих разболелись глаза, и более всех терпел гетман, уже прежде страдавший глазною болезнью; он ворчал, говоря окружавшим: «нерассудная эта война московская совсем лишила меня здоровья! Чертовскую тягость взяла на себя Москва! Вславились по всему свету, что повоюют крымское царство, а они себя-то не умеют поборонить. Сидеть бы им у себя дома при нашем промысле, да своих рубежей сторожить»⁸³⁵.

Добрались до реки Конские-Воды, перешли эту реку 13-го июня верст за 15 ниже острова Хортицы и 45 верст выше Запорожской Сечи; расположились на стоянке в Великом Луге. Тут невыносимый смрад стал беспокоить воинов: на южной стороне показалась черная туча, а за нею появилось вдалеке и пламя. Посланные на проведки принесли известие, что впереди степь горит. Очевидно стало, что неприятели, вместо всякого другого оружия, изожгли на степи траву, высохшую от зноя, чтобы таким способом не пустить русских идти далее. В предшествовавшем году этим способом татары прогнали поляков из Молдавии; тот же способ избрали они, чтоб не допустить русских до крымских пределов.

Стали военачальники размышлять, что им теперь делать. Неприятель, видимо, уклонялся от боя. Но перед тем отправлен был в Крым из Москвы царский гонец, и военачальники решились попытаться двигаться далее в надежде встретить этого гонца на возвратном пути его из Крыма, либо татар, с которыми придется вступить в бой. Двинулись по выжженной степи. Ратные чуть могли тащиться. Пепельная пыль, взбиваемая ветром и движением войска, разъедала им глаза. Заболевали и люди, и лошади. Но не встречали они ни гонца своего, ни татар; встречали только диких свиней, которые, спасаясь от степного пожара, метались из стороны в сторону⁸³⁶.

Войска достигли, наконец, небольшой степной речки Анчакрака. 16-го июня выпал дождь и все сперва обрадовались, думая, что теперь зной уменьшится, пыль прибьется и травы станут расти. Но, подходя к речке, увидали новое затруднение: от проливного дождя прибавилось воды, и не без труда устроили через небольшую речку плотины из фашин.

Перешедши речку Анчакрак, двинулись снова по выжженной степи, задыхаясь от копоти⁸³⁷. Прошли еще 6 верст и дошли до другой степной речки Карачакрака. Остановились.

На другой день военачальники собрались на совет.

«Невозможно следовать далее! – раздавались голоса в совете. – Лошади все падут. И теперь они уже не в силах везти не только пушки, но и повозки с запасами. Чем их кормить в выжженной степи?»

«Травы было бы довольно на днепровских плавнях, да вода еще не спала», – заметили некоторые.

«Нет, и там травы было бы недостаточно для такого множества лошадей», – возразили другие.

«От дыма и копоти ничего не видно, – говорили третьи: – когда явятся татары, невозможно будет распознать – где свои, где чужие!»

«У всех монархов, – произнес гетман, – разумные региментари обыкновенно не столько гоняются за тем, чтоб выиграть битву, сколько стараются соблюсти целость своего войска. И мы теперь, если зададимся намерением покорить Крым и поведем войска далее по выжженной степи… как бы нам не испытать беды не столько от неприятельского оружия, сколько от конской бескормицы и от людского голода!

Не мало времени длился спор, наконец, порешили большинством голосов – уходить назад. Военачальники в свое утешение говорили: не затем ворочаемся, чтоб уходить совсем в города. Мы сыщем себе привольные кормовые места и там остановимся, напишем к царям и подождем указа».

– Но если неприятели проведают, могут напасть на нас там, где мы остановимся, – сделано было такое замечание.

На это было подано и принято мнение: послать сильные отряды к Сече, где находился Григорий Иванович Косагов, соединиться с ним и чинить промысел над Кизикерменем, чтоб не допустить хана ни самому идти в поход, ни орды своей посылать против польского короля. «Этим, – говорили в военном совете, – мы окажем услугу и польскому королю, союзнику наших великих государей».

Боярин князь Голицын назначил Леонтия Романовича Неплюева с 20.000 ратных людей, а гетман дал наказное гетманство своему сыну Григорию, черниговскому полковнику, и поручил под его начальство четыре полка: Черниговский, Прилуцкий, Переяславский и Миргородский, да четыре полка охотных, из которых было два конных, а два пеших, так что все казацкое войско, посланное туда, состояло также из двадцати тысяч. Сверх того, гетман словесно приказал кошевому Сагайдачному, бывшему тогда в гетманском войске, примкнуть к посланному отряду со своими запорожцами⁸³⁸.

Отправивши отряды на юг, остальные войска были двинуты к северу в обратный путь, и 20 июня, дошедши до Конских-Вод, остановились. Там увидели, что место привольное, травы достаточно, вода хорошая. Гетман с казаками стал на одной стороне реки, боярин с великорусским войском на другой⁸³⁹.

Там простояли войска две недели. Посланы были гонцы от боярина и гетмана с донесениями в Москву. Боярин в своем донесении представлял дело так, как будто крымский хан от трусости не решился вступить в битву с русскими, а приказал татарам зажечь степь; боярин доносил, будто русские войска доходили до тех мест откуда оставалось только 90 верст до Перекопа. Все выжидали появления неприятеля не малое время, а неприятель не являлся, и предводители, находя невозможным долее стоять в выжженной пустыне, отодвинулись к Конским-Водам⁸⁴⁰.

Во время двухнедельной стоянки у Конских-Вод начались зловещие толки между великороссиянами.

«Это не татары зажгли степь, а сами казаки, – говорили некоторые: – гетман дал им тайный приказ».

– Зачем же это казакам могло понадобиться? – спрашивали другие.

«Затем, – отвечали им, – что казаки и татары между собою в дружбе и согласии. Казаки не хотят, чтоб царское войско завоевало Крым».

Те, которые чувствовали срам отступления совершенного, не видавши в глаза неприятеля, ухватились за такие толки, как за первое средство свалить с себя вину на других. Более всех казалось это полезным самому главнокомандующему, и приближенные к нему особы стали оговаривать Самойловича и объясняли предлагаемую измену гетмана так: «Ведь казаки без помощи московских войск, но с помощью татар отбились против поляков и освободились из польской неволи. У московского царя выпросили они протекцию уже после и ни за что не хотели зваться царскими холопами, а звали себя царскими подданными. Теперь, когда московские цари окончательно помирились с Польшею, и поляки уже уступили Москве свое дедичное право над ними, казаки опасаются: не стала бы Москва держать их так же, как держит своих прочих подвластных, и не укоротила бы их прав и вольностей, добытых кровью, а за свои права и вольности казаки крепко стоят. Есть между казаками такие, что попрозорливее прочих, и гетман их именно из таких: те смекнули, что выйдет, когда Москва Крым завоюет! И крымские татары, как и казаки, почитают себя людьми вольными; царь их, крымский хан, управляет своими подвластными, насколько те ему позволяют; и татары, и казаки служат на войне без жалованья; оба народа одинаково дорожат своими привилегиями. Вот они между собой и поразумели, что им надобно друг за друга стоять, потому что конечное покорение одного народа отзовется вредно на другом. Казаки разочли, что государи поопасаются нарушать их права и вольности, если оба народа, казаки и татары, живучи между собою в дружбе и союзе, будут готовы подняться одни за других».

Впору были такие толки и объяснения после того, как в Москве раз уже поколебалось доверие к гетману, и мысль о том, что гетман способен противодействовать Москве, не казалась уже невозможною, как прежде. Кроме того, у всемогущего любимца царевны Софии были давние счеты с гетманом Самойловичем. Самойлович, как мы видели, подружился с князем Григорием Григорьевичем Ромодановским, а Голицын был не расположен к последнему. В продолжение нескольких лет Голицын скрывал свое неудовольствие, и в письмах к гетману именовал его своим искренним приятелем, но в душе его ненавидел. Когда Голицын поднялся до крайней высоты, а гетман навлек на себя подозрение своими советами не мириться с Польшею, Голицын поручил Л.Р. Неплюеву сойтись с лицами, близкими к гетману и через них выведать задушевные мысли и намерения гетмана. По известию Гордона, Неплюев нашел для этого подходящими двух малороссиян, которым гетман поручал важнейшие дела: одного Гордон называет генерал-адъютантом, другого секретарем. Таких титулов в Малороссии не существовало; ясно, что Гордон окрестил ими каких-то лиц, носивших иные местные чиновные названия. Думают, и не без основания, что под генерал-адъютантом он разумел генерального асаула Мазепу, а под секретарем – Кочубея, бывшего войсковым канцеляристом, а потом сделавшегося генеральным писарем. Действительно, Самойлович в последнее время этим лицам, более чем иным, поверял важнейшие дела. От них-то Неплюев узнал многое такое, что набрасывало тень на преданность гетмана московским властям⁸⁴¹. Надобно прибавить, что боярин Голицын и мимо всякого посредника имел возможность близко узнать Мазепу, который в последнее время чуть не каждый год, а иногда не однажды в год, езжал в Москву, и при своем вкрадчивом характере, любезности в обхождении, образованности и уме успел уже понравиться Голицыну.

Подозрение, возникшее в кругу великороссийских военачальников, как подлитие масла в огонь, пришлось кстати той неприязни, которая существовала против гетмана между малороссиянами. Много было у него врагов в среде управляемых им – и очень мало друзей. «Сначала, – говорит малороссийский летописец⁸⁴², – этот человек был ко всем ласков и покорлив, но когда укрепился в своей власти и разбогател, то стал горд и заносчив». Такая перемена в характере гетмана стала ощутительною после взятия Дорошенка. То было время самого милостивого внимания к нему московского правительства. Событие с Рославцем и Адамовичем показывало, как трудно было столкнуть Самойловича с высоты величия. Беспрестанные похвалы и часто присылаемые из Москвы подарки избаловали его. Самойлович стал держать себя не только с народом, но и с знатными людьми, как самодержавный деспот. С ним – нельзя было говорить иначе, как стоя; даже старшины и полковники не садились в его присутствии; никто не дерзал ему ни в чем перечить, никто не смел подавать ему совет в наложении поборов, в назначении расходов, тем менее требовать от него каких-нибудь отчетов; всем воинским скарбом распоряжался он по своему произволу, куда хотел-и кому хотел давал деньги, кого хотел, жаловал имениями и отнимал все, у кого хотел отнять⁸⁴³. К нему во двор никто не смел войти с палкою в руке и с покрытой головой. Даже к духовному сану не оказывал он уважения, забывая, что сам по происхождению был попович. Когда случалось ему быть в церкви, он не ходил с прочими богомольцами получать антидор из рук священника, а священник должен был сам подносить его гетману, что соблазняло тогдашнее малороссийское общество; а если, куда-нибудь едучи, например, хоть бы на охоту, встречал гетман священника, то считал это для себя дурным предзнаменованием и гневался на священника⁸⁴⁴. По выражению поданной на него старшинами челобитной, старшины от его похвальных слов и гнева бывали «как мертвы» и каждый час могли ожидать себе всего дурного⁸⁴⁵. Малороссиян соблазняло даже и то, что этот разбогатевший и расчванившийся гетман-попович ездил не иначе, как в карете, и сыновья его полковники усвоили такой же панский обычай, противный для малороссиян, так как он напоминал им польских Панов. Алчность гетмана и сыновей его, казалось, не имела пределов: за получение урядов брались посулы, а получившие эти уряды старались вознаградить себя всякими утеснениями над подчиненными; без взятки не было приступа к гетману, а кто ничего не даст, тот ничего и не добьется. Он окружал себя людьми мелкими, которых сам поднял, и эти люди, раболепствуя перед ним, именем его дозволяли себе всевозможные насилия и несправедливости. Во всей Гетманщине в управление Самойловича не было ни суда, ни расправы без взяток, и много казацких мельниц было захвачено у владельцев и приписано к гетманским; ничья собственность не была обеспечена: что у кого ему полюбится, то себе и берет, а коли не он сам, так дети его возьмут⁸⁴⁶. Такими описывали гетмана и сыновей его старшины в своем доносе.

Приписываемая ему алчность подтверждается большим движимым имуществом; оставшимся после его низложения и состоявшим в большом изобилии наличной монеты (4.916 червонцев, 47.432 талера, 2.286 левков, 3.814 серебряных копеек и 3.000 чехов), столовой серебряной посуды, золотых и серебряных украшений с драгоценными камнями, дорогого оружия, огромнейшего гардероба с мехами и богатыми мужскими и женскими одеждами, породистых лошадей, экипажей, сбруи, упряжи и проч. и проч.⁸⁴⁷

Масса народа (поспольство) раздражена была против гетмана заведением оранд (аренд) или откупов на вино, деготь и табак (винная, дегтярная и тютюнная оранда), и налога за помол с мельниц. Поборы эти с разрешения высшего московского правительства установлялись на содержание охотного войска, которое, кроме обычного казацкого, набиралось из приходящих наемных охотников, состояло не только из малороссиян, но из чужеземцев (особенно поляков, сербов и волохов) и образовало полки конные (охочекомонные или компанейцы) и пешие (сердюки). Охотники, записанные по полкам своим, расставлялись на лежи, т. е. на квартиры, в разных малороссийских полках, смотря по воле гетмана, помещались в жилищах посполитых обывателей, получали от хозяев содержание и, кроме того, годичное жалованье из казначейства (войскового скарба), куда доставлялось оно с арендного сбора. По этой системе устроены были горелчаные, дегтярные и тютюнные шинки. За торговлю этими предметами вносилась в войсковой скарб заранее определенная сумма и годичным сроком для такого взноса обыкновенно назначался праздник Пасхи. Никто ни из Казаков, ни из посполитых не мог торговать этими предметами, не получивши дозволения, а те, которые приобретали это право, не могли продавать за пределами шинка в размере менее ста кварт горелки. Дегтю, вне шинка, нельзя было продавать не только квартами и цедрами, но даже и бочками, как и тютюну – локтем, фунтом и камнем, без ведома особ, заведующих орандами. Кто бы дерзнул поступать в ущерб постановленной оранды, того позволялось, за ведомостию полковника того полка, где совершалось преступление, «обирать зо всего». Варить мед, пиво и брагу дозволялось всем свободно, но в универсале, в котором говорится о такой свободе, назначается с посполитых по «пол-золотому» (пол-злота) от варения пива. Обывателям в полках предоставлялось внести определенную сумму и устроить у себя по своему рассмотрению арендное управление. Такой взнос назывался «ратою». Не все местечки и села, лежащие в полках, подчинялись орандной «рате», наложенной на полк; для некоторых делались исключения, и это естественно производило путаницу и недоразумения. По заключении мира России с Польшею все думали, что теперь дадутся народу льготы и оранд не будет. Но вышло не так. Предполагавшаяся война против бусурман требовала поборов, и «раты» не только не были уничтожены, но размер их увеличился, как это можно видеть из того, что с Лубенского полка в 1685 году размер раты простирался до 7.010 злотых⁸⁴⁸, а в 1686 году до 17.000 злотых⁸⁴⁹. Оранды были до крайности всем противны, народ приписывал их алчности и произволу гетмана-поповича, хотя на самом деле они установлялись с разрешения московского правительства. Впрочем, народ возмущался не столько самыми орандами, сколько злоупотреблениями, сопровождавшими взимание этого рода поборов, как об этом свидетельствует и современный летописец⁸⁵⁰.

Все это, однако, были условия, содействовавшие отрешению Самойловича; но главною причиною его падения было охлаждение к нему московской власти за нерасположение его к миру с Польшею и к союзу против Турции и Крыма. Старшины, не любившие гетмана за его высокомерие, алчность и самоуправство, смекнули, что настало время, когда их доносу поверят.

Войска снялись с берегов Конских-Вод и 4 июля достигли реки Самары. Прежде переправилось казацкое войско, а великороссийское оставалось еще на другом берегу. В это время каким-то случаем сгорели мосты, построенные через реку еще заранее старанием Неплюева. Казацкие старшины нашли удобным из этого случая сделать новый пункт обвинения на Самойловича в своем доносе: как будто гетман умышленно приказал это сделать, чтоб оставить великороссиян отрезанными⁸⁵¹. Потрачено было не мало времени и трудов на построение вновь этих мостов.

Двигаясь далее, войска 7 июля остановились у речки Кильчени. Здесь генеральные старшины, обозный Борковский, судья Воехович и писарь Прокопович, полковники Солонина, Лизогуб, Гамалея, Дмитрашко Райча и Степан Забела, да Кочубей подали донос боярину князю В.В. Голицыну. Подозревают, что главным заправщиком здесь был Мазепа, и подозрение эго основательно, потому что впоследствии старшины спрашивали частным образом у Голицына, кого бы он желал видеть гетманом, и Голицын указал им на Мазепу. Через два года после описываемых событий Мазепа представил роспись деньгам и вещам, данным от него Голицыну в виде взятки, всего на 17.390 рублей, из которых 11.000 было дано наличною монетою, а прочее серебряными и золотыми вещами и дорогими тканями. Это, как показывал тогда Мазепа, дано было более поневоле, чем добровольно, с подущения и беспрестанных угроз Леонтия Романовича Неплюева, которому особо дано было 2.000 червонцев и на две тысячи разных драгоценностей: все это поступило из конфискованного тогда домашнего имущества Самойловича⁸⁵². Из этого известия видно, что при отрешении Самойловича действовали взятки, данные или обещанные Мазепою сильному временщику. В доносе, поданном боярину, старшины в подробностях сообщали, как Самойлович заявлял неудовольствие к союзу России с Польшею и к войне против турок и татар, что в сущности московскому правительству было уже давно достаточно известно, так как и сам гетман в своих чувствованиях не скрывался перед московскими посланниками. Затем доносчики указывали, что гетман во время настоящего похода противодействовал успеху русских войск: ему ставилось в вину, что он давал советы выступить в поход с большими силами и непременно раннею весною, что он не предпринимал никаких мер к погашению степного пожара и вероятно сам произвел его, что он, наконец, тайно велел сжечь мосты, построенные на Самаре во время обратного перехода русских войск через эту реку. Была очевидна несостоятельность этих обвинений: у гетмана не было столько ни сил, ни средств, чтоб угасить степной пожар, охвативший разом пространство на многие сотни верст во все направления, а сожжение мостов не могло быть полезным ни для какой цели, и, наконец, если б гетман посылал производить пожары, то надлежало бы разом указать и на исполнителей такого приказания. Вместе с тем старшины обвиняли гетмана в высокомерном обхождении со старшинами, полковниками и знатными духовными и светскими людьми, в алчности, самоуправстве, нерасположении к московскому правительству и к великороссийским людям, – в скрытном намерении образовать из Малой России отдельное владение: последнее очень странно доказывалось тем, что Самойлович не захотел ни за кого ни из малороссиян, ни из великороссиян отдавать своей меньшой дочери в замужество, а пригласил для нее из-за рубежа князя Юрия Четвертинского. Разом доносчики обвиняли и сыновей гетмана в таких же пороках, какими отличался их родитель. Донос этот, в форме челобитной⁸⁵³, был составлен наскоро и чрезвычайно неосмотрительно. В нем, между прочим, сообщалось, что однажды гетман был на обеде у генерального обозного Борковского, куда приглашены были московских войск полковники. Казацкий полковник Гамалея, заспоривши с великороссийским полковником Борисовым, сказал: «что ты меня, полковник, порекаешь! не саблею нас взяли!» Гетман, слышавши это, рассмеялся, не сделал Гамалею никакого замечания, и – должно думать – в уме своем похвалил его за эти речи. Таким образом, в доносе на гетмана обвинялся Гамалея, как его единомышленник, между тем имя того же Гамалея стоит в числе подписавших этот донос.

Боярину Голицыну, давно уже недоброжелательствовавшему к гетману, был на руку такой донос, и он отправил его с гонцом в Москву, а гетману не подал ни малейшего вида.

Войска, следуя обычным путем, 11-го июля достигли до реки Орели и там остановились на несколько дней. 12-го числа приехал толмач из Крыма с письмом к Голицыну от султана Нуреддина, который изъявлял удивление, что мир нарушен без всяких причин, и русские войска предприняли поход на Крым⁸⁵⁴. Вслед затем из Москвы прибыл думный дьяк Шакловитый, тогдашний приближенный царевны Софии. Он привез боярину Голицыну похвалы за его подвиги, а гетману вопрос: зачем он приказал жечь траву на степи? Гетман отвечал, что никому не давал такого приказа. Тогда уже мог уразуметь гетман, что ему устраивают западню; однако, скрывая внутреннюю душевную тревогу, он по поводу прибытия думного дьяка устроил пир и пригласил знатнейших военачальников. Во время провозглашения царского здоровья палили из пушек, а по окончании пира все участвовавшие в нем дарили гетмана по тогдашнему обычаю. Между тем донос был уже послан, пропасть под гетманом вырыта.

15-го июля двинулись войска далее; 21-го июля достигли реки Коломака, перешли ее и расположились на возвышенном берегу этой реки двумя лагерями: в одном на правой стороне были бояре: Алексей Семенович Шейн и князь Владимир Дмитриевич Долгоруков, в другом, на левой стороне – гетман и князь Константин Осипович Щербатов; расстояние от одного лагеря до другого было около трех верст. На другой день гетман угощал у себя польского резидента, прибывшего к войску, и не знал, что беда уже висела у него над шеею…

В этот самый день прискакал из Москвы гонец с ответным указом на отписку боярина о доносе, поданном старшинами на гетмана. Князю Голицыну указывалось арестовать гетмана, сообразно желаниям старшин отрешить его от гетманского уряда и послать в великороссийские города, Назначив ему пребывание по своему усмотрению, а затем устроить выбор нового гетмана.

Боярин Голицын, получивши такой указ, позвал к себе великороссийских полковников, находившихся в лагере гетмана, и сказал им:

«Окружите ставку гетмана вашими полками, так чтоб ни к нему никто не мог прийти, ни от него выйти, и скажите старшинам, чтоб они гетмана доставили сюда ко мне. Сделайте только это без шума, а то казаки, народ пьяный и буйный, как бы не произвели тревоги, потому что они своего гетмана не терпят».

Это предпринято было для того, чтоб кто-нибудь не вышел от гетмана и не переслал преждевременно вести его сыну Григорию, находившемуся со значительною частью казацкого войска близ Сечи.

Великороссийские полковники сообщили по секрету обо всем старшинам, и с приближением ночи окружили ставку гетмана сторожею из великороссийских стрельцов⁸⁵⁵. Один из малороссийских летописцев⁸⁵⁶ сообщает, что этих стрельцов сам гетман перед тем выпросил для обережения своей особы, так как он не доверял уже своим казакам. Враги Самойловича, старшины и полковники, всю ночь не спали и, находясь в сообщении с великороссийскими, дожидались рассвета.

Самойлович догадался, что значит неожиданное появление великороссийской стражи, провел ночь тревожно, а на рассвете отправился к заутрене в походную церковь, устроенную в особой палатке, неподалеку от гетманского шатра. Когда читалось шестипсалмие, в церковь вошли старшины и стояли до окончания богослужения, считая грехом прерывать его⁸⁵⁷. Когда заутреня кончилась, к гетману подошел Войца-Сербин, бывший переяславский полковник, за подущение народа в пользу поляков отставленный Самойловичем и сосланный в великороссийские города, отпущенный оттуда после мира с Польшею и, однако, не забывший давней ссоры с гетманом. Он взял гетмана Самойловича за руку и грубо сказал: «пане гетмане! потребуе тебе вийско!» Гетман повиновался и молча вышел из церкви. Тогда на него посыпались упреки и ругательства, а киевский полковник замахнулся на него обухом, но товарищи удержали его, ограничиваясь только тем, что по малороссийскому обычаю обзывали «скурвым сыном» своего гетмана, перед которым еще накануне не смели стоять в шапке⁸⁵⁸. Самойлович сказал, что он желает видеть великороссийских полковников и говорить с ними; полковники эти не замедлили явиться и без зова; они вели на встречу гетману его сына Якова, стародубского полковника. Находясь при своем полку, Яков Самойлович проведал, что угрожает его родителю, и пошел к нему на заре, но пройти к гетману было уже невозможно; Якова схватили, привели к отцу, когда тот вышел из церкви, и повели вместе с отцом. К ставке боярина путь был не близок для пешего хождения; гетмана посадили в простую тележку, а сына его верхом на кляче без седла⁸⁵⁹. В таком виде обоих привезли в великороссийский стан и приставили к ним караул.

Боярин Голицын приказал собраться всем боярам, генералам и полковникам у приказного шатра и позвать старшин, обвинителей гетмана.

Перед собранием начальных великороссийских лиц, сидевших на своих местах по чинам, казацкие старшины в короткой речи изложили суть того, что у них было написано в челобитной, и в заключение просили учинить над гетманом правосудие.

Все начальные люди привстали с своих мест и князь Голицын сказал казацким старшинам:

«Не затеяно ли все это вами из досады и ненависти к гетману по каким-нибудь частным оскорблениям, которые могли бы вознаградиться иным путем?»

На этот вопрос последовал такой ответ:

– Хотя много досад и оскорблений делалось от него многим из нас и всему народу малороссийскому, но мы бы не посмели поднять на него рук, если б он не был изменник; теперь же, по долгу присяги, нам умолчать невозможно. Он так ожесточил против себя всех, что нам стоило не малого труда удержать народную злобу, а то его растерзали бы казаки.

Голицын приказал привести гетмана.

Вошел Самойлович. Голова у него была повязана мокрым платком: он постоянно прикладывал себе мокрый платок на голову, спасаясь от беспокоивших его головных и глазных болей. Он опирался на трость с серебряным набалдашником.

Князь Голицын в коротких словах сообщил ему, в чем его обвиняли. Гетман все отрицал и заявил готовность оправдать себя перед судом. Но старшины подняли против него крик и брань; Дмитрашка Райча хотел ударить его саблею; боярин остановил его и сказал:

– Он приведен сюда для того, чтоб судить его, а не для того, чтоб его убивать без суда беззаконно!

Боярин велел стрельцам увести Самойловича и караулить⁸⁶⁰.

Затем боярин объявил: так как Самойлович войску неугоден, то он отрешается от гетманского уряда и весь войсковой порядок до избрания нового гетмана поручается генеральному обозному Борковскому⁸⁶¹.

Старшины передали боярину бунчук и булаву и просили вручить тому, кто будет вновь избран гетманом. Для открытия избирательной рады необходимо царское знамя, и боярин послал за ним думного дьяка Емельяна Украинцева. Тогда боярин приказал писать к духовным лицам и к отсутствовавшим значным казакам, чтоб они прибыли на избирательную раду. Двое гонцов были посланы в тот же день – один в Москву с известием об арестовании гетмана, другой – к Неплюеву с приказанием арестовать Григория Самойловича и всех благоприятелей гетмана, из которых первым на виду казался Леонтий Полуботок, генеральный бунчужный, управлявший тогда Переяславским полком. Старшины от себя послали туда же полтавского асаула Черняка⁸⁶².

Между тем разнеслась по войску весть об отрешении Самойловича и произвела волнение, но не из сочувствия к гетману, а из ненависти к нему и к его управлению. Прежде всего забурлили казаки Гадяцкого полка, убили своего полкового обозного Кияшку и с ним несколько человек товарищей. Боярин Голицын, услышавши о таких беспорядках, послал великорусских ратных людей для усмирения мятежных гадячан. Но своевольство быстро распространилось в других полках; казаки стали уходить компаниями, с тем, чтобы волновать поспольство и подущать мужиков бить орендарей и жечь владельческие усадьбы⁸⁶³. Это побудило Голицына ускорить выбор нового гетмана, чтоб скорее восстановить в крае власть и порядок. Он назначил избирательную раду на 25 июля.

Посланный от казаков Черняк опередил Неплюева и первый увиделся с Григорием Самойловичем, сообщил ему об отрешении от гетманства отца его и потребовал, чтобы Григорий передал булаву наказного гетманства миргородскому полковнику Апостолу. «А тож мой отец винен!» – произнес со вздохом Григорий Самойлович, отдал булаву Апостолу, но удержал еще свой полковничий пернач, так как его не отрешали от полковничества, и вслед за Апостолом пошел к Кодаку. Неплюев шел за ним вслед. По известию Величка, Григорий тогда написал и отправил к князю Голицыну письмо, в котором просил пощады и правосудия для родителя и поручал покровительству князя своих семейных и родных⁸⁶⁴. Дошли до Кодака.

В Кодаке стояли с своими полками высланные в отряд казацкие полковники. Казаки Прилуцкого полка, услышавши, что нелюбимого Самойловича уже нет в гетманстве, пришли в ярость против своих полковых старшин, схватили своего полковника, старого Лазаря Горленка, и живого сожгли в горящей печи; других побили. И в иных полках, стоявших там, происходило волнение, но убийств было меньше: переяславского полковника Полуботка и наказного нежинского Ярему только арестовали⁸⁶⁵. У Григория Самойловича нашлись тогда охранители против народной ярости – пешие охотные казаки, сердюки: они окопали ставку полковника окопом и готовились защищать его оружием⁸⁶⁶. Но Неплюев успокоил их, и сам Григорий Самойлович, видя, что сопротивление во всяком случае бесполезно, сдался, явился к Неплюеву и положил перед ним свой полковничий пернач. «Здравствуй, Гриша!» сказал ему Неплюев со злобною улыбкою, и тотчас приказал его заковать в кандалы, а все имущество, бывшее с ним, взял, по выражению малороссийского летописца, «до своей ласки и протекции»⁸⁶⁷. Неплюев доставил Григория Самойловича Голицыну, который поручил генералу Гордону везти его в Севск под строжайшим караулом. Гордон 23 августа сдал его тамошнему дьяку⁸⁶⁸.

Князь Голицын счел совершенно бесполезным чинить розыск по поводу обвинений гетмана, считая достаточным для отрешения его от гетманского уряда только то обстоятельство, что войско не желало иметь его гетманом, и предоставлял Богу рассудить, если донос против него был только злословием. При этом он указывал на пример турецкого султана, который сменял крымских ханов, не разыскивая, по одному только челобитью татар⁸⁶⁹. Продержавши несколько времени Самойловича под караулом при своем обозе, он отправил его в Орел, потом рекою Окою повезли гетмана с сыном Яковом в Нижний Новгород, и в сентябре того же года состоялся царский указ послать их в Кукарку⁸⁷⁰, и, там дождавшись зимнего пути, отправить в Тобольск, а сына его Якова с женою в Енисейск⁸⁷¹. Так – заметил летописец⁸⁷². – Бог карает тех, кто по гордости считает ни за что других: вместо маетностей и сокровищ – великое убожество, вместо дорогих карет – московская тележка с подводчиком, вместо парадных слуг – караул из стрельцов, вместо музыкальных инструментов – ежедневный плач и сожаление о своей глупой гордости, вместо роскоши – бедственная неволя. Все огромное домашнее имущество Самойловича было описано и отобрано: половина его пошла в царскую казну, а другая в казну войсковую малороссийскую. Жена низложенного гетмана была отослана в Седнево⁸⁷³ на житье: ей в виде милостыни дали из бывшего собственного состояния часть платья, выбравши для нее такое, какое было попроще, все белье и 200 рублей денег. Там осуждена была она жить с дочерьми в крайней бедности.

Сыну гетмана, Григорию, суждена была иная доля. Современник говорит, что он, подобно отцу, был высокомерен и заносчив, надменно обращался с казаками и поспольством, звался не полковником, а паном; двор его был постоянно охраняем сердюками, состоявшими у него на годовом жалованье и бывшими единственными людьми, ему преданными. Все прочее ненавидело его; он был неприступен и даже священники по нескольку дней должны были домогаться доступа к этому поповскому внуку⁸⁷⁴. В доносе, поданном на его родителя, о Григории Самойловиче рассказывается следующее: черниговский войт хотел поставить на городской ратуше изображение орла в знамение того, что город Чернигов – древнейшая собственность царского рода; полковник не дозволил этого и говорил: «не будете, мужики, жить на свете, когда хотите выламываться из подданства пану-отцу моему и отдаться Москве»⁸⁷⁵. Вероятно, полковник в выходке войта увидел повторение проделок Рославца, новую попытку угодить Москве намерением отдать часть Малороссии в непосредственную власть царских воевод, изъявши из-под гетманского регимента. После взятия под стражу Григория Самойловича последнее событие, бывшее с ним в Кодаке, растолковано было намерением сопротивляться царской воле; Григория подвергли в Севске допросу и пытке; он уверял, что укреплял свою ставку, охраняя себя от ярости Казаков, а не от царского воеводы, но таких уверений не приняли и осудили Григория на смертную казнь. Такую суровость над Григорием Самойловичем объясняют⁸⁷⁶ тем, что Неплюев боялся, как бы гетманский сын, оставшись живым, не уличил его, что он присвоил себе его имущество в Кодаке. Казнь была совершена за городом Севском⁸⁷⁷ мучительным способом: Григорию Самойловичу отрубили голову не сразу, но в три приема, нарочно затем, чтоб увеличить страдания⁸⁷⁸.

О дальнейшей судьбе сосланного гетмана и сына его сохранились такие известия. В 1690 году Ивана Самойловича уже не стало. В это время сына его Якова перевели из Енисейска в Тобольск к отцу, но он не успел застать родителя в живых, а сам окончил жизнь 9-го июля 1695 года. Вдова его, Анна Владимировна, дочь генерала Швейковского, подала челобитную о дозволении ей, ради средств к пропитанию, воротиться к братьям, смоленской шляхте Швейковским, и в сентябре того же года состоялся царский указ о препровождении ее в Москву в сибирский Приказ, откуда велено будет сдать ее в Приказ Малой России⁸⁷⁹.

Конец XV тома.